Порт полнился липким плеском ленивых волн о набережную, прогорклым криком сварливых чаек и замирающей людской многоголосицей. У причалов, уперев пики голых мачт в серое небо с тёмными тряпками облаков, застыли корабли. В основном рыбацкие шхуны да торговые кнорры. Боевые лодьи покачивались чуть в стороне. Так уж повелось. Многие ходящие на них хирдманы друг с другом были на ножах, из-за чего взаимное кровопускание могло вспыхнуть в любой миг, а это не очень хорошо сказывалась на торговле. Поэтому, любишь носить меч — носи его подальше от купцов. Перед растянувшимися по всему прибрежному кварталу амбарами, складами и конторами ростовщиков постепенно затихали шумные торги. Пустел насквозь провонявший рыбой рынок. Зато разгорались огни притулившихся здесь же трактиров, кабаков, вшивых постоялых дворов и облезлых борделей, многие из которых совмещали под одной крышей сразу всё вышепоименованное. Пьяная ругань, хохот шлюх, возня поножовщин да тихое цоканье крысиных коготков были здесь привычной музыкой сумерек.

— Он заселился в «Парус и щит», вроде как весь второй поверх занял, — рассказывал, запинаясь и глотая слова Трольв Зануда, еле поспевая переставлять свою перекрученую левую ногу.

— Брехня, — фыркнул Храбр, не особенно доверяя россказням пропойцы, готового за пару медяков наплести что угодно. «Парус и щит» в этой части порта, куда старались не захаживать ни добрые люди, ни богатые суда, был чем-то вроде сказочного терема на фоне нахохлившихся над своей нищетой землянок. Комнаты там снимали по большей части люди, которые не сильно хотели свое появление в Бирке раскрывать. А не жалующиеся на бедность люди за инкогнито, как известно, готовы платить более, чем прилично. Потому снять в «Парусе и щите» даже каморку могли позволить себе очень немногие. А тут — целый этаж. Или какого-нибудь князька потянуло на приключения, или, что наиболее вероятно, колченогий пройдоха бессовестно врет. Второе — очевиднее всего.

— Да с чего бы это мне брехать? — яростно брызнул вонючей слюной Попрошайка. Боги, когда лепили его, заранее знали, что это будет за человек. Глаза, спрятанные на красной роже за набухшими мешками, они поместили друг от друга так далеко, что посмотреть в упор сразу в оба было сложновато. А без прямого взгляда как определить, врун человек, аль нет?

— За правду наливают редко.

Храбр вышагивал споро. Длинные светлые волосы падали на обрамленные темной бородой щеки. Так лицо сложнее запомнить. Стёганая куртка стягивала плечи, будто нарочно стремясь скрыть их ширину, потертые штаны видывали и лучшие времена, а сапоги тюленьей кожи сменили далеко не одного владельца. Трольв, припадая на одну ногу, старался не отставать. Не хотел упустить пару кружек хренового эля, которые ему завсегда наливали в «Забияке» на те гроши, что он туда приносил.

«Парус и щит» виден был издалека. Нависающий над пристанью трехэтажный великан отбрасывал в темнеющую в сумерках воду яркие причудливые блики множества огней и всегда вызывал вопрос — на кой хрен понадобилось человеку, его строившему, изгаляться со всей этой резьбой, балконами, вычурными фонарями и нарядными наличниками на окнах. Особенно если учесть, что самые богатые постояльцы предпочитали пользоваться самой неприметной дверью.

Туда-то Храбр и направился.

— Что надо? — раздался из густой обширной тени, в которой пряталась искомая дверь, не сильно гостеприимный голос.

— А сам как думаешь?

Короткое шевеление, и тень вдруг обрела очертания человеческого тела. Неприятно большого. И вряд ли единственного.

— Ты, я гляжу, любитель в загадки поиграть? — едва ли не плотоядно пророкотал раздражающе здоровый контур человека.

— Давай попробуем: без рук, без ног, без головы — кому нахрен нужен такой вышибала?

Судя по неловкой паузе, повисшей меж ними, досадно широкоплечий привратник загадку эту попытался отгадать. И отгадал.

— Ах ты, сын помойной шавки!

Многообещающе могучая тень надвинулась на них что лось на тараканов, и всегда держащий нос поветру Трольв мигом разобрался в ситуации — отскочил на добрых три сажени назад. Будто у него не только обе ноги стали здоровы, но еще и третья выросла. Впрочем, стратегическое это отступление не было бегством. Положенные ему медяки он вполне мог снять и с бесчувственного тела. А буде понадобиться его помощь, это тело мог еще и пособить сбросить в канал. Четыре кружки эля — всегда лучше двух.

— Уймись, — зевнул за спиной неприлично безразмерного силуэта другой голос. — И как зовут крайне остроумного любителя загадок?

— Достаточно звякнуть кошелём.

Вздох разочарования.

— Капля, убери этого остряка отсюда.

— Если ты про Зануду, то от него можно отделаться одним способом, — Храбр выудил из-за пояса пару маленьких кругляшков и, не глядя, бросил назад. Судя по звуку, на землю они упасть не успели. — А если про меня…

Неприятно обширная тень надвинулась так грузно, что стала напоминать угрожающе нависающий утес.

— … то разве что у тебя есть запасной … ручеек.

— Проходи, — успел хмыкнуть скучающий голос прежде, чем Капля обрушилась сверху.

Силуэт башни нехотя посторонился, и Храбр шагнул в тень подворотни. Прямо перед носом приоткрылась дверь. Он не стал ждать, когда ее распахнут в его честь полностью и вынесут хлеб-соль. Открывшийся за створом узкий коридор освещался двумя висящими на резных столбах масляными лампами, в которых будто бы случайно пригасили огонек. Справа приглашающее скрипнула еще одна дверь, которую в этом скудном освещении Храбр сам и не заметил бы. Сразу за ней темнела лестница. Как и говорил Зануда — на второй этаж.

Здесь с освещением тоже оказалось туговато. Пляшущий будто бы из последних сил огонек едва-едва освещал сам себя. Огрызок свечи, над которым он извивался, стоял посреди деревянного блюда на столе. Короткая скамья возле него приглашающее отодвинута. Хотя не похоже, будто кто-то кого-то собрался угощать.

— С чем пожаловал?

Оказывается, свечу не случайно подвинули именно к тому боку стола, куда уселся Храбр. Его-то лицо она худо-бедно из темени выхватывала. А вот того, кто сидел с противоположной стороны, видно почти не было.

— С тем же, что и остальные.

Молчание.

— Я привык знать, с кем говорю.

— Кнуд Щербатый Меч.

— Добрый воин следит за своим оружием, — хмыкнула тень.

— Добрый воин не боится часто пускать его в ход.

Темный силуэт пошевелился, звякнув сочленениями кольчуги.

— Один добрый воин — это не то, что мне интересно.

— В таком случае, наши интересы совпадают. К нему я могу добавить резвый корабль и тридцать голодных до добычи ртов.

— Поход может затянуться. Моя цена — длина меча серебром. Лучшие воины получат две, но пустой похвальбе я не верю.

— А я и не говорил, что у меня команда сказителей. На сколько все может затянуться? К осени обратно обернемся?

— Скорее всего, нет. Сомневаюсь, что вернемся и к следующей.

— Ого! Да это будет не простой набег! И куда пойдем? Искать Нагльфар?

— В тех краях его уж точно не найдем. Русь.

В этот момент Храбр очень здорово порадовался тому, что наниматели так любят таинственность и полутьму. И тому, как неряшливо ниспадают на его лицо волосы, закрывая его чуть ли не наполовину. Не будь всего этого, они наверняка бы заметили, как вскинулись вверх его брови.

— И что там делать столько времени? — делая равнодушный вид, пожал он плечами. — Большой поход. И, видно, не по воле Светлого князя. Ему-то чего таиться? Не станет он воев в темноте нанимать. То есть, что — против него?

— Твоим Светлым князем на время похода стану я.

— Да хоть моим богом. Но дело в том, что я тоже привык знать имя своего… Светлого князя.

— Тормунд Волчий След.

Такого имени Храбр не слыхивал ни разу.

— Когда отплываем? И… куда именно идем?

Где-то в темноте раздался резкий звук отодвигаемого стула. И следом за ним забухали тяжелые шаги.

— Не слишком ли много вопросов? — насмешка в голосе нового таинственного соглядатая Храбру не понравилась совсем.

— Я когда рыбу покупаю, мне хрен кто подсунет тухлятину, — стараясь никак не выказать своего напряжения, пожал он плечами. — А тут мы не на базаре, дело малость посерьезнее. И чего бы мне о нем не вызнать побольше?

— Тем более, — голос этот нравился Храбру все меньше и меньше. Потому как к неприятной его насмешливости добавилось чувство, что он знаком, — тем более, что вызнавать ты умеешь ловко. Я бы даже сказал, лучше всех.

По правую руку от человека, назвавшегося Тормундом Волчий След, возник еще один солидных размеров контур, который чем-то чиркнул, щёлкнул — и висящая над столом большая масляная лампа мигом разогнала тьму вокруг.

На Тормунда Храбр даже не глянул. Его интересовал другой. И не зря, выходит, интересовал.

— Ты?!

— Позволь, Волчий След, представить тебе давнего моего знакомца — не то, чтобы хорошего, но все же — сотник личной дружины Светлого князя и лучший его же лазутчик — Храбр.

Он был не из тех, кого можно застать врасплох. Того времени, покуда знакомец зажигал лампу и представлял его нанимателю, вполне хватило для оценки диспозиции. Дверь за спиной Тормунда, если вспомнить расположение дома, вела вглубь дома. К тому же оба его собеседника находились как раз перед ней. А вот та, что отсвечивала начищенной бронзой кольца справа, могла выходить на лестницу в общий зал. Или на балкон над ним. Лишь бы не оказалась запертой.

Мгновенно подобравшись, Храбр скакнул в ту сторону, изо всей силы оттолкнувшись обеими руками от стола и надеясь этим толчком еще и сбросить со стула Тормунда. Вышло или не вышло, убеждаться не стал. Плечо грузно врубилось с могучую створку двери. Та поддалась, с грохотом врубившись в стену.

— Взять его! — ударил в спину грозный рык.

«Измена, — как заговор твердил про себя княжий лазутчик. — Светлый должен узнать».

Он выметнулся на открытое место, распахнув ударом плеча еще одну дверь. Это в самом деле был балкон, опоясывающий общий зал, служивший в «Парусе» и кабаком, и гостевой. Вот только первый этаж оказался забит не праздными гуляками, а оружными людьми. И все их взоры устремились на него одного. Прыгать вниз и прорываться к парадному входу выглядело бесполезной затеей.

Медлить — тем более.

И перед тем, как кабак наполнился криками «бей!», «держи!» и «не дай уйти!», Храбр метнулся по переходу к следующей двери.

Удар плечом. Заперта!

Следующая. Тоже!

Прямо за спиной стучали тяжелые шаги.

Третья дверь поддалась, и Храбр ввалился в темный зев горницы. Времени упираться в дверь и пытаться задвигать ее на засов перед носом преследователей, судя по их надсадному дыханию чуть ли не в затылок, не было. Потому Храбр в один прыжок очутился у окна, бросился вперёд, прикрывая голову руками — и с оглушительным грохотом и треском, никак не вязавшимся с обычной мертвой тишиной этого темного проулка, высадив ставни, вывалился наружу.

Лететь вниз долго не пришлось. Бухнулся прямо на двускатную крышу крыльца черного хода, проехал по ней на животе — и приземлился на ноги уже на мостовой. Из дома доносился топот множества ног. А над головой грохнули о козырек крыши тяжелые сапоги.

Тут уж было не до геройства.

Храбр коротко взмахнул ногой, стараясь угодить шагнувшей в его сторону неприятно обширной тени в то предподложительно место, каковое отвечало за его потомство.

И тут же метнулся по проулку туда, откуда пришел. Эту дорогу он уже знал, а полагаться на волю случая, выбирая другую, не стал бы ни за что.

Судя по короткому вскрику с подвыванием, попал здоровяку куда надо. А последовавшие за ним звуки удара одного тела о другое, ругань и возня говорили о том, что преследователь его спрыгнул с крыши прямо на скорчившегося внизу неприятно здоровенного детину. Свалились, вероятнее всего, оба.

— Змей! — вспорол ночь резкий окрик. — Не дай уйти!

— Уже, — скучающий голос теперь хотя бы не раздирала зевота.

Из-за угла дома навстречу выметнулись две оружные фигуры. Храбр бросился им под ноги, скользнув по тому дерьму, коим была вымазана вся мостовая.

Свист, удар, всхлип, переходящий в хрип. Детина, что был к нему ближе, ударился спиной о стену и сполз на землю. С чем-то, торчащим из груди. Похоже, Змей свое дело знал.

Второго загонщика Храбр приложил сам, вскочив перед ним на ноги и воткнув лоб в его ломаную-переломаную переносицу. Она с готовностью хрустнула еще раз.

«Добраться до воды».

Но ведущие к пристани сходни уже кишели вывалившимися из «Паруса и щита» вояками. Сотник бросился к ближайшему приземистому амбару, оттолкнулся от его стены ногой, рванул что есть мочи вверх, стараясь обеими руками зацепиться за неровности крыши. Зацепился. Подтянулся. Резко упал на живот. Над головой что-то не особенно приятно прожужжало. Чем там бросался этот раздери его понос Змей, ножами, топорами или бил из самострела, выяснять было недосуг. Подхватившись на ноги, Храбр рванул по кровле вперед. Праворуч топали по доскам прибрежной мостовой орущие люди. Хорошо хоть в спешке факел взять никто из них не докумекался. Пришлось бы горше. А темнота лазутчику — подруга.

Галопом несясь по крышам, перепрыгивая с одной на другую, он в любой миг ожидал предательства какой-нибудь особенно подгнившей доски, которая не выдержала бы его веса. Пока везло.

Промчавшись по кровлям еще двух построек, Храбр резко дал влево. Краем глаза успел выхватить спешащие по его следу силуэты. Было их куда больше двух.

Прыжок. Еще три крыши. Вверх! И махом вправо!

Почти цапнувшая его за шиворот рука вдруг резко подала в сторону, а ее шустрый обладатель, коротко вскрикнув, шмякнулся в лужу где-то внизу.

Храбр в три прыжка взлетел на балкон выросшего впереди борделя, лосем пронесся по нему, схватив случившегося перед ним искателя утех за плечи и, крутанувшись на ходу, отправил его в сторону погони. Клиент оказался парнем хватким, и свою подружку на ночь, которую, видать, вывел позажимать на свежем воздухе, из рук не выпустил даже в падении. Перескакивая на следующий балкон, лазутчик услыхал брошенный вдогонку женский визг и пьяную ругань, которая хитро вплелась в проклятия наступавших на пятки татей.

Для следующего прыжка он подобрался всем телом и вознес хвалы богам, что не напялил сегодня на себя кольчугу. Пуд лишнего веса ему бы сейчас пришелся не ко двору. Что подтвердил бегущий следом хирдман, который до крыши, куда на пару ударов сердца раньше приземлился Храбр, попросту не долетел, что твой ромейский колокол громыхнув броней о мостовую.

«Измена. Светлый. Вода».

Оставив за спиной еще пару крыш и вопящих в падении людей, он, наконец, добрался до того самого амбара. С той самой прохудившейся кровлей, что с треском подломилась под ногой. Споткнувшись, чертыхнувшись и кувыркнувшись вперед, Храбр ухнулся на землю. Из-за поворота тут же выметнулись два недоброжелателя.

Одного лазутчик встретил, рубанув ладонью в горло и мигом вскинувшимся вверх коленом — в челюсть. При этом в руке у него тут же холодно блеснул в скудном свете луны выуженный из-за голенища нож. Им он отбил по касательной выпад меча в живот и обратным движением, не глядя и никуда особенно не целясь, юрко полоснул преследователя по лицу.

Не отвлекаясь на резанувший ночную тишь крик, бросился вперед, туда, где в каких-то десяти шагах вяло плескались о причал бурые в темноте волны.

«Измена», — билось пульсом в висках.

В пяти шагах от спасения — откуда он только тут взялся! — на пути нежданно возник колченогий Трольв. Он, судя по вылупленным и как всегда уставившимся чуть ли не в разные стороны глазам, ожидал увидеть здесь Храбра ничуть не больше.

— Горло б промочить, — растеряно прогнусавил он, словно бы напрочь позабыв о том, что именно Храбр был последним человеком, отсыпавшим ему сегодня медяков.

— С дороги, — рыкнул сотник, стараясь, впрочем, не особенно зашибить забулдыгу, проскакивая мимо него.

Из проулка сзади вновь выметнулся гомон погони.

Но это уже было не важно. Вот она — спасительная вода, скрыться в которой было для Храбра делом привычным и, в общем-то, плёвым.

И вдруг спину ожгло резкой болью, рванув навстречу грязные доски пирса. Ноги, не подводившие еще не разу, подогнулись, обмякли и шевелиться больше не пожелали.

Превозмогая резь в спине, он перевернулся лицом вверх. Прямо над ним стоял Трольв Зануда и совершенно безучастно осматривал дело рук своих. В дрожащих руках пьяницы выплясывал донельзя замызганный тесак, по самую рукоять вымазаный кровью.

Его, Храбра, кровью.

— Это я, — хрипло возвестил попрошайка, вскинув окровавленный нож вверх, будто знамя победы. — Добрым людям и помочь не жалко. За то на чарку бы подать…

В их сторону тут же забухали подкованные сапоги. Их окружили злые запыхавшиеся голоса:

— Что там?!

— Готов!

— Добегался!

— Горло б промочить…

— Змей!

Последний, прерывающийся от одышки хрип, принадлежал явно знакомцу Храбра. Человек со скучающим голосом одним плавно-неуловимым кошачьим движением возник перед Трольвом. В глазах сотника помутнело, затем потемнело. Но то, что кособокий силуэт Зануды вдруг взбулькнул и осел наземь, заметить он еще успел.

— Лишний глаз — делу вред, — доверительно, чуть не на ухо шепнул сотнику змеей скользнувший к нему убийца. — К тому же, считай что я отомстил этой гниде за тебя.

— Сбросьте его в воду, — распорядился голос старого знакомого.

Почти тут же послышался глухой увесистый плеск.

— Ну, покойся с миром. Тут нечего стыдится. Всегда побеждать никому еще не удавалось.

Острая резь пронзила грудь Храбра, и под ребрами мигом разлилась волна горячей боли.

— Надеюсь, не воскреснет? То, что он видел, его хозяевам знать точно не надобно.

Слова пробирались к сознанию сотника словно сквозь набитый землей мешок.

— Мое оружие всегда отменно обработано. Для действия этого яда хватило б и царапины, — даже раздражерние в голосе Змея было с изрядной примесью скуки.

— Ну, добро. Этого тоже в воду.

Последнее, что почувствовал Храбр — холод воды, сомкнувшейся над головой и поглотившей все прочие звуки.

«Измена. Светлый».

Первое, что Яков видел, просыпаясь, — бурую медвежью шкуру, что висела на противоположной стене. Первые лучи стряхнувшего сон светила, причудливо преломляясь в единственном слюдяном окошке, устроили в комнатушке цветной хоровод. На двери подрагивал солнечный зайчик, будто готовясь пустится в пляс по светелке и приглашая последовать своему примеру. Хотя плясать шаловливому солнечному отблеску было особенно негде. Впрочем, в квартирке-студии, что полагалась ему, как молодому специалисту института, приходилось мириться с условиями гораздо более скромными.

Зато куда более удобными.

Книгочей потянулся, зевнул, развел руки и выгнул грудь колесом. Хотя… Каким там колесом. Глядя на его сухопарую сутуловатую фигуру, любой мог сказать: парень из той породы недотёп, у которых всё валится из рук. Нос большой и какой-то розоватый, жиденькая чёрная бороденка, разросшаяся в отсутсвие триммера, несолидно курчавилась в разные стороны. Единственное, чем наградил создатель — насмешливым изгибом бровей да пытливыми живыми глазами водянисто-карего цвета. И еще ростом. Правда, тонкие куриные кости не добавляли богатырской стати.

С надеждой он посмотрел на лавку, будто в её силах было напасть на него, схватить и силой заставить уснуть. Не ортопедический матрас, конечно, но…

Опыт показывал, что ничем хорошим такая затея не обернётся.

На что он мог рассчитывать в лучшем случае — так это на ушат ледяной воды. «Отец Никодим» не поленится сходить во двор, к колодцу, в котором она была особенно холодна, притащит, не надорвется, целое ведро и все до капельки выльет на голову прикорнувшего подопечного.

По коридору, словно призванные его мыслями, затопали требовательные шаги. Дверь, распахнувшись, глухо стукнулась в стенку. На пороге стоял крепко сбитый человек в черной рясе. Всклокоченные волосы когда-то были пострижены в кружок, на лбу собрались в пучок бороздки морщинок — так, как если бы их носитель сейчас страдал от головной боли. Светлые глаза с неряшливо налитыми кровью белками по-хозяйски обшарили все закутки мыслей Яшки.

Никодим. Именно так он и предствился при первой их встрече. Ещё там. В «реале». Настоящее имя раскрывать не полагалось. Во избежание прокола.

— Да ты, сын мой, смотрю, упырем скоро станешь, — в надтреснутом голосе, пропитом далеко не только минувшей ночью, не было и тени насмешки.

— С чего… отче? — Что поделать, по легенде они находились здесь в статусе духовных особ. Служителей чужой, заморской веры. Не скажешь ведь туземцам, что на самом деле прибыли из очень далёкого будущего. А так — хоть и оставались чужаками, но чужаками хотя бы понятными. Никодим настаивал на обращении друг к другу, как к настоящим церковникам. Всегда и везде. Даже если рядом никого не было.

«Правило, которое вошло в привычку, никогда не подведёт».

Впрочем, о правиле, которое вошло в собственную привычку — хлестать всё то, что теоретически может гореть — он, похоже, задумывался редко. Яков, как человек, в общем и целом знакомый с медицинскими терминами, конечно, знал, что подобное пристрастие — болезнь. Но ничего не мог с собой поделать: воспринимал её с малоскрываемым презрением.

— Как же еще это понимать? Глаза красные, волосы всклокочены, морда мятая. Сколько ж тебе нужно часов, чтоб выспаться и нормально выглядеть? Что поделаешь, тут до полудня, как ты привык, спать не принято.

Менторский тон солдафона раздражал. Шуточки, почерпнутые в основном из туземного малограмотного фольклора — тем более. Так и подмывало спросить: не про своё ли ты отражение в зеркале сейчас речь ведёшь? Потому что вид Никодим имел такой, будто спал вниз головой в бочке с медовухой.

— Ладно, собирайся. Встреча у нас назначена.

— Опять?! Снова ведь просижу левым пассажиром…

Никодим сверкнул холодной серой злостью глаз. И так ткнул Якова пальцем в грудь, что тот едва не свалился на пол.

— Сколько раз повторять?! — прошипел куратор. — Забудь слова, которых в этом мире быть не может. Ты ж умный. Учёный. А фантазии заменить их не хватает что ли?! Какой нахрен «пассажир»?! Сказал — идёшь со мной, значит, идёшь со мной. Слушаешь и запоминаешь. Я во всех этих исторических делах не сильно большой знаток. Могу что-нибудь не понять. Или напутать. Пригодишься.

С косогора всегда открывался дивный вид на низину. Раннее утро наполнило воздух чистой и прозрачной свежестью. Легкий ветерок ласково касался кожи мягкой прохладой, еле заметно задевал невесомыми прикосновениями кончики душистой луговой травы, мягко перебирал совсем еще молоденькие, полупрозрачные листки березок в ближайшей рощице, а по правую руку шебуршал в зарослях камышей, обступивших неугомонную Мегру. Солнце только-только показало сверкающий краешек из-за окоема, и его первые золотистые лучи блестящими бисеринками рассыпались по гребешкам речных волн. Высоко в небе завела переливчатую песню о наступающем дне какая-то птаха. Зашумели деревья в недалекой рощице. Закачались макушки далекого леса. Именно в его темную стену и упираласьдорога, делая изрядную петлю влево. Вела она из веси, что едва насчитывала три десятка дворов. И звалась Овнищем.

Пробегал торный путь мимо хуторка. Люди, населявшие его, занимались прибыльным, хоть и сложным делом — волоком. Следовавшие в Белоозеро купеческие караваны пользовались их услугами, перетаскивая ладьи из Мегры в Иводу.

И Кутька твёрдо решил — возвращаться сюда он не станет.

Ему всегда нравилось сидеть на этом пригорке и смотреть на бегущие вдаль волны клонившейся под чистым дыханием ветра травы. Высокой и изумрудно-сочной.

В том числе и на вкус.

Он выплюнул набившуюся в рот зелень и снова бешено дёрнулся, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя навалившегося сверху поганца. Тот тоже пыхтел и упирался, явно довольный тем, что пропахал кутькиной рожей борозду в земле и даже заставил при этом нажраться травы.

— Ну-ка, цыть! — треснул недовольный голос, и хватка Ивы на кутькином загривке мгновенно ослабла, а спустя ещё мгновение он почувствовал свободу — сводного брата отшвырнуло в сторону.

Вернее, как — отшвырнуло? Отшвырнул.

Хром — высокий, статный, жилистый — был сильнее всякого, кого знал Кутька. Причём — очень намного. Несмотря на то, что рука у него была одна. Сказывали, в старые времена ходил в княжьей дружине, потерял шуйцу в одной из стычек. Мог, конечно, и после этого остаться в стольном граде: опыта хватало на многие дела. Да вот решил от воинских справ отойти, да притом ещё и как можно дальше. Почему выбрал именно глухой угол за Мегрой, никому не говорил. Дом ему справили быстро. Попробуй не помоги бывшему княжьему человеку, у которого и грамота имелась на собственную землицу. За что поначалу пришлого калеку жаловали не особо. Но мужиком он оказался нормальным, нос кверху не задирал, чем мог помогал всякому, а по праздникам не раз унимал особо буйных во хмелю земляков. Рука у него была хоть и одна, зато крепкая, как сухое угловатое полено, и орудовал он ею со знанием дела. Имелась, правда, у бывшего воина одна странность — жениться вроде как вовсе не собирался. Но всё равно через год после его появления порешили выбрать Хрома войтом. Спорить тот не стал. Староста, так староста. Овнища, так Овнища. Тем более, что никогда не упускал случая скататься в город. А у головы постоянно находилась причина на путешествие в Белоозеро.

Правда, нынче она выходила не особенно нарядной — Кутьку везли на суд посадника. А чтобы никуда не убежал, отрядили Хрому помощника, кутькиного же сводного братца, сынка его отчима.

Иву.

— Ты куда с телеги сошёл? — вопросил Хром строгим голосом. — Побегать решил что ли?

— Да ветру сходить, — проворчал Кутька, поднимаясь и отряхиваясь. — Да на долину взглянуть. Кто знает, когда ещё увижу?

— Сбежать хотел, выродок! — фыркнул Ива, недовольно глядя на отшвырнувшего его в сторону Хрома и совсем по-волчьи — на сводного брата. — Сгноит тебя посадник за то, что наделал. Аль нордам продаст.

Кутька упёрся в Иву тяжёлым взором. Была б рогатина — упёрся бы ею.

— Ладно ж! — оборвал нарождающуюся свару Хром. — Полезайте обратно на воз. Ты, Ива, на задок. А ты, — глянул он на Кутьку, — со мной поруч на облучке поедешь. И чтоб в следующий раз спрашивал, коль сойти захочешь. А то пойми тебя…

— Бегать я не собирался.

— Бежать — это как раз про тебя, — презрительно хмыкнул Ива.

— Хватит! Оба — цыц!

Староста, кряхтя, забрался воз и взял вожжи. Колымага, нехотя погромыхивая, покатила дальше. Ехали, набравши в рот воды, долго. Первым нарушил молчание Хром. Говорил негромко, будто обращаясь к самому себе.

— Кучу, конечно, ты навалил изрядную. Но убрать её лучше всё ж самому. Ударишься в бега — убежишь сам от себя. На меня хоть глянь, — краснорачиво кивнул он на аккуратно перехваченый у локтя тесемкой пустой рукав. — Меч, он, знаешь, не всегда ради высоких целей вынимать приходится. В какой-нибудь мелкой пограничной схватке сойдутся два князя, порубят друг у друга людей, да и подпишут мировую. Знаешь, как такую войну меж боярами звать принято? Милосердной. Милосердная война. Вроде как небольшая стычка, предотвратившая очень большие неприятности. Так что подумай лучше: может лучше перетерпеть такую стычку, зато потом не влипнуть в кучу посерьёзнее.

— Куда уж серьёзнее? — фыркнул с досады Кутька.

— Да уж поверь, случаются вещи и более поганые.

— Поганее, чем задрать огнищанина володетеля земли? — насмешливо выдохнул Ива.

— Именно. Будь это так важно, на суд посадника от потерпевшего отправили б не тебя, а кого посерьёзнее. Да огнещанин сам бы поехал. Не так разве?

— Был бы закуп, запороли бы, — проворчал Ива. — Причём свои же! Семью ж теперь согнать с земли могут!

— Не могут. Есть ряд, и ваша семья его справно исполняет. А то, что случилось меж Кутькой и человеком володетеля, в него не вписано. Потому и едем теперь за судом…

— Заместо того, чтоб работать!

— Ты-то когда работал в остатний раз? — хмыкнул Кутька. — Как ушёл к хозяину мордоворотом служить, так дома с тех пор показываться не больно-то спешил. Зато когда о мамке поганым словом прошёлся мразотник этот, отчего-то не ты, храбрый воин, ему в хлебало вдарил.

— Да какая ей теперь разница? Сколько уж прошло, как преставилась. И не мать она мне!

— Да и ты мне не брат!

— Ну-ка! — громыхнул Хром. — Уймитесь! Да, матери у вас разные. Да и отцы тоже, — чуть слышно проворчал однорукий. — Но быть братом — это не всегда родство по крови. Потому чтоб больше я от вас таких речей не слыхал! Ясно?

… В лесу пахло свежестью, будто только-только прошла гроза. Юные тоненькие деревца то и дело робко вставали на пути, послушно пригибаясь подтелегой и гордо вскидывая верхушки, едва повозки оставляла их позади. Хром хмурился. Дай им волю, и через несколько лет о дороге вообще можно будет забыть. Если живешь в глухомани, хочешь не хочешь, приходится бороться за связь с окружающим миром. Надо будет поднять мужичков, до покорчевать эту молодую поросль.

Чем дальше телега въезжала в чащу, тем увереннее лесные исполины закрывали и без того не широкую полосу неба. Лучи солнца просачивались сквозь еловые лапы, наполняя лес мягким светом. Звуки стали звонкими, даже колёса скрипели по-особому. Хруст каждой ветки, попавшей под них, казалось, слышно было на другом конце леса. Мерное покачивание телеги, изумрудные сумерки, звонкая сутолока звуков убаюкивали. Глаза закрывались сами собой, тело начало раскисать, перед взором стали проплывать какие-то смутные образы.

Потому Кутька и не понял, как этот человек возник перед ними. Телега резко остановилась, в сознание проникли голоса, будто бы тянувшиеся из сна, и дрема вмиг исчезла.

— Мил человек, где мы живем, чем мы живем — тебе какая разница? — хмуро говорил Хром.

— Да как тебе сказать, — не очень-то добро щерился в улыбке сухощавый незнакомец. Видок его опрятным назвать нельзя было никак — засаленные длинные волосы и землистого цвета сорочка. Портки измазаны грязью. Опирался он обеими руками на здоровенный дрын. — Должен же я знать, с кем говорю.

— Мне твоя жажда знаний не интересна. Посторонись от греха. А то ведь по ногам, чего доброго, проедем, — в подтверждение своих слов Хром слегка дернул вожжи. Телега с легким скрипом тронулась.

Густые кусты по сторонам тропки с тихим шорохом расступились, пропуская мало чем отличающихся от тощего незнакомца людей. Троих. Они молча окружили селян. Похоже, тот, что стоял посреди дороги, был самым дружелюбным из них. Новые лица расположенными к разговору вообще не выглядели. Руки оттягивали топоры, а у одного за поясом торчал нож. Здоровенный. Настоящий свинокол. На него паренек уставился, как завороженный. Как колят свиней, видел не раз. И над тем, что чушка визжит на всю деревню именно от боли, до этого не задумывался. Осознал только теперь. Что сейчас помешает воткнуть большущее лезвие в брюхо ему, Кутьке? От нехороших мыслей по спине пробежал холодок.

Паства в стольном Киеве была невелика. Знатная, богатая — да. Но очень малочисленная. Княгиня-мать, да ближнее её окружение. Хотя и поговаривали, что в полку христиан прибыло и за счёт некоторых воевод да бояр князя Святослава. А самое главное — но об этом вообще не принято было говорить даже шёпотом — Ольга поспешила тайно окрестить и своего внука Ярополка, который по малолетству ещё жил на женской половине княжьих хором. Но даже если это и было правдой, особого вреда в том никто не видел. Включая Светлого. К Единому богу отношение местных новообращенных по большей части было совсем не тем, какого хотели церковники. На своих родовых капищах рядом с идолами Сварога, Стрибога, Дажбога, Перуна и родовых духов они, бывало, вкапывали и распятия. Часто — в сторонке, с краешку. Митрополит Василий, при дворе которого они с Яковом жили, скрепя сердце, вынужден был если не мириться с таким положением вещей, то закрывать глаза.

Никодим, откровенно говоря, не особенно разбирался в воззрениях аборигенов на Отца, Сына и Святого духа. И не собирался вникать в эти дебри. А потому проводить время с митрополитом не любил. В чём точно он не нуждался, так это в проповедях. А к ним, увы, скатывалась каждая беседа с Василием.

Никодиму позарез нужно было узнать простую, но очень важную информацию: кто ещё, кроме тех местных высоких государственных шишек, кого он знал, обратился в новую веру. Может, даже тайно. Проверить слова Сыча о крещении Клина Ратиборыча лишним не было. Разумеется, старик не мог не поинтересоваться, для благих ли дел требуется Никодиму таковое знание.

— Для благих. Прямо вот для максимально полезных.

— Но поведать мне о них ты отчего-то не можешь.

— Точно.

— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «полезно», — митрополит вздохнул, помолчал, задержал взгляд на иконах в красном углу, пошевелил усами. — И от того, какое оно для тебя имеет значение. Учитывая твой… хм… образ жизни. И рацион. Я знавал одного сапожника, который искренне верил, что нельзя обманывать людей, которым делаешь обувь. Поэтому сапоги его славились прочностью, а сандалии не знали износа. Со временем чуть ли не все жители города стали ходить именно в его мастерскую, напрочь позабыв об остальных. Получилось, что, не желая подводить своих заказчиков, он здорово подвел товарищей по ремеслу. Как, по-твоему, он все делал правильно?

— Выходит, что так, — нетепеливо кивнул Никодим.

— Но я не рассказал историю до конца. Другие мастера созвали совет цеха и порешили выгнать чересчур прилежного мастера из города. Чтобы знал, как это нехорошо — подводить своих. В итоге он вынужден был все бросить и убраться, пустив свою семью по миру. Так нужна ли была эта честность его детям, которые из сытых и озорных сорванцов в одночасье превратились в оборванных голодранцев?

— Наверное, нет, — с предельно скучающим видом согласился Никодим.

— Разве? С каких это пор честность стала пороком? А как в таких случаях требует себя вести святое писание, помнишь?

— Это в том месте, где говортся, что Господь не бросит в беде детей своих? Нужно только блюсти данные им законы и быть твердым в своей вере?

Василий удовлетворенно провел рукой по седой окладистой бороде и обнадеживающе улыбнулся.

— Это — не пустые слова, — веско сказал он. — Сам посуди, что было бы, если бы цех сапожников не сделал из своего добросовестного мастера белую ворону, а, напротив, решил следовать его примеру — работать лучше и не обманывать своих покупателей. От этого выиграли бы все. Понимаешь?

— Конечно! Нужно быть твердым в своей вере и честным по отношению к себе и своим ближним. Ну, так что с моим вопросом?

— Всё верно, — широко улыбнулся святой отец, будто и не замечая вопроса. — Но это не всё. Второй урок таков: святое писание вовсе не набор бездушных предписаний. Господь в мудрости своей поделился с нами тем, каким должен быть жизненный уклад людей, что надо делать, чтобы на землю снизошло царствие небесное. А нужно-то совсем немного — лишь соблюдать заповеди, которые он нам даровал. Тем более, их не так уж и много.

— Тогда у меня вопрос, — Никодим уже начинал терять терпение. — Если мир создал Господь, и все, что мир населяет — тоже, зачем было все это делать, а потом запрещать пользоваться?

Священник не стал гневно стучать ногами, трясти бородой и гневно клеймить анафемой. Он лишь покачал головой.

— Скажи мне, отрок, как по-другому зовется наша религия?

— Чего?

— Вера, — святой отец добродушно улыбнулся то ли растерянности своего слушателя, то ли тому, что тот не знает таких простых вещей. — Вера, сын мой. Она — главное, что требует от нас Господь. Он заботится о каждом из нас, мы же должны следовать его заветам и верить. Как преданный пес должен верить своему хозяину. Собака может удивляться и не понимать — почему господин не разрешает ему принимать пищу из чужих рук? Ведь она так аппетитно выглядит и пахнет, что невозможно представить, какой от нее может быть вред? Скудному уму животного не понять глубины человеческих помыслов. Как и нам — божьих. Давай представим двух собак, одна из которых поверила хозяину, и не стала принимать еду от незнакомца, переступив через свое желание, а другая подумала, что и сама знает, как ей надо поступать, и угостилась запретным плодом. А еда оказалась отравленной… — Владыка развел руками. — Хозяин учил ее не доверять чужакам не потому, что решил зачем-то ограничить ее свободу или просто показать, кто в доме главный. Он заботился о ней, понимала она его помыслы, или нет.

Никодим тяжело вздохнул. Походило на то, что ответ ему предстояло искать в другом месте.

— Вижу, ты все понял, — кивнул митрополит. — Хорошо. А теперь ступай. Хотя… постой. Ничего не хочешь мне рассказать?

— Я? — хмыкнул широкоплечий черноризец. — Вообще-то я сюда пришёл как раз для того, чтобы кое-что узнать…

— У вас с отроком Яковом всё в порядке? — судя по тому, как упорно Василий игнорировал любое упоминание о той теме, с которой к нему явился Никодим, ответа он давать не собирался. — Куда-то отлучаетесь постоянно. Странно, что обретаемся под одним кровом, а я о вас почти ничего не знаю.

— Но ведь в подорожных грамотах, что мы предоставили…

— Да-да, — отмахнулся старец. — Читал, знаю. С грамотами и рекомендациями всё в порядке. И всё же… Не стоит единоверцам скрытничать друг от дружки. Так что если что, всегда знай — я готов оказать любую помощь.

— Ну, да. Конечно. Как раз это-то я уже понял.

Белоозеро высилось башенками и нарядными маковками теремов высоко над пашнями и перелесками. Выстроили его на крутом холме, пологая сторона которого гостеприимно сбегала широкой дорогой от ворот прямо под ноги путникам. С другой стороны склон обрывался песчаным откосом в тихую озерную гладь. Город окружили аккуратные поля. Вдали, в окружении пашен, гордым хозяином высился ветряк. За ним пристроилась маленькая весь. Стена града не имела ничего общего с деревенским частоколом. Сложена она была из огромных лесин, стояла на высоченной насыпи, и чтобы посмотреть на ее верхушку, приходилось задирать голову. Распахнутые створки ворот надежно вросли в придорожную пыль. Видно, запирать их не входило в здешние обычаи.

Кутька с Хромом подкатили к откровенно скучавшим стражам. Оба, втиснутые в потертые кожаные доспехи, даже не взглянули на селян. Копья с массивными древками в руках не держали — прислонили к стене. Под ними же на земле лежали круглые щиты, обитые кожей и железными бляхами. Здесь же валялись и шлемы. Пока Кутька пожирал глазами разложенную амуницию, Хром рассчитался за проезд с седым сборщиком податей. Вид у того был донельзя усталый и невыспавшийся. Но сдачу отсчитал верно и споро.

— Мил человек, не подскажешь, к воеводе как проехать? — аккуратно приняв в ладонь медяки, спросил Хром.

— Проезжай.

Голос сборщика податей оказался под стать облику. Совсем бесцветным. И на вопрос он, похоже, не обратил никакого внимания.

— Мне бы встретиться с ним. Очень нужно.

— Не задерживаемся.

Хром досадливо мотнул головой и хотел уж было тронуться с места.

— Нечего делать больше воеводе, как с каждым пахарем совет держать, — решил напоследок схохмить один из стражников. Он крякнул, усмехнулся, и сплюнул под ноги хромовой коняги. Разговор сильного со слабым. Обычное дело. Увечный и не подумал обратить внимание на его слова. С постным лицом дернул вожжи, и лошадь, звякнув сбруей, тронулась с места.

— Этот пахарь больше твоего навоевал.

Вообще-то Кутька в городе был в первый раз. Потому сильно робел. И уж конечно у него даже в мыслях не было перечить вооруженным людям. Тем более — стражникам. Но очень стало обидно за Хрома, который на княжьей службе руки лишился, а не пузо отрастил. Кто же знал, что в тот самый миг, когда он решит пробурчать себе под нос эти слова, вокруг вдруг установится гробовая тишина. Как по уговору, смолк людской гомон, и даже вороны, до сих пор суетливо кружившие над маковками стрелен и оглашавшие окрестности назойливым карканьем, умолкнув, расселись на крышах домов.

Так что яростный шепот услышали все вокруг.

Боров в латах — тоже.

— Ах ты, сучий выкормыш!

Стражник с коротким замахом двинул обидчику по затылку.

Может, и не таким уж сильным получился удар, но слетел с повозки Кутька стремглав. По дороге к земле задел носом оглоблю, крепко ударился лбом об утрамбованную землю.

Повисшую вокруг гробовую тишину разорвало хлопанье крыльев сорвавшегося с крыши воронья.

Не то, чтобы Кутька ни разу не получал по сопатке. Бывало всякое, не девка ж красная. И все равно стало до смерти обидно. Вот тебе и надежная защита у стен безопасного града. Парень выдернул ногу из-под колеса, молча вытер нос, размазав вымаранной в земле рукой кровь и брызнувшие от сильного удара по переносице слезы. Про себя отметил, что хоть зубы целы остались. Молча влез обратно на облучок, и, низко опустив голову, совсем уж изготовился ехать дальше. Но колымага не тронулась с места. Сзади раздались недовольные голоса: мол, едешь в город — трогай, неча сопли жевать, нет — отворачивай, не мешайся.

— Не задерживаемся, — продолжил тусклый бубнеж сборщик податей.

— Ты, мил человек, зачем это сделал?

Стражник оглянулся на напарника. Мало ли, вдруг это к нему обратился безрукий? Но собрат по оружию медленно перевел взгляд с калеки на соратника и растеряно пожал плечами.

Тогда кутькин обидчик взъярился. Тем более, что все взоры вокруг обратились на него. Караульный у городских ворот — сиречь представитель власти. А власти терпеть насмешки и тем более оскорбления от подлого сословия не должно.

— Это ты мне, что ли?

Это потом свидетели долго спорили промеж собой, доказывая, как же все-таки вышло у безрукого холопа усмирить наступательный пыл дружинного человека. Сходились в одном — тучный стражник так и не коснулся калеки. Зато сам мгновенно успокоился в пыли.

Увечный как ни в чем ни бывало плюхнулся на место возницы. Коняга тронула с места, но сделала только один шаг.

Острие копья второго стражника остановилось всего в нескольких вершках от груди Хрома. В глазах второго гридня кипел гнев вперемешку со страхом.

— А ну, слезай!

Люди, до сей поры очень торопившиеся в город, казалось, напрочь забыли о своих неотложных делах. С телег всех сдуло, будто ветром. Теперь путники столпились полукругом.

— Послушай, мне очень нужно в город. Дело к воеводе.

— Еще слово, и Роду расскажешь про свое дело.

Народ вокруг загомонил. «Ткнет. Счас ткнет. Вона как руки трусятся».

Хром не стал доводить до греха. Аккуратно, чтобы не пугнуть стражника резким движением, вложил вожжи в руки обмершего Кутьки и плавно спустился на землю. Он спокойно посмотрел в глаза гридня, перевел взгляд на острие копья, повернул голову к сборщику податей.

— Сколько я должен за ущерб княжьему человеку?

— То решать не мне. Суд вершат посадник и воевода. По княжьей правде.

Хром усмехнулся. Над сомкнувшейся вокруг них толпой пронесся вздох то ли облегчения, то ли разочарования.

— Добро. К ним мне и надо. Куда править?

Староста уже обернулся было к телеге и протянул руку к вожжам.

И вдруг резко ее отдернул.

В серую доску облучка с глухим стуком врезалась отточенная полоса железа. Пристыженный стражник, отойдя от медвежьих объятий Хрома, решил, что его обида так просто сойти с рук калеке не должна. Поняв, что первый удар его топора не причинил вертлявому крестьянину ни малейшего вреда, он с шумным выдохом сделал второй замах. Хром увернулся. А третий у гридня не получился. Здоровой рукой Хром накрыл кулак стражника, в котором торчала рукоять, и дернул ее вперед, на себя, одновременно шагнув в сторону. Княжий воин потерял равновесие и, чтобы во второй раз не грохнуться на колени, сделал шаг вперед. В тот же миг староста далекой лесной деревушки с уверенностью бывалого рубаки дернул руку стража в обратную сторону, прицельно угодив тому топорищем его же оружия в лицо. Потом еще раз. Здоровяк, брякнув латами, гулко ухнулся на задницу. Из носа на броню обильно полилась кровь. А Хром уже уворачивался от глубокого выпада второго гридня, решившегося-таки применить копье. Короткий удар прошел мимо. Второго не было. Хром бросил топор рукоятью ему в лицо. К чести княжьего человека, отреагировал он быстро, перехватив топорище обеими руками. Копье при этом пришлось выпустить. Как оказалось, именно этого калека и ждал. Поймав падающее древко на увечную руку и направив в голову стражника тупым концом, ткнул им в переносицу. Пока тот не опомнился и не принялся хвататься за другое оружие, сделал шаг назад и повторил выпад. Только на сей раз удар пришелся в живот. Кожаная броня не очень-то помогла. Скрючившись в три погибели, гридень с глухим стоном повалился на бок.

Не обращая внимание на рокот толпы, Хром с видом беспечного грибника нагнулся над поверженным воем и вырвал из его скрюченных пальцев топор. Повернувшись, оттер плечом вновь побелевшего как снег сборщика податей и свалил все оружие в кучу у распахнутой створки городских врат. Прямо на раскиданные по земле щиты и шеломы. Обернувшись к сборщику, пожал плечами.

— Ей-богу, не хотел я, чтобы так оно все повернулось…

Гомон вокруг гулял, будто на ярмарке. Две бабы, оказавшиеся в первом ряду и стоявшие в нескольких шагах прямо напротив старосты, азартно лузгали семечки и, постреливая в сторону Хрома отнюдь не робкими взглядами, о чем-то по очереди нашептывали друг дружке.

— Чё там случилось-то? — крикнул нетерпеливый голос из задних рядов.

— Татя какого-то стражники изловили, — тут же поделился своими соображениями какой-то разговорчивый доброход. Хотя из-за спин даже макушки его видно не было. — Скрутили, повязали. Теперя на суд потащат. Повесят, наверно.

— Ну так пусть быстрее там шевелятся. У меня молоко скиснет. Вот завсегда людям от этих делов ратных убыток один.

— Эттто что такое?!

Хром перевел взгляд на невысокого человека, которому принадлежал командный голос. Он вышел из городских ворот, беглым взором окидывая поле боя. Был он в одной нательной рубахе навыпуск. Лысая макушка и густая черная борода создавали впечатление, будто голова на мощную шею насажена вверх ногами. В ярких голубых глазах под карнизом насупленных бровей читалось раздражение. За спиной его неспешно ступали двое воинов в кольчужных рубахах.

Стражи, увидев новое действующее лицо, в меру сил поспешили подняться на ноги и даже вытянуться в струнку. Колесом при этом, правда, у них выпятилась животы. Кожа доспехов от внезапного хозяйского рвения жалобно заскрипела.

— Пшли с глаз моих, — тихо, но так, что услышали все вокруг, пророкотал бородач.

Только после этого нацелил взгляд на Хрома.

— То, что ты двоих оружных воев одной рукой ухайдокал, конечно, похвально.

Он перевел взгляд на красные сгустки в дорожной пыли. Потом снова посмотрел на Хрома.

— Только вот княжих людей трогать правда не велит. За это, уж не взыщи, придется тебе пред судом выйти. Сам пойдешь, али меня уложить попробуешь?

— Закон блюсти должно всем. Я себя выше правды не ставлю.

— Вот и ладушки.

Лысый обернулся к переминающимся за его спиной воям и бросил:

— Вы двое пока тут ворота покараульте.

После подошел к телеге и, крякнув, взгромоздился сбоку.

— Че стоим? Поехали.

Хром в который уже раз залез на облучок, протянул было руки к вожжам, но вдруг передумал.

— Правь лучше ты, — сказал он Кутьке. — Мне сегодня вожжи не очень ловко в руку ложатся.

Проснулся Яшка быстро, в один миг. Только что мирно посапывал, а в следующее мгновение уже сидел на задней точке и ошалело озирался по сторонам. Поначалу, как обычно, в мельчайших подробностях помнил, что снилось, но никак не мог уразуметь, что же такого важного упустил в яви. Потом в его сознании что-то перевернулось, и он начисто позабыл сон. Зато понял, какая же мысль из реальности назойливой мухой жужжала в сознании.

«Никодим. Гридень. Встреча». - пронесся в его сознании вихрь образов. Внутри все оборвалось. Неужели проспал?

Ночь, судя по всему, еще не успела перевалить за половину. Луна висела высоко. Призрачный свет, мягко опускаясь на землю, обтекал верхушки крыш, вплетался в ветви деревьев. Правда, под натиском рукотворного света он послушно отступал, позволяя огням человеческих жилищ мерцать во мгле приветливым золотистым сиянием.

Костер запоздалых путников, мерцавший за плетнем по другую от харчевни сторону, теперь лишь тускло отливал розоватым мерцанием прогоревших и рассыпающихся угольков. Гомон голосов уже не был слышен — лишь изредка прорывал сокровенную ночную тишь чей-то солидный развесистый храп.

Осторожно, будто любое неловкое движение могло навредить тайной миссии, Яков выдвинулся из тени. Даже вытянул шею, как гусак, словно это могло ему помочь заглянуть за угол. Тишина. Подойдя ко входу, остановился, прислушался. И ничего не услышал. Совсем ничего. К тому же свет из окон больше не заливал дорогу, а затаился маленьким светлячком, еле заметно подрагивающим где-то внутри дома. Яков постоял несколько томительных мгновений, так и не решаясь занести ногу на нижнюю ступень лестницы. Даже он, выросший вообще в другом времени, понимал, что такая тишь для подобного рода заведений как минимум неестественна. Ледяная лапа безотчетного страха сжала нутро и заставила мелко затрястись ноги.

«Одним глазком гляну — и назад. Никто и не заметит». Он крадучись подобрался к двери, темной, с массивным медным кольцом, таким мутным, будто оно впитало в себя все дикарские помыслы хватавших его посетителей. Прислушался. Тишина по ту сторону уже не просто настораживала — она давила. Нервно сглотнув, «послушник» осторожно, будто боясь обжечься, взялся за кольцо. Затравленно огляделся по сторонам.

Дверь, к облегчению и удивлению, открылась без малейшего скрипа.

Внутри царил мрак. Тусклым светом плевался в него только малюсенький огонек на потрескивающей лучинке. Его пугливое мерцание выхватывало из темноты то серые стены в каких-то неряшливых пятнах, то сужало красноватый нимб света до грубо сколоченных досок широкого стола.

Словом, ни черта не было видно.

— Эй, есть кто? — хотел как можно более беспечно бросить он во мрак харчевни, но голос выкинул предательский номер — вырвался из горла каким-то придушенным сипом, из которого даже сам говорящий ничего не понял. Смутившись, прокашлявшись и сделав чуть более решительный шаг вперед, повторил вопрос.

— Хозяева дома?

«Что за дурак? Какой дом?! Кабак обычный, где жрут, пьют да спят. В том, что жрут».

То ли вторая попытка получилась такой же сопливой, то ли тут уже давно уснули все — привечать нового гостя никто и не подумал.

Потоптавшись на месте, Яшка, наконец, решился войти. Только он сделал три робких шажка в сторону стола с лучиной, как дверь за спиной с плотоядным стуком захлопнулась. «Послушник» от неожиданности вздрогнул, запнулся, цапнул вмиг одеревеневшей рукой за край ближайшей столешницы, пытаясь удержать равновесие. Ноги скользнули куда-то назад, а верхняя часть долговязого тела предательски подалась вперед… Стук треснувшегося об пол костлявого естества заглушил грохот перевернутого стола и скамьи.

Такой шум разбудил бы даже покойника. Сдвинув с себя стол, сопя и потирая ушибленное место, Яшка медленно поднялся на ноги. Он бы готов к чему угодно — к брани и угрозам сбежавшихся на шум хозяев и постояльцев, даже к зуботычинам. Но страх перед всеми этими неприятностями прошел очень быстро. Как только послушник понял — судя по гробовой тишине, почти осязаемо сгустившейся в трактире, его баталию с мебелью никто не услышал.

— Да где же все?! — яростно проворчал «монашек». Не столько из-за накатившего раздражения, сколько для того, чтобы наполнить могильную тишь хоть каким-то признаком человеческого присутствия.

Мелкими шажками, чтобы в темноте не налететь еще на какое-нибудь досадное недоразумение, двинулся в сторону стола, на котором проигрывала неравный бой с вязким торжеством мрака тоненькая лучинка. Добрался до него без приключений, осторожно, чтобы ненароком не выронить и не сжечь в довершение весь дом, поднял робко тлеющую щепу над головой и осмотрелся. Темнота хоть и отступила на пару шагов, но как-то нехотя, будто с ленцой.

По правую руку от входа в харчевню из стены таращился черным провалом, без малейшего намека хотя бы на тлеющие угольки, внушительных размеров очаг. Сразу за ним темнела приглашающе распахнутая дверь. Вела она, скорее всего, в поварню. У дальней стены на второй поверх, под который здесь, судя по всему, оборудовали обширный чердак, карабкались ступени лестницы. Всё остальное нутро харчевни загромоздили расставленные безо всякого видимого порядка лавки и столы. На двух даже осталась неприбранная посуда — глубокие миски, солидно подбоченившиеся деревянные кружки, ложки. Одна валялась под ногами. Под ней растеклась лужа. Растерли её чуть не по всему полу — широкий мокрый след тянулся в сторону кухни.

Что ж. Если лужу вытирали, значит, хозяева в этом трактире всё же имеются. Чуть опустив руку с лучиной, так, что огонек теперь трепыхался на уровне подбородка, пугливо вздрагивая при каждом яшкином вздохе, книгочей двинулся в ту сторону, куда вела мокрая стезя.

Дойдя до поварни, уже в сотый, наверное, раз за вечер вытянул шею и заглянул внутрь. Здесь было еще темнее. Плотный мрак тщедушным огоньком не особенно смутился. Именно поэтому, едва переступив порог, горе-шпион снова обо что-то запнулся. Нога запуталась то ли в тряпье, то ли еще в какой рухляди, валявшейся непролазной бесформенной кучей прямо посреди прохода. Да так неудачно, что неловко подвернулась, подогнулась, и Яшка снова шлепнулся на пол. Едва успел подставить руку, чтобы не совсем уж лицом бухнуться вниз. Не помогло. Рука, как назло угодив во что-то липкое и мокрое, проворно скользнула в сторону. Только в последний миг успел повернуть голову, уводя от удара об пол хотя бы нос. Зубы клацнули так, что в Царьграде, наверное, услышали. Впрочем, вовсе не этот лязг оказался самым страшным последствием падения. Пытаясь приземлиться как можно мягче, монашек совсем забыл о лучине. Оставшись без внимания, проклятая кочерга уткнулась именно в растекшуюся по полу лужу. Недовольно зашипев, куцее пламя моментально потухло.

Монашек сидел на задней точке, не в силах пошевелиться. Накативший ужас привычно сковал все члены. Пот, верный спутник яшкиного страха, струился по щеке. Почему-то только по одной. Безотчетным движением книгочей мазнул рукой по влажной скуле. Лишь спустя пару мгновений понял, что суше лицо не стало. Недовольно фыркнув, провел по нему широким рукавом ризы. Но ощущение возникло такое, будто чёрное монашеское облачение промокло насквозь и еще больше перемазало лицо. Чертыхнувшись, принялся шарить по полу — раз уж свалился у кучи тряпья, то грех ею не воспользоваться. Поначалу руки шарили по досчатому настилу. Потом угодили в лужу. Первой реакцией монашка было брезгливо отдернуть руку. Но затем он насторожился — на воду разлитая по полу субстанция на ощупь совсем не походила — погуще. Липкая. Поднес к носу. И вдруг все телом отшатнулся, едва не свалившись на спину. Под гулкий стук крови в ушах заперебирал ногами, невольно стараясь отползти как можно дальше от страшной находки. Но сделал только хуже. Распрямившиеся, как тугая пружина, ноги со всего маху ткнули в ворох одежды, который тяжело перевернулся.

Это был человек. А лужа, тянувшаяся от стола в трапезной до кухни, оказалась его кровью.

Мысли, как тараканы при вспыхнувшем свете, прыснули врассыпную. Осталась только одна.

«Куда я попал? Куда я попал? Куда я попал?»

Лишь спустя несколько долгих мгновений, растянувшихся в пару столетий, понемногу пришел в себя. Страх никуда не улетучился, но теперь он стал более разумным. Яшка не без удивления понял, что продолжает истово перебирать ногами, пытаясь отползти от покойника как можно дальше. В панике не заметил, как уперся спиной в стену, и сандалии бесполезно елозят по полу, издавая в наступившей тишине неприятный шоркающий звук. Замер. Постарался выдохнуть. Даже это оказалось сделать трудно — челюсти будто свело судорогой. Толчками выдавив из груди распиравший ее воздух, прислушался. Ни звука.

«Надо уносить отсюда ноги,» — наконец-то пришла в голову первая дельная мысль. Кто лежит на полу, выяснять совсем не хотелось. Может, рябой провожатый, а может и тот самый незнакомец, на встречу с которым послушник так боялся не попасть. Вот и свиделись…

Что теперь делать?

«Идти к Никодиму,» — как будто кто-то более опытный в таких делах шепнул единственно правильную, в общем-то, мысль.

Яшка поднялся на ноги. Бочком, стараясь не задеть распростертое в проходе тело, попятился к выходу из кухни. Глаза мало-помалу привыкли к темноте, которая на поверку оказалась не такой уж и кромешной. Бледный рассеянный свет ночного светила застенчиво пробивался сквозь затянутое пузырем окно, серебристыми струйками разливался по верхним венцам сруба, выливаясь под потолком из волокового оконца. В лунных лучах лужа крови выглядела особенно гадко. Силясь не наступить на эти недобрые потеки, послушник спиной вперед добрался до двери кухни, даже переступил ее порог.

И вдруг на лестнице, которая вела на второй этаж и была от Яшки совсем близко — руку протяни! — безмолвную ночную тишь разорвала пронзительно скрипнувшая половица.

Он так и замер на месте. Тело от ужаса будто превратилось в глыбу льда. Конечно, это мог быть любой постоялец кабака, которому среди ночи очень срочно понадобилось сходить до ветру. Но что-то подсказывало — это не так. Какому добропорядочному человеку понадобиться шататься по пустому трактиру так поздно, без света, да еще украдкой? Видно, убийца еще не успел покинуть этих стен, а теперь явился по душу того, кто как последний дурак настойчиво звал людей в обезлюдевшей харчевне.

Пол скрипнул еще раз. Уже ближе.

Гораздо ближе.

Осторожно, чтобы ненароком не наступить на такую же скрипучую доску, Яшка сделал робкий шаг в сторону и так вжался спиной в дверной косяк, что заныл придавленный к дереву затылок. И в этот миг чуть ли не в лицо послушнику шибануло сильным луковым духом. Тот, кто только что спустился со второго поверха, сейчас стоял в двух вершках от монашка и внимательно вглядывался в темень кухонного убранства, Чтобы столкнуться с Яшкой нос к носу, ночному гостю стоило всего-навсего повернуть голову влево. Никогда в жизни аналитик так не хотел превратиться в истукана, коими щедро украшали свои капища язычники. Никогда прежде сердце не стучало так оглушительно громко, что приходилось только диву даваться — как до сих пор его грохот не оглушил торчащего на пороге душегуба.

Постояв несколько бесконечных мгновений в проходе, плечистая фигура осторожно двинула дальше. На фоне скудного ночного света и сквозь пелену накатившего ужаса «монашек» смог разглядеть его силуэт — высокий, могучий, с лысой, как коленка, башкой, если не считать привычного для всех здешних разбойников чуба. Мягкие войлочные сапоги бесшумно ступали по полу. Только сейчас Яшка осознал, как удивительно ему повезло, что лестница оказалась такой скрипучей. Иначе сейчас пятился бы он, пытаясь обойти залитое кровью тело на полу, и напоролся бы спиной точно на нож. Кстати, где-то такой же клинок послушник уже видел, но сейчас, в цепких объятиях неконтролируемого ужаса, не мог вспомнить — где именно. Его сейчас заботило совсем другое. Глаза рецидивиста скоро должны привыкнуть к темноте. Сейчас он пошарит взглядом по кухонным закуткам, обернется — и прямо перед собой увидит того, кого так увлеченно искал. О том, что будет дальше, думать совсем не хотелось.

«Интересно, услышу я, как нож через меня воткнется в бревно, или уже нет?» — пришла вдруг четкая, но совершенно дикая мысль.

Она-то и разогнала все тучи страха.

Яков уперся взглядом в спину вору, готовясь действовать по ситуации: скакнуть в сторону, броситься в ноги, упасть ничком или пригнуться — не важно, лишь бы подальше от тесака. Но тать невольно сам помог улову сорваться с крючка.

Обшарив потемки кухни глазами, он решил, что незваный гость, скорее всего, спрятался за распахнутую вовнутрь дверь. Мягким кошачьим движением переложив нож в левую руку, правой он осторожно взялся за ручку. Теперь он стоял в полушаге от Якова, повернувшись к тому спиной — хоть под зад пинай.

«Сейчас, или никогда». И в тот миг, когда бандит дернул дверь на себя, скрипнув ей чуть не на весь город, монашек стремглав метнулся из кухни. По счастью, на этот раз не обо что не запнулся, не поскользнулся и даже не задел ни одной вязанки чеснока, которые свешивались над очагом. На миг замер. Из-за темного зева кухонной двери донеслись сдавленные ругательства. Судя по яростному шепоту, убийца никого за дверью не обнаружил, зато своими расчудесными бесшумными сапогами наступил в лужу им же щедро пролитой крови. Стараясь вести себя как можно бесшумнее, книгочей стал осторожненько пробираться к выходу из самого неприветливого из всех варварских вертепов, которые успел повидать на своем недолгом веку. Чтобы этот век продлился ещё дольше, необходимо было добраться до двери раньше, чем тать догадается выйти из поварни. Но едва беглец додумался до этой спасительной мысли, как ведущая на крыльцо дверь, словно услышав его немой призыв, распахнулась сама.

В проеме, освещенный падающим с улицы тусклым светом, стоял невысокий человек. Нехватку роста компенсировала ширина торса, придающая фигуре очертания почти идеального квадрата. Он, как собака, вытянул вперед голову, поводя из стороны в сторону клином бороды. Будто принюхивался к чему-то. Спустя мгновение монашек понял, что он тоже ни черта не видит.

— Свет-то какого хрена погасили?! — громким сипловатым шепотом спросил он, обращаясь куда-то в темноту. — Порежем тут друг друга!

Не дожидаясь, когда здоровяк выдвинется на голос подельника, и он окажется между двумя потрошителями, Яков в два гигантских прыжка сиганул мимо двери поварни, порскнул за угол и застыл на лестнице. Уловив короткую возню яшкиного побега, второй незнакомец умолк на полуслове. Правда, не надолго.

— Сыч, это ты тут шумишь?

— Козел бородатый! — загремел на всю харчевню звенящий от бешенства баритон лысого разбойника. — Когда ты перестанешь меня называть по имени на каждом деле?!

Сыч!

То-то тесак показался знакомым! Да и стать этого душегуба трудно было спутать с чьей-то еще. Из-за угла Яков не мог видеть бандюганов, но того и не требовалось. Главное — они не видели его. Особенно Сыч. Уж он-то знает, где можно сыскать черноризца, даже если тому удастся сейчас спастись.

«Что же это получается? Сыч назначил встречу, но лишь затем, чтобы убить?! Ничего себе простенькое заданьице!»

— Пес тебя дернул лезть сюда! — гремел Сыч. — Тут кто-то есть! Я слышал, как он вошел, но выйти не мог — наткнулся бы на тебя.

Монашек понял, что сейчас замирать от страха не самое подходящее время. Режут тут, видимо, быстро и без особых разговоров. Рой мыслей как-то сам собой выстроился в ровную шеренгу, которая заканчивалась наиболее здравой из них и удивительно дельной: нужно вбежать на второй поверх, вломиться в комнату, окно которой нависает над крыльцом трактира и сигануть из него на улицу. Иного пути к отступлению видно не было.

Оглядываться, дабы увидеть, кто именно так рад увидеть его смиренную личность, не стал. Обрушился всем телом на дверь, и в следующий миг осознал себя, лежащим на полу в узенькой горнице. Незапертым был вход, или монашку удалось высадить щеколду богатырским навалом, так и не понял: что было мочи рванул вперед, к узкой щелке света, тлевшей меж запертых ставен. Тяжелое дыхание татей уже ощущал спиной. Задуматься над тем, что будет, если ставни окажутся на каком-нибудь засове, не успел. Коротко разогнавшись, изо всех сил оттолкнулся от случившейся под окном лавки, выставил руки локтями вперед и бросился на закрытые створки.

Они оказались не заперты!

Однако ликование от неслыханной удачи длилось совсем недолго. С треском вывалившись из окна, понял, что спасительный конек крыльца остался слева, а он летит со второго поверха прямо на землю, да еще и вниз головой. «Шею сверну,» — мелькнула удивительно спокойная мысль. Но подобраться как следует для падения не пришлось — оно вдруг прекратилось.

— Тяжелый, леший, — прокряхтели наверху.

— Жрёт наверно много чаще, чем до ветру ходит.

Только сейчас книгочей понял, что преследователи его все-таки догнали. В тот миг, когда он уже выпорхнул в окно. Успев схватить беглеца за ноги, они спасли его от неприятного полета. Правда, что хуже: ухнуться темечком о землю или угодить в их лапы — большой вопрос. Плачевное положение довершала ряса. Оттого, что ее обладатель висел вверх ногами, она предательски задралась к голове.

— Смотри-ка, — донеслось сверху, — в сарафане, а не баба.

— Тяни его, а не зубы скаль! — недовольно прошипел Сыч.

Яшка только сейчас понял, насколько близок к тому, чтобы оказаться в тесноте темной комнаты наедине с убийцами. И их ножами. Он отчаянно задрыгал ногами, норовя если не уж сбросить с них оковы цепких рук, то хотя бы максимально усложнить «бурлакам» их труд. Отчасти задумка удалась. В ответ на вспыхнувшую с новой силой прыть жертвы ватажники засопели злее и сосредоточеннее. Удержать ноги, будто заправский налим брыкающиеся и норовящие вырваться из рук, стало гораздо сложнее. Впрочем, Якову эти старания тоже вышли боком. Тело его от чрезмерного тщения стало раскачиваться маятником, то отдаляясь от стены, то приближаясь к ней на весьма опасное расстояние. Но он этих изменений в своем незавидном положении не заметил — очень уж увлекся борьбой за свободу. Которая длилась до тех пор, пока в голову не прилетел сокрушительной силы удар. Это потом он понял, что так раскачал сам себя, что со всего маху влепился в стену. К счастью, удар выбил из колеи не его одного. Руки вурдалаков, сжимавшие его голени, на краткий миг разжались. Правда, на столь краткий, что все же успели вновь ухватиться за ускользающие конечности беглеца. Но уже не так надежно. Пальцы их вцепились в ремни сандалий. Пока погоня яростно шипела и чертыхалась, выуженный ими из окна пескарик понемногу пришёл в себя. Гудение в голове сменилось ломотой и саднящей болью во лбу. Чтобы избавиться от плавающих перед глазами пятен, он тряхнул головой.

И так и не успел понять — благодаря этому нехитрому движению лопнули ремешки на сандалиях, или виной всему послужила их ветхость. Как бы то ни было, нехитрая монашеская обувь осталась в руках злодеев, а сам он, коротко вскрикнув и успев только спрятать голову меж согнутых локтей, ухнул вниз.

— Я тебе куда велел идти, хрен тебе в дышло, а?! Вниз! Вниз!!! К входной двери! Какого лешего ты наверх поперся?! Прямо в руки тебе прилетела бы эта юбка!

Цветные зеленые пятна в обрамлении грязных потеков понемногу принимали очертания травы, земли и рукавов рясы, оказавшихся прямо перед носом. Одежда была измазана чем-то бурым.

Яков вяло пошевелил руками-ногами, желая убедиться, не сломал ли себе чего-нибудь. Судя по всему, посчастливилось остаться целым.

— Гляди, шевелится, — раздался сверху не то удивленный, не то раздосадованный голос.

— Ты всё ещё здесь!? — возопил возмущенно Сыч. — Быстро вниз! Да куда ж ты побежал, валенок тупоголовый?!

— Счас догоним, не боись. По лестнице, и …

— По какой лестнице?! В окно прыгай!

«Монашек» вскочил и что есть духу припустил вдоль улицы. Его преследователи наверняка в вопросах погонь и прочей беготни — люди гораздо более опытные, а потому отдавать им с таким трудом выгаданное время было глупо. Но когда поравнялся с углом шаткого тына, под которым еще совсем недавно проснулся, не смог совладать слюбопытством. Перед тем, как свернуть в переулок, бросил мимолетный взгляд назад.

Квадратный подельник Сыча, охая и кряхтя, подымался на ноги с земли. Левой рукой держался за поясницу, правой рассеянно шарил у голенища сапога. Что у него там припрятано, догадаться было не сложно. Сам бородач решился на этот полет, или помогла дружеская рука, послушник так и не понял. Потому что его вниманием завладело новое действующее в этой картине лицо.

Сыч.

Когда темное нечто, распрямившись в воздухе, гулко топнуло обеими ногами по двускатной крыше крыльца, оттолкнулось от нее и с шумным выдохом приземлилось на землю, черноризец понял — Сыч тоже решил не тратить время на дурацкую беготню по лестнице.

Вот тут-то и стоило бы припустить во все лопатки. Момент, когда ни один из подельников не увидел бы, в какую подворотню он прыснул, подвернулся как нельзя более удобный. Но в делах спасения своего бренного тела от рук душегубов Яков мастаком не был. Не удивительно, что в самый ответственный момент — растерялся.

И вот в таком глупом положении, с разинутым ртом, глазами по блюдцу и в какой-то совершенно нелепой изогнутой позе увидел его Сыч. Когда он разогнулся, поймал яшкин взгляд, вцепился в него, как собака в ногу, хищно улыбнулся и сделал шаг в сторону послушника, из того будто все кости разом вынули. Хотя, казалось, уж к чувству страха этой нескончаемо длинной ночью уже можно было и привыкнуть. Отмер он лишь тогда, когда его внимание привлекло едва заметное движение правой руки рецедивиста. Тот коротко шевельнул пальцами, крутнув между ними тесак. Нехитрое зрелище вмиг привело в чувство — о том, зачем Сычу понадобился этот свинокол, можно было спросить у того несчастного, который сейчас валялся на полу трактира. И Яков, наконец, бросился наутек. Но не в переулок, откуда они с княжьим гриднем вышли к этому злосчастному кабаку, а в сторону плетня, за которым примостился дремлющий стан заезжих торговцев. Почему именно туда понесли ноги — поди знай. Останавливаться, рассусоливать как теперь быть, времени не осталось. Была дорога, стремительно мелькающая в неверном ночном свете где-то под ногами, собственно ноги, которые могли бы шевелиться и быстрее, не повисни на них пудовыми гирями ужас, и два хищника, упрямо пыхтящих уже совсем близко.

Инстинкт самосохранения донес до заветной ограды становища. Там были люди, а убивать служителя хотя бы и заморского бога на их глазах даже самый мерзостный разбойник вряд ли отважится. Ноги отчаянно спотыкались, заплетались, но все же сумели сделать последние три шага до низкой оградки, а у уже у неё обессилено подломились. Благо, верхнюю часть тела Яшка успел перегнуть через плетень. О землю брякнулся, как неловко сброшенный с телеги мешок: с точно таким же глухим звуком и даже с таким же результатом — на чьи-то ноги. Их хозяин мгновенно вскинулся ото сна, а первыми его словами стала совсем не хвала Господу за дарованное таинство пробуждения.

— Какая собака тут по ногам топчется!

Вокруг гаснущего костра, еще поигрывающего в темноте тлеющими рдяными угольками, началось шевеление. Одних вскрик разбудил и они, недовольно ворча, приподнимались полюбопытствовать в чем дело. Но увидев, что их барахлишку эта возня ничем не грозит, ложились обратно. Иные просто перевернулись на другой бок.

Но Яшкин новый знакомец, которому послушник так неловко отдавил ноги, не принадлежал ни к тем, ни к другим. При ближайшем рассмотрении им оказался немолодой мужичонка, которому уже чисто по возрасту полагалось плохо спать и быть ворчливым. Зубов порядком не доставало, потому что речь была не просто по-стариковски гнусавой, но и изрядно шепелявой. Зато рука, ухватисто вцепившаяся в локоть, оказалась на удивление сильной.

— Ты что это тут шляешься среди ночи? Умыкнуть что удумал?!

Объясниться как следует не успел. Подняв веер разлетевшихся искр, прямо посреди прогоревшего костерка возник Сыч.

Пока послушник ужасался и, следуя какому-то животному инстинкту, неосознанно крестился, дед выпустил яшкину руку и, подозрительно косясь на движение руки черноризца, даже немного от него отодвинулся. Мало ли, что за фигой этот черный колдун тычет во все стороны. На Сыча просыпающиеся вокруг мужички тоже смотрели не особенно приветливо. Но он опередил все вопросы.

— Этот, — он ткнул своим здоровенным пальцем в сторону Яшки, будто пригвоздив того к земле, — конокрад.

Грамотей из будущего даже опешил от такого навета. Уж кем только его в жизни не называли, но чтобы лошадиным вором?!

— Что удумал, гад!

— Да я ему щас!..

— Мы забираем его, — как боевой рог, перекрыв разноголосицу скоморошьих дуделок, протрубил Сыч. — Есть княжья правда, пусть по ней он и отвечает.

— Пусти! — заголосил монашек, когда лысый душегуб впился своей лапищей под правую руку, а его квадратный подельник с другой стороны вцепился в левую. — Этого не должно быть! Вы все — давно умерли! Что вы ко мне своими грязными паклями лезете …

Договорить не позволил удар стенобитного орудия в живот. От невыносимой резкой боли желудок монашка вывернулся наизнанку, обрызгав своим содержимым и без того чем только не измызганную рясу.

Оказалось, на церковном подворье Никодим его ещё жалел.

Впрочем, сознание благодушно померкло чуть раньше, и характер загрязнения своей одежды он уже не увидел. Как не услышал и голосов людей за спиной, которые после неприятного, но скоротечного ночного происшествия снова укладывались спать.

— Развели татей, честным людям продохнуть негде.

— Да не скажи. Бдят люди-то княжьи, бдят. Эвон, конокрад даже пикнуть не успел, не то что к лошади подобраться — а уже зацапали. Это ночью-то. Мы вон дрыхнем с тобой, а они наш покой блюдут.

— Да уж. Одари их боги здоровьем…

То ли местные боги действительно услышали молитвы своих земных чад, то ли заранее одарили двух ватажников должным здоровьем, но удалялись с места последних событий они весьма бодрым шагом. На такую тщедушную тяжесть, как худосочное тело, подхваченное ими под руки, не обращали ни малейшего внимания. Хотя даже в бессознательном состоянии оно мужественно пыталось доставлять им как можно больше неудобств — цеплялось ногами за каждую кочку и загребало землю, не хуже доброй бороны. Ясно дело, тщетно.

Перстень сидел, вольготно развалившись на поленице, и с удовольствием щурился под лучами солнца. Больше всего сейчас он напоминал здоровенного кота, только что обожравшегося хозяйской сметаны. Рубаху снял, подставив под теплые лучи массивные плечи и широкую волосатую грудь. Время от времени принимался с видимым наслаждением шумно чесаться, кряхтя и позевывая. Разве что голову старался не трогать — рубашка, обмотанная вокруг макушки, могла и соскользнуть. Ее он натянул на свой блестящий купол, чтобы солнце не напекло лысину.

— Иди помойся, а то шкуру скоро сдерешь.

Хром, как выяснилось, мог двигаться на удивление бесшумно. Только что его тут не было — и вот уже стоит посреди подворья. Не иначе, со стороны огорода перемахнул через оградку. Ушёл он куда-то затемно, не предупредив об отлучке никого. Перстень, когда утром обнаружилась пропажа, конечно, отшутился в том смысле, что, видать, очень скромен калека, по нужде аж за версту убегает, будто кому-то интересно подглядывать, как он справляется одной рукой при походе до ветру. Но по нему было видно — поведением таинсвенного предъявителя княжьей грамоты доволен не особенно. Что и подтвердил, едва завидев пропажу.

— Шкуру бы как раз с тебя содрать за такие выкрутасы. Какого чёрта ты творишь?

— А ты что, моим тюремщиком себя возомнил?

— Себя я, представь, возомнил воеводой большого града, которого пёс пойми по какой надобности сорвали с места с отборной полусотней дружины, а теперь водят за нос, таская по каким-то буреломам! Сначала повелел полусотню оставить лагерем — дожидаться нас пятерых. Потом днями блуждали по лесу, искали какую-то хибарку, и, не успели найти и в ней расположиться, как ты и нас решил оставить дожидаться своей милости? Что ты затеял, калека?

— Спросишь у Светлого князя. Рассказать могу лишь ему. А уж он пусть сам решает, с кем делиться услышанным.

— Скажи спасибо, что пацана твоего на ремни резать не начали — вызнать что да как, — Кутька, находившийся тут же, во дворе, при этих словах невольно сглотнул плотный комок в горле.

— Если б он что-то знал, я б его тут с вами не оставил. А оставил как раз для того, чтобы не сомневались — скоро вернусь.

— Откуда?

— То княжья справа. А где, кстати, твои вои?

— А то, представь, моя справа.

— Добре, — выдохнул Хром. — Слышь, Кутька, принеси воды, а? В горле першит. Да и умыться хоть…

Парнишка тут же рванул к приземистой баньке.

— Малый, сбегай лучше силки проверь, — тут же окликнул его Перстень. — Не жравши с утра. Воды я и сам принесу.

Хром взглянул на воина, удивленно вскинув брови.

— Пожалеть решил?

— А чё тя жалеть? Рука — не башка, и без нее пожрать можно.

Кутька стоял на месте, не зная, кого слушаться. С одной стороны Перстень — воевода большого города. Человек в глазах парнишки, кроме Овнища ничего в жизни не видевшего, самый солидный и уважаемый. Но ведь и Хром, выходит, не последний человек при киевском столе. Да и роднее был свой староста.

Перстень заметил кутькины душевные метания. Ухмыльнулся в бороду и посмотрел исподлобья на однорукого. Тот лукавый взгляд поймал и кивнул парнишке: иди, мол.

Воевода со старческим кряхтеньем поднялся с нагретого местечка, неловко взмахнув при этом руками и со звонким перестуком уронив под ноги три полешки.

— Парня-то зачем с собой потащил? — проходя мимо Хрома в направлении бани и с ленцой снимая с головы рубаху, вполголоса бросил Перстень.

— Так надо было.

Воевода пригнулся, входя в низенькие двери, как медведь в сусличью нору, и сразу же вынырнул оттуда с ведром воды.

— Странный ты больно, княжий человек, — он бухнул ведро прямо перед Хромом, отчего едва не половина воды выплеснулась тому на ноги. — Вроде бы и грамотка у тебя имеется, и интересы стольные блюдешь, но вот не похож ты на дружинника — и всё тут.

— Слушай, воевода, я не отрок, чтобы ответ перед тобой держать. И не красная девка — нравиться тебе мне без надобности.

— Просто хочу чтобы ты знал — не верю я тебе.

— Чем это я вызвал такую немилость?

— А какую милость, по-твоему, может вызвать дружинник, руку на Светлого князя поднявший?

И снова невозможно было точно сказать, что сейчас точит изнутри воеводу — злоба или любопытство. Откуда он про ту оплеуху узнал, понятно. Наместник сболтнул. И еще большой вопрос, кого первый кнут — того, кто Светлого князя опозорил, аки смерду кулаком в зубы ткнув, или того, кто болтает об этом на всех углах.

— Если тебя эта история волнует, сразу хочу огорчить — ничего рассказывать не стану, — отрезал Хром, стягивая через голову рубаху.

— Тебя не продали ромеям на галеры и не затравили собаками. Даже голову не снесли. Вообще, то, что ты сейчас со мной разговариваешь, живой и почти здоровый, само по себе странно. На месте князя или любого из его бояр я бы тебя, не сходя с того места, порешил.

— Ясно.

— А еще никак не могу взять в толк, с какой все-таки стати потянуло тебя в лес татей ловить?

— Тебе еще раз грамоту показать?

— Да видел я ее уже сто раз, — махнул рукой Перстень. — Меня не она смущает, а ты, — он подошел к старосте вплотную, уткнувшись чуть не нос к носу, хотя в росте Хрому изрядно уступал. — Так что не удивляйся, если после какой-нибудь твоей пакости вдруг увидишь нож в пузе.

— Жути нагнать решил?

— Боги в помощь.

Хром и Перстень одновременно повернулись в сторону, откуда раздался голос. У ворот, равнодушно глядя на двух атаманов, стоял невысокий коренастый степняк. Узкие глаза, острый подбородок, широкие скулы, упрямая линия рта и ни намека даже на клочок бороды.

Ромей.

Так его прозвали соратники за тщательно выскобленные щёки. Когда был еще юнцом, то даже обрадовался, обнаружив однажды на подбородке пробившийся пушок. Но время шло, а превращаться в солидные заросли, как у остальных гридней, этот пушок так и не сподобился. Печенежские боги наградили юного воя, как всякого степняка, жидкой бороденкой, а братья по оружию за это несолидное мочало на лице — прозвищем Лишай. С тех пор он предпочитал зваться Ромеем и ходить с гладкими щеками.

— Ого. Не того, видать, Ромеем нарекли…

Договаривать второй вошедший на подворье человек не стал. Он с насмешкой смотрел на двух полуголых мужиков, замерших друг против друга посреди двора.

Бросив на новоприбывших недовольный взгляд, Перстень еще раз зыркнул в глаза Хрома. Тот и без слов понял — разговор закончен.

— Горько, — усмехнулся Котел и ненавязчиво оттеснил в сторону своего спутника, легонько поведя плечом. Почему его величали именно так, объяснять никогда и никому не требовалось. Ростом Род не обидел. А в довесок одарил дородностью. Довесок сей с лихвой покрывал все остальные качества дружинника.

Когда они выходили из становища, и Хром велел Перстню взять с собой только двух самых надёжных воев, то поначалу удивился выбору воеводы: степняк с гладким, как у красной девки лицом и боров поперек себя шире и любой толпы чуть не на голову выше. Но спорить не стал.

То, что Котел держит подмышкой какой-то куль, Хром заметил лишь тогда, когда здоровяк подошел чуть ближе и со скучающим видом отпустил свою ношу. Она, неловко осев, шлепнулась на землю. Точнее, он. Хром тут же вцерился в бугая недовольным взором.

— Ты зачем это сделал?

— Что?

— Мальца зачем зашиб? — палец Хрома уткнулся в направлении бесчувственного Кутьки.

— Да не, не зашиб. Так, стукнул чуток.

Староста порывисто повернулся к Перстню.

— Значит, говоришь, в Белоозере надо было его оставить? Под присмотром дружинников? И где эти двое вообще были? По следу моему отправил?

— Если б отправил по твоему следу, то это тебя бы сейчас сюда приволокли сомлевшего.

Котел скорчил кислую мину:

— Да нужен он мне. Нашли супостата… Нечего в траве хорониться. Тоже мне лазутчик. Затаился, вишь. Откуда я знал, что это малец наш, а не ватажник какой-нибудь? Чего он там вообще делал?

— Проверял силки, — неохотно выдавил Перстень. Хром тем временем нагнулся над пареньком, проверил, дышит ли.

— Какие такие силки около нас? — прогудел Котёл. — Хорошо, что догадался поближе подобраться. Рукой до него достал. А то ведь Ромей нож хотел швырануть.

Именно в этот момент на Кутьку обрушился каскад воды. Из того самого ведра, что притащил из бани Перстень. Все трое уставились на Ромея, в руке которого оно теперь и болталось. Неудавшийся лазутчик, отплевываясь и отфыркиваясь, с завидной для зашибленного насмерть человека прытью подорвался с земли и сел, поводя вокруг ошалелым взглядом.

— Слышь, малый, ты если в следующий раз задумаешь лазутчиком стать, иди-ка лучше в лес, где людей вообще нет, — нагнувшись над ожившим парнишкой, заботливым голосом посоветовал Котел. — Или хотя бы держись от меня подальше. А то держи потом ответ перед мамкой твоей… однорукой.

В голове у Кутьки все еще гудело, словно в ней устроил улей пчелиный рой.

— Может, кому-нибудь интересно, что мы успели понять, сделав круг навколо хибарки? — Котёл коротко взглянул на досадливо потирающего ушибленную маковку мальчишку и поспешил добавить. — Ну, до того, конечно, как попали в хитро расставленную засаду. Нас тут обложили. Кто они — не знаю, но, судя по всему, оружные.

ХХХ

Только один из татей подавал признаки жизни. Тот, которому досталось по руке хромовой палицей. Он уже не вопил благим матом, а тихо скулил в сторонке, прижавшись дрожащим телом к стене.

— Что у вас тут?

В дверях стоял Перстень, сжимая в руке полутораручный бастард. Достался он воеводе от норманнского ярла. Ясно дело, не в качестве подарка: пришлось вытаскивать из одеревеневших пальцев мертвого врага. На мече угадывались тёмные разводы.

— Через сени четверо ломилось, — хмуро бросил он.

— Ещё один в подполе должен валяться, — кивнул в сторону распахнутого лаза Котел. — Из самострела, гад, садил… Попал даже, — неохотно добавил тучный гридень, впервые позволив себе чуть поморщиться от очередного толчка боли в плече. — Последний в окно сиганул. Вроде как атаман.

При слове «атаман» Перстень недобро зыркнул на своего дружинника. Но, покосившись на торчащее из Котла оперение стрелы, словно у того сквозь кольчугу пророс цветок, кивнул Ромею. Тот моментально шмыгнул к выходу.

— Не отравленная хоть?

— Неплохо бы.

Скуливший до сих пор на полу разбойник с достойной похвалы резвостью вдруг вскочил на ноги и, воспользовавшись тем, что о нем забыли, рванул к тому же окну, через которое скакнул в ночь его квадратный атаман. Получилось гораздо хуже. Добежав до пялящегося в ночь проема, он вдруг резко остановился, будто кто-то накинул на него аркан и дернул назад. Медленно, как муха, вляпавшаяся в кисель, завалился на спину.

Оперенные древки торчали из груди, живота и даже лица.

В этот же миг из сеней в горницу с топотом конного дружинного полка ввалился Ромей.

— Лучники! — гаркнул он, будто для кого-то это стало открытием, и тут же бросился на пол. Остальные так же бухнулись вниз и, не сговариваясь, расползлись в стороны, ближе к стенам.

Спустя миг в окна ворвался шелестящий вихрь, со свистом прорывая обтягивающие рамы бычьи пузыри и сочно тюкая в стены, утварь и пол железными клювами. После первой волны Перстень осмотрелся, как волк, угодивший в родную стихию охоты.

— Ромей, ты двери хоть запер?

— А то. Копьями подпер. Во дворе у двоих мертвых взял.

Откуда во дворе взялись двое с копьями, да еще и мертвые, никто уточнять не стал. Интереснее было другое. Как так могло случиться, что в этой глухомани завелось чуть ли не целое войско?

— Да хрен с ней, с дверью, — простонал из своего закутка Котел. — Как бы они сейчас всем скопом в окна не поперли. А то я тут как брошь у бабы на сарафане — пришпиленный и бесполезный.

— В окна только по одному можно, пусть лезут, — ровным голосом заметил Хром.

— Окон пять, а нас только трое, — сварливо напомнил Перстень.

— Да ладно, что ты придираешься, калеку тоже можно считать, — промычал Котел, осторожно ощупывая рану.

— Это я тебя вообще-то не посчитал.

— Ты че?! Ты ж меня знаешь!

— У меня тоже есть оружие, — донеслось вдруг из-за печки. О затаившемся там парнишке как-то успели позабыть.

Перстень встретился недовольным взглядом с Хромом.

— Теперь-то мы, конечно, спасены, — процедил сквозь зубы белозерец. — У него ведь оружие есть…

Из тесного закутка донеслось недовольное бормотание.

— Ну, так что, колчерукий, — оборотился к Хрому воевода. — Теперь-то, может, расскажешь, что тут к чему и какого лешего? Убьют тебя — никто и не узнает, за каким хреном мы сюда пёрли и чего такого разнюхали, что аж на засаду налетели.

По лицу однорукого было видно, что мнения своего он не поменял, и для лишних ушей ничего произносить не станет. Но лысый всё же говорил дело. Кто его знает, кому из них посчастливиться выбраться отсюда?

— Здесь недалеко есть схрон. Надёжный. Старый. Эту халупу специально выстроили для сторожа, что неотлучно здесь должен был находиться и следить, чтоб никто не проник.

— И где же он? Проспал нападение?

— Там его нашёл, внутри. Давно уже холодный. Не вчера они тот схрон нашли. И вскрыли.

— Это что ж там такое хранится, что такая таинственность понадобилась? — краем глазом выглянув в окно и снова пригнувшись к полу, спросил Перстень. — И такая армия для того, чтобы нам рты позатыкать…

— Как раз то, что может остановить целую армию. Настоящую. Большую. Или заставить обезлюдеть целый город.

— Понос что ли? — прокряхтел Котёл.

— Оружие. Особенное. Такое поветрие, если распылить которое среди людей, умрут все.

На миг повисла тишина, прерываемая отрывистыми выкриками и беготнёй вокруг избы. Казалось, слышны стали даже звуки натягиваемых тетив.

— Слыхал, Ромей? — первым подал голос Котёл. — А ты ещё на мои ветры наговаривал.

— Это как же можно такой воздух сделать? — непонимающе уставился на Хрома Перстень. — И за каким хреном?! И как можно хранить в схроне… воздух?

— Можно. Есть такие бочки, железные. Хотя, в этом, собственно, и дело. Их там уже нет. Кто-то унёс. И если где-нибудь теперь их откупорит — не позавидую тем, кто окажется рядом.

— На кой они были надобны?! Кому?!

— Эти вопросы уже не из тех, что могут вам помочь, если меня порешат. Того, что сказал, хватит. Кто выживет — ступайте к Светлому.

— А что сразу не к Роду-батюшке? — фыркнул, скорчившись при этом от боли, толстяк.

— Потому что всего три человека знали об этих тайниках. Светлый, боярин Клин Ратиборыч, да я. Мне и грамоту-то дали для того как раз, чтобы поглядывал время от времени за схроном да при необходимости мог, не объясняя ничего, с наместника помощи истребовать.

— Что за боярин такой?

— Уже и не знаю, — нехотя выдохнул Хром. — Когда узнал, что за мной в весь татей послали, подумал, мало ли совпадений. На всякий случай решил проверить тайник. А вот то, что его вскрыли, а нас тут поджидали, вряд ли можно назвать совпадением. И пока всё указывает именно на Клина. Поэтому и говорю — сразу к Светлому. Другим веры нет.

Кутька стоял за печкой ни жив, ни мёртв. Великие его проблемы, которые он посчитал достаточными для обиды и бегства из дома, вмиг превратились в мелкую насмешку судьбы.

— Значит, так, — воевода ещё раз окинул своё невеликое воиснтво хмурым взглядом. — Однорукий с мальцом уходят через подпол. Лаз там узкий, так что если и решат ватажники еще раз через него сунуться, отбиться можно. А мы потянем время. Покуда они не додумались хату подпалить.

… Спустившись в дохнувший прелой землей погреб, Кутька с Хромом подхватили под руки отправленного к ним здоровяка — храбрился тот до последнего. Только яростный шепот Перстня, откостерившего гридня на все лады за то, что задерживает остальных, заставил его повиноваться.

— Значит так, — бросил Перстень беглецам сверху. — Вряд ли выгадаем кучу времени, но хоть на сколько-нибудь его оттянем. Потом — за вами. В любом случае придется пробиваться силой. Всё, ходу.

Гридень оказался таким тяжелым, что поначалу Кутьке показалось, будто на загривок навалился целый терем. Спина чуть не переломилась надвое, а ноги словно вросли в землю. Но староста, даром что не располагал богатырской наружностью, поволок вперед тушу так прытко, словно мерин — детские санки. Пришлось поспешать за ним, стиснув зубы и задавив сдавленный стон где-то в горле.

Ход был широким для одного человека. Втроем же пришлось протискиваться, тесно прижимаясь спинами к ровно отесанным земляным стенам. Котел изо всех сил силился помочь соратникам, пытаясь шагать. Получалось паршиво — ноги то и дело загребали сапогами землю, спотыкались на каждой кочке и постоянно цеплялись за невидимые в темноте корни. Всякий раз при этом гридень наваливался на плечи, и в конце концов даже двужильный Хром стал невольно покрякивать под его весом. И когда Кутька облился седьмым потом, удерживаясь на ногах только благодаря упорству, нора неожиданно кончилась.

— Вы пока подождите здесь, а я взгляну, что там к чему, — Хром растворился в ночи. Котла прислонил к стене, и, не особенно церемонясь, подпер его Кутькой — чтобы не упал. Сколько они так простояли, парнишка не понял. Для него в эти минуты существовала только огромная туша дружинника в доспехе, которая так и норовила похоронить его под собой. Онплохо помнил, как скоро вернулся Хром, что сказал и каким образом после этого умудрился потянуть вперед их обоих.

Предутренняя свежесть почти с материнской заботой коснулась прохладными руками разгоряченного лица, а кожа на спине мгновенно пошла крупными пупырышками.

Причем, непонятно, от чего именно: то ли от холода, то ли от короткой вспышки страха.

Они чуть не споткнулись о распростертые на земле тела. Кутька опасливо покосился на старосту. Тот деловито осматривался по сторонам, словно и не замечая валяющиеся под ногами трупы. Осознать, что староста Хром, пусть и нелюдимый, но всегда добродушный дядька перевоплотился в хладнокровного убийцу, оказалось не так-то просто.

Лаз вывел к небольшой речушке. Ход заканчивался прямо на откосе обрывистого берега. Вода журчала весело и напевно. Увязая в иле, чуть ли не при каждом шаге спотыкаясь и подымая тучу брызг, гридня перетащили на тот берег. К счастью, он был гораздо менее крутым, и переть огромную тушу вгору не пришлось. Оставив водную препону позади, еще какое-то время продирались сквозь густой подлесок, стараясь оставить между собой и неведомым лесным воинством расстояние как можно более солидное. Двигаться нужно было тихо, как полозу — чтобы ни одна ветка предательски не зашелестела потревоженной листвой, ни один сучок не треснул под ногами. Парнишка и старался идти именно так. Но когда Хром объявил привал, и они осторожно уложили бледного, как поганка, Котла на густой ковер из прошлогодней травы и прелой листвы, Кутька с холодком в коленях понял — бесшумного и незаметного бегства не вышло. Через лес они ломились, как лоси на гон. Их бегства не заметил бы только глухой. И слепой. За собой они оставили такой широкий кровавый след, словно не трое людей здесь прошли, а стая волков задрала огромного быка.

Значит, погони не избежать. А уйти от нее с этакой горой в латах на закорках — нечего было и думать.

— Надо нашим помочь вырваться.

Только теперь Кутька заметил, что староста не просто так оставил валяться тела татей. Он успел еще и позаимствовать их добро. На правом плече небрежно весела наскоро наброшенная перевязь с мечом, за поясом торчал топор-клевец.

— Я с тобой, — слова сами собой сорвались с языка. Фраза получилась такой писклявой и жалкой, что самому стыдно стало.

Но, что было постыднее всего, Хром, кажется, без труда прочитал все нехитрые помыслы своего зелёного земляка. И, самое скверное, даже начал его утешать.

— Здесь ты гораздо нужнее, — совсем по-отечески положив руку на понурое плечо, сказал он. — Котел без помощи не протянет. А мы, если ты вдруг не знал, никогда своих не бросаем. Вот почему я сейчас нужен там, — он мотнул головой в сторону, откуда они только что пришли, — а ты должен остаться здесь.

Что такое погреб, Яков за время житья-бытья в варварских краях узнал давно. Теперь ему стало известно и назначение поруба. По сути, то же самое место, только для людей. А человек, он ведь не кусок копченого окорока и не жбан с медовухой — его не жалко. Потому особенно мудрствовать над обустройством узницы люди, выкопавшие яму, в которой он сейчас сидел, не стали. К сырым земляным стенам прикасаться было противно — на ощупь их словно вырезали в чреве какого-то исполинского слизня. Пол являл собой не лучшее, чем стены, удобство. А если учесть, что выводить до ветру его никто не собирался, то справлять нужду приходилось там же, где спать и есть. Книгочей очень надеялся, что стоящая здесь вонь исходит от самого поруба, а не от его ужасающе вымаранной нечистотами одежды. За дни заточения с ног до головы вываленное в грязи тело нещадно зудело и чесалось.

А когда в голову полезли мысли о невозможности дальнейшего нахождения в одиночестве, местные божки — словно только того и ждали — подкинули компанию.

В прямом смысле.

Крышка, перекрывающая выход на поверхность, распахнулась, и он успел только вскрикнуть. С высоты на него рухнуло что-то большое и очень тяжелое. Воздух из груди вырвался с коротким всхлипом, кости жалобно скрипнули. А нежданно-негаданно навалившаяся туша вдруг разразилась потоком брани.

Но неприятные подарки, валящиеся сверху из какого-то взбесившегося рога изобилия, на том не прекратились. Будто монашку не хватило первого тяжеленного тела — следом за ним в поруб сбросили второе. Книгочей понял, что, должно быть, чувствует муха, когда ее прихлопывает людская длань. Из горла вырвался уже даже не всхлип, а какой-то мышиный писк. Размазанные по хребту и ребрам легкие не могли хватануть даже самую малую толику воздуха.

— Слышь, Ромей, кажись, я тут кого-то придавил, — донесся до яшкиного слуха сдавленный голос распластавшегося на нем знатока бранных слов. — А тут ты еще сверху прилетел.

— Я-то что? Вот Котел сейчас…

В следующий миг аналитику показалось, что на него рухнул целый дворец базилевса, раздавленный свалившимися сверху небесами. Дыхание из него вылетело, как кошка из псарни.

Несколько мгновений монашек не мог понять, где он, а затем, когда немного пришел в себя — открыл он глаза, или еще нет. В этакой темени разницы не ощущалось. Первая мысль, пришедшая в гудящую еще голову, была на удивление спокойной: «Что-то часто из меня в последнее время сознание выбивают. Не привыкнуть бы».

Грудь докучливо ныла, каждый вдох сопровождался хоть и острой, но все же терпимой болью. Настоящие же неудобства причиняли твердые пальцы, крепкие и беспощадные, как наконечники стрел, требовательно шарившие по ребрам.

— Целы кости, — произнес их обладатель, обращаясь к кому-то в темноте узницы.

— Точно? — донесся в ответ раскатистый командный голос. — Тут и так воняет, не хватало еще с мертвяком поруб делить.

— Точно.

— А в себя пришёл?

В этот же миг яшкино лицо ожгло резкой болью. Хлопок пощечины в тесноте поруба прозвучал оглушительно. От неожиданности монашек взвизгнул тонким бабьим голоском.

На короткое время в подземелье повисла тишина.

— Девка, что ли? — теперь в незнакомом голосе командный тон сменила неуверенность.

— А хрен его знает. Вроде как в сарафане…

— Так ты ребра только что проверял. Ничего там на них… не нащупал?

— Я — не девка, — решил прервать анатомический диспут Яков.

— Жаль.

Помолчали. Если для новых соседей эта тишина была необходима, чтобы осмыслить свое не шибко завидное положеньице, то «богомольцу» она за долгие дни заточения изрядно осточертела. Хотелось говорить, причем все равно о чем и совершенно без разницы с кем. Лишь бы не окружала снова эта впивающаяся в виски тишина. Но открыть рта он не успел.

— Котел, ты как? — тишину снова прорезал раскатистый командный голос.

— Нормально.

— Для тебя нормально в последнее время сомлевшим валяться. Я про рану спрашиваю.

— Зудит. Этот знахарь однорукий такую повязку накрутил, что плечом пошевелить не могу, — после паузы, которая сопровождалась короткой возней, тот, кого назвали Котлом, добавил. — Но гноем вроде не несёт.

— Сплюнь, дурак. В этом отхожем месте и здоровые-то руки скоро поотваливаются.

— Дай погляжу, — прогудел ещё один голос.

— Ай! Куда дергаешь? Человек ранен вообще-то! Что ты там развернуть такого хочешь, чего ещё не видал?

— Узнаешь.

— Слышь, хозяин, а здесь точно поруб? — судя по всему, обращался некий Котел к Якову. — Я в том смысле, что сюда сверху точно … ммм… лицами заглядывают? А то воняяяяяяет. Зовут-то тя как? Чьих будешь?

— Яков. Послушник.

— Хм. Чудное имя. Ромей что ли? И кого ты там слушаешь?

— Нормальное имя. Церковный служитель. Из Царьграда.

— Что из Царьграда, то ясно, раз ромей, — проявил удивительную осведомленность раненый дикарь. — А вот про то, кому ты там служишь, я так и не понял.

— Никому он не служит. Он вроде волхва нашего, что капище блюдёт.

— А-а-а. Понятно. Колдун, значит. А меня Котел звать. Тот, что тебя своим задом чуть не прихлопнул — Перстень. Он у нас старшой. Хром ещё, однорукий. Ну, и Ромей.

— Ромей? Среди вас есть грек?

— Нет, греков среди нас нет. А Ромей есть. Чего молчишь-то, степняк? — хохотнул Котел. — Тобой тутошний хозяин интересуется. Видать, по вашим ромейским… хм… надобностям. Баб здесь нет, так что…

— Болтаешь много, — донесся недовольный голос человека, чье имя, видимо, по варварскому разумению символизировало большее благородство. Перстень, в конце концов, не Котел. — Ты, грек, как сюда попал? Что-то далековато, по-моему, отсюда до Византии.

«Знал бы ты, насколько далековато до настоящего моего дома», — подумал Яков, но вслух этого произносить, понятно, не стал. Нутром чуял — перед местными лучше держать язык за зубами. Даже несмотря на то, что Никодим его, похоже, подставил и бросил.

За те несколько дней, что, связанный, он трясся по здешним разбитым дорогам, отсчитывая собственными ребрами каждую кочку и колдобину, успел понять: жизнь его стоит гораздо меньше, чем он когда-нибудь мог себе представить. С другой стороны, осознавал, что зачем-то нужен этим людям. Иначе никто бы с ним возиться не стал, убили бы сразу же, как того бедолагу в тёмной харчевне. Правда, то, что он все еще оставался жив, вовсе не означало, что пребывал в добром здравии. Татям монашек нужен был живым, но совсем не обязательно — здоровым. Били часто, по делу и без. По делу — это когда Сычу в очередной раз приходила в голову мысль порасспросить книгочея, что ему известно о личном номере на медальоне пропавшего лазутчика. А так как Яков не знал ничего, не было такого случая, чтобы после такого разговора не был отмутужен.

Поэтому, когда новые знакомые завели разговор на темы, в прямом смысле набившие ему шишек, понял — возможно, сейчас снова будут охаживать.

Вдруг Сыч решил пойти на хитрость и подбросить ему в поруб своих людей?

Пришлось пересказывать историю в сотый, наверное, раз. Слушали его молча, не перебивая.

В порубе вновь повисла тишина. Какое-то время ее нарушало только хриплое дыхание Котла, которому, судя по всему, рана доставляла гораздо больше неудобств, чем он хотел показать. Или однорукий доктор осмотр проводил болезненнее, чем ожидалось.

— Что мы теперь знаем? — буркнул Перстень.

— То, что взяли нас не простые станичники, — подал голос угрюмый лекарь Хром.

— Опять-таки, вожак их Сыч — из боярских людишек, — выдохнул Котёл. — Как там колдун сказал? Клин вроде того боярина кличут. Как, прям, знакомца нашего безрукого лекаря. Осторожнее, зараза, больно же!

— И что ж мы имеем? — прогудел Перстень. — Боярин Клин Ратиборыч за какой-то надобностью выкрал из Киева царьградского волхва, подослал убийц к тиуну Овнища, а здесь, в окраинных лесах, распотрошил схрон с какой-то ядовитой гадостью и собрал невесть зачем ватагу татей. Чтобы нас ждала. Зачем? Слышь, однорукий, не знаешь случайно?

— Догадываюсь, — вдруг огорошил Хром невесёлым тоном. — Только боюсь, вам это очень не понравится.

— Да ладно. Куда уж хуже…

— Помните, я вам говорил, что они бочки с газом выкрали?

— Посидим тут пару дней, и яма эта станет куда похлеще ядовитой бочки, — хмыкнул Котёл.

— Угадал. Всё это похоже на то, что на нас собрались провести испытания. В поруб этот газ запустят и поглядят, что будет. Должны ж знать, с чем дело имеют…

— Чего? По-человечески можешь объяснить? Тут твои загадки никто нихрена не понимает.

Кто как. Яков, например, в животе которого похолодело от ужаса, понял. Правда, ему показалось странным, откуда этот однорукий абориген знает слово «газ».

— И что теперь? — с упавшим сердцем прошептал он.

— Будем выбираться. Я, прежде, чем покинуть разграбленный схрон, прихватил кое-что с собой.

— Хвалю, — прогудел Котёл. — Только я у тебя ничего такого, когда нас обыскивали, почему-то не заметил.

— Потому что я замотал это в твою повязку.

ХХХ

Ночь встретила их приветливым стрекотом кузнечиков и сонным шелестом листвы на обступивших холмы деревьях. На небе, которое Яшка увидел впервые после многих дней пленения, весело подмигивали звезды. В нескольких местах на них наползли рваные лоскуты туч. Теплый ветерок приятно шевелил волосы на голове, обдавал лицо пряным духом лесных трав. Где-то за дальними оградами устроили ленивый перелай собаки. Весь мир в этот миг казался приветливым и донельзя дружелюбным. Но недолго.

Яшка запнулся обо что-то мягкое и едва теплое. В невысокой траве валялось тело дохлой собаки. Оно лежало на боку, пасть открыта, язык вывален наружу. Вот почему в этом дворе никакой пес не нарушил тайны их бегства.

Пару раз приходилось останавливаться, чтобы дать отдышаться Котлу. Тот хоть и храбрился, и сопротивлялся всякой попытке оказать ему помощь, все равно едва не валился с ног. Пока они еле-еле дотащились до края холма, на макушке которого торчала хатка с соломенной крышей и ровненькими пристройками, степняк уже успел накрутить один конец веревки вокруг столба, подпиравшего пологий скат крыши над погребом. Второй держал в руке.

— Нужно вокруг пояса обмотать, — свистящим шепотом пояснил он. — Котел, пойдешь первым.

— Когда это я первым драпал?! — взвился было бугай, но потом добавил уже спокойным тоном. — К тому же у меня пояс пока отыщешь — утро настанет. Задница сразу в подмышки перерастает. Пусть малец.

— А если станичники внизу сторожу выставили? Хрен их знает, раз здесь никого не видать, — шепот лысого военачальника начинал наливаться свирепыми нотками. — Давай, подымай руки! А то за шею привяжу, не посмотрю, что и ее у тебя нет — плечи сразу в уши перерастают!

Когда здоровяка обвязали веревкой чуть выше воображаемой талии, сами еле успели схватиться за нее — он так свирепо ринулся вниз, словно там его ожидала гуща сечи. Топор заткнул за пояс, одной рукой схватился за канат, другой, помятую наставления степного своего соратника, вцепился в копье.

— Следующим пойдешь ты, — тон Перстня был таким, что сразу стало ясно — не совета спрашивает у степняка, а приказывает. Тот, впрочем, и не подумал перечить. Сам обвязал себя, пропустив веревку подмышками, схватил лук в зубы, вцепился обеими руками в канат и одним прыжком сиганул вниз, разом скрывшись из виду. Помогать ему не пришлось, только вытягивать веревку обратно, когда степняк достиг дна и подергал за нее — я, мол, на месте.

Яшку спустили быстро. Однорукого, на удивление, тоже. Перстень полез последним. Задрав голову наверх, Яков на глаз определил, что высота тут была метров десять. Когда спускали его самого, то она казалась больше как минимум вдвое. Массивный, плечистый силуэт воеводы на миг завис над обрывом, а затем он оттолкнулся ногами от кромки крутого склона, пролетел примерно три сажени, вновь уткнулся стопами в песчаный срез косогора. В третий прыжок он уже преодолел бóльшую часть спуска, и «монашек» уже поверил было в то, что всё плохое, наконец, осталось позади.

Именно в момент наверху вдруг что-то оглушительно треснуло, и резкий звук этот словно нож вспорол ночную благодатную тишь. Треск перерос в грохот: протяжный, с перекатами. Сразу же отовсюду послышался злой людской гомон, невидимые с подножья холма собаки надорвали глотки, зайдясь в хриплом лае.

— Как чувствовал, что больно гладко уходим, — вздохнул Котел, крепче сжимая древко копья и неосознанно второй рукой шаря по поясу в поисках топора.

В этот миг с короким «кхэком» грянулся спиной о землю Перстень. Впрочем, на ноги он вскочил споро, не дав никому усомниться в том, что с ним все в полном порядке. Хотя, прикинул про себя Яков, доведись ему грохнуться с такой высоты, одним испугом он бы явно не отделался. Бросив на землю бесполезную веревку, которая вроде бы стала длиннее, воевода недовольно рявкнул:

— Столб, холера ему в бок, сломался. Вроде новый, а туда же — подгнил к ядреной матери. Все, ходу! Добегаем до реки, потом вверх по течению, сколько сможем. С собаками пойдут, хоть следы спутаем.

ХХХ

Нестись со всех ног от настигающей погони Яшке до сих пор приходилось лишь один раз. Да и то недалече убежал, в окне, как карася в лужице, выловили. До сих пор то бегство он справедливо считал самым большим злоключением, случившимся в его жизни. Представить что-то похуже фантазии бы не хватило.

Зато теперь напрягать воображение не требовалось.

По берегу реки, высоко задирая колени, чтобы не цеплялись за длинные прибрежные заросли, они бежали долго. Бесконечно долго. Особенно это было мучительно, потому как ноги одеревенели очень быстро, превратившись в две неподъемные колоды. Однако, замедлять ход, не говоря уже о том, чтобы остановиться и перевести дух, было никак нельзя. Ждать его никто бы не стал, это «монашек» чувствовал безошибочно. Нутром. Какое-то время они бежали в прозрачном мраке ночи, растянувшись цепочкой. Дорогу торил, как кабан во время гона, Перстень. За ним держался Хром, за которым еле поспевал книгочей. Якову даже становилось стыдно, когда на пятки ему время от времени наступал раненый Котел. Ромей, который словно гусак на водопое то и дело вытягивал шею, озираясь назад, и вовсе шел почти шагом. Для него такой бешеный, в яшкином разумении, темп, похоже, особых проблем не представлял.

Через какое-то время, растянувшееся в целую мучительную вечность, степняк вдруг обогнал всю их процессию и в три шага настиг воеводу. Перстень ровным раскатистым гласом объявил о привале, и все тут же устремились к берегу, выйдя, наконец, на сухое.

Что там порешили аборигены после короткого и тихого совещания, Яшка не понял. Но только когда воевода велел своим громогласным рыком подниматься на ноги и бежать дальше — уже посуху — он вдруг заметил, что степняка и след простыл. Уточнять не стал — Перстень рванул вперед с такой прытью, что арабский скакун за ним вряд ли бы поспел. Тогда книгочей перевел взгляд на Котла. Тот, как показалось, виновато вперив глаза в землю, мрачно пояснил: Ромей пошел в другую сторону, путать следы.

От реки к лесу бежать пришлось по открытому месту. Прогалина, приблизительно в четверть версты шириной, тянулась вдоль всего берега и упиралась вдали в темную кромку леса. Небо на восходе уже начало наливаться бледной синевой, которая будто бы растворяла в себе звезды. До рассвета оставалось всего ничего, и даже монашек понял, что до того, как солнце покажется над окоемом, им нужно было во что бы то ни стало добраться до этой спасительной границы.

Припустили во весь дух. Вернее, так показалось Якову. Может, на самом деле они еле плелись, хватая холодный утренний воздух раззявленными ртами, как загнанные лошади. Пару раз Хром подхватывал Якова за шкирку, когда тот, оступившись в очередной раз, чуть не шлепался носом в землю. Котёл с Перстнем какое-то время даже бежали вместе: лысый подставил раненому плечо и практически пер его на своем загривке. До тех пор, пока Котел сам его не оттолкнул, давая понять: я, дескать, в порядке, могу двигаться и сам. Именно в этот момент Яшка споткнулся в третий раз, но моргнуть не успел, локоть крепко и больно стиснули стальные пальцы, вновь не позволившие ему вспахать носом дикую целину.

Как только вломились в чащу, как стадо кабанов с оглушительным шумом и треском ломая подлесок, Яков бросил беглый взгляд через плечо. Строго говоря, он хотел лишний раз успокоить себя, убедиться, что опасность миновала. Но сделал только хуже.

Вдоль обоих берегов реки в их сторону бежали люди. Много. Десятка два, если не больше. Все с оружием. Передние держали на привязи собак, которые, поминутно припадали к земле. Когда цепочка, двигавшаяся по их берегу, достигла того места, где беглецы выбрались из воды, псы свирепо залаяли и принялись чуть ли не вырывать у хозяев поводки, устремляясь по найденному следу.

— Что примерз, леший! — яротный шепот у самого уха резанул слух. — Сейчас нагонят!

Перстень без особых церемоний цапнул книгочея за загривок и швырнул в сторону чащи. Сам задержался ровно на миг, деловито окинув взглядом погоню. Монашка настиг в два прыжка.

— Хорошо, не раньше нагнали, — бросил он на ходу. — В лесу из луков не особо постреляешь, а на этой прогалине были бы как на ладони. Худо, что собаки…

Теперь каждому приходилось двигаться самостоятельно — Перстень держался в нескольких шагах позади, не спуская глаз с преследователей. Несколько раз книгочей упускал его из виду, постоянно утешая себя тем, что виной тому треклятые деревья и густые кусты. Он даже обрадовался, когда вдруг понял, что просветы меж деревьями увеличились, а кусты орешника не казались больше непроходимым воинством, грозно ощетинившимся копьями веток да сучков. Радовался до тех пор, пока не осознал: сквозь куцый строй деревьев на него насмешливо смотрит обширный простор широкого поля. Рощица оказалась вовсе не спасительным лесом, а совсем узенькой полоской, проскочили которую они на одном дыхании. Как быстро это незначительное препятствие преодолеет погоня, думать не хотелось совсем. Яшка снова замер на месте, от ужасных предчувствий надвигающейся неминуемой беды не в силах сдвинуться ни на шаг. Сначала он сам не понял, как вновь продолжил движение. Потом, в очередной раз услышав над самым ухом надсадные проклятия воеводы, догадался, что это Перстень подхватил его чуть не подмышку, и упрямо тащит вперед, как лиса задушенную куру. Смысл слов, которые на ходу выплевывал варвар с всклокоченной бородой, дошел до него не сразу — лишь после того, как лысый тряхнул его хорошенько и гаркнул почти в ухо:

— Оглох ты, что ли?!

Еще раз взглянув в глаза монашка и удостоверившись, что тот уже пришел в себя, Перстень повторил:

— Беги во все лопатки. Понял? Не оглядывайся. Я их задержу здесь, — едва сказав это, воевода без лишнего вежества швырнул тщедушное яшкино тельце вперед. С треском пролетев через подлесок, книгочей приземлился за границей деревьев. Быстро оглянувшись, увидел, как Перстень без особой суеты потянул из колчана за спиной стрелу, приладил на лук, резко вскинул его перед собой, помедлил долю мгновения и выпустил ее в сторону стремительно приближающегося лая и хруста ломаемых кустов.

Нашла ли страшная вестница судьбы свою жертву, он уже не узнал — несся с ветром в ушах вперед, изо всех сил стараясь не отстать от оставшихся двоих беглецов. Хром подставил плечо раненому бугаю. Помянув про себя недобрым словом все чудеса науки, благодаря которым он оказался здесь, Яков, догнав Котла с инвалидом, подхватил дружинника с другой стороны. Тот пытался слабо сопротивляться, показывая жестами, что у него в этой руке должно быть копье, но служка неожиданно легко вырвал древко из его толстенных пальцев и понес его сам. Странно, но оно, вопреки ожиданиям, не путалось между ног и почти не мешало двигаться.

Сколько они так то ли бежали, то ли плелись, сказать было трудно. Яшка боялся оглядываться, чтобы от страха вновь не замереть, как вкопанному. Перстня рядом не было, и напнуть под зад, придав ускорения, никто уже не мог. Хотя и впереди трудно было что-то разобрать. В глазах мелькали красные мухи, перед взором плыл серый туман. Как будто этого было мало, так еще и пот заливал глаза. «Богомолец» упер взгляд в землю, стараясь заранее примечать ямы и кочки, чтобы, не приведи Бог, не запнуться о них. То, что они карабкаются по пологому склону холма, он понял только тогда, когда идти стало гораздо труднее.

— Сейчас поднимемся, а там поглядим, кто кого, — тяжело дыша, пропыхтел Котел.

И лишь тогда Яшка осмелился взглянуть в сторону чахлой чащицы, так и не сумевшей стать им надежным укрытием. К его удивлению, от нее они отдалились на почтительное расстояние. С высоты пригорка люди, выплеснувшиеся из-за стены деревьев, казались копошащимися тараканами. Правда, действовали они куда более осознанно. Собак видно не было: видно, воевода успел-таки их утихомирить. Сам Перстень двигался в их сторону, то и дело останавливаясь, озираясь, уклоняясь от падающих на излете стрел и посылая в ответ свои. Тул уже почти опустел, а расстояние между ним и погоней стремительно сокращалось.

К этому времени троица беглецов уже достигла вершины холма, и теперь вниз взглянул и Котел. Яшка сразу же пожалел, что позволил ему это сделать. Дружинник всхрапнул, как норовистый боевой конь, выдернул из пальцев монашка копье, оттолкнул своих помощников в стороны и, откуда и силы взялись, с низким утробным рыком бросился вниз. Книгочей знал кучу легенд и сказаний о великих битвах и деяниях славных выдуманных воинов, но что сейчас делать ему самому — понятия не имел.

В отличие от однорукого. Тот, ругнувшись сквозь зубы, тоже потрусил обратно, вниз.

Когда Котел добрался до своего воеводы, того уже почти настигли первые враги. Двух из них он остановил, выстрелив в упор из лука. Скупо брызнула кровь, бессильно мотнулись назад пробитые головы.

Швырнув бесполезный лук в лицо очередному разбойнику, Перстень точно рассчитанным движением полоснул страшной помесью косы и сабли по его шее, нагнулся, крутанулся на месте, выхватывая ржавый тесак из-за голенища и отбивая нацеленный в грудь выпад.

На Котла было жутковато смотреть даже издалека. Он ревел, как разъяренный шатун, вращал копьем, будто ветряк крыльями, сметая вокруг себя всех и вся. Но с кривой пикой скоро пришлось расстаться. Когда за спину Перстню зашел один из лесных душегубов и уже занес было над ним широкое лезвие секиры, неуклюжий с виду бугай среагировал на опасность быстрее, чем Яшка успел разинуть рот для предостерегающего крика. Туго прогудев в воздухе, копьё отшвырнуло татя на добрую сажень назад.

Когда в дело вступил однорукий, Яшка ожидал скорой и жутковатой гибели. Но знаток не свойственных для средневековья навыков удивил. Он быстро обзавёлся оружием, скрутив шею одному из нападавших и принялся за дело с не меньшим знанием предмета, чем профессиональные вои. Они рубились не яро, а скорее скупо, не затрачивая на каждого из татей больше одного — двух ударов. Берегли силы. Но всё-таки вряд ли они могли продержаться долго. Слишком уж неравна была диспозиция. Особенно после того, как из леса выплеснулась вторая волна погони, еще у реки чуть отставшая от первой. У этих собаки были.

Едва не взвыв от бессильной досады, Яков обречённо шлёпнулся на задницу.

И именно тогда почувствовал, как мелко подрагивает земля. Вполне справедливо ожидая еще какую-нибудь напасть, ни на крупицу не веря в спасение, он диким отчаянным взором осмотрелся вокруг. И чуть не закричал.

От щемящего чувства визгливой радости.

Обтекая с двух сторон холм, на котором пришибленным изваянием застыл «монашек», охватывая место сечи и все разбойничье воинство кольцом, в низину стремительным потоком вливалась латная конница. Показавшееся из-за окоема солнце весело играло на остриях опущенных к земле наконечников пик и островерхих шлемах.

Никогда «богомолец» не думал, что такое зрелище покажется ему самым прекрасным из всего, что он когда-нибудь видел в жизни. Дружина. С чем-то иным спутать ее было невозможно.

Яков заметил, как часть татей бросилась обратно в сторону спасительной чащицы. Их и не думали преследовать.

Видя, что пути к отступлению отрезаны, и спасения ждать неоткуда, оставшиеся ватажники сбились в плотную кучу. Стараясь не подпустить конницу ближе, разбойничья рать огрызнулась жидким роем стрел. Латная лавина накатилась так близко, что особо метиться не было необходимости. Сразу несколько коней с пронзительным ржанием со всего хода воткнулись в луговую траву, встали на дыбы или резко поворотили в сторону, выбрасывая из седел ратников. Но остановить взявшую разбег конницу было уже нельзя.

В следующий миг ватага перестала существовать.

Грузный, мерный, неотвратимый топот десятков подкованных тяжелых коней, до того заглушавший на лугу все остальные звуки, потонул в треске, хрусте, лязге, диком лошадином ржании, порывистой брани и безумных людских воплях.

Когда латники, проскочив разбойничью рать, вновь стали перестраиваться, обтекая место сечи с двух сторон, стало ясно — биться им больше не с кем. Выживших, тесня конями и тыча копьями, собрали в одну кучу как раз у склона холма.

Увидев внизу своих коллег по бегству, Яшка неосознанно припустил к ним. Остановился лишь у тесной группки гридней, обступивших Перстня с Котлом. Всклокоченные, страшные, как черти из преисподней, с ног до головы покрытые кровью — не понятно, своей или вражьей — те выглядели веселыми и помолодевшими. Они радостно скалились и хлопали соратников по плечам.

— …парнишка нас нашел, — уловил с полуфразы слова одного из латников, который что-то пояснял Перстню, Яшка. — Такой крик в лагере поднял, что чуть все кобылы не ожеребились. Дорогу показывал к какому-то разбойничьему хутору. А затем на Ромея напоролись. Он лихо сверкал пятками перед носом погони, — последние слова потонули в дружном гоготе. Теперь он монашку вовсе не казался мужланским, грубым и донельзя варварским. Так вот стоял бы и слушал весь день.

— А уж он нас сюда вывел, — вдоволь насмеявшись, продолжил дружинник. — Хотя, зря, наверное. Вы тут и без нас, похоже, управлялись.

— Это я еще Котла держал, чтоб сильно не распалялся, — ответ воеводы потонул в новой волне мужицкого гогота. Впрочем, этот приступ веселья длился не долго. Прекратился он по первому же слову воеводы, голос которого вмиг стал сухим и требовательным:

— Остальных почему не преследуете?

— А куда им деваться? — пожал плечами гридень, отчего стальные кольца в его кольчуге задиристо звякнули. — Сейчас этих, что взяли, повяжем, оставим здесь десяток гридней, а сами дальше, к тому треклятому хутору.

— Добро, — кивнул Перстень. — Коня мне. И Котла пусть перевяжут по-человечески, а то как юродивый в тряпицах. Нет! Ты остаешься здесь, довольно с меня уже твою тушу на горбе таскать. Ромей! Возьмешь два десятка, обойдешь этот гадюшник с полночи. Калека! Ты — со мной. Малой твой пусть здесь остаётся. Кстати. Слышь, воин запечный, а ты как узнал, в какой стороне хутор? Неужто выследил?

— Вообще-то, нет, — замялся парнишка, невесть как затесавшийся в вооруженную дружину. Вид он имел такой, будто, как и Яков, был здесь совершенно инородным элементом. Впечатление усилиавал виноватый взгляд, что он время от времени бросал на однорукого. — Один человек помог.

— О как! И откуда его в этот медвежий угол принесло?

— А это вы у него спросите, — кивнул вдруг малолетний доходяга в Яшкину сторону. — Его приятель то был. В таком же… сарафане. Сказал, уже седмицу выслеживает кодлу разбойничью. Проводил мерня до стана нашей полусотни и объяснил, куда да каким путём её вести. Никодимом назвался.

Яков обмер.

Это что ж выходит — алкаш специально подставил его под ножи этих рецидивистов, чтобы выследить их прибежище? И всё это время был где-то рядом, не делая попыток спасти?!

— Хорошее дело, — хмуро поглядывая на вытянувшееся яшкино лицо, констатировал Перстень. — Присмотрите кто-нибудь за черноризцем. Есть у меня к нему пара вопросов…

Дождь моросил нудно, зябко, беспрестанно. Ощущение было такое, словно весь мир насквозь пропитался влагой. Крупные капли тяжело падали на землю с отяжелевших листьев деревьев, с коньков мокрых крыш, застывали неприветливыми потеками на заборах. Еще совсем недавно веселые и нарядные, палисадники теперь угрюмо смотрели на улицу сквозь мрачные потемневшие оградки. Дорога, пару дней назад бодро бегущая меж ними, теперь уже не звала весело вдаль, уныло вспухнув непроходимыми лужами и вязкой грязью. Невесомая взвесь на фоне серой мглы будто соединяла потемневшее небо с раскисшей землей. Весь Киев казался огромной нахохлившейся птицей с набрякшими влагой перьями. Которая и рада бы улететь подальше от этой невеселой сырой безнадежности, но не в силах была покинуть насиженного гнезда.

Благо, в стольный град успели прибыть до того, как непогода распростерла над ним свои серые крылья. Правда, хорошие вести на том закончились. Никодим так и не объявился. Впрочем, как уверил отец Василий, он денно и нощно возносил молитвы Вседержителю о спасении праведных душ. И был услышан, Господь вернул в лоно церкви молодого служителя, целого и невредимого. Воротит и Никодима. Тем более, что молиться за него они теперь будут вместе.

Довод этот успокоил слабо. Никодим был не просто старшим в экспедиции — только он знал, каким образом можно вернуться из неё обратно, в нормальное время. И выходило так, что дорога восвояси теперь для Якова осталась закрытой.

Может даже навсегда.

«Что может быть хуже?!» — взвыл он про себя.

Через пару дней узнал. Остаться за надежными стенами киевского детинца Яшке было не суждено. Явился Перстень и попросил дозволения на время отпустить с ним юного служку. На удивленные взгляды и монашка, и настоятеля, пояснил — ненадолго. Исключительно для того, дабы тот показал ему места в Киеве, так или иначе связанные для него с сей темной историей. А для пущей убедительности намекнул, что если и понадобиться ему Яков вне стен стольного града, то лишь за тем исключительно, чтобы распространить учение церкви Единого бога в белозерской стороне. Такой аргумент отец Василий счел богоугодным, и возражать просьбе варварского воеводы, к огромному разочарованию Яшки, не стал.

— Узнали мы, в какой харчевне тебя те двое поймали, — сходу огорошил Перстень, едва они покинули подворье. — Хочешь знать, кто был тот мертвяк, на которого ты тогда напоролся?

— Провожатый мой, должно быть…

— То-то и оно, что нет. Хозяин то был тамошний.

— И что?

— Что-что. А то. Твой провожатый жив-здоров, — испытующе посмотрев в глаза монашку, белозерец немного помолчал. — Правда, никогда в младшей дружине такого гридня не было.

Ничего не понимая, Яшка принялся глупо хлопать глазами.

— Но как? Он же был там! И стражи перед ним ворота открыли, с таким видом, будто своему.

— Нашел я тех стражей. Они подтвердили: да, мол, пропустили тогда в город молодого ромея, то есть тебя, и сопровождающего. Только они его знать не знают. И обратно запускать никого не собирались.

— Что ты хочешь сказать?

— Что хочу, то сказал, — воевода раздраженным взглядом мазнул по послушнику, потом — по степняку. Тот, как обычно, не особенно интересовался происходящим. — Не ждал тебя твой отец духовный обратно — вот что получается. Послал тебя, зная, что обратно уже не вернешься. Почему? Того не ведаю. Но собираюсь сегодня выяснить.

— Как? — от нехороших предчувствий Яшку аж затрясло.

— Проберемся туда и поспрошаем нового ее хозяина. Видишь ли, в местечко то тебя не случайно завели. Дурной оно славой пользуется. Будто бы ворье местное там обретается, а хозяин был у них навроде старшого. Добрые люди по ночам туда не заглядывают. Разве что те, кто издалека в стольный град пожаловал, да кун за обычный постоялый двор набрать не может, туда идут. У них там место такое есть, специально огороженное, да ты помнишь, наверное, где за скромную плату могут провести ночь и за свое добро не переживать. Кто ж его тронет, верно? Так вот. В ту недобрую ночь не только тебя выкрали, но и хозяина той корчмы порешили. Так что теперь там заправляет сын его. Знаешь, как выглядит? Рябой такой, бороденка жиденькая, глаза глубокие, черные. Говорят, после той неприятности, что с родителем приключилась, всегда под одеждой доспех носит кожаный, — Перстень снова недобро ухмыльнулся. — Хотя, думается мне, до того раза тоже носил. Только поверх сорочки. Как считаешь?

ХХХ

С тех пор, как монашек побывал здесь в первый раз, окрестности воровской корчмы не особенно изменились. Разве что забор, под которым он в ту мрачную ночь уснул, кренился под невесомыми прикосновениями ветерка еще больше. Да трава по другую сторону проулка разрослась до поистине исполинских размеров. По правую руку за огороженным плетнем пустырем по-прежнему теплились уютные огоньки костров. Можно было даже подумать, что находится Яшка в том же самом месте в то же самое время. И словно не было жутких мытарств. Единственное отличие — на сей раз над захожими путниками нависал грубо сколоченный и крытый прелой от мороси соломой навес. За прибавившей в уюте оградкой народу оказалось сегодня гораздо больше. Видно было, что день, когда князь Святослав примет сына под своё воинское покровительство, избавив от забот нянек княгини Ольги, приближается.

— Делаем, значит, так, — они присели в кружок в то самое место, где в ту ночь уснул монашек. — Я иду внутрь, осматриваюсь. Может, хозяина там и нет вовсе, мало ли куда его может понести. Если же он на месте, и народу там не особенно много, справимся: скрутим рябого да поспрашиваем.

— Зачем все эти сложности? Вы ведь дружинники. Пришли, да спросили прямо, что к чему. А не захотел говорить — в поруб.

— Все-то у вас, ромеев, просто, — покачал головой лысый. — Это в Белоозере я бы так и сделал, и попробовал бы кто-нибудь не сказать того, что спрашиваю. А здесь стольный град. Тут я — никто. Леший из северных болот.

— А почему князю обо всем этом не рассказать?

— О чем?

— О том, хотя бы, что в Киеве под самым его носом такие непотребства творятся, людей убивают, духовных особ из самого Царьграда колотят да в поруб сажают, рать разбойничью в лесу держат…

— Угу. И стоит за всем за этим его, князя, ближник.

— И что?

— А то, что такого быть не может. Обвиняя во всем этом боярина киевского, который самому князю чуть ли не брат кровный, получится, что мы и на Светлого тень бросаем. А за такое и башку снять могут. И тебе заодно. Так что… Разобраться надобно. Тем более, завтра мне велено пред светлы очи князя явиться. Вот и надо успеть узнать кой-чего.

Воевода достал из-за пазухи пузатую глиняную баклажку. Взболтнув весело булькнувшее ее содержимое, зубами вырвал из горлышка деревянный кляп, выплюнул его на траву и, высоко задрав голову, одним махом вылил чуть не половину себе в глотку. Оторвавшись от нее и крякнув — то ли довольно, то ли досадливо — вытер губы рукавом видавшего виды кафтана и шумно выдохнул. Мощный винный дух чуть не сшиб монашка с ног. Увидев его лицо, Перстень довольно оскалился.

— Вот теперь точно сойду за своего, — сообщил он, поднимаясь на ноги. Еще раз изрядно отхлебнув, выбросил посудину куда-то за в траву за ограду.

Действительно он так набрался, что его заметно покачивало из стороны в сторону, или только делал вид, понять было сложно. Когда, промазав на крыльце мимо ступени, Перстень чуть не брякнулся на землю, расхохотался во все горло, затянул какую-то непристойную песню, и, уверенно дернув за кольцо, распахнул тяжелую дверь.

— И чем ты занимаешься? — спустя пару минут неожиданно нарушил тишину тихий голос. Поначалу монашек обмер, решив, что снова угодил в какую-то засаду. И лишь когда вопрос повторился, понял, что задаёт его степняк.

— В каком смысле — чем? С тобой тут сижу, жду …

— Нет, — оборвал печенег его на полуслове. — Чем ты обычно занимаешься?

— Обычно? Ну,…чем и полагается. Чем же еще?

— В моем юрте шаман был. Очень сильный. С богами говорил. А они — с ним. Однажды меня сильная хворь свалила. Все думали, помру: братья думали, отец думал, мать даже не плакала уже. Шаман только не думал. Он меня и спас. Вот я и говорю: от него мне — польза. А от тебя какой мне прок?

— Тебе? — туповато переспросил Яков. Чего-чего, а диспута на богословские темы он в эту воровскую ночь никак не ожидал.

— Да. Шаман меня от хвори излечил, жизнь спас. А ты, посланник правильной веры, можешь тоже полезным быть для меня?

Яков посланником правильной веры не был, но, накрепко усвоив уроки Никодима, решил играть роль до конца.

— Грамоте могу обучить.

— Мне она без надобности. Без нее весь мой род жил, и еще столько проживет. В степи сабля только надобна. И лук.

— А с чего ты взял, будто спас тебя от немочи именно шаман? — Может, шаман твой и вовсе молитвы Христу возносил, и именно они тебя исцелили?

— Может, — совершенно недрогнувшим голосом согласился абориген. — Тогда мне от бога твоего в самом деле польза вышла. Я совсем не против. Я против людей, от которых людям нет никакого проку. Не я же виноват в том, что вере вашей учат именно такие. Вы не можете ни дождь вызвать, ни дичь в силки загнать, ни рану залечить, ни хворь на врагов наслать. Вот как ты думаешь, зачем мне вера бесполезных людей?

Теологический диспут прервался внезапно. Взгляд Якова лег поверх плеча степного варвара, и слова репьем зацепились где-то в горле. Брови поползли вверх.

Над тыном, за которым они хоронились, воздух затопило яркое алое зарево. Харчевня горела.

Сердито прошипев на своем индюшачьем наречии что-то, должно быть, не особо цензурное, Ромей подхватил монашка за шиворот и поволок за собой. Огонь еще не набрал той силы, чтобы с победным ревом поглощать целые бревна и рушить массивные перекрытия кровли. Но в одном из окон уже вырвался на волю, начав сердито полосовать жаркими языками хмурые наличники и массивные ставни. Горели они с неохотой, то и дело огрызаясь сердитым шипением — дождь, ливший уже несколько дней, успел напитать их тяжелой влагой. Черные клубы дыма в нескольких местах выбивались из-под крыши, поднимая ленивые и тяжелые удушливые покрывала. Кое-где в них злорадно посверкивали рыжие языки огня.

Ромей шустро, как стриж за мошкой, взмыл по ступеням крыльца и распахнул дверь. В зале харчевни огонь еще не стал таким полновластным хозяином, как на поварне, оттуда вырывались через дверной проем голодные языки пламени, зло облизывая нестерпимым жаром косяк и толчками наполняя потолок едким саваном жирного дыма.

Словно черти в преисподней, на фоне безумных плясок ярого огня рубились несколько человек, поблескивая в дрожащем мареве хищными жалами клинков. Вернее, они не рубились, а скорее барахтались, стараясь держаться подальше как от пожара, так и от стали. Пока Яшка, подслеповато щурясь и прикрываясь рукавом рясы от удушливой горечи дыма, пытался хоть что-то рассмотреть в этой дьявольской круговерти, степняк метнулся в гущу схватки. Лишь когда Ромей, не особенно заботясь о благородной красоте поединка, без особых церемоний воткнул невесть откуда появившийся в руке нож в спину ближайшего душегуба, Яков понял, что тут творится. Четверо наседали на белозерского воеводу, стараясь взять его в кольцо. Это в их кулаках поблескивали короткие клинки, а Перстень сжимал в своих пудовых лапищах какой-то длинный деревянный дрын, один конец которого потрескивал веселым огнем. После заступничества степняка нападающих стало на одного меньше. Лишь бы, подумалось вдруг послушнику, Ромей не зарезал того, кто нужен был им сегодня живым. Словно прочитав его мысли и немедленно им воспротивившись, довольный клиент шамана принялся так рьяно размахивать своим тесаком перед носом ближайшего татя, будто захотел порубить того на капустные лоскутки. Ясное дело, долго сопротивляться ловким и еле различимым выпадам опытного лазутчика подзаборный душегуб не смог. Длинный его свинокол, пару раз мелькнув в чадном воздухе, вдруг вырвался из кулака и скрылся где-то в темноте. Разбойничек же как-то хрипло закашлялся, согнулся пополам и упал на колени. От удушья или нет, Яков в наполнивших горницу клубах тяжелого дыма не разглядел. Оторвался он от ошалелого созерцания корчащегося на полу человека лишь в тот миг, когда еще одного засапожных дел мастера Перстень огрел по рукам бревном и, со всего маху сунув ему горящий конец этой оглобли в лицо, вытолкнул татя в ревущую торжествующим пламенем поварню.

До сих пор Яшка имел о муках ада лишь то представление, что рисовало ему воображение. Оказывается, грешников в преисподней ждали муки гораздо страшнее тех, что он мог себе представить. По крайней мере, надсадные крики несчастного, на какое-то время даже заглушившие рев и треск пожара, заставили его неосознанно метнутся в сторону, подальше от страшной картины. Монашек запнулся о лавку, перевернул ее и рухнул на стол, который также поспешил завалиться набок.

«Второй раз сюда захожу, и второй раз переворачиваю все вверх дном», — мелькнула дурацкая мысль. Спеша подняться на ноги, он мазнул взглядом по стене, у которой только что стоял. И оторопел. В том месте, откуда монашек так неловко перелетел через стол, в бревне хищно торчал болт самострела. Резко повернувшись в ту сторону, откуда скорее всего прибыл подарочек, «черноризец» столкнулся со взглядом старого знакомца. Рябой провожатый зло щерил зубы с ведущей на второй поверх лестницы. Руки его проворно крутили ворот, натягивая тетиву небольшого арбалета. Именно в этот миг, что-то громко выкрикнув, Перстень одним рывком поднялся на ноги, вставая между стрелком и его намеченной жертвой. Последний из четверки напавших на воеводу станичников неопрятной грудой валялся на полу. «Служка» постарался как можно быстрее отвести взгляд от его неестественно вывернутых рук и шеи. Куда вдруг снова запропастился Ромей, в тот миг даже в голову не пришло. Куда больше занимало оружие в руках ряженого гридня, потому как не нужно было родиться воином, чтобы понять — рябой всячески пытается выцелить именно его, Якова. Если бы не белозерец, то короткая песня его нехитрой жизни была бы спета несколько мгновений назад. Теперь же мужичок с жиденькой бороденкой не знал, в кого лучше выпустить стрелу. Правда, раздумывал он, как здесь было принято, очень недолго. Одним коротким жестом рванув тупое рыло арбалета в сторону Перстня, нажал на спуск.

Дружинник, старавшийся стоять к стрелку вполоборота, вдруг как-то неловко бухнулся на колено, будто получил в грудь размашистый молодецкий удар кулаком.

Рябой, отшвырнув в сторону разряженное оружие, ловким жестом лапнул голенище нарядного сапога, и в руке его тут же угрюмо блеснул нож. Смотрел он при этом снова на Якова.

«Почему в этой варварской стране не запретят носить сапог?» — устало и даже вроде как равнодушно подумал тот. Он оглянулся в сторону двери, в которую только что вошел, и тихо взмолился, чтобы рябой тать не умел так же ловко метать тесаки, как его белозерские знакомцы. Иначе шансов у него совсем не оставалось.

Именно в тот миг, когда он уже подобрался для броска к выходу, Перстень поднялся на ноги. Как он сумел выжить после выстрела с такого близкого расстояния, Яков, признаться, ломать голову не стал. Его внимание вновь обратилось к пожару.

Огонь, с каждым мигом набирая животную мощь, плотоядно терзал массивные балки над головой, разбрасывал колючие искры, непреклонно расползался по широченным доскам пола, все ближе подбираясь к жалким людям с их мелкими страстями, которые уже ничего не могли противопоставить его разрушительной силе. Столы, стоявшие ближе всего ко входу в поварню, обратились в огромные факелы. Едкий дым затопил зал, будто в один миг растворив в себе весь воздух. В очередной раз вдохнув, монашек почувствовал, будто хватанул лёгкими жменю гвоздей. Внутри отдалось острой болью, горло нестерпимо саднило, а в глазах все принялось расплываться. Он закашлялся, упал на четвереньки и попытался ползти к выходу, стараясь не дышать при этом. В голове гудело, левый бок вдруг опалило яростным жаром, да так, что «монашек» вскрикнул, еще больше при этом нахватавшись дыма. Свет в глазах окончательно померк, а воздух в груди сменила рвущая плоть невыносимая боль…

…Яков не знал, как много времени прошло с тех пор, как он стал нормально дышать. Воздухом, а не дымным угаром. Впрочем, намного легче оттого не стало. Все нутро словно продолжало полыхать, отяжелевшую голову разламывала боль, а легкие выворачивались наизнанку от надсадного кашля…

Когда сознание понемногу стало возвращаться, а мир — обретать все более четкие черты в зудящих и слезящихся глазах, понял, что лежит в грязи посреди дороги. Особого отвращения, осознав это, удивительное дело, не испытал. Скорее наоборот — стылая сырая земля приятно холодила едва не обуглившуюся плоть.

Харчевня полыхала вся, от крыльца до крыши. И видно было, что красному петуху этой жертвы мало. Он уже хищно поглядывал на окрестные дома, подбрасывая высоко в темное небо жирные хлопья пепла и сажи. Вокруг сновали люди, что-то истошно вопя и пытаясь то ли сбить пламя, то ли не дать ему перекинуться на соседние постройки. Все это Яшка понимал слабо, едва-едва цепляясь за так и норовящее ускользнуть сознание.

— Дыши, колдун, дыши, — вдруг раздался хриплый шепот почти у самого его уха.

Обернувшись и тут же зажмурившись от приступа резкой боли в голове, Яков несколько мгновений не мог открыть глаза. Когда же, наконец, проморгался, узрел прямо перед собой ухмыляющееся лицо Перстня. Оно было черным, как у мавра, и здорово осунувшимся. Подняв взгляд выше, увидел и степняка. Тот нависал над лежавшим так же, как черноризец, посреди дороги воеводой.

— Зачем вы меня сюда притащили? — перехваченным в саднящем горле голосом прошептал Яков.

— Кто ж знал, что так оно все обернется, — как-то непривычно виновато прозвучали слова грозного воеводы. — Хотел вас нос к носу столкнуть, а потом и взять лиходея за горло… Никак не думал, что он после смерти батюшки так перетрухнул, что чуть не каждого незнакомого человека в корчме приказал подымать на ножи. Вдруг-де и за ним убивцы родителя явятся.

— А пожар-то откуда?

— Не помню уже, — рассеянно пожал плечами Перстень, скорчившись при этом движении от боли. Недовольно посмотрев на торчавшую из него стрелу, будто она, устыдившись его взгляда, сама могла вылезти из тела, он продолжил, — как-то само вышло. Отмахивался, где-то чего-то на что-то перевернул, оно как-то и занялось. А если б не подклад кольчужный в кафтане, так меня б не только поджарили, но ещё б и продырявили, как Котла.

ХХХ

Чем хороша весна — погода не в силах долго изливать на людей свою обиду. Стылые дни могут изрядно утомить бесконечной унылостью, а могут и завершится так скоро, что никто не скажет с уверенностью: были ли они на самом деле, или привиделись в скверном сне. Вот и сейчас мрачные войска туч, многие дни казавшиеся непобедимыми, истаяли за одну ночь. Правда, не полностью. Остатки их полков, обратившись в тяжелые темные облака, еще кружили над стольным градом в медленном хороводе, но беспросветностью уже не отравляли души. Не портил настроения даже время от времени проливающийся на землю дождь. Был он ласков и приветлив. Тысячи капелек опускались с неба, словно легчайший лебединый пух. Они не стучали настойчиво по крышам, не лупили по деревянной мостовой и не бурлили в лужах, стремительно падая из выси, а плавно стелились по воздуху, мягко касаясь земли.

В такие дни особенно неприятно смотреть на творимые людьми непотребства.

Рябой сидел прямо напротив Якова, буравя его тяжелым взглядом, недобро шевеля губами и беспрестанно сшибая брови на переносице. Встречаться с ним глазами было неприятно — и боязно, и как-то противно. Ему все чудилось, будто сейчас его бывший провожатый лихо вскочит на ноги, схватит за шею, либо даже вцепится в горло зубами. Или, как принято в тутошних краях, откуда ни возьмись в его руке очутится нож. В такие моменты до одури хотелось стать варваром. Таким, какими были здесь все. Сильным, гордым, бесстрашным. Которому любые неприятности, что гусю вода. Таким, как эти двое воев, что сидели сейчас рядом и так же хмуро глядели на полонянина. Рябой, похоже, избегал встречаться с ними взорами точно так же, как послушник — с ним.

— Хлопец, я ведь с тобой тихо-мирно беседую, — задушевным голосом пел Перстень. — Почти по-дружески. А ты опять не больно вежественно себя ведешь. Нехорошо это. Ты гляди, терпение ведь даже у меня не бесконечное. Закончится, и отдам тебя в лапы этому вон, — воевода пихнул коленом сидящего на полу, скрестив ноги, степняка. — У него все говорят. И завсегда правду.

В ответ рябой лишь фыркнул и снова упер недобрый взор в Якова.

— Вы даже не представляете, как сильно будете жалеть о том, что сделали. Вам, пни болотные, конец.

— Ты меня уже в третий раз так назвал, — напомнил Перстень. — Видят боги, не хотел я этого.

Тяжелая ладонь опустилась на плечо Ромея.

— Покажи нашему гостю, как ловко у тебя получается правду вызнавать.

От взора Яшки не укрылось, как сильно занервничал никодимов знакомец. Заметил это и Перстень.

— Знаешь, никогда еще такого не случалось, чтобы кто-нибудь его обманул, — чуть подавшись вперед и понизив голос почти до шепота, доверительно сообщил он своему пленнику.

Степняк, не обращая никакого внимания на панические взгляды, которые то и дело бросал на него рябой, принялся деловито расхаживать по горнице. Он заглянул под лавки, пошарил рукой в котомках, что валялись на полу под окном, даже проверил на ощупь яшкину рясу. «Монашек», рассерженно засопев и решительно вырвав из пальцев нехристя край своего одеяния, отодвинулся от степняка подальше. Тот не обиделся. Сохраняя непроницаемое лицо, Ромей подошел к сидящему на лавке полонянину, смерил его изучающим взором, и вдруг, схватив за рукав рубахи, резко дернул его на себя. От неожиданности пленник вскрикнул. Благо, треск рвущейся ткани заглушил его голос.

Перстень подался в сторону «монашка» и доверительно шепнул ему на ухо:

— Сейчас пальцы отрезать будет. Он их спервоначала тряпицей перетягивает — чтоб не кровили шибко.

— Руку, — тихий голос Ромея почти слился с шепотом дождя за окном, но прозвучал так, что Яшка услышал бы его, даже находясь за дверью.

Взгляд рябого панически метнулся с протянутой к нему ладони на Перстня, который немедленно ободряюще кивнул, потом на окно и дверь. Даже задержался под лавкой, словно там в случае чего он смог бы незаметно спрятаться. В глаза степняку корчмарь старался не смотреть. Но и требуемую руку поднимать не торопился.

Безо всякого замаха, словно отрабатывал это движение месяцами, Ромей стукнул тяжелым набалдашником кинжала непонятливого татя в переносицу. Удар получился вроде бы не ахти какой силы. Но из глаз тут же брызнули слезы, а из носа густо потекла кровь. Воспользовавшись мгновением, степняк рывком притянул его руку к себе, зажал ее подмышкой и ловко, одним точным движением спеленал кисть. Когда взгляд жертвы будущих зверств немного прояснился, Ромей уже придавил его руку к лавке, приставил к оттопыренному указательному пальцу нож и выжидательно посмотрел на начальство.

— Слушай сюда, — холодно процедил Перстень. — По-хорошему тебя нужно бы не только пальцев или даже всей руки лишить, но и на кол усадить. Можешь мне поверить — будь мы в моей вотчине, так бы и случилось. Но тебе свезло — здесь я над тобой власти не имею. Правда, она мне, ежели по совести, не больно и нужна. Зарезать тебя можно и по-тихому. Тебе ли того не знать?

Не выдержав тяжеленного взгляда воеводы, пленник опустил глаза. Но даже так было видно, как испуганно они у него бегают, словно продолжая лихорадочно отыскивать пути к отступлению.

— Но тебе здорово свезло. Сегодня мне от тебя кун не надобно. И жизнь свою можешь себе оставить. Пока. Сейчас я с тобой просто поговорить хочу. Все, что от тебя требуется — отвечать на вопросы. И говорить при этом только правду.

Дав полонянину несколько коротких мгновений на то, чтобы осмыслить чего от него хотят, Перстень спросил уже более миролюбивым тоном:

— Как звать тебя?

— Стоян.

— Ясно, — кивнул понимающе белозерец. — Режь.

Как всегда, «монашек» не успел уследить, где закончилась мысль и началось действие. Слова-то он понял, и даже на краткий миг успел почувствовать, как на затылке шевельнулись волосы. Но варварская реакция по обыкновению оказалась быстрее. Гораздо быстрее.

Короткий тошнотворный хруст сменило громкое мычание и яростная возня. Ошалелый взгляд монашка упал на ту самую кисть руки провожатого, которую Ромей так ловко спеленал. Теперь повязка была не грязно-белой. Она очень быстро набухала красным, и оттого, что рябой непрерывно пытался ею трясти и размахивать, тяжелые алые капли грузно разлетались по всей горнице.

Более или менее утихомирился ряженый гридень, лишь почувствовав у горла нож.

— А я ведь просил говорить только правду, — ровным голосом посетовал Перстень.

Ответом ему было лишь бессвязное, но довольно громкое мычание.

— Кличут тебя Жданом. Или скажешь, нет? Нет, ты, давай, говори, чего притих-то? Не так тебя зовут? Ладно. Только учти — вдругорядь соврешь, два пальца оттяпаем. Потом — всю руку. Будем резать до тех пор, пока правды не услышим. Даже если от тебя останется одна голова и куча холодца под ней. Ну, так что? Всё-таки Ждан ты, али нет?

— Ждан, — всхлипнул, будто подавившись воздухом, рябой.

— Ну, вот, — хлопнул себя по колену довольный услышанным воевода. — Другое дело. Это мне по душе. Верно я говорю?

Вопрос, видимо, относился к обоим спутникам. Ромей на это лишь чуть заметно дернул плечом, то ли в знак согласия, то ли показывая, что лично ему все равно — слушать правду или резать пальцы.

— Ежели мы все уяснили, то теперь пора и о деле, — воодушевлено прогудел Перстень, и не собираясь задумываться над тем, что перед ним сидит увечный теперь уже человек, корчится и бледнеет от боли, и, между прочим, рану его не мешало бы обработать. Совершенно равнодушно он кивнул на Якова. — Ты зачем этого малого порешить сегодня хотел?

Глаза ряженого гридня забегали, как куры под колесами телеги. Он опять нервно взглянул через окно на улицу, перевел взгляд на дверь, даже подозрительно покосился на стену — будто опасаясь, что везде вокруг притаились соглядатаи, которые только и ждут, когда он начнет выдавать страшные тайны. Но с ответом мешкать не стал.

— Мне было велено: как только встречу этого молодого монаха, убить его сразу. А голову снести…, - он вдруг осекся, словно язык отказался говорить дальше.

— Ну! Чего умолк?! Кому нести?

— Клину! — чуть ли не выкрикнул рябой, не напрасно опасаясь попросту не успеть ответить.

На короткое время в горнице повисла тишина. Такая, что Яков даже расслышал, как мелко моросящий за окном дождь невесомыми прикосновениями мягко касается наличников и ставней.

— Не расслышал, — ледяным тоном переспросил Перстень.

— Боярину Клину Ратиборычу.

— Ты хочешь сказать, что в твою вонючую нору захаживал княжий ближник?

— Нет. Не он сам. Его человек.

— Что за человек?

— Большой. Матёрый. Плечи в двери не проходят. Лысый, с чубом. Рыло скобленое…

— Не Сычом ли его кличут?

— Точно. Как есть — Сыч.

Белозерец взглянул сначала на Ромея, хотя по лицу степняка никогда нельзя было определить, какие мысли у него в голове, потом перевел взор на «послушника».

— Значит, все-таки живой, — прогудел Перстень себе в бороду. — Объявился мóлодец… И чем же ему сей безобидный отрок помешал? Не пояснил?

— Да не только он, — как-то робко и неуверенно проговорил Ждан. — Вас он тоже мне … поручил. Ежели вдруг встречу. За несколько дней до… пожара.

— А тут я сам к тебе припожаловал, да? — усмехнулся белозерец. — Очень сподручно вышло. И чем же мы ему не угодили?

— Про то не ведаю, — сказал почти ровным голосом рябой, но потом вдруг спохватился, затравленно зыркнул сначала на Перстня, потом на степняка с ножом в руке и затараторил взахлеб. — Правда, не знаю! Правда! Вы только не подумайте… Он же мне ничего никогда не рассказывал…Только велел, что да как делать надобно. А зачем да почему — не моё то дело. Не моё!

— Ладно, ладно, — небрежным жестом, будто от мухи назойливой отмахиваясь, Перстень велел рябому умолкнуть. — Ты мне поведай тогда, что случилось в ту самую ночь, когда ты его, — воевода мотнул бородой в сторону Яшки, — в корчму свою провожал.

— Батя мой под старость изрядно ума лишился. Хватка не той стала. Понемногу ватажники даже бояться перестали. Вот людишки его и принялись шептаться — пора, мол, его… ну, менять. А у нас ведь как меняют? Камень на шею — и в реку. И меня бы вслед за ним… Наследники в таком деле ни к чему. И вот, когда я уже кожен день ждал, что меня кто-нить из-за угла пырнёт, явился ко мне этот Сыч. Боярина Клина, значит, человечишко. Он и предложил мне прирезать одного ромея. Никодима вроде б. А мне взамен — помощь в том, чтобы дело батино прибрать.

— Ты, знамо дело, согласился.

— А куда мне было деваться? Я ж говорю — последние седмицы как по ножам ходил. Терять-то нечего было.

— Ну да. Отцом больше, отцом меньше.

— Да он сам в том виноват! Станичников своих распустил! А приструнить, когда они вконец осмелели, не смог. Я-то тут при чем?! Мне, по его милости, нужно было кумекать, как свою шкуру спасать.

— Довольно ныть, — отрезал Перстень. — О деле говори.

— В тот день Сыч меня нашел. Сказал, ночью этот Никодим должен к отцу в корчму наведаться. Мне нужно было его провести туда дворами да закоулками. А леший этот вдруг, будто заподозрил чего, возьми, да и передумай в гости идти. Проводи, говорит, заместо меня этого вот малого, — рябой тряхнул кудлатой бородкой в яшкину сторону, — Меня как потом прошибло. Сыч-то ведь не знал ничего. А как его предупредить? Пока шли, голову все ломал, и так и этак прикидывал… Потом, вроде, придумал. Оставил молодого под забором, сам в корчму подался.

— Не тяни. Что Сыч?

— Осерчал. А потом и батя, как узнал, что за его спиной такие дела творятся. Наши дела отдельно, а княжьи да боярские — отдельно. Поцапались они с Сычом. В общем, зарезал он батю… Прямо в корчме. Меж столов стояли, шумели, ссорились. Сыч вдруг нож свой выхватил, красивый такой, с костяной ручкой… И все. А я что? Что я сделаю?

— Дальше.

— Сыч мне и говорит: так мол и так, теперь корчма твоя. Ежели чего, ищи меня, помогу. Долги свои, дескать, не забываю. А мне чо? Подались мы с подручным Сыча этого молодого ромея искать. Специально обошли вокруг десятой дорогой, чтобы, ежели напрямую сунемся, не спугнуть. Приволоклись к тому месту, где я его оставил. А его нет. Трава примята, а самого как корова языком слизнула. Сычев человек и говорит: беги, мол, обратно к детинцу. Успеешь перехватить…, - рябой опасливо покосился на своих мучителей, на монашка, мельком глянул на клинок в руках степняка, который тот любовно утирал тряпицей от его, ждановой, крови. — Успеешь, дескать, заступить малому дорогу — режь. Уйдет — тебя на ножи поднимем. А сам — в корчму. Мою уже, стало быть…

— И что?

— Не нашел. Думал, все, конец. А потом оказалось, что Сыч вовсе из стольного куда-то на полночь подался. Мне-то чо? Уехал, значит, я ему без надобности… И вот, спустя столько времени, снова объявился. Я уж с жизнью распрощался — за мной, смекаю, явилось идолище. Ан нет. Тогда-то он мне вас и припоручил…

Ждан замолк, сгорбившись и вобрав голову в плечи. По всему было видно, что сказать ему боле нечего.

— Всё? — задал первый свой вопрос Ромей таким бесцветным тоном, что рябой еще больше скукожился и даже мелко затрясся. Обращался-то степняк не к нему, а к Перстню. Всем ведь ведомо, что негоже разговаривать с тем, кого сейчас собираешься порешить.

— Нет! — вскрикнул, заметив это, рябой. — Не всё! После того, как ко мне давеча Сыч наведался, видел я и этого…Никодима.

— Что?! — опережая вопрос Перстня, взвился Яков.

— Эта гадина пьёт столько, что таиться ему бесполезно. Кто с ним знаком — а в кабаках это очень многие — тут же признали и донесли мне.

— Где он?

— Скажу, коль живота не лишите. Уж этого лешего заморского, что отца моего в могилу свел, выгораживать не стану…

— Да что ты им, как тряпкой мокрой машешь?! Кисть! Кисть твёрже держи. Ты рубишь, или мух пугаешь? В сече будешь так мечом вертеть, вмиг башку оттяпают, — Котел вольготно пристроил солидное тело на завалинке в тени клети и строго следил за кутькиными потугами овладеть клинковым боем. — Суются в дружину криворукие всякие, а нам учи их, чтоб уши себе не пообрубали.

Последние слова, хоть и сказаны были об ушах Кутьки, предназначены были вовсе не для них. По княжьему подворью проворно сновали туда-сюда сенные девки, то ли спешащие по каким-то своим челядинским делам, то ли желающие тайком взглянуть на раненого храбреца. Котел, знамо дело, надеялся на последнее.

Время от времени весомо поднимал свою геройскую стать со скамьи, солидно шествовал к неразумному ученику, перенимал у него из рук короткий акинак и терпеливо показывал, как нужно им управляться. Выходило у него это грозно, умело и даже как-то печально. Словно сокол в клетке пытался взмахнуть крыльями.

За то время, что они прибывали в княжьем детинце, раненый дружинник не только успел научить Кутьку, с какой стороны подходить к мечу, но и перещупать, должно быть, половину дворовых девок. В отличие от парнишки, который вечерами после всех воинских занятий еле-еле доплетался до лавки, обустроенной в челядной, ночи видный дружинник проводил исключительно на сеновале. Являлся под утро. Да и то для того лишь, чтобы милостиво позволить княжьим знахарям сменить повязки, да сделать примочки с притирками. Жрал по-прежнему за пятерых.

Хрома не было. Почему-то не захотел делить с ними крышу в княжьем детинце. Хотя, казалось бы, уж он-то, бывший киевский дружинник, должен чувствовать себя здесь, как рыба в воде. Но он не чувствовал. По правде говоря, даже не собирался ехать в стольный град. Поначалу рассудил так: коль в Киев подался белозерский воевода, то уж кому еще, как не ему след предстать пред Светлым князем? Однако Перстень нашёл, как на него надавить. Сказал Кутьке, что берёт его с собой. Дружинным отроком. Однорукий взбеленился. Он в Белоозере-то не захотел оставлять деревенского парнишку, а уж о том, чтобы волочь его с собой в великокняжеский детинец, даже речи быть не могло. В первый раз Кутька увидел старосту столь разгневанным. Крови пролиться не позволил Котел. Он торжественно поклялся увечному, что лично присмотрит за мальчишкой. В стольном граде (откуда, кстати, он в своё время и подался в Белоозеро, так что был там своим), в темном лесу, да хоть бы у ящера в пасти волоска с его несмышленой головы не упадет. Правда, пока ехали в Киев, вышло как раз наоборот. Рана дала-таки о себе знать. Котел слег, и пришлось обхаживать его целыми днями и даже ночами.

В Киеве никто кидать цветы им под ноги даже не подумал. Да ладно бы цветы — встречать даже никто не кинулся. Приехали и приехали. Много таких тут вертится. В детинце светлого князя он был вовсе не витязем, едва не положившим жизнь за правое дело, а чучелом лесным. Даже для дворни. Котел — тот да. Бывший киевлянин, пузатый, солидный, грозный да еще и раненый. Не дружинник, а прям боярин. И почета достоин, и подражания. А на заморыша деревенского все без исключения смотрели сверху вниз. Ну, бегает днями по пряслам детинца да вокруг рва, пόтом обливается, железками машет. Подумаешь, деятель.

Словом, очень скоро Кутька понял, почему Хром так не хотел оставлять молодого несмышленыша ни в белозерских теремах, ни в первопрестольных хоромах…

Но для себя он, накрепко стиснув зубы, порешил — перешагнет и через это.

Сейчас стоял посреди заднего двора, уперев ноги в землю и держа перед собой на вытянутых руках после многочасовых упражнений ставший совершенно неподъемным клинок. Меч в его длани ни в какую не желал становиться продолжением кисти, как того требовал Котел, и уж тем более не собирался сидеть в кулаке неподвижно. Он предательски дрожал и отплясывал так, будто до смерти замерз морозным утром. Волосы прилипли ко лбу, пот тяжелыми каплями скатывался на глаза и оставлял неряшливые дорожки на щеках. И запястья, и плечи налились острой пульсирующей болью, а перед глазами будто метался рой докучливых белых мух.

— Ведомо ли тебе, что самое главное для воина во время боя? — назидательным тоном поинтересовался важно прохаживающийся вокруг бугай.

— Нет, — не то прохрипел, не то просипел Кутька. Наставления Котла о том, что же самое главное в бою, менялись каждый день. Было даже интересно, когда же он начнёт повторяться.

— Ясно дело, не ведомо. Выше держи! Кисть! Крепче кисть.

Воин, придирчиво осматривая боевую стойку отрока, по крайней мере, каковой тот ее искренне считал, обошел вокруг парнишки еще раз, вразвалочку вернулся к своему насиженному месту в тени клети, опустился на скамью, блаженно вытянул ноги.

— Самое главное в бою, герой ты недоструганный, иметь крепкую руку. Устала она, не успела вовремя оружием махнуть и, считай, без башки остался.

Он назидательно вынул откуда-то из-за пазухи кожаный мех, наполненный чем-то булькающим, зубами вырвал пробку, с наслаждением выплюнул ее на пожухлую стоптанную траву под ногами и опрокинул горловину себе в рот. Содержимое с готовностью полилась ему в горло, заструилась по бороде, затекло за шиворот.

— А я думал, что самое важное — правильно владеть клинком, — простонал Кутька. По совести говоря, он не столько хотел поддержать разговор, сколько отвлечься от боли, словно раскаленными спицами пронзившей руки.

— Это да, — довольно развалился на скамье Котел. — Но если рубишься весь день, до самого заката, то умение обращаться с оружием становится не так важно, как умение продержаться как можно дольше.

— Тогда зачем всё это? — с мукой на лице кивнув на клинок, словно держал в руке ядовитую змею, процедил ученик. — К чему эти премудрости владения оружием?

— Ха! Я ж тебе говорю — сеча может длиться до заката. А что ты будешь делать в самом ее начале, на рассвете, когда у всех умельцев сил ещё хоть отбавляй?

— Эй, белозерцы! — раздался окрик с высокого крыльца, что вело в княжеские палаты. На них сверху смотрел молодой румяный гридень с вихрастым чубом. Латы на его груди горяли нарядным блеском, а меч так ладно сидел в ножнах, будто никогда их и не покидал. — К князю! Живо!

Вели его по таким задворкам детинца, что первой мыслью было — тащат убивать. Никодим с провожатыми прошли мимо клетей да подклетей, обустроенных для челяди, миновали обширную дружинную избу с высоким крыльцом и ступенями, стоптанными за годы сотнями ног, обогнули длинные хоромины княжьих конюшен и вышли во внутренний дворик, ограниченный с двух сторон смыкающимися стенами построек, а с двух других — невысоким, чуть выше пояса, тыном. Здесь, судя по всему, была обустроена площадка для ратных занятий гридней. Сейчас она пустовала.

Вернее, как пустовала. Несколько человек на ней всё же наличествовало. Князь на удивление не выделялся ни одеждой, ни государевой величавостью. Единственное, что могло выдать в этом воине самодержца — нетерпеливое раздражение, какое всегда бывает у людей, не привыкших ждать. Особенно, если они молоды. Двое других готовы были порезать друг друга прямо на месте. Благо, оружие у всех изъяли. Но они — тучный бородач с богатой одышкой и стройный калека без руки — без устали секли один другого взглядами.

Хотя, конечно, не так, как жгли Никодима глаза заметно исхудавшего «серьёзного аналитика». Тот понуро сидел на земле, привалившись спиной к плетню и всеми силами старался изобразить из себя пустое место. Но когда стражники привели его куратора, умело подбив сзади ноги, поставили на колени и молча удалились, Яков едва не кинулся к нему с кулаками.

Что ж, имел полное право.

Хорошо, хоть остальные глядели на него привычно и ожидаемо. Как спешащие по важным делам прохожие всегда смотрят на сидящего в луже посреди бела дня алкаша. Так, будто к их человеческому роду это существо не имеет никакого отношения.

— Знаешь, княже… — просипел тучный боярин. — Я ж ведь еще с батюшкой твоим в походы хаживал, да границы державы его блюл в мире. И тебя помню еще сопляком. Вот, честно если говорить, руку на сердце положа да пред взором Ярила представ, устроил бы тебя поперек лавки, да задал бы хорошей порки. Так, знаешь, по-отечески. Чтобы в следующий раз понимал, что ребячество ребячеством, но не каждую шутку стерпеть можно.

— Твоя правда, Молчан Ратиборыч, батюшке моему ты служил верой и правдой. И мне тоже упрекнуть тебя не в чем. И сыну моему, хочется верить, такоже не в чем будет. Но то пора бы уже уяснить, что ребячеством я давно уже не маюсь, а поперек лавки меня можно положить в том только случае, ежели сам готов лечь поперек плахи. Лишь из уважения к твоей славе воинской, верности столу киевскому да мудрым сединам я постараюсь забыть твою дерзость. Как и все здесь, — обвел он тяжелым взглядом собравшееся вокруг него маленькое вече. — Тем более, что в воинской доблести и верности Хрома тоже никто не сомневается.

— Что ж тогда он отослан был от стола?

— По моему слову. Личному.

— Но… — было абсолютно очевидно, что такого ответа толстяк не ожидал услышать совершенно никак. Он замялся и сник, глаза его забегали от князя к однорукому и обратно.

— Теперь ты, Молчан, готов слушать?

— Да, — упавшим голосом прохрипел боярин.

Самодержец коротко кивнул однорукому. Тот мельком глянул на «аналитика». Вроде бы даже немного ободряюще. Затем недобро посмотрел на Никодима. Что того лишь порадовало. А то он уже начинал ощущать себя не то, что гостем в чужом мире, а вовсе сторонним зрителем в кино. От которого ничего не зависело, и о существованиии которого главные герои даже не подозревали.

— Все мы, собравшиеся здесь, знаем друг о друге поболе, чем каждый думает, — принялся туманно разглагольстовать однорукий. Никодим, вздохнув, уже собрался было ещё раз перебрать собственные мысли, раз уж ему решили предоставить такую удобную возможность. Но затем «паралимпиец» сумел его удивить. — Не многие ведают о гостях нашего мира. Те, про кого я точно знаю, что они в курсе таких дел — сейчас здесь. Кроме Клина Ратиборыча. Брата Молчана. Так уж вышло, что во время пленения я выяснил: служитель нового бога, из тех, кого приютил в своём детинце Светлый князь — один из пришлых из другого мира людей. Вот он, кстати, тут сидит, — кивнул однорукий на Якова.

Тот мгновенно перевёл взгляд на Никодима. Еле сдерживаемой ярости в нём больше не наблюдалось. Теперь её сменило виновато-испуганное выражение. И было от чего. Потому что теперь громы и молнии метали глаза Никодима.

«Проболтался, мозгляк!»

Выходит, сопляк раскололся местным и выдал всю информацию про них двоих?! Тот самый «аналитик», который доказывал, насколько опасно оставлять след в прошлом, чтобы эта оплошность не отразилась на будущем?

— Здесь же сидит и другой такой же… пилигримм, — продолжил колчерукий. — Старший по статусу.

«По статусу? Откуда этот лесной пень знает такие слова»?

— Ему наверняка найдётся что нам поведать, — с этим бы Никодим поспорил. — А пока, чтобы у него не возникло сомнений, будто мы пытаемся пустить ему пыль в глаза, пусть послушает то, что в эти дни удалось проведать мне. Тем более, что юный его соратник мои слова может подтвердить.

— В первый раз вижу этого сутулого, — небрежно пожал плечами Никодим.

Князь пожал плечами не менее легкомысленно:

— Если и впредь будешь морочить нам голову, завтрашнее утро встретишь, искренне удивляясь, насколько упрямо может цепляться за жизнь тело человека. Даже если его усадить на кол. Слушай.

Хром принялся расхаживать быстрой, решительной поступью. Деревенские люди, привыкшие к тому, что все идет своим чередом, а за посевом всегда следуют обжимки, так не двигаются.

— Тайна — то, что должно оставаться глубоко в земле, — однорукий оратор был филологом по образованию что ли? Начинал каждую свою мысль очень издалека. И максимально иносказательно. — Мы это понимаем ничуть не хуже тех, кто приходит к нам… извне. И полностью разделяем такие опасения. Поэтому не нужно считать нас идиотами только потому, что живём в другой действительности. Нам известно о многих тайниках, что оставили для себя — или после себя — ваши современники. Хотелось бы, конечно, надеяться, что об их существовании просто позабыли. Но если нет? Если они были оставлены тут, то с какой-то целью? Чтобы не мучаться такими вопросами, князь велел их закопать. Надёжно, чтобы уж точно к ним было не подобраться. Но один, что сыскали в каменном распадке недалеко от Белоозера, с землёй было никак не сравнять. По крайней мере так, чтобы и следа его не осталось. Его завалили камнями, присыпали, схоронили. Но… всё же не так надёжно, как прочие. Потому решили приставить к нему стражу. Так уж вышло, — вроде как смущённо кашлянул он, — следить за тем местом выпало и мне тоже.

Он замолчал, искоса глянув на боярина с князем. Те постарались сделать вид, что не обратили внимания на последние слова.

— А нынешней весною выяснилось, что сей схрон вскрыт и разграблен. Более того — сделали это те, кто точно знал, что там хранится. Потому что ватага, науськаная ими, решила опробовать содержимое тайника на очень кстати подвернувшихся пленниках. В числе которых оказался я с твоим младшим подопечным. Не веришь — спроси его.

— А с чего бы мне верить незнакомому человеку?

— Позубоскаль тут, — свирепо выдохнул тучный боярин. — Княже, отдай его мне. Я из этой ромейской собаки живо вытяну, что надобно.

— Жизнь, например?

Взгляд, которым Хром одарил Молчана, вряд ли можно было бы принять за дружественный.

— Ты что мне сказать пытаешься, пёс?! — мигом взвился толстяк.

— Молчан, ты, видимо, желаешь, чтобы ваши колья с этим

черноризцем рядом поставили? — напомнил о себе Святослав. — Дабы на них уж смогли вдоволь наобщаться друг с другом. Хром сейчас говорит по моему слову. Не вздумай ещё раз перебить.

— А сказать я пытаюсь вот что, — продолжил хмуро двигающий бровями и ровно так же меряющий шагами закуток для ратных занятий инвалид. — Три человека знали о том схроне. Равно как и о том, что именно я за ним слежу. Я сам, князь и твой брат.

— Что ж с того?

— Кто-то, а скорее всего тот, кто и разграбил тайник, послал несколько татей по мою голову. Видно, чтобы убрать единственного человека, который находился в тех краях и о месте том ведал. И мог о пропаже донести Светлому. Так вот сам мне скажи: кто ещё, как не Клин, мог это сделать? Я сам к себе убийц подослал? Или, может, князь? Он, кстати, вот, здесь стоит, спроси у него.

— Вы что же, лично схрон этот закапывали? Втроём? Поди холопишки разболтали кому.

— Никто, кроме нас троих, не знал, что там внутри. Что им было болтать-то?

— И что же там такое было?

— А вот он пусть скажет, — кивнул Хром на Якова. Когда все взоры обратились к нему, «ответственный аналитик» ссутулился ещё больше. И сказал то, чего Никодим услышать никак не ожидал:

— Газ.

— Что? — сморщил брюкву, которую он называл своей рожей, Молчан. — Газ? Это ещё как понимать? Какой ещё нахрен «газ»?

— Не знаю, — судя по тому, что смотрел при этом «монашек» не на боярина, а на своего куратора, ответ он старался держать именно перед ним. — В этом я не специалист. Видимо, какая-то старая военная разработка, раз уж нас решили им отравить.

— И как же вам удалось выжить? — недоверчиво прищурился Никодим.

— Благодаря ему, — кивнул Яшка на Хрома.

— А точнее благодаря этому, — однорукий подошёл к пленнику и кинул ему на колени не особенно аккуратно свёрнутую полосу ткани. Несло от неё кисло и отнюдь не апельсинами. — Эластичный бинт. Обработанный специальным химическим раствором, который при вдохе этот газ, видимо, не пропускает. Нашёл его, когда пробрался в разворованный схрон. Видно, те, кто делал тайник, оставили на всякий случай. А те, кто растаскивал, не знали, что это, и не обратили внимания. Но так или иначе, лаборатории у меня под рукой нет, поэтому точнее ничего сказать не могу. Может, кстати, у вас где таковая имеется? Руководитель экспедиции по идее должен быть проинструктирован о подобных вещах. Ваш аналитик, например, ничего не знает.

Никодим пялился на однорукого во все глаза. И не совсем понятно было, что его смущает в этом человеке больше: то, что он знает целую прорву слов и терминов, которых знать просто по определению не может, или то, что было ещё хуже и непонятнее — похоже, он был в курсе значения всех этих словосочетаний.

По всему выходило, что их тайная миссия на поверку оказалась не такой уж и тайной, как он мнил?

Как мнили все, кто их сюда забросил.

— Теперь-то ты готов говорить? — князь стоял, скрестив руки на груди, и глядел на Никодима.

— Я так погляжу, вы тут и без меня во всём разбираетесь. Что я такого могу сказать?

— Например, какого лешего вы забыли в моём княжестве? Чем тут занимались? Терпел я вашу воронью стаю под своей крышей только потому, что матушка очень уж просила. Думаете, я глух, и не ведаю, что вслед за собой да своей свитой княгиня восхотела обратить в новую веру и моего сына? Знаю. Но до сих пор смотрел на делишки ваши сквозь пальцы: всё равно после обряда опоясывания заберу сына к себе и выбью всю эту дурь. Ждать не долго осталось. Но в свете последних справ глянуть на вас мне пришлось по-другому.

— Чем мы занимались? — хмыкнул Никодим. — Я — пил. Вон, у этого вашего осведомителя спросите. Он подтвердит. С удовольствием даже, я думаю. Он, гляжу, вообще на контакт с охотой идёт.

— А что мне оставалось делать?! — вдруг взвизгнул Яшка-монашка. — Единственный мой здесь союзник кинул меня на ножи и скрылся. Это ещё мне повезло, что я оказался в одной яме со… знающим ситуацию человеком.

— Вот тот-то и оно, — Никодим спокойно остудил пылающий взгляд аналитика. — Не много ли совпадений? Тебе самому-то, аналитик, это не показалось странным?

Князь хмуро хмыкнул, заложив руки за спину.

— Добро. Если ты не хочешь говорить сам, так и быть, начну за тебя. У вас ведь весь сыр-бор начался с чего? Вы узнали, что пропал ваш человек. Приглядывающий здесь за всем от вашего имени. Я даже скажу тебе, как его звали. Храбр. Справный воин. Сотник моей личной охороны. И лучший лазутчик. Вы же его искать прибыли?

— Тоже мне, сдёрнули покров с тайны. Это и вон тот ваш доносчик сутулый знал.

— Конечно. Ты ж ему сам рассказал. Правда, не называя имени. Скажи, ты знал этого человека? Храбра. Как его звали на самом деле?

— Не знаю. Мы не спрашиваем настоящих имён друг друга, — Никодим невесело хмыкнул. — В чём, кстати, с вами похожи.

— Да Род с ним, с его настоящим именем. Не в нём дело. Я ж вижу, что ты его знал. И хочешь найти. Мало того — должен. Или хотя бы узнать, что с ним сталось. Ну, так в этом наши цели совпадают. Почему бы не помочь друг другу?

— Инструкция этого не предусматривает, — ехидно фыркнул пленник.

— А что она предусматривает? Пить целыми днями? И пропивать своих людей? Сначала — Храбра. Потом — вон, его, — кивнул Светлый на Якова. — Благо, мои люди парубка вытащили.

— Ну, не только они…

— Это я тоже ведаю. О том, что именно ты подсказал, куда отряду следовать. Иными словами, неотступно всё это время следовал за татями. Бросил им своего малого, как кость псам, а сам следил и вынюхивал. В сторонке. Мне нужно знать, какое у тебя было дело с боярином Клином Ратиборычем. В чём его долг перед тобой?

— Отвёл как-то его отряд от богатого новгородского каравана. Те пёрли из варяг по воде почти без прикрытия. Узнал, что нарочно эти ладьи купчины отправили — перебить ушкуйничью ватагу, которая их донимала сверх всякой меры. И вместо товаров кнорры те оружными людьми забиты были.

— Причём тут мой брат, гнида гнилая?! — взревел Молчан Ратиборыч, цапая себя по привычке за левое бедро, где обычно торчал черен меча.

— Нам-то в глаза не плюй, Молчан, — поморщился Святослав. — Всем то ведомо, что ежели что у тебя умыкнули по водному пути к грекам, нужно было обращаться к твоему брату. Водил он какие-то связи с ушкуйниками. Теперь, ясно, стало быть, какие именно. Выходит, эта же ватага и рекомый тайник растащила.

— То вы ушкуйников спрашивайте, — пропыхтел, раздувая ноздри, боярин. — Куда их, тех, что не порубили, дели?

— Поспрашивают, не сомневайся, — бесцветно зыркнул на него Хром. — Перстень их в Белоозеро отправил. Там наместник разберётся. А мы пока что можем понять из того, что случилось? Ватагой, которая вскрыла схрон с каким-то смертоносным газом, командовал некий Сыч. На него же, как на человека Клина Ратиборыча, вышли наши дорогие гости-черноризцы. Судя по всему, он узнал вещицу пропавшего сотника Храбра, которую ему предъявил Никодим. Что ж выходит? Уж не связаны ли меж собой два эти события?

Последний вопрос однорукий явно адресовал Никодиму. И по лицу его понял, что тому пришла в голову такая же мысль.

— У Сыча вашего то спрашивайте, — пропыхтел Молчан.

— Спросили бы, — с готовностью повернулся к нему Светлый. — Да исчез куда-то Сыч. Растворился. А ты, Молчан Ратиборыч, неужто до сих пор не допёр, к чему этот наш разговор клонится? И какого лешего тебя на него вызвали? Уж точно не для того, чтобы ты вместо ответа то на одного кивал, то на другого. К тебе у меня этот вопрос, боярин. Клин — брат твой. И мне очень любопытно было б вызнать, до какой меры вы с ним посвящены в дела один другого. И как делами теми повязаны. Не разбойными, заметь, да ушкуйными делами. А совсем тёмными. Убийство моего личного вызнавателя да разграбление тайника с отравой, что может целый город к праотцам отправить — это уже серьёзнее некуда. Можешь доказать, что никакого к ним касания не имеешь?

— Не имею, — хмуро хрипнул толстяк. — Доказать не могу.

— На слово прикажешь тебе верить? Братцу твоему, вон, тоже верил. И где он теперь?

— В Киеве нет… — еле слышно пробурчал Молчан.

— Знаю. И в усадьбе тоже. Ни в его, ни в твоей. Да-да, что смотришь? Туда я тоже отряд отправил.

— Что ж княже, и на меня облаву устроили? И на домочадцев моих?

— Нет. Живы-здоровы. Пока, — совершенно недвусмысленно подчеркнул самодержец последнее слово. — Где он, Молчан?

Толстяк перступил с ноги на ногу, хмуро окинул всех взглядом исподлобья. С особенной неприязнью кольнул глазами Хрома.

— В лесной крепи.

— Что за крепь такая?

— Застава. Где хабар хранится под охраной.

— Вы что же, ради своих ушкуйных дел целую крепость срубили?

Молчан хрипло откашлялся, но промолчал.

— Значит, так, боярин, — по голосу князя чувствовалось, что в нём гнев закипает, несмотря на все попытки сохранить внешнюю безучастность. — Возьми с собой воеводу Перстня с его людьми, еще воев, сколько может тебе понадобиться, Хрома с этими двумя… пришлыми, и привези мне сюда своего брата, — подойдя к Молчану вплотную и нависнув над ним, как дворец базилевса над землянкой холопа, он прорычал, — пусть даже на аркане. И если он «вдруг» сможет от тебя уйти, можешь в Киев не возвращаться. И о семье своей забыть. Пока не явитесь обратно вдвоем, я буду приглядывать за ней. Уяснил?

Утро еще и не думало расцвечивать восточный край окоема в рдяные цвета. Даже лесные птахи, всегдашние предвестники наступающего рассвета, еще не проснулись и не наполнили лес дружным разноголосьем. Над головой темным шатром выгнулось ночное небо, и бесчисленные мириады звезд, словно чьи-то глаза внимательно и с неподдельным интересом наблюдали за тем, что творят на земле непонятные двуногие создания.

Деревянная застава, маленькая даже по здешним меркам, казалась одиноким стражем, присевшим отдохнуть по ночной поре возле вьющейся у его ног ленты тракта. Срубили ее на холме, который дорога огибала широкой петлей. Быть может, путникам, идущим по ней, нависшая над трактом крепь и казалось высокой, но с другого холма, на макушке которого стоял сейчас Никодим, она выглядела очень скромно. Частокол, сработанный из высоких сосен, восемь приземистых башен, четыре по углам и еще четыре ровно по центру каждой из стен, какие-то постройки внутри. И ни одного, хоть самого маленького, огонька.

— Затаились тати, кистень им в бок, — проворчал недовольный голос слева. Насколько Никодим успел присмотреться к здешним деятелям, принадлежал он белозерскому наместнику.

Они стояли у кромки леса на вершине холма. Заросшие непролазной чащобой взгорки широким кругом охватывали лысый бугор с деревянной крепостицей. Все остальное пространство до самого частокола было голым, как коленка. Чтобы никакой враг не смог подобраться незамеченным. Кто бы мог подумать, что все эти предосторожности когда-нибудь встанут боком дружине киевского властителя.

— А ты их татями не чести, — глухо донеслось в ответ на ворчание Фрола Силыча. — Там не только ушкуйники. Со многими из тех людей, что там сейчас сидят, я в походах из одного котла варево хлебал. Они всю жизнь служили Киеву верой да правдой, — Молчан тяжело засопел. — На своих прём! Всё бы отдал, кабы дело миром решилось…

— Миром не пожелали, — звякнуло железо доспеха, когда наместник пожал плечами. — Бывает и такое, что брат на брата идет, и отец на сына — коль правда так велит. Я тебе, Молчан, по чести сказать, не завидую, конечно. Да что уж теперь…

— Не завидует он, — рыкнул опальный ближник. — Ты сюда приперся, чтобы это мне сказать?.. Сами справились бы, без твоей жалости.

— Ведаешь, зачем я здесь. На меня тень от закидонов боярина Клина падает ничуть не меньшая, чем на тебя. В моих лесах злодейства деялись! Нет уж, я намерен добраться до него ничуть не меньше, чем ты… А может статься, даже и больше.

— На что это ты сейчас намекаешь? — прошипел закипающий, как чайник, боярин.

— А тут и намекать не на что. Родная-то кровь никогда друг друга не выдаст. Встретились бы вы сейчас, сговорились, расцеловались троекратно, да вдруг и исчез бы боярин Клин Ратиборыч, скрылся неожиданно… Но я того не позволю, уж поверь.

На сей раз короткая тишина уже не казалась просто недоброй.

— Еще такой намёк, и я тебя укорочу на голову.

— Не скажу, что не ожидал.

— Двинули! — обрубил едва не вспыхнувшую свару рык Перстня, который все это время стоял тут же, меж деревьев на лесистом взгорке.

Поначалу Никодим не заметил никаких изменений за укромной занавесью ночной темноты. Но, присмотревшись, различил неясное движение по кромке окружавшего широкую просеку леса. Будто бесплотные ночные духи чащоб разом решили выйти из-под сени лесных исполинов. Чуть погодя он понял, что бор на самом деле как стоял, так и остался на месте. А темные волны, хлынувшие из его недр, образовало слитное движение нескольких сотен вооруженных воинов. Пока Никодим пытался приглядеться, что к чему, киевские полки уже преодолели примерно половину спуска, оказавшись на открытом пространстве, окольцевавшем заставу.

Никаких криков и лязга железа.

— Хорошо идут, — чуть слышно бормотал Перстень. — Так бы и дальше…Эх, братцы, только без шума. Нам бы добраться до стен. Хоть до середины взгорка, будь он неладен!

Сразу после этих слов, будто в насмешку, воздух вдруг наполнился протяжным свистом и еле уловимым шелестом. И лишь тогда в рядах наступающих послышались первые крики. Идущих на приступ накрыл дождь стрел.

Перстень сквозь зубы выдохнул поток ругательств.

Благо, держащих оборону тоже было не очень много, и падающая с неба смерть собрала не столь обильную жатву. Волна киевлян с белозерцами продолжила движение, а за спинами идущих в атаку на земле остались распластанные, неясные в ночной темени силуэты тех, кому не повезло. Кто-то из них пытался приподняться, отползти, помочь встать другим.

Следующий залп уже не принес такого опустошения: в какой-то момент обученные бою воины дружно упали на одно колено, и стальные наконечники стрел со стуком и хрустом врубились в выставленные вверх щиты. В следующий миг дружинники уже вновь бежали вперед.

— Они ведь до подножия холма даже не дошли, — метался в бессильной злобе наместник Белоозера. — Сейчас они стрелы по дуге шлют, а после по прямой, в упор бить станут. Ядрена мать! Командуй лучникам!

— Рано, — спокойно отрезал впившийся в штурм прищуренным взором Молчан Ратиборыч.

— Какое к лешему «рано»?! Да их сейчас перебьют там всех!

— Пусть сначала к частоколу пробьются.

Едва строй наступающих, наконец, дошел до подножия холма, засевшие за частоколом изменили тактику — посылать стрелы принялись не залпами, а вразнобой: каждый стал бить прицельно, выхватывая из рядов штурмующих свою цель. Свистящий шорох перестал быть слитным, и сейчас он раздирал ночную тишь гораздо реже, но менее опасным оттого назвать его было никак нельзя. На сей раз раненых оказалось куда меньше.

Атакующие тоже быстро сменили тактику, плотно сомкнув ряды. Первый упёр в землю высокие щиты, второй воздел щиты вверх, прикрывая ими от падающей сверху смерти и свои головы, и шеломы дружинников передней линии. Продвигаться вперед стало еще труднее. Стрелы продолжали с глухим стуком врубаться в щиты, щелкать, отскакивая от их краев, звонко звякать о железную оконтовку, вонзаться в землю у ног. Но дружина продолжала упорно переть.

— Рано! — слышался раздосадованный хриплый шепот боярина Молчана. Он по-прежнему отмахивался от наседавшего Фрола Силыча.

— Вон, смотри, они теперь раненых добивать принялись! — ткнул пальцем наместник. — Бьют по всему, что шевелится!

— Рано, — упрямо стоял на своем боярин. — Надо ближе подойти.

Никодим и в самом деле не понимал, чего добивается Молчан. Он, казалось, с головой ушел в эту рать. У себя в мыслях, должно быть, уже сотню раз продумал, как она должна разворачиваться, отмерил, сколько ей положено длиться, какой ход должен следовать за каким… Его уже мало заботило, что там, впереди, умирают живые люди. И, похоже, он совсем запамятовал, что бьется со своим родным братом. Хотя, может, и нарочно постарался выбросить эти мысли из головы.

— Эх, ядрена вошь, надо было лучников вместе слать! — не унимался Фрол. — Сейчас бы из-за щитов отстреливались и, глядишь, заставили бы их там головы попрятать.

— Мало у нас лучников. Потеряем только без толку, — у Молчана челюсти словно судорогой свело: отвечал он, еле разжимая рот и выталкивая слова сквозь зубы. При этом ни на миг не отрывал взгляда от штурма.

Шеренги киевлян упорно, шаг за шагом приближались к стенам заставы. Лучники на пряслах теперь старались выцеливать короткие проблески в сплошном ряду щитов. Время от времени стрелам удавалось достичь цели, но прорехи, возникающие в строю из-за падающих воинов, тут же смыкались, словно на взгорок поднимался не плотный строй людей, а какое-то огромное бессмертное существо, умеющее самостоятельно исцелять свои раны.

Конечно, это было не так.

По мере того, как бронированный строй карабкался выше, становилось ясно, какой ценой ему дается это неспешное размеренное и кажущееся неотвратимым приближение к цели. Неподвижные тела, оставшиеся распростертыми на земле, лучше всяких слов говорили, что долго эта атака продолжаться не сможет.

Никодим на миг представил себя в этом тесном ряду, в давке, с целым пудом доспехов на плечах, что все упорнее и упорнее вдавливают тебя в землю, да с тяжеленным, неподъемным щитом на сгибе руки, опустить который означает верную смерть. Невозможно даже остановиться, чтобы перевести дух: строй при этом неминуемо сломается, и добро еще, коль такая заминка кончится твоей лишь смертью. Вокруг тебя соратники, которые так же, как и ты упираются из последних сил, рвут сухожилия, напрягая для каждого шага последние силы. Склон высок, и становится только круче, взбираться по нему труднее и труднее. Но каждый знает, что от него зависит жизнь идущих с ним плечом к плечу людей, а потому стискивает зубы, и, с невозможно вздутыми жилами на лбу и шее, делает следующий шаг. И еще. И снова. А вокруг шепчет свою тихую, свистящую песнь оперенная смерть. И когда рядом с тобой вдруг с хрипом начинает заваливаться тот, с кем ты побывал не в одной сече, пережив ее так же, как и сейчас, плечом к плечу, тебе ничего больше не остается, как сомкнуть щиты с другим воем, что стоял за ним — и продолжать двигаться вперед.

Но уж по крайней мере, такую войну можно было б назвать куда более честной, чем ту, к которой привык он. Где сотню человек может разметать в фарш один снаряд, прилетивший хрен пойми откуда.

Даже если учесть, что когда пешая рать, упрямо прущая вверх по холму, почти вплотную подобралась к частоколу, в стену червленых щитов полетели уже не только стрелы, но и копья с топорами.

Именно в этот момент Молчан кивнул стоящему на полкорпуса позади него Перстню. Белозерец без лишних слов развернулся, сунул два пальца в рот и пронзительно, по-разбойничьи свистнул.

Никодим от неожиданности моргнул, а затем уставился на огненные сполохи, расчертившие низкое темное небо над лесной прогалиной. Они неумолимо и даже словно бы нехотя, с каким-то царственным безразличием плыли по воздуху в сторону крепости. В ноздри шибанул запах горящей пакли.

— А сейчас — пошли! — гаркнул киевский боярин так оглушительно, что Перстню свистеть больше не понадобилось. — Пошли, пошли, пошли, пошли!!!

Из леса напротив крепостных ворот, метрах в двухстах от того места, где следили за ратью бояре, выметнулся второй отряд пеших ратников. Здесь склоны холмов были куда более пологими, а потому этой волне атакующих не нужно было бесконечно спускаться с одного выгнувшегося взгорка, карабкаться под градом стрел на другой и, наконец, лезть на крепостные стены.

Впрочем, совсем скоро стало ясно, что они этого делать и не собирались…

Горящие стрелы накрыли заставу шипящим дождём. Причем, именно с одной стороны — с той, где негостеприимным запертым зевом обрубили взобравшуюся на холм дорогу крепостные ворота.

Занялось там сразу же.

Никодим прекрасно знал — местные умели возводить деревянные укрепления. Причем так, что стены становились по-настоящему неприступными, и огонь вгрызться в них мог далеко не всегда.

Но не на сей раз. То ли плотники чего-то не доделали, то ли тушить внезапно вскинувшееся в ночи пламя оказалось некому, но полыхнуло оно споро, весело и ярко. А горящие стрелы все продолжали и продолжали падать на прясла, стрельни, остроконечные конусы крыш, вгрызаться в стены и перекрытия внутренних построек.

На стенах возникло замешательство. Ночь разорвали десятки криков — от хриплых команд до диких воплей боли. Даже подошедший, наконец, вплотную к частоколу первый штурмовой отряд получил передышку. Тут же, словно идущие на приступ только того и ожидали, стена щитов пришла в движение, и из глубины строя — как только умудрились дотащить! — потянулись вверх длинные жердины лестниц. Пока оборонявшиеся метались по сходням да переходам, гости уже успели вскарабкаться по ступеням до прясел. Первые из них даже перебрались на стены, где тут же зазвенела сталь и завязалась возня сечи.

Тем временем второй отряд замедлил ход, остановился, воины дружно забросили щиты за плечи и потянули из колчанов луки. Выметнувшиеся навстречу им стрелы посланы были впопыхах и не прицельно — на стенах сейчас больше думали о том, как сбить пламя. Да и тех немногих стрелков, что продолжали бдительно следить за ставшим враждебным нынешней ночью лесом, несмотря ни на какие пожары, удалось быстро загнать под защиту укреплений посланным в ответ роем стрел. После третьего залпа стало ясно, кого с таким тщанием прикрывали лучники: из укрытия ночной чащи выдвинулось массивное стенобитное орудие. Толкавшие его гридни от стрел осаждаемых были защищены исполинскими щитами, сколоченными за несколько часов до штурма. За массивной громадиной угадывались двигавшиеся плотным строем, чтобы хоть частично находиться под ее защитой, пешие латники.

Казалось, удача в битве, начавшейся для штурмующих не особенно здорово и обещавшей захлебнуться в их же крови, склонилась на их сторону. На стене уже вовсю кипела резня. Хотя не особенно было ясно, кто там берет верх, однако лестницы продолжали стоять, уперевшись в верхушку частокола, а по ступеням вверх продолжали карабкаться вои, исчезая за крепостными укреплениями. Со стороны ворот небольшая пограничная крепостица полыхала, осыпаемая огненной радугой стрел, и, судя по тому, насколько неумолимо приближалась к запертым створкам скрипящая машина, недолго им оставалось висеть на петлях.

И именно в этот момент случилось то, чего атакующие никак не ожидали. Ворота, протяжно заскрипев на весь лес, вдруг начали медленно и с какой-то неспешной неотвратимостью раскрываться. По рядам штурмующих прокатилась волна растерянности. Лучники, не дававшие высунуться стрелкам на пряслах, принялись слать стрелы вразнобой. Одни продолжали держать на прицеле крепостные бойницы, другие на всякий случай перевели железные клювы в сторону новой опасности.

Она не заставила себя ждать. Из недр заставы, накрыв на какой-то миг грохот битвы, разнёсся низкий рев боевого рога. Следом за ним слуха достиг тяжелый топот, а затем из темного зева ворот плотным строем вырвалась конница. Насколько она многочисленна, сказать было нельзя, пока весь отряд не выметнулся из-под укрытия крепостных стен. Но одно было очевидно: расстояние между ней и киевскими стрелками очень мало. Лучникам оставалось либо дать залп в упор, либо рассыпаться.

Что выкрикивал в этот момент Молчан Ратиборыч, Никодим, признаться разобрать не мог. Вернее, он слышал растерянные вопли боярина, но совершенно не вникал в их смысл. Который, наверное, и не был нужен. Все стало ясно и так — конные латники оказались совсем близко от места их нахождения. Вслед за пехотой они неминуемо должны были смять и втоптать в пыль именно их: всю руководящую операцией «ставку».

И тут Никодим, чертыхнувшись, увидел свой балласт. Аналитик Яков, судя по всему, хотел старался держаться как можно дальше от бойни, глубоко в тылу.

Но именно этот тыл сейчас оказался под угрозой главного удара.

— Чтоб тебя! — ругнулся Никодим, лихорадочно озираясь по сторонам. — Ответственный, твою ногу, работник…

Яков понял, что, как не старался держаться подальше от крови и прочих неприятностей, они всё равно упорно лезли именно на него. Он весь день и весь вечер провёл с Турыней, помогая тому готовить подпругу, ремни и прочие кожаные доспехи. Но стоило любопытству чуть-чуть взять верх над здравым смыслом и уговорить его глянуть на штурм средневековой крепости хоть одним глазком — будто мало ему было средневекового бегства по средневековым лесам от средневековых головорезов — как всё тут же пошло наперекосяк. Он снова оказался в самом неподходящем месте в максимально неподходящее время. Ему бы бежать — но он как будто пустил корни, не в силах двинуть не рукой, ни ногой. И лишь ошалело следил за происходящим так, словно со стороны наблюдал за совершенно не касающимся его кошмаром: за необратимо несущейся с холма конницей, за крепостной стеной, через которую вдруг стали переваливаться неподвижные тела, а затем одна за другой отвалились две лестницы.

Штурм, судя по всему, захлебнулся-таки в собственной крови.

Именно в тот миг, когда ему в голову пришла эта на удивление спокойная мысль, киевские лучники дружно спустили тетивы.

Кого выпущенные ими стрелы сразили, кого ранили, а кого вовсе миновали, в следующий миг определить сделалось решительно невозможно. Всадники на всем скаку врубились в строй. Дикая смесь надрывного ржания лошадей, падающих конников, треск, лязг, крик втаптываемых в землю людей на очень короткое время заглушили мелкую дрожь земли.

Все было кончено очень быстро. Конница продолжила движение вперед, будто и не заметив на своем пути никакой препоны.

А за спинами мчащих прямо на командный холм кавалеристов боярина Клина на земле осталось месиво из неподвижных и бьющихся в судорогах тел. Не задела конная лавина лишь тех стрелков, что стояли на флангах. Растоптав центр, верховые и не подумали развернуться, чтобы добить оставшихся. За тех сейчас взялись лучники, еще недавно хоронившиеся за забралом крепостной стены. Били прицельно, наверняка. Киевлянам, тем, в кого не прилетели первые после конной атаки стрелы, вновь пришлось забрасывать луки в тулы и рвать щиты из-за спин. Ни о каком штурме их беспорядочно пятящиеся куцые ряды уже не помышляли.

Пятились и копейщики, следовавшие до сих пор прямо за тараном. Между их военачальниками и вражеской конницей остались только они. Пока грохочущая копытами лавина с двух сторон огибала стенобитное орудие, пехота отступила вверх по склону холма и остановилась где-то на его середине: подъем должен был замедлить лошадей. Выстроились в два ряда. Копья первого должны были принять удар лошадей, а дружинники из второй шеренги направили свое оружие против всадников.

Сейчас стало очевидно, что конная рать оказалась не такой уж многочисленной. Да, она вполне могла решить исход битвы, но сумей сдержать копейщики её первый удар, а уцелевшие лучники ударить в спину, все мигом повернулось бы с ног на голову.

И конники Клина не стали биться головой в стену.

Они подали лошадей в сторону, так же, как и махину тарана, объезжая возникшее на их пути ощетинившееся препятствие.

— Где резерв?! — где-то ревел во всю мочь прокашляных лёгких Молчан Ратиборыч. — Фрол, где твои дружинники?!

Наместник Белоозера, судя по всему, мало чего соображая, пятился к единственному спасению — кромке леса. Туда, куда конница точно не сунется. Бросив на союзника мимолетный взгляд, Молчан развернулся к Перстню. Тот тащил меч из ножен, прищуренными глазами наблюдая за маневром конницы, будто уже сейчас заранее примерялся, по кому бы нанести первый удар. Рядом с ним, конечно, стоял Ромей. Он уже наложил стрелу, готовясь вырвать любого из всадников из седла. Рядом возник однорукий Хром, о существовании которого Яков, признаться, успел позабыть. Увечный, не тревожа черена висящей на боку сабли, что-то втолковывал Перстню, указывая при этом на ворота. Белозерец, совершенно бесстрастно выслушав тысяцкого, хмуро кивнул. Хром без лишних слов рванул в сторону леса, туда, где за ближайшим орешником воеводы и гридни охранения оставили лошадей.

И вдруг с той стороны, куда он побежал, на всём скаку вынесся Никодим. В первый раз Яков видел его в седле. Да ещё и с таким диким блеском в глазах. Летел куратор прямо на него.

Для того, чтобы успеть втоптать в землю раньше, чем это сделает конница Клина?

— Все по коням! — рявкнул на холме однорукий таким голосом, что ни у кого не возникло вопроса, с чего это вдруг увечный тут раскомандовался.

Яшка зажмурился, ожидая, что никодимова лошадь сейчас втопчет его в прелую листву подлеска.

Не втоптала.

Сильная рука, цапнув за шиворот, без видимых усилий вздернула над землей и бросила на круп. Чтобы не свалиться под копыта, «послушник» намертво вцепился во впередисидящего. Была бы возможность, ухватился бы и зубами.

Потому что в следующий миг варварский конь, дико заржав, рванул с места, высоко подкидывая зад и едва не сбрасывая с себя несанкционированного седока, который как раз на нем и сидел.

Яшка успел лишь зажмуриться, когда скрученные и цепкие пальцы кустарника рванули навстречу, явно намереваясь расцарапать лицо и изодрать одежду. Когда первая ветка хлестнула по коже, он заставил себя не вскрикнуть, поспешно отвернулся и успел заметить, как по кромке леса в сторону начавшей закипать сечи устремились дружинники, до сих пор ожидавшие своего часа в засаде. Их тоже было очень немного. И Яков лишь искреннее порадовался, что вырывается сейчас из места, которое готово было вот-вот вскипеть жутким кровопролитием.

Мыслей, куда они могут нестись во весь опор, не нашлось. Да Яков и не собирался ломать голову над этим вопросом. Ему было очевидно и наиболее важно другое — они бегут из этой сечи…

Жуткое сомнение, верны ли его домыслы, холодными щупальцами пробежало вдоль спины в тот момент, когда они, выметнувшись на открытое место, и не подумали сворачивать куда-то в сторону.

Конь нёс прямиком в сторону крепостицы.

По правую руку от них выстраивались, заступая дорогу конной полусотне, пешие ратники. В их строй уже успели влиться сбежавшие с макушки холма бояре с воеводой Перстнем и ближайшим охранением. Копейщики вновь выстроили частокол пик, но получилось это у них вовсе не так уверенно, как в первый раз — стараясь ходким маршем броситься наперерез коннице, они попросту не оставили себе времени на защитный маневр. На сей раз всадники не стали уклоняться от схватки. Во-первых, их цель — руководство осаждающей рати — теперь находилась как раз в этом самом строю, а во-вторых, вылазка близилась к концу. В конце концов, ворота по-прежнему оставались распахнутыми, явно ожидая возвращения конницы.

И именно к их приглашающее распахнутому зеву несся сейчас ведомый Хромом маленький конный отряд. В который какого-то чёрта влились и они с Никодимом.

От ужаса аналитик едва не разжал руки и не свалился с коня. Паника накрыла с головой. Его судьба в очередной раз повисла на самом тонюсеньком волоске, и вновь от него в этой ситуации не зависело ровным счетом ничего. Коню понятно, что влететь сейчас в ворота означало для них верную смерть. Впрочем, расцепить руки и свалиться под ноги лошади — тоже. Увы, он, хоть и рядился в послушника, в служении делу божьему не преуспел еще настолько, чтобы уметь по первому желанию возноситься в небеса. Сейчас такое умение пришлось очень кстати.

Словно пытаясь ухватиться за последнюю надежду остаться под защитой надежных щитов княжьих дружинников, Яшка затравленно оглянулся назад.

Именно в этот момент конница на всем скаку врубилась в плотные пешие порядки. Первая шеренга еще худо-бедно успела сомкнуть ряды и принять удар на пики. Треск ломаемых копий смешался с надрывными конскими криками — не ржанием, а именно предсмертными криками боли. Лошади валились наземь, увлекая за собой седоков и обрушивая неподъемный вес своих бьющихся в последних конвульсиях тел на пешцев.

Не успевший как следует занять позицию строй выгнулся, вот-вот грозя распасться по частям. Но видно было также и то, что еще совсем немного, и конница потеряет беспощадный ход, как в болоте увязнув в рядах копейщиков. Верховые Клина отчаянно прорубались сквозь строй, но не так их было много, да и силы их явно знали предел.

Судя по тому, что огненный дождь прекратил засыпать крепость, стрелки явно ждали развязки рубки, когда распадется тесный строй и можно будет выцеливать врагов без опаски угодить в своих. И даже Яшке понятно было, что лучники не позволят коннице, сумей она прорубить дорогу сквозь чащу копий, спокойно добраться до надежной защиты частокола.

Поняли это и на стенах заставы. На том ее забрале, к которому прислонились лестницы, еще звенели мечи о шеломы, но атакующие явно сдавали. Они не сумели разжечь пожар схватки по длине всей стены, растянув силы врагов. Их прижали к узкому участку прясла. Ворота же, распахнутые в ожидании возвращения конницы, являли собой вежливое приглашение. В них штурмующие могли ворваться, не утруждая себя ненужным в таком случае карабканьем по вертикали. И как только осажденные поняли, что ждать завязшую в сече конницу — рисковать своими жизнями, тут же бросились ворота закрывать.

Яшка очень сильно пожалел о том, что не свалился с лошади где-то там, ближе к лесу. И вообще полез на треклятого коня. На резню, что сейчас бурлила на том месте, конечно, даже смотреть было страшно. Но зато там под ногами была хотя бы надежная твердь земли. А здесь…

… Никодим, завидев, что ворота заставы стали закрываться, что-то пронзительно и совсем по-дикарски гикнул, дернулся всем телом, струной вытянулся в седле и так пришпорил коня, что Яков от тряски вдруг перестал понимать где земля, а где небо. В ушах зазвенело, зубы принялись выбивать сильнейшую барабанную дробь. И далеко не сразу в этаком светопреставлении он осознал, что за свист время от времени режет его слух. А когда понял, точнее, увидел промелькнувшую в считанных сантиметрах от лица стрелу — крепко-накрепко вжался в спину проклятого выпивохи.

Звон железа, которому вторили треск, стук, вопли, топот и все прочие малоприятные звуки сечи, стали как будто глуше. Может, из-за того, что конь их успел отдалиться от схватки на достаточное уже расстояние, а может и потому, что одна из двух враждующих сторон взяла верх.

Гридень, скакавший по парвую руку, и на которого в этот миг был обращен яшкин взор, вдруг неловко дернулся, беспомощно взмахнул руками и, словно выпущенный из катапульты, вылетел из седла. Монашек только и успел заметить, что откуда-то из шеи у него злорадно топорщилось оперение.

— Ходу! Ходу! — оглушительно орал густым и мощным голосом однорукий Хром.

Аналитик, даже сквозь тяжелый конский топот, скрип сброи, звон кольчужных колец и шелест стрел явственно услышал тяжкий стон огромных проржавелых петель и закрывающихся деревянных створок.

— Быстрее братец, — почти нежно шепнул на ухо коню Никодим. — Выручай. Не хотелось бы на всем скаку влететь башкой в ворота. Нам это обоим не понравится.

— Мне тоже, — простонал Яшка, уже всерьез подумывая о том, не расцепить ли ему руки.

Где-то рядом раздался еще один короткий вскрик, за которым последовал лязг и обреченное бряцание брони грохнувшегося со всего маху на землю тела. К счастью, этой смерти Яшка не увидел. Иначе бы точно разжал пальцы.

Именно в этот миг одна из стрел звучно чмокнула где-то совсем рядом. Лошадь пронзительно заржала, резко сбавила ход, поведя куда-то в сторону, и едва не сбросила седоков. Но если Яков при этом вдруг осознал себя вопящим от ужаса, то его «научный руководитель» млеть, судя по всему, и не думал. Он рванул из притороченного к седлу тула короткое копье, одним размытым движением бросил его куда-то вверх и тут же выудил из сумы вторую сулицу. Несмотря на то, что на вид она казалась довольно увесистой, а Никодим вовсе не был олимпийским чемпионом, он без видимых усилий отправил ее куда-то за верхние венцы частокола. Потом еще одну. Попали ли они в цель, понять было сложно. Но по крайней мере стрелы перестали сыпаться на них с настойчивой неотвратимостью дождевых струй. Когда коняга припадающей поступью потрусила дальше, дрожа всем телом и невольно передавая свой страх «монашку», он понял, что от стены их отделяло всего ничего. Нужно было лишь поскорее добраться до ее спасительной громады. Тем более, что двое княжих дружинников уже успели ворваться внутрь, спешиться, и сейчас отчаянно рубились с теми, кто пытался закрыть ворота. В узкой щели, что осталась между почти сомкнувшимися створками, видны были двое союзников. Один из них вдруг согнулся от удара под ребра, упал на колено. Он все еще пытался слабо отмахиваться от наседавших врагов коротким мечом, другой рукой стиснув окованное железом древко копья. Торчало оно из его живота.

Именно в этот миг Никодим осадил перед закрывающимися воротами коня, соскочил на землю, сгреб с седла Яшку. Самостоятельно обмерший книгочей пошевелиться все равно бы не смог. Куратор без особых церемоний швырнул помощника к стене, прижал его к массивным бревнам и на ходу бросил:

— Не вздумай двигаться.

Яков, между прочим, и не собирался. Он прижался к надежной стене так, будто сам хотел стать одним из бревен.

Хром, спешившись тут же, что есть сил хлопнул никодимого коня по крупу. По тому самому, из которого торчала стрела. Лошадь, хрипло заржав, бешено взбрыкнула, едва не снеся Яшке голову, и рванула в узкий проем так и не закрывшихся ворот. Судя по громкой брани и жутким крикам, ошалевшая от боли животина стоптала кого-то из защитников. Пользуясь замешательством, Никодим швырнул куда-то вперед еще одно короткое копье, которое каким-то образом успел выхватить из седельной тулы. Не особенно выказывая признаков страха или растерянности, он сходу врубился в гущу схватки и мигом в ней скрылся. За ним последовал и Хром, едва заметным взмахом сабли отведя в сторону удар, нацеленный в шею дружиннику, не дававшему створкам захлопнуться. Через второго, который жутко скорчился на земле, намертво ухватившись за скользкое от собственной крови древко, калека просто и без затей переступил. Место павших героев — в светлой памяти, а не под ногами. Даже если они еще живы.

Хром умел владеть оружием. Сабля вертелась в его кулаке даже не так, словно была естественным его продолжением. Это скорее рука исполняла все прихоти клинка, изгибаясь и изворачиваясь так, как он того желал. Монашек успел различить лишь пару смазанных движений, как ушкуйник, выпад которого мгновение назад отвел от своего соратника Хром, уже растянулся на земле. А калека-ветеран, не особенно тяготясь своим увечьем, уже отводил от своей головы следующий удар.

Неотрывно наблюдая за одноруким, он совершенно выпустил из внимания, как к воротам подъехали другие воины княжьей дружины. Двое мигом спешились, бросившись на выручку однорукому, еще трое, не осаживая коней, выметнулись из-под навеса ворот во внутренний двор крепостицы, расшвыряв по дороге чахлый заслон из стражей боярина Клина. Опрокинув последних защитников ворот, пешие киевляне ринулись во двор. Лишь один из них остался, немедленно всем своим весом уперевшись в створку ворот.

— Тяжеленная хрень! — ругнулся надтреснутым с натуги голосом гридень. — Слышь, в сарафане! Корни пустил!? Сюда иди! Вторую отворяй!

Словно стряхнув оцепенение, Яшка кинулся на зов. В этот миг он вообще туго соображал, и уж конечно не мог осознать, что подмога такого тщедушного помощника вряд ли сможет принести хоть какую-то пользу. Он просто бросился делать то, что ему говорили. Воткнувшись костлявым плечом в массивное дерево, он честно постарался сдвинуть створку с места. В чем, конечно, не особенно преуспел. Но попыток не бросил, снова и снова наваливаясь на нее. Он будто пытался хотя бы этим занятием отвлечь себя от развернувшегося перед ним буйства смерти.

Поначалу «послушник» даже не понял, что это за такой странный звук стукнул у самого уха. А когда тот повторился, то показался до жути знакомым сопровождающий его свист. И лишь после того, как третья стрела пришпилила к воротам край широкого рукава рясы, аналитик с ужасом рухнул на землю. Сразу два оперенных древка впились в массивные доски как раз на уровне его груди, еще мгновение назад находившейся там. Еще одна стрела клюнула одну из железных полос обивки и отрикошетила куда-то в сторону. Яков, как пришпиленная к стене бабочка, не мог ни откатиться в сторону, ни убежать — стрела плотно засела в дереве. Черноризец так и застыл, лежа на земле и с напрасной надеждой пытаясь укрыться от гудящей в воздухе смерти вскинутой в отчаянном защитном жесте рукой.

Дружиннику, призвавшему книгочея на помощь, повезло еще меньше. Стрела пробила кольчугу на спине. Вторая торчала из ноги. Воин тоже лежал на земле, на одном уровне с Яшкиным взором, и оттого послушник видел его глаза. Только что они светились жизнью, едва не вылезая с натуги из глазниц, а сейчас жутко упёрлись в него неподвижным остекленевшим взглядом. Если что в этот миг и понимал книгочей, так это то, что ему этот бездушный взор будет сниться всю оставшуюся жизнь.

Совсем рядом с яшкиной головой тяжело протопали сапоги.

— Крыша! — прокричал где-то голос Никодима. — Бьют с крыши!

Кричал он лучникам. Тем самым, которых миновала конная лавина боярских латников. Теперь они, худо-бедно сумев сомкнуть втрое поредевший строй, пришли на выручку. И это их сапоги протопали у самого яшкиного лица. Киевляне не особенно обратили внимание на кипящую прямо перед ними сечу. Стрелки, засевшие на крыше терема, были очень хорошо видны в отсветах пожара.

— Где ж твой хвалёный «аварийный вариант»? — перехваченным горлом просипел сам себе Яков. «Нам ведь сейчас не требуется покрошить в требуху сотню-другую врагов?» — спрашивал его перед ночным променадом в разбойничью таверну Никодим. Вот сейчас это бы ничуть не помешало.

Прорвавшиеся внутрь конники отбивались от насевших ушкуйников и гридней Клина. Остальных воев, что, спешившись, сумели отстоять ворота, даже видно не было: то ли смешались в этой свалке, то ли их уже срубили и втоптали в землю. Зато высокая фигура Хрома отчетливо была видна даже в тесной круговерти битвы. Изогнутый его клинок продолжал чертить в воздухе немыслимые кружева, успевая отражать атаки чуть не со всех сторон.

Никодим куда-то запропастился.

Ворвавшиеся в ворота лучники первый залп дали по крыше терема. Второй рой стрел устремился вслед за первым. И лишь после этого стрелки одарили своими гостинцами боярскую пешую рать. Защитникам уже удалось повалить на землю одного всадника вместе с конем, а другого вышибить из седла. Даже Хром на короткое время затерялся в толчее бойни. Помощь пришла хоть и не так скоро, как хотелось бы, но все же вовремя. Княжьи лучники били с расстояния меньше десятка шагов, не особенно даже целясь. И многоголосый шорох смерти, заполнивший пространство привратного дворика, в один миг выкосил и без того не особенно стройные порядки обороняющихся. Те из них, что находились в этот момент ближе к лучникам, тут же ринулись навстречу новой опасности. И были встречены плотным роем стрел, выпущенных в упор.

Тем злее вломились в строй лучников воины, миновавшие свистящую в воздухе оперенную смерть. Легкая броня стрелков, которые в битве вообще-то не должны принимать на себя прямую атаку, хоронясь за спинами тяжелой пехоты, плохо защитила от мечей. Штурмующих было тут чуть не в полтора раза больше, но тонкая их шеренга дрогнула, прогнулась и разорвалась посредине. Гридень, первым прорубивший строй врага, внезапно возник прямо перед Яшкой. В левой руке он держал разбитый круглый щит, измочаленный до такой степени, что он непременно развалился бы, даже шоркни по нему веником. В правой сжимал шестопер. Злая встопорщенная борода стояла торчком. Не тратя попусту время, он развернулся и тут же опустил свое оружие на голову ближайшего стрелка. Тот рухнул ничком без единого звука, а боярский гридень уже рубился с другим киевлянином. Он ткнул ему в лицо остатками щита, отчего тот окончательно развалился, а шестопером, прочертив им в воздухе широкую дугу, ударил в плечо. Легкая кольчуга стрелка жалобно звякнула, рука повисла плетью, выронив лук, но вторая, сжимавшая стрелу, без промедления вонзила узкое зазубренное острие прямо в глаз бородачу.

Яшка изо всех сил зажмурился, не в силах больше смотреть на кровавое зрелище. Наощупь свободной рукой он нашарил древко стрелы, пришпилившей его к воротам, и попытался ее выдернуть. Бесполезно — засела так крепко, что даже расшатать ее не удавалось. Тогда он навалился всем телом на древко и, до боли стиснув с натуги зубы, переломил его. Освободив рукав, едва удержался от соблазна тут же вскочить на ноги и рвануть подальше отсюда: вовремя смекнул, что лучше уж схорониться в тени.

Сеча перестала напоминать даже отдаленное подобие правильного боя, превратившись в жуткую резню. Где свои, где чужие в этой свалке разобрать не представлялось возможным. «Монашку» даже показалось, что варвары принялись убивать друг друга вообще без разбору. Крики раненых и посмертные хрипы умирающих смешались со звоном мечей, лязгом мнущихся под ударами лат и треском не то щитов, не то костей. Единственный торчавший до сих пор поверх бурлящего месива людей всадник, больше не высился над свалкой битвы. Лишь его гнедая лошадь с диким ржанием неслась куда-то вглубь двора, высоко вскидывая задние ноги и громко бренча сброей. И, провожая ее совершенно ошалевшим взглядом, он заметил новых действующих лиц этого жуткого представления.

Две створки двери, что вела внутрь терема, с треском распахнулись и из них выметнулись десятка полтора-два воинов. Шли они, плотно сомкнув массивные щиты, скорым размеренным шагом. Как мифическое существо с множеством рук, ног и голов. Яков уж было решил, что перевес в живой силе сейчас вновь окажется на стороне обороняющихся, и его, чего доброго, раз уж проник в крепость в рядах осаждающих, вместе с ними и порешат. Паника, на короткое время расцепившая свои костлявые пальцы на его глотке, вновь с готовностью стиснула горло. Ноги, вполне уже, впрочем, привычно, в очередной раз отказались повиноваться. Яшке ничего больше не оставалось, как расширенными от ужаса глазами смотреть на размеренно вышагивавшую в его сторону смерть.

Плотный строй тяжелых латников врезался в толпу, единым махом отбросив ее на несколько шагов. В этой свалке у княжьих дружинников не было никакой возможности перестроится, и им ничего более не оставалось, как пятится к воротам. Гуще полетели стрелы — лучники с ближайших стен принялись осыпать ими прорвавшихся внутрь крепости врагов.

— Да что ж вам всем так умереть-то не терпится?! — взмолился про себя Яшка.

Впрочем, ближники Клина Ратиборыча, судя по всему, геройски полечь не собирались. Дождавшись, когда в сечу врубятся вои, спустившиеся с крепостных стен, они тем же откатились назад. Монашек, понимая, что в этом отступлении, скорее всего кроется и его спасение, возликовал. Ненадолго.

Пятились латники к длинной постройке, которая здесь, судя по всему, служила конюшней. Оттуда уже споро выводили лошадей. Кони, чувствуя набирающее вокруг силу пламя, дико ржали, норовили встать на дыбы, поджимали уши и гарцевали на месте. Но, как только в седло взлетал очередной ратник, его уверенность словно бы передавалась и лошади. Зверь, чувствуя твердую руку хозяина, моментально становился таким же, как и дружинник в седле, воем.

И в этот миг Яшка увидел боярина Клина. Спутать его с кем-то другим было бы мудрено. Необъятную, как у брата, стать обтягивала дорогая, сработанная из крупных составных пластин броня. На голове красовался шлем с личиной, закрывавшей половину лица. Лишь глаза горели злобой в узкой прорези, да некогда окладистая борода не особенно солидно скомкалась на груди. В седло боярин опустился тяжело, поддерживаемый с двух сторон крепкими дружинниками. Опустившись на спину скакуну, бывший княжий ближник устало опустил плечи и вообще обмяк так, словно не воевода сейчас сидел в седле, а размокший мешок с мукой. «Монашку» даже почудилось, что боярин едва не сверзился на землю, но вовремя подоспевшие конные вои успели его подхватить и удержать.

— Да он нездоров. Очень нездоров, — подумалось вдруг Яшке с такой спокойной ясностью, что он сам дался диву.

Конники мгновенно выстроились правильным клином, со всех сторон закрыв закованными в булат рядами воеводу. Их было немного, но большого войска для того, чтобы на пути к бегству втоптать в раздавленную сапогами землю порядки киевлян, и не требовалось.

Один из трех дружинников, занявших место на острие клина, громко и пронзительно вскрикнул, чуть привстав в седле. Верховые единым порывом двинулись вперед. Сорваться с места в галоп им мешал едва не вываливающийся из седла воевода. Но, Яшка теперь знал это совершенно точно, стоило им набрать ход, и остановить их смог бы только плотный строй тяжелой пехоты с длинными пиками. Да и то не сразу. А такового здесь не было. Только насмерть перепуганный аналитик.

Конники вломились в сечу чинно, как будто даже с ленцой. Тем не менее, пеших воев — и своих, и чужих — обрушившаяся на них железная стена разметала в разные стороны, как ветер сухие листья. Те, кому особенно не повезло, с пронзительными воплями скрылись под копытами.

— Ворота! — разнесся над месивом сечи зычный голос Хрома. — Ворота закрывайте! Не дайте уйти!

Яшка вяло подивился тому, что однорукий его знакомец все еще жив. Здоровых да крепких воев на раскисшей от крови земле перед воротами осталось лежать без счету. А уж то, что в этой ужасной резне удалось уцелеть калеке, можно было объяснить разве что чудом. Как, впрочем, и то, что в добром здравии до сих пор пребывал и сам книгочей.

Если бы он знал, какая нечистая сила его воздела на ноги и швырнула вперед, наперерез конной лавине — то есть практически навстречу верной смерти — проклял бы ее навеки. И тем не менее, аналитик, будто кнутом подстегнутый окриком Хрома, вскинулся и бросился к проёму ворот. Проскочить успел едва-едва, явственно ощутив на затылке горячее дыхание лошадей. В последний момент, отчаянно пытаясь увернуться от настигающей смерти, со всего маха налетел брюхом на что-то очень твердое. От боли в глазах потемнело, дыхание оборвалось, а ноги подломились.

Первое, что он почувствовал, когда спустя еще миг пришел в себя — первый ряд конных латников пронесся мимо, обдав его волной горячего воздуха. Второй наверняка втоптал бы его в землю, не особенно даже это заметив, но вдруг конь, что пер прямо на Яшку, резко припал на одну ногу, бухнулся на колени и с пронзительным жалобным ржанием повалился под ноги лошади справа от него. Здоровенные задние копыта животного, которого при падении развернуло крупом вперед, пронеслись чуть не у самого носа книгочея, звучно бухнув подковами в неподъемную створку ворот. Те, будто только того и ждали, басовито скрипнув, закрылись почти наполовину.

Лошадь, едва не стоптавшая Якова, сбила с ног второго коня, тот, жутко кувыркнувшись и хрустнув не то костями своего всадника, не то собственной шеей, грохнулся всей тяжеленной тушей в аккурат поперек прохода. Мчавшийся следом скакун налетел уже на эту тушу, но сумел удержаться на ногах и, круто подавшись в сторону, бухнулся боком на стену. Короткий вскрик всадника оборвался жалобным лязгом кулем слетевшего на землю закованного в железо тела. Другие кони становились на дыбы, жутко молотя передними копытами, сбрасывали седоков, оглушительно ржали, налетая друг на друга и ломая тесный строй.

Как бы трудно не было в это поверить, но то, что не под силу оказалось сделать нескольким десяткам опытных воев, сотворил тщедушный «монашек».

У ног Якова из земли торчал окровавленный боевой топор, на который, судя по всему, и наступил едва не растоптавший Яшку конь. Секира эта чуть ранее торчала из массивной доски ворот, и монашек, должно быть, налетел на ее рукоять животом, вырвал из створки так, что она ухнулась на землю — лезвием кверху — и покалечила лошади ноги.

Конники, поняв, что через завал лошадиных тел прорваться не удастся, размесили землю в том месте, где только что валялся монашек, и лишь после этого подались назад. Путь к отступлению оказался окончательно отрезан, и теперь выход у них был один — либо сдаваться, либо принять смерть. И, судя по тому, как порывисто боярские вои слезали с коней, вынимая на ходу оружие, покорно мириться со своей участью они даже не думали.

Едва не зашибив монашка, на землю тяжело бухнулось бездыханное тело. На чьей стороне был этот воин, Яшка не взялся бы определить. Но раз уж свалился он с крепостной стены, значит, киевляне все же сумели додавить защитников и теперь теснили их в сторону сходен. Эту догадку подтвердил еще один разбойного вида мужик, сверзившийся с прясла во внутренний двор заставы. Этот еще был жив. Тяжело хрипя, он попытался отползти в сторону от свалки, волоча по раскисшей земле недвижные кули ног, но повезло ему куда меньше книгочея. Одна из лошадей, дико гарцуя на месте и стараясь оборвать узду, за которую ее держал хозяин, наступила бедняге на руку. Тот дико заорал, забившись в яростном припадке. От истошного крика лошадь пришла в еще большее неистовство, замолотила ногаим, и одно из массивных ее копыт опустилось раненому между лопаток.

Яшка зажмурился, сжался в тугой комок и тут его желудок вывернулся наизнанку. Благо, извергать оказалось особо нечего. Тело корчилось и тряслось, изрыгая комки какой-то горькой слизи.

Когда корчи понемногу улеглись, он судорожно утер лицо рукавом. Зачем, и сам сказать не смог бы — одежда была до того грязна, что измазался он еще больше.

С лестниц, ведущих вниз с горящих стен, пятились последние их защитники. Сверху их теснили княжьи латники.

В ворота что-то тяжело бухнуло. От неожиданности Яков отпрянул в сторону. От удара с надвратной башни с грохотом посыпались горящие бревна. Удар повторился еще раз. Казалось, сейчас вся стрельня, задрожавшая как осиновый лист, рассыплется и похоронит под своими останками всех, кому не посчастливилось в этот миг оказаться в кровавом котле. Но это, похоже, ничуть не смущало воев, рванувших во двор заставы через так и не закрывшиеся до конца ворота. Они были вооружены длинными пиками, и почти все наконечники и древки копий были в темных потеках крови. Что говорило об одном — им все же удалось пересилить боярскую конницу. И удалось подвести к стенам таран, который сейчас и долбил в упрямо не поддающиеся створки. Откуда ж им с той стороны было знать, что ворота изнутри завалены телами коней и их всадников, и легче разбить их в щепу, чем приоткрыть еще хоть на вершок.

Но и того проема хватило для наступающих. Их число внутри крепостицы неуклонно росло, и сомнений в том, чью кровавую победу узрит нехотя зарождающееся утро, не осталось даже у защитников. Они продолжали рубиться дико и яро, сгрудившись вокруг боярина, провожая ночь звоном мечей и криками раненых. Не было среди них и одного, чьи латы со шлемами не были бы погнуты и рассечены, а из этих разрезов не сочилась бы кровь. Но силы их таяли столь же стремительно, как и число.

И вдруг над дружина Светлого, исполняя, должно быть, наказ воеводы, перестала теснить врагов, отступив от них на пару шагов. Пожар, рьяно разыгравшийся над головами, по-прежнему с треском грыз деревянные перекрытия прясел и маковки стрелен. Раненые продолжали кричать и хрипеть, корчась на земле, а лошади, окруженные запахом смерти и кольцом огня, ошалело ржали и дико метались вдоль стен.

Но стих хотя бы лязг схватки. Пусть даже чувствовалось, что в любой миг он мог возобновиться. Израненные люди, стоявшие лицом к лицу, угрюмо мерили друг друга взглядами.

— Никто боле не умрет! — разнесся над крепостным двором властный голос. Если бы не знакомая надтреснутая хрипотца в нем, вот-вот готовом зайтись в приступе кашля, Яков ни за что не признал бы боярина Молчана.

— Хватит! Опустите оружие, щучьи дети! Супротив кого мечи поднять вздумали?! Супротив слова княжьего?!

По рядам защитников прошелестел нестройный гомон.

— Я непонятно говорю, быть может?! — не унимался боярин. — Или есть такие среди вас, кто меня не знает? Боярин Молчан Ратиборыч с вами речь держит. Ближник Светлого князя! И воеводы вашего брат, — добавил он чуть погодя севшим голосом. — Сложить оружие! Прикажи им, Клин, хватит уж крови! — гаркнул он так, словно хотел слова свои как стрелу по дуге пустить поверх голов дружины брата, в самую ее середину, где и укрывался мятежный боярин.

На какое-то время над заставой вновь нависла зыбкая тишина.

А потом ряды защитников подались в стороны, и вперёд вышел невысокий седоусый дружинник. Кольчужная рубаха зияла глубокими бурыми порезами, на лице запеклась кровь, на лысой макушке, чуть выше левого глаза, уродливым сгустком топорщились края рваной раны.

Он обвел хмурым взглядом окружившее его людей воинство. Тыльной стороной ладони, в которой продолжал сжимать темный от крови кинжал, вытер сбегающую из уголка рта кровавую юшку. И лишь затем швырнул на землю на печенежский манер изогнутый клинок. С нескрываемым сожалением взглянул на нож, что все еще держал в кулаке, дернул желваками и отправил его вслед за мечом.

— Боярин Клин Ратиборыч преставился, — глухо обронил воин. — Его последняя воля — прекратить усобицу, а тело отдать брату. На поругание, или на тризну — как тот порешит.

Слова его подтвердил звон железа. Дружина боярина Клина нехотя складывала оружие.

— Кто?! Кто посмел поднять на него оружие?! — взревел вдруг Молчан, бросаясь к кучке людей, составивших последний оплот обороны заставы. Они хоть и нехотя, но послушно расступились, давая ему дорогу к лежащему на земле на меховом плаще брату. — Кто посмел…

— Вот этого поймали, — тускло обронил кто-то из людей Клина, и из-за их спин к Молчану подтолкнули широкоплечего человека. По лицу которого сложно было понять, злит его такое всеобщее внимание, или чувствует он лихую бесшабашную радость — оно перекосилось в какой-то неествественно оскаленной ухмылке.

— Так вот ты для чего сюда припёрся, собака! — прорычал Молчан, хватаясь за черен меча. Который тут же перехватила крепкая рука, задвинув обратно в ножны.

— То не нам с тобой решать, как с этим всем быть. Может, это и не он…, - прогудел Хром.

— Вот, — шагнул к ним угрюмый, по самые глаза заросший рыжей, местами подпаленной бородой воин. — Прямо из его руки вынули. Осторожно, лезвие намазано чем-то. Яд должно…

Молчан принял из его рук нож. Маленький, будто игрушечный. Таким разве что апельсины чистить, да яблоки резать. Больше всего он походил на чайную ложку — и размером, и очертаниями. Короткий широкий клинок на тонкой длинной рукояти, ничем не оплетёной, и скорее всего тоже заточеной. Потому что в крови он был вымазан с обоих концов.

— Ну, что, ромей, — порывисто подступился к пойманному на месте преступления убийце Молчан Ратиборыч. — Видать, дело князь говорил, когда обещал тебя на кол усадить. Чтоб ты знал: я лично его в тебя вбивать буду.

То ли от страха засветившей перспективы, то ли от привычной алкогольной передозировки, пойманный с поличным убийца — Никодим — вдруг плашмя рухнул на землю. Вернее, заваливаться-то он начал на Молчана, но тот брезгливо отстранился в сторону, и яшкин куратор ухнулся лицом в грязь.

Над ним тут же склонилась пара воев.

— Да он порезан, кровища, вона, хлещет.

— Перевяжите его, не хватало ещё, чтоб околел раньше срока. И свяжите. Чтоб не сдёрнул. Вдруг прикидывается, мышь греческая.

Хром нашёл глазами Якова и одними губами задал беззвучный вопрос.

«Какого чёрта»?

Ответ можно было прочитать в круглых ошалевших глазах аналитика.

До Клина ему кровь из носу нужно было добраться раньше всех остальных соискателей. Попади тот в руки княжьих людей, и к нему попросту могли не допустить. А у Никодима накопился ряд вопросов, которые он хотел задать с глазу на глаз.

Он бежал по гулким перекрытиям, стараясь одновременно оценивать и боевую диспозицию — чтобы не зарубили, и особености местного зодчества — чтобы не грохнуться. В отличие от сутулого помощника, он не был аналитиком, и потому архитектурный ансамбль интресовал его исключительно с точки зрения логики расположения жилых помещений. Если боярин руководил обороной, то нужно было понять, куда ему в случае крайней необходимости удобнее всего станет уносиить свою ценную персону.

Впрочем, ночью, в дыму, в мельтешении диких теней, которые отбрасовало зарево пожара от смертоубийственной людской сумятицы, что-то разобрать было сложно.

На него налетали метавшиеся по пряслам воины, падали изрубленные тела, пару раз в стойки деревянных перекрытий прямо перед носом врубались, выбивая разлохмаченную щепу, топоры да стрелы. Одна из них была обёрнута горящей паклей. В этой свалке он совершенно не мог понять, где свои, а где чужие. И очень сильно подозревал, что вообще вряд ли кто-то может определить это со стопроцентной вероятностью.

Да ему это и не нужно было. Терять время на чужую войну — этого он в своей жизни наесться уже успел.

«Сейчас бы, конечно, «аварийный вариант» совсем не помешал. Тесновата толкучка. Прорядить бы».

Сквозь гвалт кипящей в огне сечи пробился на одну из башен. И оценил диспозицию с высоты. Во дворе бурлила давка резни, в которой определить побеждающую сторону было совершенно невозможно. Киевляне, штурмующие стены с другой стороны, не уставали снова и внова приставлять к заборалам лестницы. И не похоже было, что обороняющиеся в чём-то уступают прущим на них княжьим войскам.

Отходили они лишь в одном месте. И то нельзя было сказать, что отрядец, пятящийся к открытой площадке, на которую выходила приземистая крепкая дверь со второго этажа терема, кто-то давит и заставляет терять позицию. Именно эта группка, похоже, и прикрывала покидающего поле боя военачальника. Мелькнувший меж кольчугами и щитами шёлк роскошного, с меховой оторочкой синего плаща лишь подтвердил догадку.

Кажется, то, что он искал.

Никодим, не раздумывая, перебросил тело через ограждение, бухнул сапогами по двускатной крыше перехода меж стрельнями и побежал в ту же сторону, пригибаясь от свистящих стрел и стараясь не рухнуть вниз вместе с прогоревшими в уголь деревянными перекрытиями. Чувствовал он себя сейчас по-настоящему верующим человеком. В том смысле, что видел над головой беззаботное, светлеющее небо с расплывающимися в предрассветной мгле звёздами, а под ногами слышал грохот и вой настоящего ада. Ошущение это время от времени подкрепляли снопы тут и там выстреливающего из-под ног пламени.

Как он будет пробиваться к мятежному боярину сквозь железный заслон его телохранителей, даже не представлял. Как всегда, собирался действовать по ситуации. В конце концов, его личный аналитик где-то совершенно безнадёжно в этой мясорубке отстал. Потом у него спросит, как нужно было действовать по уму и согласно правильной стратегии.

Когда добежал до искомой площадки, на ней осталось трое бронированных ратников, развернувших свои щиты в сторону кипящей на стене свалки и, видимо, собирающихся остаться на этом пятачке навсегда, но никого не подпустить к запертой за их спинами двери. Рубиться с ними не имело никакого смысла. Уговаривать — тем более. Поэтому Никодим оббежал застывший у входа почётный караул, скакнул, как ужаленный сайгак, оттолкнулся одной ногой от стены и повис, зацепившись за резные завитки, украшавшие нависавший с третьего этажа балкон. Мгновенно, чтобы никому не пришло в голову рубануть на всякий случай чем-нибудь острым по так удобно распластавшейся мишени, он подобрался, подтянулся — и перевалился за баллюстраду. Или как там эта штука называлась в древнерусских декорациях.

Дверь, ведущую с балкона внутрь, никто почему-то охранять не догадался. Никодим пронёсся по горнице, выскочил на лестничную площадку и, глянув вниз, в последний миг заметил, что боярин с парой особо, видать, преданных телохранителей сверкнул своим нарядным плащом за одной из дверей, ведущих в дальний конец хором. Остальная его бронированная бригада ринулась вниз, на первый поверх, собираясь по всей видимости оборонять главный вход в терем.

В чём Никодим, перемахнув через лестничные перила третьего этажа и приземлившись на втором, был им очень признателен.

Врываться в помещение, куда ускользнул боярин, с шашкой наголо виделось лихим вариантом суицида. Молчан Ратиборыч в вопросах грамотного отступления, должно быть, слыл прославленным специалистом, и со знанием дела расставлял у каждой из дверей, за которую уходил, вооружённый караул. Скорее всего, так поступил и здесь.

Жаль. Обходного пути на сей раз не виднелось, а потому не просмотривалось другого выхода, кроме как соваться в этот поскрипывающий на тяжеленных петлях деревянный капкан.

Осторожно приотворив створ, Никодим облегченно выдохнул.

Никого.

Удаляющийся топот тяжёлых сапог слышался где-то за стеной. Там обнаружилась узкая лестница, ведущая скорее всего на задний двор. Где, вероятно, была спрятана незаметная калитка тайного выхода из крепости. Иначе на кой чёрт боярину туда идти?

Никодим бросился следом по скрипящим ступеням и, когда добежал до скромного притвора выхода из терема, услышал голоса, короткий лязг железа, рубленые удары и переходящие в хрип короткие вскрики.

«Опоздал? Кто-то догадался зайти с тыла»?

Он, уже не скрываясь, вырвался на низенькое, в одну ступеньку, крыльцо под печальным грибком нахохлившейся крыши как раз в тот момент, когда прощался с жизнью второй охранник Клина Ратиборыча. Первый вовсю корчился на земле. Из его разрубленной груди хлестала кровь. Короткий, но очень тяжёлый на вид топор, которым была произведена процедура экзекуции, сжимала огромная лапища непомерно здоровенного человека. Второй из этой пары новых персонажей, сухой, высокий и юркий, как раз выдёргивал холёной рукой, туго обтянутой чёрной кожаной перчаткой, очень скромных размеров ножик из шеи другого телохранителя. Тот сипел перехваченным горлом и пытался зажать фонтанирующую где-то под бородой кровавую прорезь.

Боярин, запутавшись в прекрасном своём плаще, жался к одной из стен заднего двора. Оружия у него в руках заметно не было.

— Что, ещё один охоронец? — пророкотало чудовище, надвигаясь на Никодима с неотрвратимостью нависающей над городом чёрной тучи. Бугай по-звериному зарычал, оскалив пасть и широко размахиваясь топором. Никодим почему-то отметил, что зубов у этого мамонта хватало не всех.

«Интересно, сами повыпадали, или какой-то самоубийца повыполол»? — мелькнула отстранённая мысль.

В следующий миг с оглушительным треском и грохотом секира врубилась в хлипкую конструкцию крыльца, начисто снеся крышу. На голову Никодима посыпались обломки, щепа и труха. Организм ли инстинктивно подстроился под удар, или циклопическое существо действительно обладало такой силищей, но гостя из будущего буквально снесло вместе с обрушившейся конструкцией входной группы. Он улетел на землю, оглушённый и заваленный обломками.

— Какого лешего вы творите?! — послышался шёпот боярина.

— То, что и собирались, — в голосе тощего человека змеиное шипение сочеталось со скукой вселенского масштаба. Будто от творящейся вокруг непомерной нуди штурма крепости он вот-вот готов был зевнуть во всю пасть.

Только сейчас истерично взвизгнул выхваченный из ножен меч Клина.

— Боярин, умей проигрывать достойно. Капля, оставь в покое этого покойника, иди, усмири его светлость.

Под покойником, видимо, подразумевался Никодим. Что ж, его, похоже, опять списали со счетов. Привычно рановато и напрасно.

«Но всё равно спасибо. Воспользуемся».

— Проигрывать? — скрипнул зубами Клин. — С чего бы мне проигрывать? Насколько я помню, мы на одной стороне.

— Точно. Так и есть, — тоскливый шустряк широко шагнул навстречу боярину. — А вот теперь я переступил ту черту, за которой мы ещё были союзниками.

Отодвинувшаяся от Никодима туча, утробно рыча, ринулась на княжьего ближника. Короткий звяк железа возвестил о том, что бой получился скорым, жалким и безнадёжным.

Никодим, стараясь не особенно шуметь и греметь обломками, — лишнее внимание башенного крана ему сейчас было совсем ни к чему — осторожно стряхнул с себя фрагменты развалившейся постройки.

В дикой дрожи огненных сполохов, рёве и треске пожара, накрывшем заставу траурной фатой дыма, разыгравшаяся сцена выглядела предельно драматично. Ну, или жалко, если смотреть на неё не глазами Клина Ратиборыча. Выбитый из его руки меч поблескивал мутными отсветами пламени на земле, а сам боярин своим прекрасным плащом, будто остатками высокородного достоинства, старался отгородиться от плотоядно нависшего над ним детины. Бугай выстрелил вперед руку и, уперев толстенное топорище в горло Ратиборычу, прижал того к стене. Клин захрипел и вцепился обеими руками в секиру. Упёрся в неё так, что побелели пальцы, но отодвинуть от кадыка не смог ни на миллиметр.

— Вы что творите, олухи?! — задавленно сипел он. — Где ваше вмешательство? Где это ваше проклятое моровое поветрие, что вы обещали выпустить на них, как только удастся втянуть в сечу весь княжий отряд? Мы же для этого притащали сюда эти ваши бочки!

— Ты — для этого. Мы — нет.

— Ах вы, поганое отродье! Играть со мной вздумали?!

Может, слова эти и прозвучали бы грозно и многообещающе, если б сказаны были в других обстоятельствах. Или хотя бы без сучащих в сантиметре над землёй ног.

— Успокойся, твоя милость, — уныло усмехнулся хандрящий заговорщик. — Если и правда так уж хочешь знать, те бочки, что мы припёрли сюда — вовсе не для тебя. Вернее, не так. Они — в том числе для тебя. Ты собирался использовать их против своего братца и его шустрой орды, а мы загодя решили, что даруем вам всем возможность подышать этим смрадным поветрием.

— Но… — новое известие произвело на Клина Ратиборыча неизгладимое впечатление. Он перестал извиваться ужом на сковородке, как-то весь разом скис и обмяк. — Что?…

— Всё по классике. Отвлекаем внимание. Стягиваем в одно место всех свидетелей — и убираем их всем скопом.

— Ах вы… поганые гниды! — снова задёргался и забился в своём стилизованном ошейнике боярин.

— Мы? — нудно умехнулся тощий. — Мы здесь никому не братья. И потравить собираемся вовсе не своих союзников. В отличие от одного местного сановника.

Где-то совсем уже рядом, за какой-то из окружавших их стен взорвался топот, лязг и крик дикой рубки.

— Всё! — заслышав приближающуюся толкотню резни, скучающий решил прервать мелодраматические разговоры. — Заболтались. Капля, держишь его?

И, не дождавшись ответа, шагнул к боярину.

Никодим, что бы он ни думал о Клине Ратиборыче в свете всплывших подробностей, позволить ему умереть не собирался. В отличие от толстого и тонкого, он-то как раз планировал сохранить в живых как можно больше свидетелей. Особенно главных. А боярин среди них занимал очевидно первое место. Черноризец подобрался, готовясь ломануться что есть духу вперёд, не позволив привести приговор в исполнение ни одному, ни другому палачу.

Но он просчитался.

Едва вскочил на ноги, громыхнув сброшенными с плеч обломками, как тонкий повернулся к нему лицом. И растянул губы в кислой ухмылке. В которой читалась чуть ли не плотоядная мысль: «Думал, я о тебе забыл»?

Короткий взмах, и игрушечный ножик, свистнув в дрожащем от жара воздухе, воткнулся Никодиму под ключицу. Причём не клинком, а тоненькой рукояткой. Которая тоже оказалась наточена. Если б не многолетняя выучка, хоть и запоздало, но рванувшая тело в сторону, это лезвие могло бы воткнуться и основательнее. Достав, например, до артерии. А так — осталось торчать из плеча.

Никодим, мысленно возблагодарив такое явление природы, как инстинкт, не стал тратить драгоценные секунды на то, чтобы выдернуть из раны хилый предмет чайного сервиза. Он уже нарисовал перед глазами план атаки. Сначала нужно будет выбить сухопарого — мало ли сколько ещё метательных ножей у того в рукаве — а потом уже постараться вырвать у этого разлапистого дуба главного свидетеля.

Всё это так и осталось в мыслях.

Ноги вдруг подкосились, и он со всего маха врезался одеревеневшим лицом в спину бугая, что по-прежнему держал на вытянутой руке брыкающего ногами боярина. Тот раздражённо дёрнул плечом, и тело «святого отца» безвольно спикировало вниз. Рухнуло лицом прямо в пук травы, пробившейся под венцами постройки. Руки даже не шелохнулись в попыткуе смягчить падение. А лицо совсем не почувствовало ожога крапивы.

Единственное, что он ощутил — так это то, как из раны ухватисто и юрко, пока он валился на землю, вырвали нож.

— Яд, — пояснил тощий боярину. — Действует быстро. Хоть и умираешь от него постепенно. Чтобы было ощущение, будто от потери крови. Да что я рассказываю? Ты сейчас, твоя светлость, и так это узнаешь.

И воткнул клинок Клину Ратиборычу куда-то подмышку. Тот всхлипнул, охнул, скукожившись в один судорожный узел сжатых мышц и сухожилий — и тут же словно растёкся в руке здоровяка. Бугай отпустил обмякшее тело, и оно безвольно ссыпалось едва не на Никодима. Так близко, что он увидел и закатившиеся куда-то под лоб глаза, и торчащий из-под руки нож. Вымазанный и боярской, и его собственной кровью.

— Главное — аккуратность, — завёл очередную тоскливую лекцию тощий. Он подошёл к двум умирающим телам, слегка понатужившись, выдернул торчащий из одного из них нож и вложил его в ладонь другого. Никодима. — Видишь, как всё будет, когда всё закончится? Даже если под этими обгоревшими обломками и отыщут тело боярина, рядом с ним будет лежать труп его убийцы. С инструментом умерщвления прямо в кулаке. Всем всё ясно — а нас тут как бы и не было.

— Надо же, — густо пробасил Капля. — Я б не додумался. Ты, Змей, голова.

— Зато ты силён в другом, — скучающе приободрил напарника сухопарый. И не удержался, чтобы не выдать тоскливую шутку. — В том, что — силён. Я сейчас выйду через заднюю калитку, а ты подопри её изнутри. Чтобы никто не подумал, будто кто-то через неё и правда отсюда вышел.

— А как же я?

— А ты иди в подклеть — и подожги бочки. Как мы и планировали. Ты ж знаешь — оттуда есть подземный ход за стену крепости. По нему и выберешься. Только не забудь сначала в паре бочек пробить дыры. Топором. Чтобы эти, что лезут сюда, не успели потушить. Понял?

— Да.

Пока бугай провожал Змея, Никодим прислушивался к ощущениям своего тела. То, что яд сильный и быстродействующий, сомневаться не приходилось — наиболее яркое и постепенно становящееся вещественным доказательство тому лежало прямо перед ним. Подавая явно финальные признаки жизни. Однако он — Никодим — почему-то не проваливался в беспамятство, а тело превращаться в труп как-то не спешило. Более того, постепенно он начинал чувствовать лёгкое покалывание в пальцах рук и ног. К ним возвращалась чувствительность. Что для умирающего тоже не назвать типичным симптомом.

Поэтому он решил не сдаваться.

— Слышь, Капля, — глухо откашлявшись, окликнул он борова, который, затворив за своим подельником калитку, запер её на засов, да ещё и подпёр для надёжности какой-то колодой. — Это ж какой конец должен был быть, чтобы ты с него капнул…

— Чего?

— Я говорю, тупой ты. Как вон то бревно, которым ты ворота придавил.

— А, — совершенно безучастно кивнул здоровяк. — Ясно. Ещё один шутник, который не хочет умереть спокойно?

— Ещё один?

— Ага. В Бирке был. Разнюхивал всё. Догнали. И вот так же прирезали. Правда, ещё и в воду бросили. Чтоб наверняка. Жаль, тут моря нет.

Что ж, по крайней мере он теперь точно знал, что напал на верный след. Правда, долго ли по нему придётся идти…

— Слышь, Капля, — бросил он вслед удаляющемуся медведю, не желая его отпускать с места преступления.

— Ну, чего ещё?

— Почему не спросишь, отчего я тебя тупым назвал?

— Потому что из нас двоих Змей думает.

— Это я уже понял. Ну, и ещё кой-чего.

— Да плевать, — бык развернулся было к Никодиму спиной, и тот бросил ему в затылок последний аргумент:

— Ты и правда ещё не понял? Тебя твой драгоценный Змей тоже собирается оставить здесь.

— Чего?

Капля остановился. И повернулся.

— Того. Я знаю, что хранится в тех бочках. Моровое поветрие. Такое, что стоит только чуть-чуть его вдохнуть — и требуха твоя тут же вся заживо сгниёт. И через задницу вывалится.

— Не успеет, — прогудел Капля. Хотя с места больше не трогался.

— Это ты не успеешь. Даже если очень быстро проткнёшь дыры в бочках, их же надо ещё поджечь. А ты знаешь, как они горят? Мигом. Всю эту крепость испепелит в один вздох. Убежать не успеешь.

— Врёшь.

— Да сам подумай — с чего тогда Змей ушёл, а не подался с тобой через подземелье?

— Тебе-то откуда знать?

— Есть откуда. Вон, в ризе у меня карман пришит. Изнутри, у ворота. Там грамотка, на которой всё расписано.

— На кой она мне? Я читать не учен.

— Так там с картинками. Иди, посмотри.

И бугай пошёл. Подойдя к двум растянутым на земле неподвижным телам, он коротким махом врубил топор в дёрн. Никодим при этом облегчённо выдохнул: мог ведь воткнуть и в него.

— Ну, и где там? — схватив черноризца за ворот так, что материя жалобно затрещала, он сунул вторую лапищу «ромею» запазуху.

Именно в этот момент Никодим и воткнул так и торчавший у него в кулаке нож Змея бугаю в шею. Зряче, стараясь достать сонную артерию. Капля глухо булькнул перехваченным горлом, вскочил так резво, что ни за что нельзя было догадаться, будто этакая гора способна двигаться настолько ретиво.

Удивление в глазах кабана сменилось лютой злобой. Он, продолжая одной рукой зажимать рану в шее, другой поспешил цапнуть своё оружие, так и торчащее из земли топорищем вверх. Но, нагнувшись за ним, распямиться больше не сумел. Захрипев, рухнул всей необъятной тушей прямо на Никодима. Тот, завидев, что сейчас эта пара центнеров размажет его по земле, дёрнулся изо всех сухожилий, и откатился в сторону.

В голове всё плыло, суставы превратились в какую-то стекловату, пищевод мутило и выворачивало, в глазах плыл тёмный туман.

Впрочем, возможно, это был дым от набирающего силу пожара.

Он нашёл в себе силы наклониться — и при этом их потребовалось в два раза больше, чтобы устоять на ногах, не свалившись снова — и ещё пару раз воткнул смазанный ядом нож куда-то в область затылка амбала. Чтобы уж наверняка.

В конце концов, сам же он как-то сумел подняться? Обладая при этом куда более скромными габаритами.

— Это тебе за того, первого, гнида, — прохрипел Никодим, в последний раз погружая клинок в груду неподвижного мяса.

Лишь потом он решил проверить, жив ли ещё боярин.

Еле-еле передвигая ноги, подошёл к нему, потянулся к жилке на шее. Вовремя спохватился, отдёрнув руку, в которой всё ещё сжимал «чайную ложку». Пощупал другой. Пульс бился едва заметно.

Именно за этим занятием его и застали с диким грохотом выломавшие дверь терема дружинники Клина.

То, что не зарубили на месте — это уж не иначе, как просто повезло. Рано или поздно должно было. Хоть раз за всё это время.

Яшка сидел на земле, не замечая, как ее ночная прохлада, не успевшая еще истлеть под натиском настойчивых лучей утренней зари, холодит сквозь одежду. Его трясло. И хотя ноги были насквозь промочены стылой росой, понимал, что рассветная сырость тут вовсе ни при чем.

Этой дьявольской ночью он лишил жизни людей. Таких же людей, как он сам. Которые ели, пили, чувствовали, жили своими заботами, даже строили планы на будущее. На сегодняшнее утро… Но навсегда остались во тьме, так и не увидев чудо еще одного рассвета. Интересно, а что бы эти люди делали, узнай они о том, что такая, в общем-то, незатейливая и привычная картина, когда новое солнце расцвечивает красными всполохами рваные лоскуты облаков на виднокрае, для них еще вчерашним днем уже навсегда стала недостижимой? Побросали бы оружие, попытались бы спастись? Или так и остались бы стоять на стенах этой ущербной крепостицы, упрямо ожидая своей участи? Гордыня ли ими руководила, или долг, который, впрочем, прямой ее наследник, незнание ли, вера ли в лучший исход — но они почему-то предпочли смерть жизни. Яшка ничуть не сомневался, что уж он-то сделал бы другой выбор. И выбор этот казался ему не просто логично из происходящего вытекающим, но и единственно верным. Что может быть ценнее собственной жизни, этого странного богатства, которое нам даже не принадлежит, но потерять которое означает потерять по-настоящему всё?

Яков спустился с холма и понял, что испытания на сегодня еще не закончились.

Минувшая ночь поделила на две половины всех выживших. На тех, кто пережил сечу без ощутимых потерь, и на тех, кому здорово досталось. Яков относился к первым, и очень надеялся, что остальные здоровые люди не чувствовали по отношению к стенающим и захлёбывающимся в хрипе увечным созданиям того же, что и он. Вовсе не сочувствия, как вроде бы полагалось. А гадливости и крутящего внутренности омерзения. Раненых оттаскивали от места сечи и складывали ровными рядами прямо на голую землю. Запах, что стоял над лагерем раненых сам по себе мог кого угодно свались с ног. Никогда прежде «монашку» не приходилось испытывать такое. Воздух словно был отравлен запахами тлена, крови и разложения, и в нем, откуда только столько взялось, кружили мириады мух и слепней.

Земля под ногами размокла и омерзительно чавкала при каждом шаге. Яков вовремя догадался немного приподнять подол рясы, иначе одежда божьего человека после первых пары шагов пропиталась бы кровавой грязью. Трава, еще вчера нарядная, пышная, сочными изумрудными волнами бегущая к горизонту, теперь обрела бурый оттенок, словно это ее изувечили, растоптав сапогами.

Кто-то схватил его крепкою рукою за ногу. Черноризец мягким, но настойчивым движением, успевшим выработаться, пока брел сквозь мнимый лазарет, собрался уже высвободить ногу, но неизвестный страждущий проявил удивительную для его состояния настойчивость. И как ни хотелось Якову этого делать, пришлось остановиться. Сначала он вскользь бросил на лежавшего на земле воина робкий мимолетный взгляд, готовый в любую секунду отвернуть его от жутких ран. Он увидел, что в груди у варвара, ближе к правой ее стороне, щерится обломок копья. Насквозь пропитанное кровью обломанное древко словно целилось своими расщепленными лохмотьями в монашка. И казалось продолжением человека оттого, что вздымалось и болезненно опадало с каждым новым его вздохом.

— Даже и не знаю теперь, есть он, Бог, или как, — тихо прохрипел как будто знакомый голос. Только после этого Яшка осмелился посмотреть в лицо обреченному человеку. И заметно вздрогнул, узнав его. Кожевенник Турыня. Тот самый, с которым они мирно беседовали еще вчера. Целую вечность назад.

— Когда это, — слабо кивнул он на торчащий из него обломок, — в меня воткнулось… орал, не верил… как такое могло случиться…

Яков с огромным трудом, будто скалу попытался ворочать, опустился на колени. Боялся он вовсе не того, что извозит в бурой жиже, которой напиталась земля, свою рясу и руки. Он до жути не хотел, пусть даже на короткое время, но быть причастным к этому отвратительному, грязному и мерзкому лику людского зверства. Испачкавшись здесь, кому угодно не отмыться было уже никогда.

— Потом сюда меня принесли, — так тихо хрипел Турыня, что Якову пришлось еще ниже склониться над ним, чтобы хоть что-то расслышать. — Пока в памяти был… думал. Как Он мог… допустить… такое?

Он закрыл глаза, еще раз с неимоверным трудом проглотил ком в горле, с хриплым свистом вдохнул. Было видно, что каждое слово дается ему все тяжелее и тяжелее.

— Думал, — продолжил хрипеть он, — как вышло, что даже… уйти с миром… грехи отпустить… некому. А тут — ты.

Он зашелся в хриплом булькающем кашле, уже не обращая внимая на то, как сильно его заливает собственной кровью.

— Значит, думаю, все-таки…есть Он, — его лицо скривилось, и Яшка не сразу понял, что это «единоверец» попытался выдавить из себя улыбку. Эх, знал бы он, кому на самом деле пытается исповедоваться… Хотя разубеждать Турыню Яков, конечно, не собирался. — Это хорошо… С миром ухожу.

Он снова перевел взгляд в прозрачную высь над головой, словно видел себя уже где-то там, вдали от низменных земных забот и мрачного тлена этой жизни. Смотрел ввысь он так долго, затихнув и не роняя более ни единого звука, что монашек ужаснулся — умер. И когда он, пересиливая свою презренную слабость, уже потянул руку, чтобы закрыть глаза кожевеннику, тот вдруг снова посмотрел на него.

— Возьми крест… Пусть это теперь будет твой… крест. Может, тебя защитит… как должно. Или кого-то ещё…

— Покойся с миром, — только и смог выдавить из себя служка. Он даже не понял, как страшно прозвучали эти слова, обращенные к живому еще человеку. Но Турыне, похоже, было уже все равно.

— Да… Бог милостив, — едва слышно размыкая губы, прошелестел Турыня.

Как он закрыл глаза ушедшему в лучший мир человеку, помнил, как в тумане. Турыня присоединился к людям, устроившим минувшей ночью безумную и безнадежную игру со смертью и потерявшим в ней все. В лучшем ли мире присоединился, как уверяла реглигия? Кто его знает. Во всяком случае, уж точно не в том, откуда прибыл сюда сам Яков.

— Плохо. До Киева далеко, никак не довезти, — раздалось вдруг чуть не над самым ухом. От неожиданности «послушник» вздрогнул всем телом, круто развернувшись назад. Ромей подошел бесшумно, как это мог делать только он.

— Что?

— Убитых до Киева не довезти. Ни отцы-матери, ни жены-дети не проводят их… туда. Плохо, — немного помолчав, он добавил. — Да и тех, кто трудно ранен, скорее всего, тоже.

Порыв ветра, вдруг налетевший со стороны крепи, принес тяжелый прогорклый запах гари. Горела застава еще долго, зло соперничая с просыпающимся солнцем за право разгонять ночной сумрак. Теперь многие постройки внутри нее, да и некоторые стрельни с пряслами и заборалами рассыпались с наступлением утра, словно замок черного злодея, разбросав вокруг тучи пепла и угрюмых багровых искр. Теперь крепость беззубо щерилась в новый день всего несколькими покрытыми жирной копотью вежами с жалкими остатками обугленного частокола. Порушенная застава сейчас виделась Якову живым укором тому, что он сегодня натворил. И очень наглядно живописала тщетность человеческой надежды на завтрашний день.

— Что — тоже?

— Тоже не довезти, — ничуть не изменяя ровного, почти безучастного тона, ответил степняк. — Плохие раны в дороге убивают хуже меча. Тупого и ржавого.

Если Яков и хотел в эти минуты услышать какие-то слова поддержки и утешения, то это совершенно точно были не они. Он туго проглотил воздух и закрыл лицо ладонями.

— Пока их тут оставят, в близких селищах. Может, и выживет кто. Победить — не всегда остаться живым.

— А проиграть? — так бесцветно спросил «служка», что любому человеку стало бы понятно, что продолжать эту беседу он более не желает. Но, конечно, к Ромею это не относилось.

— Проиграть — значит, умереть. Всегда. Лучше от копья здесь, чем от плети на ваших галерах.

— Но ведь раненых оставляют в ближних селах, и тех, и других. Какой смысл своих добивать? Они ж сдались. Я ведь правильно понял?

— Нет, — пожал плечами Ромей. — Полон погнали белозерцы. Всех. И здоровых, и тех, кто ранен. Все не выживут.

— Но почему? Зачем так? Они же оружие сложили.

— Война. Здесь все как в жизни. Только проще. Тяжелых лучше сразу добить, — он перевел взгляд на растерянное лицо Якова. — Для них же лучше. Остальных дорога рассудит: над кем есть боги, а над кем — нет. Первым хорошо — сразу отмучаются. Остальные им потом завидовать будут.

До Яшкиного слуха донесся дробный перестук копыт. Он снова посмотрел в строну остова разрушенной крепости и увидел, как в их направлении скачет всадник. Латы его тускло посверкивали в лучах утреннего солнца.

— Дико все это. Неправильно, — упрямо сдвинул брови аналитик.

— Неправильно быть слабым. Зачем тогда быть вообще?

— Эй, Ромей, ты не устал часом? — в нескольких шагах от них осадил своего зверя в лошадиной шкуре Перстень. — А то и по тебе тризну справим, чтоб потом не отвлекаться.

Яшка, пока глядел на воеводу, снова не успел уследить, как степняк, только что стоявший в нескольких пядях от него, вдруг очутился на своем коне. Только и услышал, как слабо брякнула подпруга.

— А ты, книгочей, чем сопли лить, лучше полезай-ка мне за спину.

— С чего бы это?!

Безумные ночные скачки он помнил прекрасно и повторять их вовсе не собирался.

— С того, что боярин Молчан, похоже, вспомнил и о твоём существовании. На старшого твоего злиться ему смысла нет — тот валяется без чувств. А на тебе может и сорваться. Он, видишь ли, уверен, что вы двое сюда прибыли только затем, чтобы братца его со свету сжить.

— Но ведь Святослав…

— А что Святослав? Он в Киеве. А дорога туда долгая. За это время и из более тёртого калача признание можно выбить. Чтобы князю потом только и осталось, что пожать плечами. Да велеть не один кол готовить, а два. Держись-ка пока нас. Целее будешь.

— Кого это — вас?

— Того, кого знаешь. Однорукий наш вой тоже хочет тебе пару вопросов задать. Без лишних ушей. В лесу условились сойтись. Ромей, дуй за ним. Встретимся в пяти верстах на полдне.

ХХХ

Он определенно ненавидел коней. И все, что с ними было связано. Особенно, конечно, последствия диких скачек. Потому что для варваров вся эта бешеная скорость с ветром в лицо, может статься, была в удовольствие, но человеку просвещенному дико натирала внутреннюю поверхность бедер, и напрочь отбивала все, что находилось между этими самыми бедрами. Самое страшное, что прекратить пытку, достойную христианских мучеников, не было никакой возможности. Казалось бы: отпусти руки, вросшие скрюченными от натуги пальцами в сидящего впереди Перстня — и все, казнь на седле прекращена. Но поди потом, собери кости, рассыпанные по местным ухабам.

С дороги они свернули, а потому любая ветка или пушистая еловая лапа могла сшибить с седла не хуже рыцарского копья на турнире. Впрочем, когда они немного отдалились от дороги и лес стал заметно гуще, воеводе пришлось темп сбавить, продираясь сквозь заросли словно через тесный вражеский строй. Разве что мечом не размахивал. Они поднялись на горб крутого взгорка, проехали какое-то время по какой-то звериной тропе, которую почти полностью скрывали заросли подлеска, выбрались на пологий берег малохольного лесного ручья с топкими берегами. Спустились к воде по ковру прелых листьев, которые с хлипким шелестом разъезжались под копытами коня, заставляя его скользить, а Яшку — крепче и судорожнее хвататься за Перстня. Внизу белозерец направил скакуна прямо в воду. Была она неглубока, но по топкому дну лошадь пробиралась не без труда, постоянно увязая. Помучав непонятно для каких целей животное еще некоторое время, Перстень направил его вверх по склону с другой стороны ручья. Подъем оказался делом еще более мучительным. Остальные три холма были полегче. А когда спустились с последнего и продрались через заросли орешника, внезапно, по крайней мере для сидящего сзади преимущественно с зажмуренными глазами Якова, выехали на открытое место. Его почему-то белозерский воевода объезжать не стал. Напротив. Каким-то неуверенным шагом конь выехал на прогалину и встал, как вкопанный.

— Хрен же ж мне через коромысло, это что еще такое… — совершенно убито прозвучал обычно очень уверенный в себе голос Перстня.

Монашек робко выглянул из-за широченного плеча белозерца и охнул.

Над лесом, что высился на другой стороне прогалины, прозрачно-голубое небо подпирала зловещая колонна жирного черного дыма.

Перстень, словно это и не он вовсе до этого путал следы, с диким гиком, от которого у монашка разве что кровь ушами не пошла, рванул с места, позабыв обо всякой осторожности. Глаза Якова широко распахнулись от ужаса осознания, что их может ждать при таком неосторожном маневре. Потом, впрочем, привычно зажмурились.

Чудовищный топот копытного монстра, треск раздираемого им подлеска и хриплое, поистине сатанинское дыхание, должны были предупредить об их приближении кого угодно задолго до их появления. Вообще, как-то даже отстраненно подумал Яков, он лично принял бы всю эту адскую какафонию за наступление большого войска и бросился бы со всех ног в принципиально противоположном направлении. Но надеяться на то, что там, куда они несутся, их ждут монахи да аналитики, которые летом решили развести костер, дабы согреться в северном краю, резона не было решительно никакого.

Копытный люцифер Перстня в совершенно неприглядных хлопьях желтой пены вынесся на открытую местность. Тут же протестующе заржал и загарцевал на месте, пятясь назад, пытаясь развернуться. Даже такому медведю, как белозерец, стоило немалых усилий удержать коня на месте.

А через пару мгновений и Яков понял, почему реакция животного была столь бурной.

Крики.

Даже нет. Вопли.

Нечеловеческие вопли отчаяния, боли и жуткой обреченности.

Кричали люди, которых заперли в длинном и приземистом доме, таком, как строят обычно скандинавы, и который должно быть принадлежал обитающей на тутошнем краю географии варварской общине.

Стены строения были объяты огнем, который со зловещей прожорливой неотвратимостью подбирался к крытой дерном и корой крыше. Дым именно от этого пламени и возвышался неколебимым столпом над лесом.

— Бревна сырые, крыша земляная, — расслышал настойчивый рубленый голос белозерца «монашек». — Быстро сгорит вряд ли. Но в дыму люди могут позадыхаться. Вышибай дверь.

Еще не закончив говорить, дружинник как-то хитро дернул плечами, и Яков бухнулся на землю со всей высоты лошадиного роста. Он ошалелыми, неверящими в происходящее глазами уставился на воеводу, ожидая как минимум чуть более развернутых пояснений, но Перстень в его сторону даже не взглянул. Резким движением сдавив коню ребра и дернув удила, он рванул с места.

А развитие их никак не навевало меланхоличного настроения. Спустя очень короткое время Яков уже понял, почему именно ему Перстень указал на запертую и заваленную снаружи дверь общинного дома, а не стал заниматься ею сам. Он направил хвостатого зверя прямо в гущу людей, столпившихся чуть леворуч от полыхающего строения. Еще немного погодя осознал — зачем. Судя по факелам в руках, довольно враждебному и воинственному виду, а также поведению, никак не дающему заподозрить их в том, что они тоже примчались сюда на выручку, можно было предположить, что к полыхающему срубу с истошно вопящими в нем людьми эти тати имеют самое непосредственное отношение.

Первым яшкиным порывом, чего уж душой кривить, было развернуться и что есть мочи рвануть отсюда куда подальше. Но ноги почему-то понесли его в совершенно противоположном и абсолютно нецелесообразном направлении. В сторону горящего дома.

Пройдясь по своему, вне всяких сомнений, благому порыву последними словами, аналитик принялся на ходу выяснять диспозицию.

По всему выходило, что являет она собой наивысшую степень паршивости. Массивная дверь, открыть которую и в обычном-то ее состоянии можно было, приложив исключительные усилия, сейчас просто насмехалась над ним. Мало того, что створ ее накрепко заколотилитяжеленными досками, так еще и подперли совершенно неподъёмными на вид бревнами.

Кляня все на свете и стараясь не особенно отвлекаться на звон стали, крики бьющихся и вопли сжигаемых заживо людей, он с разгона навалился на одну из подпирающих двери колод. Воздух со свистом вырвался из груди, а ладони вывернуло так, будто это брус со всего маху врезался в них, а не наоборот. Левую сторону лица опалило, на миг показалось, что волосы затрещали и задымились, будто их бросили в костер. Но бревно уступило. Даже сквозь треск огня было слышно как оно, нехотя корябая дверь, солидно, преисполненное чувством собственного достоинства, но поддалось. Шумно вдохнув и хватанув при этом полную грудь горького дыма, Яков навалился ещё раз. Его сотрясал кашель, руки, казалось, поджариваются, но отчего-то уступать он прямо-таки по-варварски отказывался. Мало того. Справившись с одним брусом с усилиями, грозившими развязать ему пупок всерьез и надолго, аналитик немедля и ни на миг не переставая кашлять, взялся за другой. Спустя короткое время, показавшееся бесконечностью, на пропахшую гарью, усыпанную тлеющими угольками и припорошенную пеплом землю обессилено рухнули оба борца. И вторая колода, и ее пирров победитель.

Осталось отодрать от двери прибитые к ней доски.

Горло саднило, будто в него напихали колючек, а под веки словно насыпали песка. И это снаружи горящего дома. Сложно было даже представить, что творится внутри. Едва стоило подумать об этом, как валяться на земле, оправдывая себя усталостью, болезненными ощущениями и вообще чем бы то ни было, стало решительно невозможно. Не пытаться спасти людей значило бы стать их убийцей.

Яшка наскоро и как мог более плотно закутал длинными рукавами рясы руки, шумно выдохнул, едва не породив новый приступ всесгибающего кашля, и схватился за исходящую пока еще грязновато-серым дымом и только сверху тронутую рыжими сполохами пламени доску. Надулся, как лягушка от вставленной соломинки. Но без особого успеха. Если таковым, конечно, не считать начавшие тлеть и шаять рукава. Очень скоро и руки ощутили этот жар, отчего «монашек», вскрикнув, разжал руки и плюхнулся задом на землю.

И, надо признаться, вовремя.

У самого уха просвистело что-то тяжелое и с хряском врезалось в конструкцию горящего строения.

Панически рванув в сторону, Яков развернулся.

И понял, что мгновением ранее в его голову едва не прилетело широкое лезвие топора. Спасло лишь то, что за миг до роковой встречи плоти и железа аналитик резко прянул в сторону. Топор же, благодаря вышеозначенной убийственной ширине, так плотно засел в дереве и за что-то там зацепился, что вырвать его, судя по всему, не представлялось возможным.

А прямо перед собой он увидел то, чего увидеть ну никак не ожидал. В каком угодно кошмаре.

Это были налитые решимостью, горящие смертельной злостью глаза человека, которого многие, и Яшка в том числе, предпочли бы увидеть мертвым.

Сыч.

Это его руки, вздуваясь от питаемых исключительной ненавистью усилий, рвали рукоять секиры на себя. Пока без особого толку. «Это ж с какой силой и дикой злобой нужно было долбануть?» — как-то удивительно отстраненно подумал «послушник».

Из оцепенения его вывел могучий удар, сотрясший массив заколоченных дверей. Удар изнутри горящего дома. Вторил ему дружный хор отчаянных воплей, словно грешники, сговорившись, решили всем скопом вынести из петель ворота преисподней.

— Сейчас не уйдешь, — донесся из-за стиснутых зубов хрип. — Убью гниду.

На Перстня надежды не было. Он с отчаянием тонущего в проруби размахивал мечом направо и налево. А между тем несколько жилистых грязных рук уже вырвали у него повод и упорно клонили шею коня к земле. Еще пара-тройка человек то и дело старалась ухватить всадника за одежду и стащить с лошади. Под копытами уже валялось неопрятным красным тряпьем сколько-то тел, еще несколько раненых отползали в сторону, оставляя на земле грязные разводы.

Надежды вообще не было.

До тех пор, пока Сыч последним яростным рывком ни рванул топорище, упиваясь уверенностью в том, что сейчас освобожденное лезвие так же глубоко угнездится где-то в недрах яшкиного тела. До тех пор, пока топор, словно именно сегодня твердо решивший поставить точку в своей кровавой биографии, так и не пожелал освобождаться из деревянных тисков. До тех пор, пока усилий Сыча хватило ровно на то, чтобы не высвободить свое оружие из досадного полона, а вместо того с корнями вырвать из пазов наскоро сработанные скобы, державшие доски приколоченными к дверям. И, наконец, до тех пор, пока все эти усилия не совпали с очередным таранным ударом изнутри охваченного пламенем строения. Возможно, последним ударом, который еще в силах были нанести задыхающиеся в адской печи узники.

Очень сильно сомневался в существовании Бога никогда ни в чем особо не нуждавшийся «аналитик» Яков. Ровно до этого мига.

Массивная дверь, собственноручно освобожденная Сычом от последних оков, с треском распахнулась. Дальняя от Яшки створка всей массой врезалась в чубатую сычеву башку. Тот безвольным мешком навоза отлетел в сторону, но куда именно, разобрать уже было мудрено. Из проема выхлестнула лава вопящих, чадящих смрадом подступившей смерти, горящих и обожженных тел. Назвать людьми эту свору черных от копоти бесов, ни дать ни взять выплеснувшуюся из самого ада, смог бы разве что совсем ничего не смыслящей ни в анатомии, ни в теологии варвар.

Кто-то из этих существ походя сбил с ног и Яшку. Одежда погорельца не только шаяла и исходила дымом, но и была заметно посечена. Как и у многих других спасённых. Ни женщин, ни старых, ни малых среди приговорённых к аутодафе не было. Одни бородатые мужики с изрядно отёсанными временем и опытом харями. Причём исключительтно призывного по здешним порядкам возраста. Пару раз на аналитика бесмпардонно наступили, еще столько же по нему мимоходом прошлись, едва не растерев при этом по земле все его внутренности. Но по большому счету отделался он легко. Надо было это признать.

Мало того. Оказалось, что неплохо себя чувствует и Перстень. Тати, единственным стремлением которых только что было разорвать всадника и его коня, теперь преследовали совершенно иную цель. Звалась она самосохранение. Потому что к рубящему и топчущему их чудищу-кентавру присоединились еще два. Хром и Ромей.

Хоть убей, Яшка не мог уразуметь, каким образом у инвалида получается управлять конем в самой гуще схватки вообще не прибегая к помощи рук. Он размахивал своим кривым клинком с явным знанием дела. Монотонно и буднично. Словно естественная профессиональная обязанность старосты глухой деревушки заключалась именно в этом.

Лихих людишек становилось все меньше и меньше. Одних кара уже настигла, вторые во все лопатки припустили к спасительным лесным зарослям. Тем более, что вырвавшиеся из пекла люди, орущие, вопящие на все лады и готовые на пути к спасению смести всё, что угодно, являли собой достаточно устрашающее зрелище, чтобы броситься со всех ног и от него тоже.

Поначалу Якову показалось странным, что этом погорелом собрании ему вроде как привиделась пара знакомых лиц. А потом он понял, что ничего удивительного в том нет. Мордовороты с подпаленными бородами и в самом деле были ему знакомы.

Некоторых он видел прошлой ночью в крепости.

По ту сторону её стен.

Жутковатая догадка обожгла сознание, когда он в толчее и неразберихе вдруг встретился глазами с угрюмым взглядом седоусого воина со свежей раной на лысой макушке. Тем самым, который объявил о сдаче дружины боярина Клина.

ХХХ

— Так, — шумно выдохнул Перстень. Живописная лесная прогалина, полого сбегающая к поросшему орешником ручью, полнилась пением птиц, но сколько-нибудь радостнее на душе от этого никому не становилось. — И что же мы имеем, братцы вы мои? Что-то у меня башка от всего этого того и гляди разболится.

— Дрянное дело мы имеем, — глухо проворчал Хром. — Изменой то дело зовется.

— Можно подумать, до сей поры оно как-то иначе звалось.

— Но теперь-то все с ног на голову повернулось. И я теперь на белозерцев малость иначе смотреть стал.

— Это как же, интересно?

— Например, как на тех, чей наместник приказал сжечь полоненных и раненых людей Клина Ратиборыча. Живьём. Это — раз. Какого хрена сюда вообще припёрлась белозерская рать? Кто её звал и кто ждал? Уж не заметать ли следы явилась? Вот тебе два.

— А про тех, кто вместе с тобой этих самых людишек из огня вытащили, ты, видать, забыл? Могу напомнить.

— А я могу ещё раз погорельцев тех позвать, — кивнул Хром в сторону сбившихся в кучу людей, которые сейчас в меру сил старались помочь друг другу обработать раны. Многие спустились вниз, и промывали ожоги в ледяной воде ручья. — И спросить их ещё раз: может, им всем померещилось, что ватагой Сыча, которая загнала их в эту халупу, распоряжался именно Фрол Силыч?

— С какой стати ему это делать?

— Хороший вопрос.

Перстень кисло хмыкнул и глянул на совершенно спокойно сидящего на пеньке и правящего нож Ромея.

— И как же будем его решать, — тускло глянул в глаза однорукому белозерский воевода.

— Я вот в толк не возьму — ты меня запугать хочешь, или в сторону от разговора, не особо тебе приятного, увести?

— Наш разговор, выходит, господарю тысяцкому неприятен? И чем же это, интересно было бы узнать?

— Наместник Белоозера — изменник. А ты — его правая рука. Воевода…

Они какое-то время посидели в молчании.

— Наваристая каша получается. — После недолгого раздумья, заполненного шевелением бровей и почесыванием бороды, проронил Перстень. — Главное, жуть как интересно, что ж нам теперь дальше делать?

Впрочем, очень походило на то, что вопрос он задал сам себе. Он обвел колючим насмешливым взглядом собеседников. Ни Яков, ни Хром не проронили ни слова. Важно было, что решит белозерский воевода сам.

— Вернее, что делать дальше мне …

Они сидели в кружок на маленькой лесной прогалине. Перстень на земле, сложив ноги на печенежский манер, однорукий пристроился на особенно сильно выпиравшем из земли толстенном корне, задумчиво пристроив руку на рукояти ножа, а Яков прислонился спиной к дереву.

— Теряем время.

Видимо, чересчур долгое молчание, связанное с мыслительными процессами, действительно не вписывалось в натуру предков. Перстень подорвался на ноги очень быстро, как будто и не сидел только что в неудобной позе, от которой у нормального человека мгновенно свело бы ноги. На требовательно-вопрошающий взор Хрома воевода лишь невесело ухмыльнулся:

— Думай, как знаешь, но нам осталась одна дорога — к моим белозерцам. Если, конечно, ты не желаешь, чтобы еще и они с киевлянами порубали друг друга. Спросим кой-что у Фрол-Силыча. Я в конце концов воевода, меня-то не пропустить к нему сквозь мой же полк будет сложно.

— Это да, — фыркнул однорукий. — Но зато я представляю, насколько нам с этим вот отроком в случае чего выбраться из середки вражеского стана будет непросто.

— Вражеского, говоришь?

— Предположительно.

Два воина несколько мгновений меряли друг друга не особенно союзническими взглядами.

— За своих людей я ручаюсь, — бросил Перстень.

— Я в этом уверен, — и не думал униматься Хром. — Только когда замышляется великое зло, никогда не знаешь, с какой стороны тебе удар прилетит. Может и со спины. На то оно и великое, чтобы везде может окружить.

— Аки черная туча красно солнышко? Мне от тебя, тысяцкий, не сказки нужны, а помощь. И пока мы тут с тобой собачимся, время идет. Была бы возможность, рванули бы к Молчану наперерез. Но ведь ты знаешь, что нас обоих там скорее всего ждет. Поэтому выход тут один. К моим. Не верю, что они предали и все пошли за Фролом. Надо разобраться и взять белозёрскую дружину под моё копьё. Коль не веришь мне — давай отправим гонца догонять Молчана. Вон, из погорельцев кого-нибудь отрядить. Пусть Ратиборыч разворачивает своё воинство на тот случай, коли я не прав. Словом, я решил, а ты поступай, как хочешь. Но если тебе в самом деле правда нужна, знаешь, куда ехать.

Послушник Яков едва не вскрикнул, что ему-то никакая дикарская правда отродясь не нужна, он отлично проживет и без нее, а потому его бы тоже надо отпустить…

Само собой, никто его спрашивать не стал.

Оказалось, мало просто обвешаться железом, чтобы зваться дружинником. Да какое там дружинником — даже отроком. Всем этим звякающим хозяйством нужно было ещё и уметь владеть. А чтобы выучиться сей премудрости, неплохо было бы ещё и остаться в живых во время этого самого обучения.

В какой-то момент — Кутька не мог сказать точно, в какой именно — Котёл вдруг перестал его жалеть. Гонял так, что помереть было легче. И рубил так, что оставалось только даваться диву, как до сих пор не разрубил надвое. Это уже не говоря о том, что чуть не каждый день Кутька узнавал, что же ещё в битве может считаться самым главным. Кроме крепкой руки, баклажки воды, умения читать каждое движение врага и кучи других важных тонкостей.

А в один прекрасный день Котёл решил усадить своего нерадивого ученика на коня. Настоящего. Воинского. Именно тогда Кутька узнал, что важно в битве ещё и ни в коем случае не казать свой страх. Даже перед конём под собственной задницей. Почует — и хана.

Так оно и вышло.

Очнулся отрок в какой-то незнакомой избе. Бок, на который он рухнул из седла, подёргивался ноющей болью. И быть может, она была б куда докучливоей и острей, не перевяжи его чьи-то умелые и, надо признать, заботливые руки.

— Я вижу, наш юный гость пришёл в себя?

Кутька увидел в дверях старца в такой же черной одежде, что носили его знакомцы-ромеи.

— Где я? — не обратив внимание на вопрос почтенного старца, не слишком приветливо осведомился неудачливый наездник.

— О, — показалось, что седовласый мужчина преклонных лет с густой окладистой бородой вдруг по-настоящему смутился от вопроса совершенно незнакомого молокососа. — Пусть наш гость не обижается за неучтивость. Действительно, не очень-то вежливо заговаривать с человеком, который еще не отошел от ранения, даже не осведомившись о его здоровье. Пока мой юный друг был без сознания, я позволил себе осмотреть его раны и по мере скромных сил взялся их врачевать.

Тут уж настала очередь смешаться Кутьке. Люди, пусть и совершенно незнакомые, к нему со всей душой, а он, как пес неблагодарный, зырит исподлобья да все норовит поворчать.

— Благодарствую. Прости, мил человек, имя твое мне не ведомо.

— Зови меня отец Василий, — приветливо улыбнулся из-под густых усов черноризец. Только теперь Кутька заметил на его груди солидных размеров крест.

— Чей отец?

Улыбка старца стала еще более широкой и приветливой.

— Чем мне нравятся люди этой страны — так это каким-то врожденным умением мыслить…, - он на миг замялся, подыскиывая нужное слово и поводя в воздухе рукой, словно надеясь выхватить его оттуда, — не общепринятыми категориями. Что бы, например, переспросил у меня грек или сакс? Наверняка, то, как меня зовут. Чтобы знать, как обращаться и впредь не испытывать с этим больше никаких трудностей при общении. Но жители Гардарики совсем не таковы. Во-первых, все эти формальности общения для них не так важны, как сам человек. А во-вторых, вы умеете сотню вопросов религиозного, философского и даже нравственного толка, и уточняющих, и дополняющих, поместить в один-единственный. Да такой простой по форме и непередаваемо сложный по содержанию, что впору только руками развести.

Судя по добродушной улыбке и красочному объяснению, старец с большущим крестом на шее был настроен благожелательно. Кроме этого Кутька не понял больше ничего.

— Как я сюда попал?

— Упал с коня. Благо, я случился неподалёку. Твой знакомый, что учит тебя ратному делу, проявил весьма похвальное старание оказать тебе поистине христианскую заботу. Мы перенесли тебя сюда. Как себя чувствуешь? Лучше? Надеюсь, раны не оказались серьезными? — добрый старец развел руками. — Я ведь всего лишь проповедник, а не врачеватель.

— А я — всего лишь трухач, а не воин.

— А разве допускают до оружия кого-то, кто воином не является?

— Конечно, нет. Настоящий воин смерти не боится. Он всегда готов сложить голову за други. Его вообще ничего не может устрашить. А я дрожал, как осиновый лист, думал, стук зубов на весь детинец слыхать… Вот и сбросил меня конь.

Почему решил открыть душу первому встречному, Кутька и сам объяснить не мог. Ведь даже себе в этом боялся признаться! Хотя, может, именно потому и выложил всё, что человек — незнакомый?

— Не нужно наговаривать на себя. Как вы говорите? Не возводи напраслину. Скромность, конечно, красит человека, но в этой ситуации, я думаю, она не к месту. Твоя реакция была вполне естественной. Все мы испытываем безотчетный страх перед всем, что нам неведомо.

— Но ведь я боялся не столько позора, сколько…смерти, — неожиданно для самого себя уяснил вдруг Кутька. — А воину не пристало ее бояться.

— Глупости, — со знанием дела и с выражением какой-то неповторимой небрежности отмахнулся старец. — Смерти боятся все. Всё на нашем пути видится нам священным таинством. Ровно до тех пор, пока мы его не перешагнем в первый раз. Так, быть может, и конец пути на этом свете — такое же таинство, который каждый из нас рано или поздно постигнет, как и все остальные до этого: первая охота, первая ласка женщины, первый ребенок? И страшит больше всего оно лишь потому, что после него нет возврата назад? Может, именно слово «никогда» так пугает всех в таинстве смерти? Ведь никогда больше на этом свете мы не увидимся снова, постигнув эту тайну. Ни-ког-да. Если вдуматься — то это и впрямь страшнее всего.

Старец грустно вздохнул. А продолжил неожиданно бодрым голосом:

— Но кто знает, может, и не стоит так переживать? Быть может, это такая же жизненная веха, как и все предыдущие? И способ, чтобы понять, постичь ее, существует лишь один — пройти через нее. Почему она нас пугает больше остальных? Да потому что, в отличие от всех предыдущих, некому рассказать, что же ждет нас за ней, похлопать по плечу и уверить, что ничего страшного в том нет. И кто знает, может, лишь отодвинув завесу этого мира, мы сможем испытать неизведанное счастье, несказанную радость, погрузиться в мир абсолютного добра, радости и полного счастья? И там, за этой чертой, так же, как и много раз в земной жизни, будем смотреть на свой былой страх пересечь этот рубеж со снисходительной улыбкой.

— Угу, — с деловитым видом кивнул Кутька. — Мне и Котел говорил то же самое: не смей позорить страхом ни себя, ни тем более своих соратников.

Почтенный старец немного помолчал, переваривая услышанное, затем с сожалеющим видом развел руками.

— Ну, можно, конечно, и так… — сказал он и, подумав еще немного и хитро сощурив глаза, вдруг добавил. — А что это за кухонная утварь, с которой ты, насколько я смог понять, общаешься?

— Что? — непонимающе уставился на ромейского волхва парнишка. — А, это насчет Котла? Нет. Это не тот, в котором кашу варят. Так человека зовут, что меня оружному бою учит.

— Имена у вас, конечно, интересные…

— Да чего в них интересного?

— А разве ничего нет? Кто ж это догадался человека … казанком каким-то наречь?

— Так ведь это не имя вовсе. Ну, в смысле не совсем имя. Не настоящее. Вернее, настоящее, но не то, что родителями дано. То могут знать лишь родные. Чужакам встречным-поперечным открывать его не годится. Мало ли какую порчу наведут. А то и вовсе власть над тобой возьмут. Если кто-то открывает вам свое настоящее имя — значит, не просто доверяет полностью, но и считает вас человеком очень близким. Почти родственником. И более преданного и верного друга не сыскать.

— Вот как? — удивленно вскинул брови седовласый черноризец. — Любопытное…м…поверье. И что, ты мне поэтому не говоришь своего настоящего имени?

— Прости, конечно, добрый человек, — виновато дернул плечами Кутька, — не могу. Тем более…

Тут парнишка осекся, как-то затравленно глянул на доброго старца и, окончательно смутившись, закусил губу. Впрочем, служитель заморского бога, похоже, не особенно обиделся.

— Тем более — колдуну? Ты это хотел сказать? — снисходительно глядя на замешательство, он спрятал в окладистой бороде лукавую улыбку.

— Да нет, — промямлил отрок, смущаясь от осознания своего невежества все больше и больше.

— Неправда не красит. Этому, насколько я знаю, не только христова вера учит, но и та, которую вы почитаете за свою. Разве не так?

— Так, — кивнул виновато Кутька.

Впрочем, старец опять не обиделся. Он, похоже, и впрямь не надеялся услышать ответ. Или ответ этот его не очень-то и волновал.

— Не стоит, мой юный друг, так смущаться, — заметив его замешательство, тут же бросился успокаивать отрока добродушный старец. — Я ведь вовсе не хотел ставить тебя в неловкое положение. Ни в чём тебя не стану переубеждать. Или поучать. Я хочу, чтобы ты запомнил: если тебе будет трудно, если больше не к кому будет обратиться, да и просто ежели захочешь поговорить, эти двери для тебя всегда открыты. Всегда.

Словно бы в подтверждение своих слов, старец распахнул дверь странно обустроенной светлицы. А когда Кутька уже переступал порог горницы, черноризец добавил:

— Кстати, Василий — это мое настоящее имя.

Кутька почувствовал, как густая краска неловкости заливает лицо. Не постараться ответить хоть каким-то добром человеку, проявившему к тебе такое участие, было бы, конечно, свинством.

— Может, я могу чем-то помочь? — с надеждой спросил он.

Чей-то там отец кротко улыбнулся в бороду.

— Вообще-то, если уж у нас пошёл такой откровенный разговор, а ты к тому же вызвался сам, то — да. Можешь. Знаешь, с этой церемонией, затеянной князем для своего сына, все сбились с ног. Даже я, — мягко улыбнулся он. — Она ведь уже завтра. А сделать надо успеть так много, что я даже не знаю, за что хвататься…

ХХХ

Он всегда подозревал, что поруб приятным местом быть не может. Здесь даже воздух не заполнял грудь дыханием, а словно насильничал над легкими, злобно напихивая в них дух тлена, сырости, гнили и безнадежности. Сразу за порогом начиналась лестница, ведущая вниз на семь где-то саженей. Может, и больше. В полутьме не особенно-то насчитаешь. Выложена она была из каменных плит, гладких, скользких и заметно вытертых тысячами ног. Особенно посередине. Словно гордый сказочный витязь прошел, как воск сминая податливую под его ногами каменную твердь. С правой стороны лестница упиралась в такую же каменную стену, в которой торчали два факела — вверху, там, где сейчас стоял Кутька, и в самом низу. Света от их нервного трепыхания было ровно столько, чтобы усилить ощущение жути.

Лишь на нижней ступени он заметил, что пазы, в которые вставлялся чадящий огрызок тусклого света, были заметно расшатаны, и вынуть из них факел было что соплями чихнуть.

Долго идти не пришлось.

— О, что это? Никак русским духом запахло…

Голос прозвучал слева.

Из темноты донеслись гулко брякнувшие по каменному полу подкованные каблуки. Потом они прошелестели по соломе, служившей, видно, в порубе подстилкой. Поневоле кутькина рука с факелом метнулась навстречу звуку. В грязный круг света вплыла решетка во всю стену, отгораживающая камету от коридора. А на ее прутьях покоилась пара рук. Узловатые запястья, пальцы, как арбалетные болты, замызганная ряса с налипшими стебельками прелой соломы. Прелой и довольно вонючей.

— Тухлятинки принес, спрашиваю?

— Нет, — наконец, нашел свой голос Кутька. — Это… м… еда.

— Ух ты! А голос-то — знакомый! Никак мой старый добрый коллега по спортиваному туризму в лесах средневековья.

Кутька стоял, пытаясь держать плюющийся чадящими искрами факел по возможности дальше от одежды. Кроме это приглушенного шипения огня, никакого ответа на слова ромея не воспоследолвало.

— Таинственное молчание… Вечер становится все интереснее. Хотя не могу ручаться насчет слова «вечер». Здесь время дня сложно определить. Все-таки плывущую в темноте деревяшку с фитилькомтрудновато назвать восходом солнца.

— У нас бабы меньше треплются.

— А у нас собаки срут лучше, чем мне тут вместо еды…приносят.

Собственно, это было как раз то, зачем он сюда и пришел.

— Это не совсем та… еда, что была до сих пор.

— Да? Ну, уж не чаял дождаться. Маски сброшены, игры в аналогии закончены, и мне, наконец, принесли настоящее дерьмо вместо его пусть и достойного, но заменителя?

— Нет. Это просил передать ваш… главный. Чей-то там отец. Может, и твой, раз так о тебе печётся.

В каменном мешке княжьего поруба вновь повисло молчание. Под стать тому протухшему воздуху, что пытался стиснуть своей почти осязаемой сырой хваткой чахлый огонь в руке человека.

— Отец Василий? — осторожно, будто боясь спугнуть редкую трепетную птицу, прошептал заключенный.

— Старик. Вроде бы, его так зовут.

Меж железных прутьев решетки в зловещем дрожании огненных сполохов и метании теней появилось лицо черноризца. Глаза прятались в темных провалах под карнизом бровей, и хотя отрок их не видел, но нутром чуял — буравят они его так, как не всякое копье проткнуть может. А пахло от него так, словно в чан прокисшей браги опрокинули телегу навоза.

— И как же так вышло, не раскоешь мне секрет, что благочестивый митрополит обратился к безбожнику-варвару, а тот не побрезговал принять из его рук… хрен знает что? Может даже некое овеществленное проклятие.

Кутька презрительно хмыкнул. С не меньшим презрением он постарался протянуть узнику сверток. Тот молча принял, какое-то мгновение словно бы взвешивал его в руке, затем утащил в свой темный закуток.

— Из всего вашего колдовского братства если я и смогу кому довериться, то только этому твоему отцу. Хорошего человека не скроешь ни за какими черными одежками.

— Да ну, — тот, кого называли Никодимом, принялся чем-то приглушенно шуршать в углу, куда не доплёвывал свет факела. — А меня, стало быть, хоть голубем белым наряди, да веточку жимолости в клюв запихай, все одно крысой быть не перестану?

— Вроде того.

— То есть, это не я спас вас всех тогда в лесу, когда вам в загривок шайка бандюганов вцепилась?

— Не знаю. Темно тут, лица не видать. Может, и не ты. Всё, мне пора. Меня просили передать тебе харч, я передал. Считай, квиты.

И в самом деле Кутька развернулся и потопал в обратную сторону. Сапоги, не без сожаления выданные ему ключником детинца, солидно бухали по камню железными гвоздями.

— От однорукого, когда время придёт, таким же гордым маневром процокаешь? — донеслось сзади. — Если бы даже такая крыса, как я, была стольким обязана некоему войту, то мне было бы по крайней мере жутко интересно узнать, каким это таким причудливым образом складываются судьбы княжьих тысяцких, что они после стольного града в каком-то… Насранске оказываются. Без одной руки к тому же.

Кутька остановился, будто на стену налетел.

— Говори.

— Что? — в голосе ромея звучало искреннее удивление.

Кутька мгновенно развернулся и протопал обратно к решётке.

— Говори, что знаешь.

— Это с чего бы? Сам же сказал, что мы квиты. Ничья 1:1, команды уходят в раздевалки.

— Чего?

— Того. С какого, говорю, перепугу мне тебе что-то рассказывать? Если уж ты принялся вести некий счёт нашего товарообмена взаимовыручкой, давай баш на баш.

— Чего?..

Ромей где-то в темноте застенка что то пробурчал себе под нос. А потом — Кутька, конечно, не мог за это ручиться, но вышло очень похоже — отхлебнул чего-то. После чего шумно вдохнул и крякнул.

— Прежде, чем я расскажу тебе увлекательную историю, сначала ты побалуй меня чем-нибудь интересненьким, — наконец, подал голос черноризец. И голос этот стал гораздо бодрее. — Что у вас там происходит — наверху?

Кутька насупился. Открывать что-то возможному врагу — не просто же так его заперли а порубе — не хотелось. Хотя с другой стороны, то, что он знал, не было никакой тайной. К тому же там, в белозёрских лесах, этот странный тип дейсвительно спас им всем жизнь. Что не особенно вязалось с образом недруга.

— Да ничего такого. Завтра малолетнего княжича опояшут перевязью с первым его мечом и переведут на мужскую половину. А тебя сюда доставили на подводе с ранеными. Под стражей. Боярин Молчан с отведённым под его руку полком не вернулся. Зато прислал весть, после которой Светлый принялся собирать войска, — Кутька огляделся, словно опасаясь, что их тут кто-то подслушает. — Поговаривают, на Белоозеро собрался идти. Наместник там не то смуту затеял, не то предательство…

— Как же тогда так вышло, что ты со своим упитанным приятелем до сих пор не стали моими сокамерниками?

Кутька помолчал какое-то время, большую часть которого посвятил тому, чтобы уловить смысл вопроса.

— Запирать нас пока никто не запирает: воевода Перстень выступил против наместника, а раз мы — его люди, то вроде как не за что… Но то, что с нас теперь не сводят глаз, чувствуется.

— Так вот почему я ещё сижу здесь, а не на колу. Сначала выручил тех, кто вышел против заговорщиков, а потом меня нашли над телом одного из предателей с ножом в руке. То есть, я по всем раскладам явно не с ними. Но вот с кем — не понятно. Да?

— Может, сам с собой разберёшься, без меня?

— Что-то когда я поймал тебя насмерть перепуганного в лесу, ты таким самоуверенным не выглядел.

— За ту помощь я тебя уже благодарил. Хотя я тогда нужен был тебе не меньше, чем ты — мне. Это ж благодаря белозёрцам удалось спасти твоего послушника. Сам ты что-то не торопился его вытаскивать.

— Ну, знаешь, этим не я один грешен. Ты хотел историю про нашего общего знакомого? Что ж, хорошо. Представь себе: две тысячи булгар и застава на границе. Один тан в походе на русское приграничье свалял большого дурака. Быстрым маршем мог достать сразу несколько городов, осадить их и такую дань взять, что и детям бы хватило. Хотя я — человек не военный, больше по части религии, поэтому ничего удивительного в моей некомпетентности нет. Но даже мне не понятно, какого лешего этот талантливый стратег как баран уперся своим круторогим лбом в стену одной-единственной крепостицы и долбился в нее, пока башку не расшиб. Чего он там забыл? Какие богатства решил там раскопать?.. Единственное, что известно точно — гарнизон корепостицы буквально накануне осады укрепила сотня киевлян, примчавшая из стольного града на взымыленных лошадях. И с неким тысяцким во главе. Словом, что бы не двигало булгарским царьком, под стенами теми застрял он надолго. И упустил время. Дождался, когда Святослав с дружиной подоспеет. Но княже тоже в то время пребывал…не в лучшей форме, так это назовем. Толку от того, что он подоспел, было не особенно много. Выяснилось, что он не в силах обратить в бегство даже один булгарский полк, пусть даже изрядно к тому времени поредевший. Но, стоит отдать должное молодому Светлому, выход из положения он нашел. Конечно, легким это решение назвать было нельзя, но оно являлось, пожалуй, единственно верным в той патовой ситуации в условиях очень ограниченного времени. А может, кстати, мать подсказала. На её почерк очень похоже… Словом, князь отдал тану часть своих земель. Небольшую. Так, кость бросил, можно сказать. Но мародеру этого хватило. Единственное, на чем настоял булгарин — чтобы к отошедшим к нему землям была придана и та самая крепостица, которую он столь безуспешно и бестолково штурмовал. И не просто крепостица, а вместе со всем ее содержимым. То есть, со всеми дружинниками, в ней находившимися. Невелико, конечно, богатство, да и мало их, дружиников, там к тому времени осталось. А невредимых почитай вовсе не было. То есть даже на невольничий рынок не выставишь. Словом, всем было ясно, для чего они ему понадобились.

На какое-то время церковник замолк. То ли дал отдых горлу, то ли дал возможность кутькиным мыслям выстроиться в ровную шеренгу и дойти до того, что черноризец имел в виду.

— Оставался только один вопрос: как именно он вырежет из них жизнь? Способов заставить умирать как можно медленнее степняки всегда знали чёртову уйму. Светлый понимал это тоже.

— И как он их вытащил? — не вынес всего этого словоблудия Кутька.

— Вытащил? — будто бы выплюнул издевательский смешок ромей. — Поставив под угрозу на волоске висящий мир?

— Мы своих не бросаем!

— Еще как бросил. Скрепил мир подписью, богатой жертвой богам и троекратным обниманием с таном. Даже, говорят, не обернулся, когда поехал обратно в Киев. Нашему общему знакомому тысяцкому в те дни пришлось очень несладко. Вот я, честно признаюсь, не хотел бы очутиться на его месте. Внутри той самой крепостицы. За тобой пошли три сотни крепких воев, а ты, так уж вышло, подвел их шеи под занесенный топор. А князь, на помощь которого вы так рассчитывали, кладя по сути себя на алтарь победы, вдруг решил умыть руки, продав при этом ваши жизни. Ты сам как считаешь — поверят ли еще воины воеводе, который затащил их в эти силки? Молчишь… А они — поверили. И снова пошли за ним. На прорыв. Представляешь? Горстка изрубленных, изувеченных людей бросилась на обложивший их полк болгар. И знаешь, что? Болгары в этой ситуации проявили себя вполне адекватными людьми. Они растерялись. И дрогнули. Представляешь? Как в сказке. С той лишь разницей, что благородные герои вовсе не обратили полчища врагов в бегство. Они погибли почти все. Но! Нескольким все же удалось прорваться. И угадай, кто был среди них? Он сумел оторваться от булгарской погони и настиг Светлого. Представляешь? Уж не могу представить, что в тот миг испытал князь. Огромное облегчение, жуткую досаду или сжигающий стыд — не знаю. Но много бы отдал, чтобы в тот волнительный момент посмотреть на его вытянувшееся подростковое лицо. В любом случае, что бы не прочитал на княжьей физиономии тысяцкий, он со всего маху, с оттяжечкой, пудовым своим кулаком, закованным, добавлю, в боевую перчатку, вдолбил самодержцу в августейшее лицо.

Кутька поймал себя на мысли, что челюсть его отвисла. Даже он знал, такой удар может иметь один исход — смерть. Позорную и самую мучительную, какую только можно представить.

— Братья Ратиборычи — Клин и Молчан — тогда первыми кинулись на него с мечами. И, пожалуй, зарубили бы. Хотя… зная живучесть нашего общего знакомца, не удивился бы, выпутайся он и из этой скверной ситуации. Но он и не подумал из нее выпутываться. Вырвал у одного из ближников секиру, вроде бы, это Молчан был, раз он до сей поры на него беленится, пристроил на какую-то колоду свою руку — ту самую, которой нанес сюзерену несмываемое оскорбление — и ухнул по ней. Представляешь? Отхватил собственную руку! Потому что она, де, посмела тронуть Светлого… Уж не знаю, как это назвать — чистой воды варварством или единственно правильным решением, но августейший сопляк преисполнился значимостью момента и убивать человека, прилюдно поднявшего на него руку, не стал. Раз уж эта рука понесла такую суровую кару. Правда, вместо вполне заслуженной, надо сказать, боярской вотчины, отправил разжалованного тысяцкого с глаз долой. Так он и оказался в твоём… Говнище.

— Овнище, — угрюмо проворчал Кутька. — Это, к твоему сведению, совершенно разные слова. Овнище — это от слова овин, там, где овец держат…

— И ещё баранов, судя по всему.

Не успел Кутька ни возмутиться, ни обидеться, как слух резанул звук резко скрипнувших железных петель. Дверь узилища открылась, и к нему метнулась стремительная тень.

Всё это было странно. До самой крайности.

По поводу того, что по случаю смерти Клина повязали именно его, он ни на кого в претензии не был. Сам бы так сделал. Удивительно даже, как это брат усопшего доставил в стольный град убийцу родственника, пойманного на месте преступления с орудием оного преступления в кулаке, живого и фактически невредимого.

Но вот как в это дело просунула нос царьградская церковь, он в толк взять не мог никак.

Хотя скорее всего виновата в том была нудная головная боль. Она давила виски, затылок, переносицу, а при резких движениях ещё и толкала на бунт пищеварительный тракт.

Словом, надо было его поправлять. Как всегда. «Лечить подобное подобным».

И кто бы мог подумать, что на помощь в этом щекотливом вопросе придёт Святой Престол. Митрополит сумел окучить деревенского вояку так ловко, что тот притащил в темницу всем передачкам передачку. Во-первых, какой-то плоский глиняный флакон с таким ядрёным содержимым, что даже у видавшего виды Никодима дыхание перехватило, а организм завёлся будто с полтычка. Во-вторых, в краюхе довольно чёрствого хлеба однаружилась связка отмычек. Которые при необходимости в руках опытного душегуба вполне могли бы стать и опасными колюще-режущими предметами. А ещё ко всему этому богатству прилагалась коротенькая записочка. Максимально безрадостного содержания.

«К Киеве заговор. Верить никому нельзя. Нужно спасать княжича Ярополка. Выбирайся».

Мысль о том, что святоша Василий намеренно толкает его на необдуманные действия с тем, чтобы ускорить процесс продвижения к плахе, возникла в первую очередь. Но с другой стороны, Никодим и без того ощущал себя одной ногой на эшафоте, а догадок, с чего бы святому отцу желать его смерти, в просветлевшее сознание не приходило. Потому план побега в сложившейся ситуации засветился неоновыми огнями не самой кислой из неё эвакуации. Особенно если учесть, что княгиня-мать приняла крещение. И, поговаривали, раз уж Ольга верховодила далеко не только в женской половине княжьих палат, где пока обитал малолетний наследник престола, его тоже тайно склонила к новой вере. Так что удивляться тому, что митрополит решил спасать не просто единоверца, а ценнейшего в будущем для Царьграда союзника и агента влияния, поводов не наблюдалось.

Единственное, что настораживало — а не сами ли ромеи устроили всю эту свистопляску с целью подстегнуть время и побыстрее усадить на престол своего выдвиженца…

В любом случае, ситуация складывалась из разряда «сначала делай, а потом задавайся вопросами». И Никодим принялся делать.

Заболтать пацана оказалось не таким уж сложным мероприятием. Гораздо труднее было, не выдавая себя в ходе экскурса в прошлое, незаметно отпереть решётку. Заметно сложнее, чем отключить на время парнишку. Из чисто профилактических целей. Чтобы не заорал. У этого пацана азарта и старания наблюдалось угадывалось гораздо больше, чем у «аналитика».

Правда, дотащить свою бесчувственную ношу Никодим смог лишь до выхода из подвала.

А там его уже ждали.

И вовсе не стражники. Те застыли на земле в неествественных позах. Прямо возле лениво прислонённых к стене копий.

Столкнуться здесь нос к носу с заключённым группа встречающих ожидала ничуть не больше его самого. А соображали «нетрудовые резервы» туговато. Потому неловкой паузой воспользовалась как раз предполагаемая жертва.

Никодим схватил ближайшего к нему субъекта за ворот зипуна и боднул в переносицу. Что-то неприятно хрустнуло, из ноздрей злоумышленника, будто всю жизнь только этого и ждала, густым потоком на бороду хлынула красная жижа. «Византиец», словно любое человеческое страдание, происходящее на его глазах, казалось недостаточно искренним, еще раз дернул его на себя, на сей раз выстрелив вперед немного согнутым коленом. У булькающего кровищей рецидивиста подкосились ноги, и окончательно выдернут из стоячего положения он был третьим рывком. Самым сильным. Делая его, «царьградец» аккуратно шагнул в сторону, пропуская мимо безвольное туловище. Оно пролетело мимо Никодима и вообще мимо верхней лестничной площадки. Прямо вниз. А нисколько не святой отец мгновенно захлопнул дверь и задвинул засов. Пресекая возможность неожиданного нападения с этой стороны.

Перед Никодимом застыли три истукана.

Тот, что очутился ближе всех, буравил его единственным глазом. Двое крепкого вида парней стояли за его спиной. Оба явно что-то прятали. Один — за спиной, второй — за поясом. То, как нервно они водят вокруг сокрытого от посторонних взоров оружия напряженными руками, заметил бы даже сомлевший пацан.

Как и следовало ожидать, именно они ринулись вперед первыми. Как и предполагалось, один рванул из-за спины чекан, а второй — внушительных размеров тесак. Римский гладий по сравнению с ним показался бы незначительным недоразумением.

Типичное заблуждение дилетантов. Они считают, что чем весомее оттянута оружием рука, тем спокойнее можно быть за свою жизнь.

Правда — проще. Она в том, что чем длиннее оружие, тем больший нужно делать им замах.

Справедливо рассудив, что тип с булавой размахиваться будет дольше, черноризец рванул в сторону его ватажника с ножом. Удар снизу вверх распорол разве что воздух, хотя нацелен был в живот и целью имел вывалить наружу все ромейские внутренности. В последний момент увернувшись от плотоядно вжикнувшего в воздухе лезвия и пропустив мимо себя дернувшегося по инерции вперед противника, Никодим тяжело и резко опустил на его затылок локоть, другой рукой перехватил кисть с сидящим в ней тесаком, глубоко нагнулся, пропуская над собой острое навершие чекана второго умельца, шмыгнул между ними двумя, дернув захваченную руку. Владелец ножа крутнулся и влетел почти лоб в лоб в хозяина палицы. Никодим что есть силы толкнул сцепившихся татей ногой. В идеале повалиться они должны были на одноглазого. Но тертый калач со шрамом через всю харю лишь качнулся в сторону, пропуская летящих на землю союзников мимо себя. Этот тип с повязкой на лице ничего из рукавов, запазух и прочих тайников вынимать не стал. И только сейчас Никодим оценил его тяжелые кулачищи с торчащими их них острыми шипами. Кастеты.

Орудовать необычным оружием одноглазый умел. Никодим уворачивался с трудом, краем глаза подмечая, что совсем скоро станет еще хуже: двое других уже поднимались на ноги в готовности отомстить черноризцу за причиненный ущерб.

И Никодим сделал то, на что обычно покупались все. Подставился. Неловко увернувшись от очередного тычка в голову, он открыл бок под второй удар, который прямо-таки напрашивался из такой выгодной для одноглазого позиции. Тот и не подумал разочаровывать. Увесистый выпад пришелся по ребрам и согнул черноризца пополам. Если бы он не знал, что останавливаться сейчас нельзя ни в коем случае, то, наверное, даже схватился бы за предположительно сломанное ребро и заорал от боли. Чего, вне всякого сомнения, от него и ожидал одноглазый, посылая другой окованный железом кулак в голову.

Чего в свою очередь и ожидал «ромей». Головы его в том месте уже не было. Продолжая движение, стиснув зубы от вспышки боли и даже прикусив при этом язык, Никодим плавно кувыркнулся через голову вперед, пропуская кулак над собой. Хотя одноглазый был вовсе не из тех, кто будет стоять, разинув рот от ловкости врага. Следующим же движением он развернулся, одновременно отпрянув назад. На всякий случай. И увидел, как «смиренный инок» выбивает дух из его парубков. Вставая на ноги, черноризец походя отбил очередной взмах чекана, дернул его хозяина на себя, двинув лбом по носу, сместился в сторону, обрушив тяжелый носок сапога на колено наседавшего с ножом ватажника. Когда он успел перехватить у первого из громил палицу, одноглазый заметить не успел. Он увидел лишь как этим самым железным набалдашником на длинном древке «мирный служитель бога» со знанием дела, без особого замаха добил второго. И даже не стал тратить время на то, чтобы убедиться — свалился тот кулем, или нет. Как ворона взмахнув своими черными крыльями, монах метнулся вперед, опрокидывая молодца с разбитым носом. Тот ухнулся спиной о стену, воздух из его груди вырвался с таким шумом, будто свалился на полном скаку с коня. Придти в себя ему не позволил хищный рывок кулака грека, нацеленный в горло. Захрипев, отрок сполз на землю. Жизнь панически покидала его выпученные глаза, а изо рта хлестал поток темной крови.

Одноглазый был не из боязливых.

Но и не из дураков.

Мгновенно оценив стратегическую ситуацию, он развернулся и кинулся со всех ног вглубь двора.

Но и Никодим упускать языка не собирался. Он метнулся в сторону валявшегося на утоптанной земле ножа, одним скупым махом подхватил его и, почти не целясь, метнул в спину отступающего «боксёра». Тот вскрикнул, споткнулся и со всего маха спикировал вниз лицом. Даже попытался ползти дальше, но к тому времени, как Никодим его настиг, обессилено уткнулся неоднократно располосованной рожей в дёрн.

Черноризец присел над ним и озадаченно потрогал жилку на шее. После чего осторожно вытащил из спины нож. Когда услышал приближающиеся сзади шаги, не стал даже оборачиваться.

— Лихо, — только и мог пролепетать очнувшийся гонец митрополита Василия. — Прямо промеж лопаток.

— Да не особо. Я вообще-то в ногу метил.

— И что… он уже умер? Так быстро…

— Не быстрее прочих, — ещё раз задумчиво глянул на нож Никодим. И нервно отбросил его в сторону. — Снова яд.

— И что теперь? — упавшим голосом проронил Кутька. Похоже, вспоминать о том, кто его точно так же, как этих четырёх молодцев, приложил совсем недавно, он и не думал. Или наоборот. Посмотрел, на бездыханные тела, и понял всё правильно — что с ним-то как раз обошлись, как с союзником.

— Хотел бы я знать…

И вдруг со стороны княжеского подворья долетел вопль:

— Измена!

Сгущающиеся сумерки в один миг взорвались звоном железа, топотом и надсадными криками. Фейерверк никак не сопряженных с мирным течением жизни звуков громыхал, похоже, на женской половине хором.

«Нужно спасать княжича».

Всплывшие в памяти строчки из послания митрополита немедленно заставили двигаться в направлении звуков побоища.

Крик и паническое хлопанье по волосяной лопате оборвались после короткого удара в висок. Громила тяжело рухнул в тёмный угол, который с его появлением там на короткое время перестал быть таковым. Борода догорела быстро, в нос ударил смрад палёного волоса.

— А если они были на нашей стороне? — пролепетало за спиной.

— Тогда б они звались союзниками. А старик сказал, что таковых здесь мы не встретим.

«Ромей» в неверном свете гаснущей барбершоповской растительности осмотрел дверь. Никаких хитростей и секретов. Заперто на обычный здоровенный засов. Что особенно приятно — с этой стороны.

Возникшую за спиной возню Никодим поначалу оставил без внимания. Подумал, что шебуршит его молодой спутник. Но бахнувший в дверь в паре сантиметров от его носа арбалетные болт яснее ясного дал понять — прогноз оказался неверен. Парнишка шустро метнулся под прикрытие столба, и линия обстрела, с которой он уходил, говорила о том, что стрелок находился за их спинами, на лестнице.

Видимо, спешно ретировавшийся наверх Старый не встретил союзников и там.

— Живо, за мной!

Ряженый черноризец дёрнул гулко брякнувший засов и рванул дверь на себя. Надо признать, довольно своевременно — едва он успел прикрыться ею, как щитом, в доску вдолбился ещё один обрубок стрелы. Мелкого долго уговаривать не пришлось. Соображаловка у средневекового лаптя работала не в пример продуктивнее, чем у иных аналитиков: он мгновенно прыснул из-за столба под прикрытие двери, и Никодим с треском захлопнул её.

Что характерно, засов нашёлся и с этой стороны. Лишь вогнав его в железную скобу, Никодим оскочил от низкой входной группы, которая тут же приняла на себя гулкий удар. За ним последовал ещё один, уже потяжелее и понапористее. Потом кто-то из опоздавших на подножку уходящего поезда саданул по крепким доскам топором. Те выдержали. Равно как и засов.

Лишь после полудюжины тщетных попыток прорубить окно в противоположную от Европы сторону, провожающие успокоились. И пластать дверь на дрова прекратили. Видимо, занялись валяющимися под ней ранеными «однополчанами». Если, конечно, им ещё можно было оказать какую-то помощь подручными средствами. Потому что «Скорую» в их ситуации пришлось бы ждать никак не меньше десятка веков.

Парнишка смотрел то на дверь, прекратившую, наконец, попытки слететь с петель, то на «ромея» дико вытаращенными глазами.

— Ну что, освободитель? Похоже, мы оказались в той же точке, с которой и начали этот томный вечер. Разве что теперь пребываем по одну сторону запертой двери.

— И куда теперь? — на диво быстро взял себя в руки малец.

— А у нас есть выбор? Туда же, куда и шли. Выбираться, судя по всему, нам с тобой всё равно придётся другим путём.

Словно в подтверждение его слов снаружи громыхнул задвинувшийся с той стороны засов.

ХХХ

На потайной ход это место с каждым новым поворотом становилось похоже всё меньше. В конце концов, тайна требует тишины и отсутствия свидетелей. Здесь же их набралось — будь здоров. Единственный плюс, вопросов они не задавали. Потому что находились в разной степени разрубленности и изломанности. Тела валялись повсюду: лежали ничком, застыли скрюченными силуэтами в лужах тёмной крови, кто-то грузно привалился к стене, иные громоздились друг на друге. Обломки стрел в ранах, рваные рытвины распотрошённого мяса, вмятины в черепах, отрубленные конечности. И вонь бойни, которую невозможно спутать ни с чем.

— Что тут творится? — упавшим голосом прошептал мелкий.

— Видимо, государственный переворот, — Никодим подобрал с земли топор на длинной рукояти. — Возьми себе вон тот щит. О! И арбалет подбери.

— Чего?

— Самострел, говорю, хватай. Сумку с болтами вон с того жмура сними. Да не тяни ты её, всё равно он тяжелее тебя, не поднимешь. Расстегни ремень на перевязи.

— А что мы собираемся делать? — проверив, не сломан ли спусковой механизм, перехваченным горлом осведомился сопляк. — Тоже что-то там… государственно переворачивать?

— Твоя, путчист, главная задача — меня не подстрелить с перепугу. Перевернут кого надо и без твоих соплей. Нам бы пока просто разобраться, что тут творится.

— Да как разберёшься, коль свои на своих попёрли? Кто теперь наши, кто — нет?

Никодим кисло хмыкнул.

— Знаешь, что зачастую важнее всего в битве?

Малой почему-то тоже хмыкнул. И совершенно непонятно было — то ли над Никодимом насмехнулся, то ли сам над собой. Заострять на этом внимание «ромей» не стал.

— Важнее всего правильно определить, кто пытается тебя укокошить. Скорее всего, это и есть враг.

— А если нет?

— Да какая разница? Дашь ему себя прирезать, и что-то кому-то доказывать станет уже поздно.

ХХХ

Звуки рукопашной наплывали постепенно. В переходах всё чаще стали встречаться посечённые, но ещё живые ратники. Одни выли и загребали ногами землю, другие молча провожали странный дуэт из черноризца и соплежуя пустыми взглядами. Малец дёрганными движениями нацеливал арбалет с одного раненого на другого, явно опасаясь, что кто-то из них вполне может оказаться ещё в силах напасть на крадущихся чужаков. Резонно рассудив, что от такого надёжного помощника и сам может в любую секунду схлопотать стрелу в брюхо, Никодим велел пацану развернуться к нему спиной и прикрывать тылы.

Именно поэтому, вынырнув из-за очередного поворота, он увидел Светлого первым.

На человека, лихо и кроваво берущего на копьё преграды на пути к своей августейшей цели, князь сейчас походил меньше всего. Прижатый к какой-то двери, он отмахивался от трёх наседавших ратников. В особенностях местной экипировки Никодим разбирался не особенно, но даже его беглый взгляд профана определил, что атаковали первое лицо государства свои же. Хотя… Чему было удивляться, если по разные стороны баррикад оказались родные мать с сыном?

И, кстати, совсем непохоже было, что неделями планировавший нападение на двор своей родительницы Святослав успел к этому штурму как следует подготовиться. Был он в белой рубахе, уже изрядно посечённой и окровавленной, а его по идее застигнутые врасплох противники — напротив — рубились в полной амуниции, словно готовые хоть сейчас пуститься в дальний поход.

В любом случае, не похоже было, что кому-то требуется помощь в удерживании спятившего самодержца в узде. Справлялись с ним и без посторонней помощи. Оставалось лишь бочком проскользнуть мимо затухающей баталии и поискать менее популярные среди местных головорезов туристические маршруты к выходу из княжеских покоев. Даже сам Светлый, похоже, не особенно препятствовал такому развитию событий. Он бросил на черноризца мимолётный взгляд, по которому было понятно, что вновь прибывшего самодержец совершенно определённо узнал, и помощи от него точно не ждёт.

Странно, но примерно к такому же выводу пришёл и четвёртый гридень. Не участвоваший в баталии. Скорее всего по причине того, что правая его рука висела плетью. Однако, стиснув зубы, молодчик всё-таки нашёл себе фронт полезных работ — он с деловитым видом шагал меж валяющимися тут и там ранеными бойцами и прерывал мучения тех, кто выступил в дворцовом конфликте не на стороне его партии. Едва завидев новые действующие лица андеграундной драмы, он отчего-то решил, что они, несомненно, представляют стан оппонентов. Иначе с чего бы ему было, издав какой-то хриплый воинственный рёв, бросаться на Никодима?

Во-первых, раненый мечник переоценил свои силы. Во-вторых, неверно оценил возможности ряженого монаха. Клинок свистнул у самого носа Никодима, пустив холодок по волосам и чиркнув по каменной стене. Потерявший от неожиданности равновесие воин слишком глубоко качнулся вслед за мечом — и тут же сам всем телом грянулся о кладку, после чего медленно сполз по ней вниз. А «ромей», цедя сквозь зубы ругательства, вырвал из его спины топор.

— Что-то я не понял, мы на чьей стороне?

Пацан ошалело переводил тупое рыло арбалета со Светлого на его гонителей.

— Ах ты… — зло выдохнул один из трёх наседавших на князя гридней, бросаясь в сторону новоприбывших. И дико взвыл в следующий миг. Так и не дождавшись ответа, малец, видимо, решил воспользоваться советом Никодима: кто нападает, тот и враг. Сухо щёлкнул самострел, и болт сшиб бородача на землю. Начисто пробив кольчугу где-то в области солнечного сплетения.

Похоже, объяснять остальным поединщикам, кто тут на чьей стороне, стало окончательно поздно.

Оставшиеся двое гридней княгини, словно не заметив, что численность их отряда сократили в два раза, переглянулись и разделились. Один продолжил наседать на князя, второй — уже куда более осторожно — пошёл в сторону возникшего из ниоткуда двойного недоразумения.

Или, может, объясниться никогда не поздно?

— Послушай, уважаемый… — Никодим постарался взять топорище одной рукой таким образом, чтобы стало понятно — давать волю оружию в его намерения не входит. — Мы не желали этого досадного недопонимания. На самом деле мы на одной стороне.

— Ты?!

В тусклый зал, куда набилась куча старательно режущего друг друга народа, вело три хода. Один загораживал спиной Святослав. Из другого вышли Никодим с пацаном. А третий находился под самым потолком, и вела к нему высокая каменная лестница. На верхней площадке которой сейчас стояла и зло пялилась на черноризца тощая оглобля. Та самая, что отправила в лучший мир боярина Клина и едва не пустила в погоню за ним и Никодима.

Змей. Сегодня он натянул на свою рожу какой-то респиратор, но не узнать этот скучающий скелет было сложно.

— Да когда ж ты сдохнешь?! — рявкнул Кощей. И, как царевна лягушка из сказки, широко махнул рукавом. Только полетели из него, конечно, вовсе не белые лебеди. Времени анализировать, чем на сей раз решил порадовать своих оппонентов отравитель, не было. Никодим просто метнулся в сторону, подставляясь под свистнувшую в затхлом воздухе неприятность. Вернее, две неприятности. Одна из них — узкий, как спица, стилет — звякнул о вовремя подставленный топор и отлетел в сторону. Зато второй врубился чётко в плечо.

Никодим повернулся в сторону мелкого, которого и прикрыл собственным телом, и прохрипел, еле ворочая деревенеющим языком:

— Заряжай! Быстро! Говорил же тебе — вали за старым. Дался ты мне…

И сполз на пол.

ХХХ

Как и в прошлый раз, он всё видел и всё понимал. Но снова не мог пошевелиться.

— Убей мелкого, — скучающе махнув рукой, распорядился тощий. Видеть в этот момент пацана Никодим не мог, зато чётко услышал, как у того от такого приказа перехватило дыхание. Вот тебе и союзнички в борьбе со спятившим узурпатором.

Зарядить арбалет соплежуй, разумеется, ещё не успел. А потому у него — если он, конечно, не был полным кретином — оставался один выход. Бежать. Да, не далеко, лишь до той самой двери, через которую они проникли в это бомбоубежище. Но мало ли как могла улыбнуться удача по дороге?

Прочитал ли малец мысли Никодима, или сам оказался на диво догадлив, но он пришёл к точно таким же выводам. Его удаляющиеся шаги бегло зашуршали по подземному переходу. Дружинник, утробно рыча, бросился следом.

В зале осталось четверо.

В отличие от прошлого раза, сейчас тоскливый хмырь не спешил сбрасывать со счетов повторно запутавшегося под его тощими ногами черноризца. Он подошёл к нему, словно не замечая позвякивающую железом возню князя с дружинником, присел на корточки. В скучающем взгляде наконец-то сверкнула искорка живого интереса.

— Ты кто такой?

Может, оно и к лучшему, что горло, как и всё остальное тело, скрутило судорогой. Потому что в этот момент у Никодима нашёлся только один вариант ответа на этот вопрос. Да и тот матерный.

— Не можешь говорить? И двигаться? — кислый дистрофик для верности ткнул валяющегося на боку Никодима пальцем в чёрной перчатке. — Фу, ну и несёт от тебя. Что ж ты за пропойца такой, на которого смертельный яд оказывает лишь парализующее воздействие? И почему-то не убивает, как остальных. Именно так ты выжил в прошлый раз? Дай угадаю: застал врасплох моего верного дуболома Каплю. Да? Что ж, жаль, конечно. На редкость полезный был человек. Мало слов, много дела. Таких в любые времена редко встретишь. Но меня на этот же трюк тебе уже не поймать, уж не обессудь. Пусть от яда ты не околеешь, но с перерезанным горлом, думаю, и тебе не выжить. Конечно, вопросов у меня к тебе куча, но, как это всегда бывает в таких случаях, на них совершенно нет времени. Поэтому — не взыщи, коллега.

Унылый бубнёж прервал резанувший уши вскрик. Постный скелет мгновенно вскинулся, рывком отодвигаясь подальше от неподвижного собеседника и оборачиваясь на неприятный звук.

Будь у Никодима задатки к рисованию, то руководителя царства мёртвых, какого-нибудь там Аида, он изобразил бы именно так. Слипшиеся волосы, падающие на пылающие лютой злобой глаза, разодранная в бурые лоскутья рубаха, окровавленный меч в опущенной руке. А под ногами бьющееся в агонии тело затянутого в полный доспех гридня. Заорал, похоже, именно он. Наверняка в тот самый миг, когда Светлый подрубил ему коленные сухожилья, а затем пропорол живот. Ну, или, например, когда из брюха полезли сизые змеи потрохов. Не отрывая горящего прицела глаз от взгляда тягомотного отравителя, князь сухо дёрнул клинком, вгоняя лезвие в основание шеи поскуливающего дружинника княгини Ольги. После чего перешагнул через затихшее тело и хмуро двинул в сторону Змея.

— Где. Мой. Сын.

Слова самодержец припечатывал веско и угрюмо, выплёвывая их с каждым следующим шагом. Творись весь этот драматизм на сцене, Никодим обязательно бы поаплодировал.

Змей оказался куда менее благодарным зрителем. Он, скучающе вздохнув, выдернул узкое ложе клинка из одеревеневшего плеча Никодима. Судя по тому, что замершему в неподвижности черноризцу пришлось стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, парализовавший тело яд начал потихоньку отпускать. Гораздо быстрее, чем в прошлый раз.

— Видишь ли, любезный князь, — пустился в очередную навевающую сон лекцию тощий. Похоже, приближение настроенного на смертоубийство монарха его ничуть не трогало. — Твой сын — весьма полезный артефакт с ярко выраженной перспективой. Он совершенно явно пригодится в будущем. В совсем недалёком, я бы отметил, будущем. Рисковать столь ценным капиталом было бы чересчур нерационально. Конечно, его тут нет. Главной нашей целью было заставить тебя сделать максимально необдуманный шаг. Сунуть шею в петлю, если угодно. И ты, твоя светлость, с задачей этой превосходно справился. Сломя голову ринулся на выручку отпрыску. Зря. Поступков, движения которым задают порыв да инстинкт, хороший самодержец должен всячески избегать.

Святослав остановился, обвёл мутным взором картину побоища. И снова воткнул взгляд в глаза Змея.

— Значит, все эти люди легли только для того, чтобы выманить меня сюда? Да кто вы такие после этого?

— Политики. Кем, судя по всему, тебе не стать.

Никодим знал тысяцкого, который с этим утверждением мог бы поспорить. Благо, тоску своего занудства Змей не выдержал и сам. Решив прервать заунывный урок философии физкультурным нормативом. Он коротко подбросил стилет, поймал его за лезвие, скупо размахнулся и даже, наверное, точно определил, куда именно прилетит нож. Мишень была крупной, близкой, да к тому же ещё и не отягощённой бронированной защитой.

Правда, Змей опять не учёл один очень важный фактор.

Который незамедлительно пнул его сзади в сгиб коленного сустава. Конечно, это была скорее лёгкая неприятность, чем удар. Но и её хватило для того, чтобы нож в момент броска сорвался с траектории и звякнул об пол где-то очень далеко от намеченной цели.

Смурной Кощей тут же обернулся к валяющейся под ногами неприятности и что-то по-змеиному зашипел в респиратор. Никодим ни оскорбляться, ни припираться не стал — а просто от греха откатился на безопасное расстояние. Конечно, настигнуть его своими ходулями Змей мог в два шага, но даже для такого манёвра требовалась пара секунд. Светлый же дарить их сутулому гаду не собирался. Он рванул к опростоволосившемуся отравителю не хуже олимпийского чемпиона по тройному прыжку. Но тот, не переставая шипеть проклятия, мгновенно переместился в сторону. Да не просто в сторону, а в сторону двери, к которой не так давно был прижат троицей ренегатов Светлый.

Одним слитным движением откинул засов, распахнул дверь и развернулся к преследователю.

В вытянутой руке, направленной в сторону князя, блеснул воронёным металлом пистолет.

Пистолет!

Выстрел в гулком помещении резанул по ушам, от толстого резного столба возле князя брызнула щепа. Светлый замер, исподлобья прожигая Змея ненавидящим взглядом.

— Я смотрю, вы оба в курсе, что это такое, — с каким-то мстительным удовольствием прошипел заговорщик. — Тем лучше. Оставайтесь на месте. Правда, не могу сказать, что в этом случае все останутся целы. Ставка здесь одна, и она уже сделана.

— Где мой сын? — отказываясь внимать любым доводам логики, снова прорычал Святослав.

Сейчас и Никодим видел, что за дверью, которую открыл Змей, желтели металлические бока бочек. На некоторых можно было рассмотреть чёрные оттиски, свидетельствовавшие о том, что содержимому этих цистерн лучше бы остаться там, где оно запечатано. В конце концов, череп и кости на фургончиках с мороженным не рисуют.

Мелкого княжича, к которому должен был прорываться его августейший родитель и которого кинулись спасать от рехнувшегося самодержца два редкостных остолопа, там, ясное дело, не наблюдалось. А тот самый поехавший с катушек венценосец, завидев под своими собственными хоромами столь неприятный схрон, побледнел так сильно, что мгновенно стало понятно — приволок сюда всю эту химическую катастрофу вовсе не он.

И для Никодима всё встало на свои места.

Он хрипло засмеялся. Почувствовав, что паралич частично отпустил, тяжело приподнялся на локте, рывком сел и навалился на каменную кладку стены. В горле что-то свербило, будто наглотался битого стекла. Смех перешёл в кашель. Лающий, надсадный.

Так и сидел, давясь то кашлем, то смехом.

— Ай, да святоши, ай да молодца! — сумел, наконец, выдавить из себя он. — Мы же всё это время жили под одной крышей. Они ж знали, считай, о каждом нашем шаге!

— Что ты там несёшь, вражина, — недобро покосился на черноризца князь.

— Я? Нет, твоё благородие. Я-то как раз тебе и не враг. Хоть и наряжен так же, как они. Не понял ещё? Святой отец Василий направил меня сюда спасать твоего сына от спятившего родителя. Понимаешь? Они хотели перестраховаться на тот случай, если не справятся все эти головорезы и ты умудришься остаться в живых. Ты кинулся спасать дитё, я кинулся спасать того же ребятёнка — а его тут и нет. И никогда не было. Верно ведь говорю, аист тонкожопый? Мы со Светлым по вашему сценарию должны остаться здесь. Лучше всего — вцепившись друг другу в глотки. А Киев тем временем накроет взметнувшимся в атмосферу прямо из княжьего дитинца облаком химической отравы. Предупреждены о том, что этой ночью во что бы то ни стало нужно покинуть стены стольного града, только нужные люди. Принявшие правильную веру. Они-то и станут впоследствии первыми лицами при дворе. Пока регент — княгиня Ольга, которой привыкать — при их поддержке продвинет ту самую нужную веру в массы. И вырастит внука в соответсвии с нужными предписаниями.

Святослав недоверчиво поглядел на Никодима, на Змея, скосил глаза за его спину, в набитое бочками помещение, словно всё ещё надеялся увидеть там ожидающего вызволения сына.

— Да нет там княжича! Он ведь — как эта зануда сказала? — перспективный артефакт. Давно уж где-нибудь за город вывезен сердобольными пестунами. Так ведь, жираф? Ты мне одно скажи: за каким бесом понадобилось травить целый город? Не хватило бы того, чтобы тихо прирезать одного-единственного Светлого?

— Не хватило бы, — пожал плечами Змей. — Тут нужно создать такой импульс, чтобы люди пошли в церковь сами. По собственной инициативе. Чтобы побежали вприпрыжку, видя, что мир старых богов и идолов рушится в буквальном смысле. А спасение от этого апокалипсиса может предоставить только настоящая вера.

— Ясно, — Никодим упёрся в стену руками, кряхтя, поднялся на ноги. — Ничего нового. Путь к прекрасной цели всегда проложен через море крови. И что мы теперь будем делать?

— Вы — наблюдать за собственной агонией. Надеюсь, ты же не думаешь, что те тряпки, которыми вас снабдил владыко, помогут от химических испарений? Противогаз только у меня. Я откупориваю эти бочки — и спокойно ухожу. А вы, боюсь, в любом случае, даже если броситесь к выходу прямо сейчас, не успеете добежать до спасения.

— Бегать я не собираюсь, — процедил Светлый. И снова двинул в сторону отравителя с подрагивающим в руке мечом.

— Дело ваше, — ещё раз повёл плечом Змей и направил пистолет в сторону бочек.

— А ты не думал о том, что отрава может быть не во всех канистрах? — ещё раз не то кашлянул, не то хохотнул Никодим. — Как по-твоему ей быстрее выплеснуться в атмосферу? Взрыв. Там наверняка где-то накачан и старый добрый газ. Попадешь в него — взлетим на воздух все вместе.

Может быть, Змей и задумался бы об этой вероятности, но уж слишком ходко приближался к нему августейший экзекутор.

— Стой! — скука испарилась из голоса убийцы прямо-таки бесследно. — Выстрелю!

— Плевать…

БАХ!

Выстрел опять больно резанул по ушам.

Второй.

Третий.

Но даже сквозь этот грохот Никодим уловил отчётливое шипение. Отравленного воздуха, вырывающегося из ёмкости.

Змей палил по бочкам так, словно от этого зависела его жизнь. Хотя, собственно, именно так он и думал. Нервы его дрогнули, когда Светлый приблизился почти вплотную. Дёрнулся, нацелив ствол в лицо князя. И нажал на курок.

В последний момент Светлый махнул клинком, сбивая прицел ствола. И тем самым спас себе жизнь. Пуля отбросила его назад, на тот самый резной столб, рисунок на котором попортил первый выстрел. Из руки князя обильно полилась кровь, окончательно превращая некогда белую рубаху в грязно-бурые лохматья.

Следующий патрон по всем приметам должен был принадлежать Никодиму. Иначе с чего бы Змею переводить ствол на последнего из оставшихся здесь неприятелей? Но ряженый монах к этому был готов. Пока отравитель буравил взглядом корчащегося на полу Святослава, черноризец цапнул с земли копьё. Он рванул с места так споро, как только могли позволить всё ещё заплетающиеся ноги. Жердина среагировал мгновенно — выстрел снова рванул короткой болью барабанные перепонки, но пуля лишь чиркнула по кладке где-то за спиной. Бежать в штыковую Никодим не собирался. Мастером спорта по метанию копья он не был, но ему и не требовалось швырять его слишком далеко. А уж в падении этого не делал ни один чемпион. Плечевой сустав стрельнул болью от непривычной нагрузки, в лицо стремительно прилетел пол. Сейчас Никодим, растнянувшись на земле в позе морской звезды, представлял из себя превосодную мишень. Гораздо лучшую, чем секундой ранее.

Но стрелять было некому.

Железный наконечник сулицы с хрустом проломил рёбра и отшвырнул Змея прямо на его сородичей — шипящие бочки. Пригвоздив его к одной из них. Кощей слабо корчился, как пришпиленная к дереву гусеница, обхватив древко обеими руками.

Пистолета в них не было. Лишь удостоверившись в этом, Никодим, кряхтя, поднялся. И на всё ещё плохо гнущихся ногах подошёл к врагу.

— Собрался спокойно уйти? Ну, иди.

И, сорвав свободной рукой с лица Змея респиратор, он что было силы пнул его в живот. Убийца с булькающим вскриком повалился назад, заорал уже совсем не скучающим голосом. Загрохотали переворачиваемые бочки. Шипение газа усилилось.

Никодим захлопнул дверь, задвинул на место засов и начал подпирать её случившимся поблизости хламом.

— Вот же ж скользкая гнида! — чертыхался он при этом себе под нос. — У меня к нему вопросов было — через край. Теперь что, владыку бегать искать? А сначала — этого остолопа недозрелого!

Он повернулся и встретился глазами с хмурым взглядом Светлого. Тот успел подняться. Одна рука висела кровотощащей плетью, другой он пытался подобрать с земли меч.

— Бесполезно, твоё благородие, — выдохнул Никодим. — Нам сейчас не драться нужно, а уходить. Если рванёт — вынесет не только эту дверь, а вообще все в твоём дворце. И никого уже не предупредим.

— А кто тебе сказал, что я тебе вдруг поверил?

Ряженый монах усмехнулся.

— Конечно, поверил. Кому-то ведь тебе надо верить.

— Маску мне отдай. А сам сдохни в мучениях.

Никодим пожал плечами, бросил князю респиратор.

— С отравой у меня как-то не срастается. Скорее всего, опять выживу.

— Малого какого хрена сюда приволок? Тоже, скажешь, случайно?

— Ну, вообще-то — да. Если уж точнее, то скорее он меня… выволок. А с каких пор самодержцу есть дело до остолопа из Овнища?

Из-за поворота раздалось гулкое эхо шагов. Никодим дёрнул желваками. Наверняка это возвращался гридень, отправленный принести голову мелкого. Что и говорить, шансов у малого было предельно мало.

Он поднял с земли оброненный колун и приготовился встретить дружинника с полагающимися почестями.

Но из отнорка вынырнул Кутька.

Черноризец едва успел остановить в замахе топор, а малец с перепугу чуть не выпустил ему стрелу в живот. После того, как оба облегчённо выдохнули, Кутька вопросительно двинул бровями в сторону Светлого. «Не стоит, мол, разве его подстрелить? За этим же сюда шли».

Никодим жестом приказал опустить арбалет.

— Ты-то откуда тут? — выдохнул «монах».

— Притаился в закутке, думал, мимо тать пойдёт, тут его и подстрелю. А он как услыхал, что здесь что-то забухало на всё подземелье, побледнел весь — и дёру дал. Мимо меня проскочил. А я — сюда.

— Смелый, значит, — успехнулся Никодим.

— Да нет. Просто я ж знаю, что там вход запечатан, и надо другой искать. А он — нет. Пущай ломится. О. Чего это у вас тут за дверью так сильно шипит?

— Всё, уходим. Ваша честь, пацан-то тебе ведь ничего не сделал? Может, по очереди с ним будете через эту штуку дышать? Если боишься репутационных потерь — так прими мелкого в дружину, вот срама и не будет. Тем более, что-то мне говорит, что ряды твоего добластного воинства после этой ночки тебе придётся изрядно претряхнуть.

— Добро, — буркнул Светлый. — Только чтоб никому о том ни звука!

— Ни единого! Давай, бежим наверх, откуда эта оглобля пригремела. Времени у нас, боюсь, очень немного.

Времени оказалось гораздо меньше, чем полагал Никодим. Едва они поднялись по лестнице и заперли за собой дверь, княжий терем сверху донизу тряхнуло исполинской силой. Чудовичный взрыв одним махом вынес крепкую дверь, зашибив ею черноризца. Из раскрытого зёва дохнуло адским жаром.

Горло саднило, в рот как будто сыпанули сухого речного песка, в ушах гудело. А в чувство привела дикая резь внутри черепа, где-то над глазами. Легче от того, что сумел разомкнуть неподъёмные веки, не стало. Во-первых, в голове тут же стрельнула новая вспышка боли, а во-вторых, видно всё равно ничего не было. Куда ни глянь — клубы непроглядного серого марева, за которым неохотно прятались жирные языки пламени.

Обладатели двух хваток, вцепившиеся в него с двух сторон, кипящие вихри огня старательно огибали. Пусть и делать это с стонущем, наполненным треском, гомоном и гулом тереме было не так-то просто. Пол под ногами заметно подрагивал, будто вся домина аж подпрыгивала от нетерпения, когда же сможет, наконец, погрести их всех под обломками своего прогоревшего остова.

— Всё, — прохрипел сдавленный голос справа. Будто его обладатель до сих старательно избегал дышать. — Давай маску.

Кутька почувствовал, как с лица что-то стягивают. Полуобморочное состояние помогло не обратить на это никакого внимания. Но зато когда чья-то крепкая, пахнущая землёй и кровью ладонь накрыла его рот, крепко закупорив при этом ноздри, он забился в панике. Из-за чего едва не опрокинул их всех в проём низких дверей, в которые взгрызались ярые языки пламени.

— Тише, угорь недоделанный! — тут же глухо гаркнуло над самым ухом. — Очнулся, наконец. Сам идти сможешь? Руку убираю, но дышать не вздумай. Очередь князя респиратор пользовать.

Монах. Светлые глаза с перемазанного сажей лица глядели особенно колко. Заботы в них не наблюдалось совсем. И вопрос этот был задан явно не в порыве сердобольных чувств. Просто ромею действительно нужно было знать, долго ли ещё придётся переть на себе лишний груз.

Кутька чуть тряхнул головой, поморщившись от нового приступа боли. И кивнул в знак согласия.

— Это хорошо, — глухо кашлянул Никодим. Его лицо перехватывала одна из тех тряпиц, которые дал им старик-черноризец. — А то его светлое величество и так исходит кровью, а тут ещё какого-то приблуду приходится тянуть, как бурлаку. Чего морщишься?

— Голова, — просипел сдавленным голосом Кутька, боясь хватануть хоть каплю дыма. Может, из него и выбило дух, когда палаты ударило чудовищное сотрясение, но то, что окружающий их воздух ядовит, он помнил прекрасно. — Раскалывается.

— А ещё кружится? И блевать охота?

Кутька понуро кивнул.

— Добро пожаловать в каждое моё утро. Если это все симптомы, то давай-ка чеши дальше на своих двоих. А ещё лучше, подхватывай с другой стороны Светлого. Не нравится мне его белая рожа.

— На кол… за рожу, — голос князя едва пробивался через непонятный намордник. Но возражать, чтобы его подхватили под руки, он не стал.

— О! Сам едва сознание не теряет, но про казни и репрессии не забывает. Значит, жить будет. Таких хрен переживёшь. Малой, взялся? Ну, тогда потащили. А то окочурившийся на руках самодержец в моём послужном списке — нежелательная запись.

Никодим хотел добавить что-то ещё, но почему-то передумал. Он как-то затравленно глянул на Кутьку, и больше не проронил ни слова до самого выхода из терема.

Добрались до него относительно быстро, и по пути старались обходить гибнущих от страшной отравы людей, по-воровски отвродя взгляды от их мучений. И хотя понимал Кутька, что делают они это вынужденно, но не мог отделаться от ощущения, будто именно они предали и обрекли всех этих людей. А теперь, прикрываясь их страшными смертями, спасти собственные шкуры.

Но добро хоть Никодим не пытался больше никого убить.

Перед дверями, на крыльце и даже под ним обнаружилась куча народу. И большая часть этих людей была мертва. Те, кто ещё вгрызался в остатки своих сил, пытаясь отползти, отковылять, отдалиться от гибнущего княжьего терема, на живых были похожи не особенно. Воздух полнился удушливым духом гари, горелой плоти и смрадом нечистот.

— Они же все ещё живы… — отчаянно простонал Кутька.

— Но помочь им мы уже не можем ничем.

Черноризец, как показалось парнишке, с каким-то виноватым видом отнял от его лица маску и натянул её на лицо Святослава. Какое-то время тот висел безвольным кулем на их плечах. Правда, Кутька, которому приходилось тащить на закорках тушу Котла, а потом ещё и стать его учеником в ратных умениях, веса князя почти не чувствовал. А потому не понял, когда Светлый пришёл в себя. А, придя, постарался отпихнуть от себя своих провожатых. Никодим не позволил.

— Куда ты воскрес, твоё благородие. Эта зараза теперь в воздухе. Мы не спаслись. Нужно выбираться из города. И не вздумай дышать не через маску.

— Это мои люди! — будто не слыша его, промычал князь. — Мелкий прав… Вот он здравым князем был бы! О людях… Не как мы… Надо спасать людей!

— Тех, кого ещё не поздно, — проворчал черноризец. — А для того нам всё равно за стены надо выбираться.

— До вечера по улицам толкаться будем.

— Значит, нужны лошади.

— А разве зараза не всё живое убивает?

— Вот и узнаем. Где тут у вас конюшни?

В конюшнях уже орудовали. Здесь тоже витал дух смерти, но не только моровое поветрие было тому виной. Вряд ли даже самый ядовитый воздух мог оставить такие рытвины ран на раскиданных здесь и там телах. Из распахнутых ворот, едва не затоптав Светлого с провожатыми, выметнулись два всадника. Оба зажимали лица тряпицами. Обоим не помогло. Один в корчах и судорогах медленно свалился с седла, не проехав и пары косых саженей. Второй добрался до выезда с подворья, где его и скрутило. Он согнулся пополам и зашёлся в кашле, едва не выхаркивая внутренности.

— Что тут творится?! — подскочив к бьющемуся в припадках на земле оружному вою, принялся ещё больше его трясти Святослав. Без особого, конечно, толку. — Чьи вы люди? И что тут делаете?

— Ничего дельного он тебе уже не расскажет, — оттаскивая князя от конокрада, прорычал Никодим. — Да и что тут непонятного? Когда власти нет, кто раньше догадается набить карманы всем, что плохо лежит, тот и останется в дамках. Помнишь, что этот Змей сутулый нам проронил? Одной твоей смерти им мало, им масштаб нужен был. Для того, чтобы у каждого из людей был пример перед глазами.

— Пример чего? — отпустив затихшее тело, хмуро выдохнул князь. После чего глубоко вдохнул и передал маску Кутьке, уже посиневшему от натуги сдерживать воздух в груди.

— Чудесного спасения, конечно. Святые царьградцы, так кстати приглашённые новообращённой княгиней-матерью, видать, готовы к тому, чтобы локализовать очаг распространения этой заразы. И скорее всего, у них имеется противоядие. На меня посмотри. Жив-здоров. То есть, антидот так или иначе существует. Они сейчас по всем раскладам должны заняться массово-спасительной деятельностью. Поэтому нам надо срочно к ним. Меньше всего они ожидают увидеть твоё благородие живым. Если учесть, что не всех своих, — Никодим кивнул на тела конокрадов, — они предупредили о силе отравы, значит, и у них там есть кое-какой разброд между планами и их воплощением. В таком случае, вряд ли на нас расставлены засады и заслоны. И, кстати, обрати внимание: я бы не сказал, что лошадей чем-то не устраивает окружающая среда. Вы тогда хватайте с мелким эту вот конягу, раз у вас сегодня одно на двоих дыхание, вместе поедете. Я — на другой. Слышь, малой, давай-ка быстрее лови сивку-бурку. Светлый тебе не кит — хвостом под километрами воды бить на одном вдохе вряд ли сможет.

— Хм.

— Вот и я о том. Пресечь-то мы эту попытку пресекли. Всех плохишей в историю отправили. Но только при этом мой отряд хапнул такую дозу облучения, что как светлячки все заискрились. В общем, никто не выжил. Вернее, как — никто… Я один. Руководители операцией тоже посчитали, что совпадение вышло — как бы это сказать — любопытным. Проверки, комиссии, допросы. Полилось, в общем. Но так как ни мотива не нашли, ни доказательств, указывающих хотя бы на что-либо… В общем, решено было спровадить меня в почётную отставку. Тем более, причина-то подвернулась очень наглядная: меня ведь тоже облучило-то будь здоров. Вряд ли бы долго понаслаждался пенсией.

— И как же ты выжил?

— Случайно. Взрывной волной в ров забросило. А сверху на него бетонное перекрытие рухнуло. Стена сначала обвалилась, а потом перекрытие второго этажа.

— И как тебя на раздавило?

— А я знаю? Очнулся-то уже в госпитале. Вокруг только «инопланетяне» в скафандрах ходят. Ну, в костюмах таких специальных, которые даже по воздуху плывущую отраву не пропускают. Вот от них и узнал, что, хм, повезло мне прям вот исключительно. Шанс спастись именно благодаря такому стечению обстоятельств был один на миллион. Ладно хоть по маячку нашли, завалы техникой разгребли.

— Видать, чем-то люб ты богам.

— Во-во. Объяснение может быть только таким. Но при расследовании версия о моей богоизбранности как-то даже не рассматривалась, — кисло хмыкнул Никодим.

— А сюда-то как попал?

— Ухватился за соломинку. Пообещали вылечить от лучевой болезни, если пойду к ним на службу. Этим «археологам» как раз понадобились мастера специальных операций. Таких ведь и не найти, и не завербовать, если сыщешь. А тут обе стороны оказались в выигрыше. Опять-таки повезло, выходит.

— И как? Вылечили?

— Да. Практичеки полностью. Если не считать, конечно, одного побочного эффекта. Средства для знахарства оказались такими токсичными, что выводить их из организма приходится спиртосодержащими продуктами. И исключительно на регулярной основе. Иначе велика вероятность, что организм просто перестанет функционировать. Этакий, знаешь, лечебный алкголизм, — оскалился Никодим в улыбке.

— И зачем такого болезного сюда забросли?

— Так уж вышло, что больше некого было. Дали только напутствие — пей на здоровье. А там либо печень отвалится, либо почки, либо сумеешь всё-таки спастись. Если алкашом, конечно, к моменту завершения «реабилитации» не станешь.

Светлый подвигал желваками, пошевелил бровями, прикусил ус. Посмотрел на заставу, откуда с шумом и лязганьем оружия разворачивали очередной купеческий обоз.

— Что ты весь рассыпаешься в труху, это я понял. Но отрава-то Змея, которая на тебя не подействовала, тут при чём?

— Ха! Не поверишь! — хлопнул по ляжке Никодим. — Опять повезло. Видать, реагенты, которыми меня напичкали, и которые время от времени нужно расщеплять алкоголем, нейтрализовали до кучи и яд этого Змея. И другой, что пёр по воздуху, — черноризец махнул рукой в сторону города, — тоже.

— Так ты, выходит, богам либо кум, либо сват. Не иначе. А имя у тебя есть? Настоящее. Сильно сомневаюсь, что это вот ромейское — на самом деле твоё.

— Лёхой все звали. Алексеем, значит.

— А второе?

— Фамилия, что ли? И откуда ты, ваше благородие, всё-то о нас знаешь?

— Не твоего ума дело. На вопрос отвечай.

— Недобой.

Святослав неверяще глянул на «монаха». И в глазах его вдруг разлилось веселье.

— Как? — прыснул он.

— Недобой, — ухмыльнувшись, повторил Никодим.

Князь расхохотался гулко, раскатисто, заразительно. И вполне искренне. Даже хлопнул нового знакомца по плечу. Охрана внизу зашушукалась: видать, в таком настроении видели самодержца впервые за долгое время. Отсмеявшись, Светлый вытер выступившие слёзы.

— Слушай, и ты ещё сомневаешься, что на тебя боги указали? И удивляешься, что тебя никакая хрень не берёт? И не возьмёт! Никогда. Быть тебе счастливым, богатым и жить ещё… А ящер его знает. Коль обратно вернёшься, сколько это будет? Пару тысяч лет?

— Чуть меньше, конечно. Но уж если ты мне так искренне желаешь, то от лишней сотни-другой годков отказываться не стану.

— Ну, и добро, — еще раз хлопнул князь капитана по плечу. — А теперь к делу. Тем более, что мне для него именно такой живучий надобен. И такой, чтобы не из своих. Мне тут с ними ещё предстоит разгребать: кто верен остался, а кто в лютую годину переметнулся.

Светлый походил по пригорку, постучал узловатым кулаком по узловатой добовой коре. Почесал лоб.

— Давай, уже, твоё благородие, выкладывай. Меня, знаешь, удивить трудно…

— Мелкого своего отсюда увози скорее, — выдохнул Светлый. — Прямо сейчас.

— Чего? Я думал, ты сейчас о государственных делах говорить начнёшь. Тайных да важных. А ты, на тебе: мелкого увози…

— Он мой сын.

Алексей хотел пожурить князя ещё как минимум в паре фраз и тройке оборотов, но все они мгновенно ссыпались с языка.

— Удивил, — после паузы, затянувшейся изрядно дольше, чем того позволили бы любые правила этикета, наконец, сумел проронить черноризец.

— Так, давай только без этих вот идиотских вопросов, как это получилось. Как дети получаются, поди, знаешь. И как молодая кровь в безмозглом теле при виде красивой девки может взбурлить, тоже, думаю, понимаешь. Так вышло. И весь сказ. Молодку с пузом со двора отправили куда подальше. Куда — я сам не знал. Да и… забыл уж давно. Пока Хром не явился. К ней когда-то приставленный. Тайно. Ну, там… мало ли что. Контролировать, словом.

Помолчали.

— Слушай, так те разбойники в начале этой нашей саги, может, шли мелкого порешить? Искали-то они ведь именно Хрома.

— Нет. Вряд ли. Хотя… Да кто их к ящеру разберёт? По крайней мере, не думаю. Ведь когда Хром за эту ниточку дёрнул, клубок же вот в эту сторону размотался, — кивнул князь в сторону изувеченного Киева.

— Но процесс принятия решения — быть или не быть заговору — княгиня Ольга могла и ускорить. Когда ей вдруг донесли, что в стольный град вернулся старый калека с подопечным, годами очень подходящим под ошибку молодости Светлого.

— Ты ври да не завирайся!

— Понял. Кол и прочие репрессии. Молчу.

— Почаще бы. Словом, жизнь мальчишки нихрена тут не стоит. А я не желаю, имея под боком такую занозу для матери, снова подвергать стол опасности. Вот перевезу его в другое место, подальше от Киева, тогда, может, и вернёмся к этой теме. Не знаю. Не решил ещё. А что решил, и решил крепко, что парубка этого тут быть не должно. Сегодня же. Понял?

— Куда ж я его? Опять в это Овнище?

— Не моя справа. Для его же безопасности лучше мне того не знать. Как и раньше. Понял? Снимайтесь прямо сейчас и дуйте к Хрому. Они там с Молчаном где-то у в лесах ещё трутся. Ратиборычу, кстати, тоже ни гу-гу. Уяснил? С одноруким сами разберётесь. Да, и ещё. Захватите с собой вашего толстого. Котлом, кажется, кличут. Ему один бес в ту сторону ехать, к своим.

— Ох ты! Живой что ли?

— Тоже, видать, бога в пятку поцеловал. В полоне княгини нашёлся. Как пошло ночью в хоромах веселье с ножами из-под полы, так его чуть ли не первым и скрутили.

— Что ж не убили?

— Не сопротивлялся.

— Даааа?

— В амбаре каком-то сей воин на девке храпел.

Очередной привал сделали у реки. Противоположный берег падал в нее крутым обрывом. А на этом опасность представляли собой разве что плаксиво нахохлившиеся над водой ивы — хотя плевок этого дерева, плюхнувшийся на неосторожную голову, смертельной угрозы, конечно, не являл. Хром сидел на поваленном стволе в трех шагах от воды. Перед ним рассыпало черные прогоревшие угли остывшее кострище. С другой стороны по такой же завалинке растекся по своему обыкновению Перстень. Выстриранную в речке рубаху он разложил тут же, возле себя. Однорукий, в отличие от белозерца, без дела не валялся, правил саблю. Точильным камнем он по ней уже прошелся, сейчас натирал промасляной тряпицей, время от времени косясь на диких уток, копошащихся в прибрежных камышах. С утра Ромей уже подстрелил парочку, но, видать, у пернатых память была очень коротка.

— Сидим здесь уже несколько дней, — не особенно довольно проворчал Хром.

— Можешь пересесть. А мы дождёмся слова Светлого. Наш вестовой уже должен был добраться до Киева. Вряд ли князь затянет с ответом.

В лагере послышались кашляющие крики боярина Молчана. Вот уж кто не мог усидеть на месте, давясь бездействием, как костью в горле. Его ор привлек внимание и Перстня, с сонной ленцой повернувшего голову в ту сторону.

— Хотя пока ждём, его боярская светлость того и гляди всех скоро резать начнет направо и налево, — зевнув и привычно почесав грудь, выдавил белозерец. — Ты, думаю, первым под его нож пойдешь.

— Была возможность. Не зарезал.

— Ну так. Когда тебя ночью поднимают с ложа и объявляют, что к лагерю подошла белозерская рать, ножом сильно не навоюешь.

— Что странно, он и Фрола не порешил, — отложил тряпицу в сторону Хром, осматривая клинок. — Хотя уж за него-то, повязанного и к ногам брошенного, точно никто б не заступился.

— Да как — никто, — для разнообразия поскреб на сей раз бороду воевода. — Светлый мог бы спросить. Как вышло так, что самого высокородного из заговорщиков по-тихому порешили, и даже переброситься парой слов не дали? Звучало бы странно.

Однорукий скосил взгляд в сторону лагеря. Белозерцы, конечно, разбили свое становище в стороне от киевлян. Но никакой вражды меж ними было не видать. Да и гневно мерящий лагерь Молчан Ратиборыч обрушивал свой гнев на тех и других одинаково, без особого разбора. Вот сейчас тыкал в нос одному из белозерцев конской подпругой, распекая то ли за хреновую кожу, то ли за ржу на застежке.

— Как он, кстати? — помолчав, как будто нехотя проронил Перстень.

— Твой голова? Божится, что всё рассказал.

— Спрашивали хорошо?

— Да там особо и не потребовалось. Лучину к бороде поднесли — тут же всё выложил.

— И ничего сверх того, что Ромей выпытал?

— А тебе мало? — звонко взвизгнув, сабля вошла в ножны.

— Да нет. Вестей, конечно, по макушку. В чём-чём, а в этом дерьме недостатка нет.

Черный конь остановился в двух шагах от них. Степняк слетел с него одним неуловимым кошачьим движением, уздечку привязал к суку, торчащему из поваленного ствола, на котором переминался Хром. Коняга тут же шагнула к воде, но привязь подойти к кромке реки не позволила. Подсел Ромей, перешагнув через золу кострища, к Перстню, быстро зашептав что-то ему на ухо. Бывшего тысяцкого это напрягло еще сильнее.

— Ты уж, государь мой тысяцкий, не вели казнить, — выдавил Перстень вроде бы и растеряно, но даже в растерянности этой все равно сквозила извечная его издевка. — Но стены стольного града и впрямь оказались не такими уж надежными, как нам всем виделось. Для отрока твоего, я имею в виду.

Хром поневоле снова цапнул саблю.

— Что? — выдохнул он.

— Да ничего такого, что можно было бы решить с помощью меча. Охолони. Он — здесь.

— Что?!

— Вон в той рощице дожидается, — кивнул Перстень куда-то за спину Хрому. — Наш белозерский разъезд на них наткнулся.

— На них?

— Ага. Паренек твой, а с ним мой Котел. И… кто бы ты думал там третий? А? Церковник. Никодим. Интересно получается, да? Вот видишь, как все лихо закрутилось. А ты хотел меня убедить, что вестей больше нет.

Степняк поднялся на ноги и встал возле воеводы, ожидая распоряжений.

— Что навис? — бросил на него деланно недовольный взгляд Перстень, снимая со ствола не просохшую еще рубаху и с трудом натягивая мокрую ткань. — Давай, веди.

Солнечное утро наполнило воздух чистой прозрачной свежестью. От реки веяло напоенным приятной влагой легким ветерком, и нахвататься его вдоволь, полной грудью никак не получалось. Он касался кожи мягкой прохладцей, настойчиво и неустанно теребил метелки густого приречного разнотравья, шебуршал в листьях деревьев в ближайшей роще, озоровал в зарослях камышей и осоки, обступивших берега. Солнце давно уже поднялось над окоемом, и его набравшие полную силу золотые лучи искрящимся бисером рассыпались по гребешкам беспрестанно бегущих вдаль речных волн. Высоко в небе завела переливчатую песню о наступившем дне какая-то звонкая птаха. Хром вздохнул, закрыл глаза и постарался отвлечься от назойливого наваждения.

Именно здесь всё началось.

Вон на том холме Ива набросился на своего сводного брата Кутьку.

В любом случае мир продолжал дышать идущей по нескончаемому кругу жизнью. Пусть и не всем она сулила добрый день.

— Может, не успели?

Молчан стоял рядом и терпения у него за дни их броска к волоку не прибавилось. Бороду он теперь теребил беспрестанно, а рукоять меча на боку стала излюбленным местом пребывания судорожно стиснутого кулака.

Они стояли на взгорке. Прямо под ними берег обрывался вниз отвесным склоном, но чуть праворуч плавным изгибом переходил в более пологий спуск. Именно там сейчас стучали плотницкие топоры, а здорово успевшее пропотеть на солнцепеке мужичьё спускало к воде брёвна. В трудно поддающемся исчеслению количестве.

— Ты, боярин, коли и дальше так топать будешь по краю обрыва, боюсь, не сдюжит землица нагрузки, да и обрушится вниз. А я сегодня умывался уж, мне в реку кувыркаться теперь без надобности, — Перстень сидел на траве, уютно укрывшись от палящего солнца в тени хаты.

— Нас и без того почти вдвое меньше, на кой ляд было людей заставлять бревна эти ворочать? Чтобы потом мечи поднять уже не в силах были? — напустился княжий ближник на сей раз на Хрома.

Тот неотрвыно щурился вдаль, время от времени прикрывая глаза от солнца увечной рукой. Второй, здоровой, опирался на воткнутый острым концом в землю каплевидный червонный дружинный щит. Вчера он успел его не только приспособить хитрыми креплениями специально под свой обрубок, но даже приладил почти полусаженную ременную петлю — надевать на шею, коль совсем не сможет держать. А с укороченной конечностью такое могло случиться в любой момент.

— А ты бы хотел, чтобы дозоры берсерков доложили, что волок еще не готов и возле него трутся какие-то оружные люди? Чтобы их воинство пристало к берегу в версте отсюда и посуху пришло выяснить, что за неожиданность такая их здесь поджидает? Тогда, боюсь, ратникам нашим и впрямь не долго придется мечами махать.

— Да под корень весь хутор этот вырезать! Ишь, удумали чего — викингам волок устраивать, шишку лешего им в глотку!

— То-то они обрадовались, когда узнали, кого им встречать надо было, — хмыкнул из своего тенька Перстень. — Пожитки похватали — и бывайте здоровы, счастливо оставаться. Сразу видать — страсть как на живых нордов хотели посмотреть. Была у меня, конечно, мыслишка подбросить им на дорожку подарочек — Фрола свет Силыча. То-то бы они поспрашивали у наместника, как это он, уговариваясь с ними о волоке, позабыл упомянуть, что волочить не струги купеческие надо будет, а драккары.

— Домишки жаль, — сказал вдруг Хром. — Построились люди, жизнь какую-никакую наладили. Волок вон приспособили.

— А я так понял, что животы им помилее домишек будут, — пожал плечами воевода. — Когда они весь скарб сгребли и деру дали, по хаткам особо не горевали. Да и волок вряд ли куда денется. Мы в Белоозере хозяевами останемся, али норманны бошки нам поотшибают — и тем, и другим без волока тут никак не обойтись. Вернутся. Отстроятся.

— А ну, тихо! Раскудахтались, — оборвал их вдруг донельзя деловитый и удивительно спокойный голос Молчана Ратиборыча. — Дождались голубчиков.

Гомон на берегу тоже стих. Все взоры были устремлены на речной рукав, который за пару-тройку верст от занятого ими опустевшего хуторка делал изрядный изгиб. Оттуда один за другим начали показываться паруса. Много. Вертикальные полосы, морды драконов на носах да щиты по бортам могли говорить лишь об одном — они не ошиблись в рассчётах, бросившись на этот волок.

Молчан помолчал еще. Больше никто из гостей не пробовал рычать, плеваться и воинственно греметь железом.

— Можете, конечно, развернуться…

— Этого не будет, — тут же оборвал его мысль Тормунд.

Повисшую тишину нарушал только шелест камышей, плеск волн да постукивание бортов причаливших к берегу драккаров.

— Что ж, пусть будет так, — померявшись какое-то время с нордом взглядами, уступил в конце концов боярин. Он повернулся к викингам в полоборота и пролаял, обращаясь к застывшим сзади вымышленным полкам:

— Луки к бою! Без моего слова не стрелять!

И повернулся обратно лицом к Тормунду. Тот стоял все так же неподвижно, но опять-таки его выдали глаза. Не сказать, что они растеряно забегали, но по тому, как норд зыркал ими по сторонам, косясь то в одну, то в другую стороны, угадывалась растерянность.

— Мое последнее слово, — холодно бросил Молчан. — Вы можете без опаски возвратится на свои лодьи, в спину вам никто гостинец не пошлет. А там — дело за вами.

— Викинг не уходит с поля боя без добычи, — гордо прогремел Тормунд. Его слова поддержали нестройными голосами стоящие за спиной воины. Но все остальные уловили в них не гордый клич, а что-то вроде намека. Норд стал торговаться.

— Понимаю, — выдержав очередную неловкую паузу, кивнул боярин. — Но у меня под началом не воз с серебром, а воинская рать. Правда, Светлый киевский князь ценит добрых воинов. И не любит без нужды проливать кровь. Ни свою, ни чужую. А потому вот тебе его слово — бери своих людей, иди на Новый град и возьми с тамошних толстосумов дань такую, какую посчитаешь нужной, — Молчан Ратиборыч снова полмолчал, будто давая возможность нордам переварить услышанное. — Князь не привечает предателей и отступников. А ладожане с новгородцами, пропустив вас сюда, иначе как предателями быть не могут. Обери их хоть до нитки, — тут он понизил голос и добавил заговорщически, — тем, более, что большую часть тамошней дружины Светлый призвал под свои знамена.

Тормунд какое-то время побуравил их холодным решительным взглядом, медленно, словно стараясь, чтобы все запомнили каждое его движение, убрал ногу с бревна, неспешно развернулся к своим, взвизгнул выдернутым из ножен мечом и воздел оружие над головой.

— Идем на Альдейгьюборг! — проревел Тормунд.

Ответом ему послужили не особенно дружные, стройные и воодушевленные крики его рати. Но это — пока. Когда Волчий След поведает им, как ему удалось избавить их от встречи с более могучей ратью, да так, что теперь им и на волоке корячится не нужно, и с Новгорода содрать столько, сколько влезет в драккары, настоение его соратников наверняка поправится.

Пока Тормунд шел обратно к берегу, Хром угрюмо улыбался вслед уходящим викингам. Перстень вовсе развернулся и пошагал по куче наваленных по берегу бревен обратно. И только Мочан продолжал играть отведенную ему роль, гордо выпятив вперед пузо и сурово держа руку на рукояти меча.

Только один человек отбытию нордов рад не оказался. Сквозь струпья засохшей крови он неверяще смотрел, как вдвое более сильное воинство, поджав хвост, разворачивается перед горсткой отчаянных самоубийц. Фрол Силыч прекрасно понимал, что с каждым взмахом весел отчаливающих драккаров жизнь его стремительно приближается к концу, и конец этот будет скорее всего ужасен. На него, как уже на что-то несуществующее, даже перестали обращать внимание.

— Их всего три сотни! — разнесся над берегом полный отчаяния вопль белозерского посадника.

Для пущей наглядности он даже воздел вверх руку, оттопырив на ней три пальца.

— Три сотни! Нет никакой рати!

Его голос несся над речным простором как похоронный плач над пустым капищем.

Слышали его все.

В следующий миг Молчан Ратиборыч, рванув из ножен меч, за рукоять которого гордо держался все это время, коротко взмахнул им — и отточенная сталь оборвала жизнь посадника.

Но нордские корабли уже правили к берегу. Теперь — все.

— Проклятый выродок, — сплюнул под ноги Котел. — Надо было раньше срубить ему башку, да одну ее и притащить.

Молчан отступал спиной вперед, не отрывая взгляда от возвращающихся драккаров, а Хром своим червонным щитом закрывал их обоих от начавших сыпать с реки стрел. Отступать по наваленным по берегу бревнам им, конечно, было не особо удобно. Ну, да, с другой стороны, и нордам придется идти в атаку по этим же навалам. А эта заминка сделает их неплохими мишенями.

— Возы, — перекрывая растерянный гомон ополченцев, проревел Котел. — Возы — на бок. Поклажей — наружу. Быстро!

Его рев если и не привел пестрое охотничье воинство в боевое состояние, то хотя бы сорвал с него оцепенение. Мужички бросились к телегам. Поклажа натужно вываливалась наружу, едва не скатываясь в приток реки.

— Чего застыл?! — привычно гаркнул на Кутьку пробегавший мимо Ива. — Давай, хватайся, тоже мне дружинник нашелся! Шлем он нацепил, тоже мне.

Кутька сбросил оцепенение, покосился на Котла, который теперь не обращал на него ровным счетом никакого внимания, и кинулся на помощь кряхтевшим под весом особо тяжело воза охотникам. Щит он перевесил, как и учил его белозерец, за спину, а топор заткнул за пояс — чтобы не мешались под руками, но и не потерялись в общей суматохе. Затылок с непривычки то и дело бился при каждом неосторожном движении о железную оковку щита. Свисавшая с шелома длинная бармица очень быстро утомила тем, что постоянно сбивала равновесие.

Перевернув четвертый воз, Кутька почувствовал, что силы его не так безграничны, как ему представлялось в детстве, когда слышал от стариков байки про великие битвы и далеких героев. Остановившись, он перевел дух, снял шлем, провел рукой по вспотевшему лбу и глянул туда, где в берег утыкались страховидными носами новые и новые драккары.

Первая сотня, а то и две, норманнов с диким воем бежали по пологому берегу. Если бы не навал из бревен, этот участок они бы миновали в два прыжка. Или выстроились прямо у воды плечом к плечу, щиты вперед — и попробуй тогда сделай против них что-нибудь. А так им пришлось передвигаться нестройным порядком, и каждый из них старался не только не подставиться под засвистевшие стрелы, но и удержать при этом равновесие. И первые погибшие падали именно там, где и намечали их уложить русичи. Падали со стонами, хрипами и криками. Один, за которым Сявка принялся было наблюдать из-за того, что у того был какой-то особо здоровый щит, раскрашенный красными и белыми полосами, от пары стрел за этим своим щитом укрылся. Они так и остались торчать в нем. Еще одна чиркнула по краю щита, выбив из него крупную щепу, цвиркнула по шлему и упала куда-то в реку. А четвертая угодила прямо в глаз. Норд кулем свалился на спину, засучив ногами и сдвинув при этом бревна перед собой. Именно в этот момент по ним пробегала пара других викингов. Упали, не удержав равновесия, оба. Но один как-то ловко перекатился в сторону, взвился на ноги и, пригнувшись и выставив перед собой щит, побежал дальше, а другой — нет. Стрела угодила ему прямо в кожаный шлем, пробив и его, и голову.

Часть лучников стояла на крутом склоне, откуда не так давно за приближением нордских стругов наблюдали Молчан с Хромом и Перстнем, прячась от летящих с берега ответных подарков за высоким плетнем. Еще с вечера его угрепили с внутренней стороны толстыми бревнами, и пробить такой заслон стрелки Тормунда не могли. Зато русичи сверху могли гвоздить напирающего врага с пугающей точностью.

Вторая, и бόльшая, часть дружинников заняла позицию ниже. Именно в ее сторону устремилась вражья ватага. Киевляне с белозерцами значительно уступали численностью. А потому храбро встречать нордов, озверевших от работы проредивших их ряды лучников, в открытом поле, понятно, не собирались. На бревна, навалы и рогатины они разобрали почти все дома в хуторе. Кроме двух. Крепкую хату старосты, стоящую на взгорке, и вторую, которая нахохлилась у подножия этого же холма. Именно из них воеводы решили устроить на скорую руку крепостицы. Оградили их высоким тыном из бревен разобранных хаток, да обнесли рвом так, чтобы обойти эти переходящие одну в другую укрепленные позиции было нельзя. И если бы норды все же взяли нижний домишко, то его защитники могли отойти в тот, что на круче. Оттуда, правда, пути к отступлению уже не было. Да еще крыши с этих двух хаток Молчан повелел поснимать — чтобы горящие балки не рухнули на головы защитников, когда викинги начнут засыпать их подоженными стрелами.

Пока же стрелами засыпаны были атакующие. Сначала дружинники, те, что находились внизу, били по дуге. Спустя совсем небольшое время им пришлось садить прямо, почти что в упор. Из темной наступающей массы отваливались и отскакивали как щепки под топором отдельные воины, раненные или убитые, но остановить ее лучники, не каждый из которых был отменным стрелком, все же не могли. Особенно когда норды, числом около сотни, миновали заваленный лесинами берег и вышли на открытое место. Несколько десятков остались лежать. Еще примерно столько же отползали, поодиночке или помогая друг другу, обратно к берегу. На них внимания никто уже не обращал.

Все происходило гораздо, гораздо быстрее, чем Кутька мог себе представить.

— Ждать! — орал на замерших от невиданного доселе зрелища охотников Котел. — Стоим, смотрим. Нас никто не трогает, и мы внимания к себе не привлекаем! Рано! Бить только по моему слову!

— Этак они сначала дружину перережут, а потом за наши телеги возьмутся, — неразборчиво проворчал Ива. Свой лук он держал наготове, со стрелой на тетиве, вторую зажал в зубах, но глаза его бегали растерянно по рядам нордской рати, словно боясь выцелить неверную мишень.

— Что, Ива, струхнул мальца? — больше для остальных, чем для братца Кутьки прорычал Котел. — Не родилась еще такая рать, чтобы нас, русов, могла спокойно перерезать. Если им сказали — стоять и держаться, стало быть, они и будут стоять и держаться. Главное, чтобы вы не забыли — от вас то же самое требуется! А пока — ждем!

Очнулся от полных отчаяния мыслей после того, как что-то тяжело ударило по голове. В первый ужасный миг подумал, что и его достала нордская стрела, но в следующий понял: умирать он пока не собирается.

Его новый знакомец Птаха, морщась от боли, кивнул куда-то в сторону яшкиной макушки:

— Целее будешь. А Мере все едино боле не пригодится.

Проследив за взглядом киевского воина, Яков снова похолодел. Птаха напялил на него шелом только что убитого соратника. Кровь с внутренней стороны шлема, которая теперь бодро катилась у Яшки между лопаток, приндлежала бывшему его владельцу.

Но Плаха, не дав толком осознать тонкокожему царьградцу всю вопиющую ужасность ситуации,

— Я пустой, — сквозь сжатые от боли зубы пришипел Птаха. — Стрелы — в хате. Тащи пару-тройку колчанов. Лучче — шесть. У остальных, вона, тож сумы скоро дно покажут.

Яков неверяще посмотрел на раненого воина, который, стараясь не тревожить простреленную ногу, пытался отползти в сторону, меняя, видать, позицию. Потом перевел глаза на истыканный стрелами норманнов домишко. Тот больше походил сейчас на гигантскую подушку для иголок. И именно туда посылал его дружинник. Ноги это распоряжение не желали выполнять ни в коем случае, мгновенно превратившись в безжизненные колоды.

— Слышь, паря, — вдруг раздался у него за спиной сдавленный шепот. Испуганно развернувшись, Яков увидел того самого лучника, который совсем недавно негативно высказывался на предмет опасности бревен на берегу в свете намечающегося штурма. — Ты бы шел побыстрее, куда тебя просят. Говорят же тебе — вежливо! — стрелы на исходе. Кончатся, потом разве что ссать с обрыва на их головы останется. Ну, или тебя кинуть, авось придавишь кого. Давай мухой! Быстрее побежишь, стрела не догонит. Ну!

ХХХ

Со стороны нордского строя неслись крики и проклятия. Не нужно было считаться особо премудрым ромеем, чтобы догадаться — в плен викингам лучше бы не сдаваться. Пока добирались сюда, норманны потеряли несколько десятков, коли не сотню, если считать вместе с ранеными. Неопрятные горки тряпья вперемешку с железом и неживой плотью в изрядном числе валялись то там, то здесь. Хотя еще совсем недавно они, как и все атакующие, орали, неслись вперед и подумывали о дележе будущей добычи. Надо думать, их соратники теперь очень сильно желали обратить тех, кто так прилежно прорежал ряды, в не менее безжизненные кучи окровавленных переломанных костей. Но лучники, будто издеваясь, и не думали униматься. Норды, спустя пару-тройку подстреленных соратников, всё ж таки выставили заслон из щитов в три ряда. Остальная ватага скапливалась уже за ним.

— Сейчас поднакопятся и полезут, — выдохнул Перстень.

Стоящий возле него Хром, оставив болтаться щит на шейной перевязи, угрюмо кивнул. Степняк, который находился тут же, на земляном валу за гребнем частокола, и вовсе, казалось, слова воеводы оставил без внимания. Молча вскинул короткий степной лук, прищурился, втянул носом воздух — и выпустил стрелу. По дуге, поверх щитов. Кровожадно пропев в воздухе, она вгрызлась в ряды нордов. Тут же оттуда донесся короткий вскрик.

— Видали? — крикнул Перстень. — По дуге садите, в задние ряды. Там их густо уже набежало. Неча передним щиты портить. Они и без вас красиво размалёваны.

Повторять не пришлось. Несколько десятков стрел с частокола сорвались в воздух, хищным роем взвились над головами пришлого воинства — и обрушились вниз. На сей раз окончание их полета сопровождалось не только выкриками, хрипами и проклятьями, но и частым дробным перестуком — многие успели вскинуть щиты над головами.

— Ничего, — громко, так, чтобы услышали как можно больше соратников, хмыкнул Перстень. — Пусть еще немного постоят, а мы, глядишь, так всех и положим.

Будто в подтверждение его слов, дружинники разлиновали небо короткими росчерками следующего роя стрел. Только на сей раз звонкого клацанья железных клювов о дерево щитов было побольше. По всему выходило — просто так все пришлое воинство положить не получалось.

— Не могут решить, куда ударить, — понял Хром. — Заметили, должно быть, наших охотников за притоком.

— Да их попробуй не заметь — навалили там… мусора.

— Что да, то да. Зато волки эти не видят, кто там засел. И в какой силе.

— Лучники, — обрубил их рассуждения голос Ромея.

Разноцветье щитов, прикрывавших головы нордов в середине их строя, поникло, не хуже поля ярких полевых цветов по вечерней поре, и из образовавшейся обширной бреши вверх хлынул поток стрел.

— Ох ты ж, мать моя телега, — успел выдохнуть Перстень, без особого стеснения бросаясь под укрытие хоть и низкого да несуразного, но все же частокола. По дереву частым градом застучали железные жала. Многие стрелы, пущенные второпях и без особого прицела, с особо протяжным свистом обогнули по дуге их укрытие, впившись в землю далеко за спинами. Но хватило и тех, что посланы были как надо. Один из дружинников, белозерских или киевских, разбирать было особо недосуг, кубарем скатился с земляного рва вниз. От опасности он укрылся щитом, но тот не спас. Рухнув с высоты вниз, стрела прошила и щит, и руку, которую неосторожный гридень держал слишком близко к голове. Стальной, по всему видать, наконечник, продырявив кисть, глубоко вбуравился в голову. Еще один вой и вовсе не успел прикрыться ничем, кроме руки. И рука-то как раз осталась нетронутой. Зато в плечо, в бок и под дых вбуравились сразу три стрелы. Одна, та, что в боку, прошла навылет, вспухнув сзади красным бугром под кольчугой. Этот бедолага рухнул навзничь, как стоял. На другом конце частокола послышались чьи-то исполненные боли завывания. Вглядевшись туда, Перстень увидел, что одного из его лучников, который, как и он сам только что, схоронился за хлипким пряслом, стрела достала и там, прошив дерево и пришпилив к нему дружинника. Благо, рана серьезной не была — только надвое разрезало щеку, да ухо разорвало.

Перстень перевел взгляд на Хрома. В щите того — когда только успел его вскинуть своей увечной рукой — тоже торчала стрела. Дерево она прошила насквозь, хищно выпрастав железный наконечник с внутренней стороны. В том самом месте, где у всякого здорового воя находилась бы кисть руки.

— Звучит, конечно, хреново, но повезло ж тебе все-таки, что у тебя руки нет, — усмехнулся белозерец.

— Стреляют в обе стороны, — казалось, Ромея в этой жизни удивить так, чтобы он проявил какие угодно другие чувства, кроме холодного равнодушия, никому было не под силу. — В Котла — тоже.

— А вот это хреново, — тут же подхватился на ноги Перстень. — Охотнички наши после первого же такого дождичка могут в лес чесануть.

ХХХ

— Мать честная! Братцы, хана!

Крик этот заставил Котла напрячься. И еще раз напомнил, что если норды все же решатся часть удара нанести по их укреплениям, то вполне может статься, что встретит их здесь он один. Ну, раненые гридни Клина Ратиборыча тоже, возможно, останутся. Даже скорее всего. Но остальные-то наверняка драпанут.

И, чтобы не дать им возможности даже мысли допустить о первом робком шаге назад, он что было мочи заорал:

— Вперед! Все — под возы! Быстро!

Ополченцы, которые за эти дни уже привыкли слушать бывалого дружинника, без лишних уговоров кинулись в укрытие, пригибаясь, прикрывая головы руками, а кто-то, споткнувшись, даже и на четвереньках.

Стрелы упали сверху кучно, черезчур большим для их маленького отрядца числом и с явным перелетом. Очень немногие забарабанили по днищам перевернутых телег и с глухим чавком впились в наваленные перед ними мешки с землей. Еще несколько булькнули в речку. Но большая часть усвистела в траву глубоко в их тылу.

— Сидеть на месте! — тут же рыкнул Котел, опережая желание наиболее любопытных высунуться и поглядеть, не угрожает ли им еще чего. Такие находились всегда, а в воинстве, не балованном еще боевым опытом, именно они по большей части, схлопотав стрелу в любознательную башку, становились главной причиной паники, а то и бегства.

Второй скоп стрел выдался более выцеленным и подготовленным. Но и он не причинил никому вреда. Разве что Кутьке. Вжавшись в борт телеги, он ожидал повторения тихого смертоносного шелеста и в глубине души был даже готов к внезапной острой боли, если одна из летящих стрел была уготована ему. Но никак не ожидал сильного удара по темечку и оглашительного раскатистого звона в ушах. От чего у него потемнело в глазах и на какой-то миг даже обмякло тело.

В состояние более-менее близкое к сознательному, его привел басовитый гогот Котла.

— Ну, ты прям как колокол ромейский сейчас загудел, — ржал белозерский дружинник. — Того и гляди подмога тебе на выручку из Царьграда примчится.

Веселье здоровяка поддержали несколько нестройных смешков.

Пощупав шлем на макушке, Кутька наткнулся пальцами на небольшую вмятину. Которой раньше там не было.

— Это тебя, брат, стрела нордская прямо в темечко тюкнула, — пояснил Котел. — А я тебе говорил — неча высовываться, когда не велено. Все слыхали? Сидим тихо, что мыши в амбаре. Когда нужно будет становится псами в овчарне, я скажу. Сидим, ждем.

Кутька, конечно, спорить не стал, но по голове его стукнуло все же не так сильно, чтобы не помнить — никуда он не высовывался. Сидел смирно, как и все. И только сейчас понял, насколько близки все они к смерти. Что ходит она — вон, руку даже протягивать не надо — вокруг их укрытия. И забрать может кого угодно, в любой миг.

Их битва уже началась. Пусть Котел и хотел отдалить эту мысль от умов своего лапотного воинства.

ХХХ

И снова он остался жив. Даже, собственно говоря, вполне невредим. Физически. Одна из стрел просвистела в двух вершках от затылка, с глухим плеском вогнала под воду деревянный ковшик, что плавал в бочке, и он, лихо нырнув, обдал пробегавшего мимо аналитика холодными брызгами.

Стрелы внутри халупы нашел быстро.

Наполненный ими ларь стоял как раз около длинного деревянного сундука, который накануне ночью приволок сюда Никодим. Поставил здесь, как обычно скверно осклабился и сказал:

— Помнишь, как-то спрашивал меня про аварийный выход? Так вот это — он, — и вручил Якову ключ. — Но запомни — открывать только в одном случае — крайнем. Самом крайнем. Когда поймёшь, что другого выхода больше нет. Только так. Понял?

В чём суть зловещего напутствия, Яков понятия не имел. Но и идти наперекор куратору не стал. Если честно, не придал его словам значения. А потом и вообще о них забыл.

Теперь вот вспомнил. Нервно сглотнул. И принялся набирать в тулы стрелы.

Правда, оказалось сложновато доставать их из ларя и складывать в колчаны дрожащими руками. Стрелы стучали при этом друг о друга не хуже яшкиных зубов, да еще и постоянно просыпались сквозь пальцы на утоптанный земляной пол. Сколько он с ними провозился, точно сказать не мог. Показалось, что вечность.

— Ромей, растудыт твою ногу! — прозвучал хрипловатый от постоянного ора крик боярина Ратиборыча. — Где ты там возьшься, холера тебе в пасть?! Где стрелы?! Если ты там еще живой и не выходишь из-за полных штанов страха — приду и глотку перережу!!!

Боярин принялся костерить какого-то дружинника, а Яков, взвесив в последний раз все за и против, решил, что лучше княжескому ближнику, и без того давненько точившему на него нож, не давать лишний повод пустить его в ход.

Как добежал до того самого места у плетня, сказать не смог бы ни под какими пытками. Особенно если учесть, что несся к нему с накрепко зажмуренными глазами да пригнувшись так низко, что только чудом не цеплял носом землю. Шум ветра в ушах от быстрого бега и шелест дырявящих воздух стрел слились для него в одну мелодию дьявольской пляски. Воткнувшись с разбегу шлемом в укреплявшие плетень бревна и почувствовав соленоватый вкус крови на прикушенном языке, все равно почувствовал ни с чем не сравнимое облегчение.

— Што-т не шибко густо стрел-то, — услышал он знакомый голос дружинника Птахи, который говорил сквозь стиснутые зубы, а расщепленное древко стрелы в его ноге к этому времени уже полностью окрасилось кровью. — Думается, придется тебе, ромей, метнутся туды сызнова.

Монашек, несмотря на вопиющесть всего вышесказанного, все же не перестал чувствовать к этому дикарю нечто похожее на симпатию. В конце концов, он его хоть и гонял в сметрельно опасные пробежки, но все равно из всех собравшихся на этой злосчастной горке людей, пожалуй, один проявлял какое-то подобие участия и заботы. Другой лучник никакой симпатии к нему явно не питал. Яков даже опасливо покосился в сторону, где укрывался от нордских стрел неприветливый гридень.

И тут же проглотил обратно вынырнувший из недр организма в горло желудок. Ну, или то, что в нем находилось.

Неприветливый лучник жутко смотрел прямо на него своим глазом. Остекленевшим. И единственным. Из второго торчало темного дерева древко с белым оперением. По щеке вниз уныло катилась розовато-грязная пузырящаяся кашица. Жизни в этом человеке было не многим больше, чем в торчащей из него стреле. Не упал он на землю потому только, что лук зацепился за вертикальную перекладину.

— А с другой стороны, Волку стрелы боле не понадобятся, — раздался сзади сдавленный от едва сдерживаемой боли голос Птахи. — Так что дай-тко сюды мне евоный колчан.

За сегодняшний день Яков уяснил для себя одно — если тебя о чем-то просят русы, пусть даже максимально вежливо и доброжелательно, лучше сразу кидаться выполнять вышеозначенную просьбу. Так что к требуемому колчану он скользнул, уже наловчившись не показывать над укрытием даже кончиков волос. Но с добыванием собственно колчана дело обстояло не так просто. Он был перекинут через плечо мертвого лучника, и чтобы его снять нужно было либо поднять его вторую руку, либо постараться сдернуть ремень через голову. Торчащая из нее стрела явно этому не благоволила. Поэтому, стараясь даже не поднимать взгляд на обезображенное лицо и не встречаться с застывшим навеки взглядом, монашек пошел третьим путем: принялся шарить в поисках ножа. Нашел, конечно, за голенищем сапога. Теперь оставалось только перерезать ремень.

— Жилы не рви, — проскрипел сзади надтреснутый голос. — Ты просто стрелы достань из колчана… да воткни их в землю… в ряд… передо мной.

Эта прерывистая речь Яшке не понравилась сразу. И едва похватав требуемое и переместившись обратно, он тут же внимательно уставился на рану разговорчивого Плахи. Не надо было быть лекарем, чтобы с первого раза дознаться — дела дружинника плохи. Штанина насквозь пропитана кровью. Трава под ней — тоже. По неряшливым бурым лужицам на почве, в том месте, где кровь мешалась с землей, можно было определить, по какому пути он перемещался вдоль плетня, хоронясь от летящих с берега стрел.

Теоретически Яшка в этом кое-что смыслил. Вот только на практике эти знания применять до сих пор не приходилось. Как бы там ни было, он вцепился в край рясы, поднапрягся, поднатужился до шума в ушах и побелевших костяшек пальцев — и оторвал от подола изрядный кусок ткани.

— Надо кровь остановить, — выдохнул он обреченно, понимая, что при этом вывозится в ней по самые уши.

— Давай токмо… не шибко возись.

Наложив очередную стрелу на тетиву, лучник недолго посмотрел в одну точку, щуря по очереди глаза, затем шумно выдохнул, скривившись от боли, оперся о здоровое колено, резко разогнулся над плетнем и, молниеносно выставив перед собой лук, выпустил из пальцев оперенный хвост.

Рухнул на землю он при этом так, будто ему снизу не просто ответили той же монетой, но еще и попали.

Но нет.

Птаха по-прежнему кривился от боли, но продолжал при этом шарить рукой в колчане…

— Ловко, — в который раз вздрогнул Яков от неожиданности, когда затянул скользкими от крови руками последний узел на повязке, стягивающей бедро над раной, а над ухом у него кашлянул вечно недовольный голос. — Ты как, Птах, жить будешь?

— Навряд до старости, — мертвенно бледное лицо дружинника перечеркнула вымученная улыбка. — Ну так ведь нам это и не надобно?

— Добро, — хлопнул его по плечу Молчан. Несмотря на то, что сновал он вдоль строя лучников почти безостановочно, да и область поражения его тела была весьма обширна, ни одна шальная стрела боярское зерцало даже не царапнула. — Пойдем со мной. Можешь по дороге платье свое сразу укоротить — там еще несколько раненых есть. Пока рудой не изошли, надо бы что-то сделать. Ох ты, лешак мне через коромысло, а этой степняцкой роже что тут нужно? — буркнул он, глядя Якову куда-то за спину. Повернувшись, монашек увидел чуть не вдвое пригнувшегося и деловито трусившего к ним печенега Ромея.

— Что, вражья рожа, внизу совсем припекать стало, раз сюда сбежать решил? — не особо дружелюбно каркнул боярин.

— Воевода Перстень велел сказать — норды сейчас ударят, — ничуть не смутившись, без тени хоть какой-нибудь эмоции ответил степняк. — Пора жечь корабли.

— Перстень, вишь, велел сказать, — недовольно скривившись, повторил боярин. — И без него вижу…

ХХХ

Последний вал нордских стрел вышел особенно впечатляющим. Перстень и думать не думал, что норды, собираясь походом на Белоозеро, захватили с собой этакую их уймищу. Частокол теперь сильно походил на ежа, число воев, готовых отразить вражий штурм, сократилось еще на десяток. Коли не больше. Кто-то свалился на ту сторону, в ров, кто-то рухнул там, где стоял. Иные пытались отползти вниз самостоятельно, чтобы не мешаться под ногами тем, кто на этих самых ногах стоять еще мог. Впрочем, многие вскоре возвращались обратно — в конце концов, где умирать, разницы особой не было.

Теперь Перстень при каждой новой, бьющей из нордского строя оперенной опасности, не просто нырял за укрытие ограды, но еще и прикрывался при этом щитом — очень уж многие на его глазах успели поплатиться за свою не сильно чрезмерную осторожность жизнями. А Хрому, например, одна из таких стрел здорово изнахратила лоб и вырвала из головы клок волос. Однорукий, конечно, храбрился сколько мог, но когда глаза тебе заливает кровью, не сильно развоюешься — и, в конце концов, он позволил Перстню перетянуть себе голову обрывком рубахи, оторванным у лежащего здесь же мертвого гридня. Повязка эта мгновенно напиталась кровью, и толк от нее уже вот-вот должен был сойти на нет, но делать новую времени им, судя по всему, не оставили.

По рядам викингов волной прошло какое-то шевеление, и они осторожно двинулись вперед.

— Всем слушать меня! — прокатился над пряслом раскатистый голос белозерского воеводы. — Говорю один раз и не много — потому что скоро говорить будет не с кем. Первое — без суеты. Спокойно выцеливаем и бьем из луков. Тут на каждого из нас приходится примерно по четвёрке нордов. Чем больше каждый положит их на подходе, тем потом самому будет легче. Второе — не ссым! Как только они перевалят через ров, луки можно сразу выбрасывать, больше не понадобятся. Бросаем сулицы. В упор. И топоры-мечи чтобы сразу были под рукой. Времени шарить в их поисках может и не остаться.

— А их лучники как же? Они никуда пока не ушли, — послышалось с левой стороны. Перстень туда даже смотреть не стал. — Они ж нам башки поднять на дают.

— Их займут. Котел долго скучать не любит.

ХХХ

— Всё, что ли?

Голос этот, как недовольно заметил Котел, принадлежал тому же человеку, который своими воплями обосравшегося со страху подранка едва не заставил побежать его охотников после первого же вала нордских стрел. Такие потом, после боя, обычно распушивают свои петушиные хвосты и браво выпячивают грудь, хвалясь геройствами пуще всех остальных.

— Я сказал — сидеть! — громыхнул его голос прежде, чем над повозками понавысовывались первые любопытные бошки.

Но погань и вправду давненько уже не слала в их сторону гостинцев. Что могло означать либо то, что сомкнутые ряды подобрались к укреплениям ополчения вплотную, и теперь стоявшие глубоко в тылу лучники просто опасались перебить в спину своих же, либо то, что атака пошла в другую сторону. Второе было бы, конечно, предпочтительнее. По крайней мере, выстраивая накануне все свои оборонительные планы, расчет они делали именно на это.

Но любой сече, как показывает опыт, обычно нет никакого дела, что там понапридумывали о ней накануне будущие ее покойнички.

Осторожно высунув голову из-за борта телеги, Котел мигом покрылся гусиной кожей. В их сторону неспешно, сомкнув ряды так, что щиты казались сплошной, размалеванной как попало полосой, двигался нордский клин.

Вот тебе и раз.

А они-то понастроили планов боя, налегая на ту в основном уверенность, что никто из викингов в сторону загадочно торчащих за притоком возов, не подающих особых признаков жизни, двигать не станет.

— Поднимаемся, — бросил он своему воинству, вглядываясь вдаль, за спины бредущей по высокой траве цепи норманнов. — Дождались, похоже.

По мере того, как охотники выпрямлялись над укрытием и оценивали всю красоту и слаженность двигающейся в их сторону стены щитов, ропот среди них рос. И на воинственный он никак не походил.

— Кто хочет остаться в живых, слушай меня, — раздался приглушенный голос Котла. Орать теперь особой нужды не было — воинство под его рукой не насчитывало и семи десятков. А часовые на стенах Царьграда, должно быть, подохли бы со смеху, покажи он им свое нарытое куриной лапой оборонительное сооружение. — На нас сейчас двигается около полусотни нордов. Может, чуть больше. И они понятия не имеют, сколько нас здесь. Именно это им нужно выяснить. Поэтому главная цель для нас — лучники, которые остались стоять, там, на своих позициях. И сейчас они заняты не нами. Пусть каждый выцелит себе нордского стрелка. У каждого будет два выстрела. Лучше бы снять ими двоих. Не прошу бить кучно и держать в воздухе три стрелы, покуда четвертой метите уже в другое место. Сделайте, что сможете. Вам же лучше, коль сможете. Две стрелы шлём в лучников, третью — уже в сторону прущего на нас строя.

— А ежели не поспеем?

Вопрос этот был написан в каждом устремленном на него сейчас взгляде. И нельзя вообще-то было сказать, что он глуп или несуразен. Котел ничего не стал говорить охотникам о том, что любая нордская атака разбегается постепенно. И чаще всего вламывается в строй врага гораздо раньше, чем он того ожидает. Единственная надежда, что они все-таки не строй, а на пути викингов в качестве препоны будут не только сомкнутые вражьи щиты. Но и речная протока. И перевёрнутые возы.

— Тогда нам конец, — пожал плечами Котел. — Бежать-то все равно уже поздно. Так что — к бою! — и, повернувшись к Кутьке, вдруг поморщился и сказал гораздо тише. — Твою же ж налево, как плечо-то ноет.

ХХХ

Кем бы ни были эти люди, и где бы человек по имени Тормунд их не набрал, дело свое они знали крепко. Проредить подступающую к частоколу рать оказалось непросто. Вперед они двинули, как стояли — выставив перед собой три линии щитов. Передний ряд опустил свои вниз, прикрывая от стрел ноги, второй держал тяжелые осадные щиты перед собой, закрывая и себя, и головы впередиидущих. Остальные подняли их над головой. Такой черепахе позавидовали бы и ромеи, приписывавшие себе ее выдумку. Впрочем, они в этом деле всегда считались великими мастаками. В смысле, в приписывании себе всего, до чего дотягивались руки. В конце концов, историю делают не победители и не те даже, кто ее вершит, а те, кто ее пишет. А в известном мире лучше всех по части грамотейства подкованы были именно хитрые заморские стервятники. Всем остальным же оставалось делать то, что потом всё равно нагло переврут.

— Выцеливать каждый выстрел! — гаркнул Перстень. — Кучей не садить! Какой дурак потом у нас порченные щиты купит?

Хром взглянул на воеводу со смешанным чувством укора и понимания. Ведь прекрасно упырь лысый знает, кто с кого на самом деле барахлишко будет после этой сечи стягивать. Но храбрится до последнего. Такой, поди, и на смертном одре чарку потребует — за здоровье тяпнуть.

— Ты бы, тысяцкий, пеленки свои содрал с темечка, да новые нацепил, — поймав на себе взгляд Хрома, в который уже раз напомнил о его ране белозерец. — Хоть красивого тебя похоронить можно будет. А не то даже вороны глаза не выклюют — побоятся подлететь к этакой страхолюдине.

Укоризненно покачав головой, Хром снова повернулся в сторону накатывающего норманнского вала. И только сейчас заметил, что вал этот не так могуч, как мог бы оказаться. Норды разделили отряд. То, что лучников они скорее всего оставят прикрывать продвижение основной рати, понятно было заранее. Но вот чего не ожидали, так это того, что викинги решат поднять копья и в сторону Котла. По всему ведь видно, что там — обоз. Ну и чего на него во время сечи время тратить? Он и после боя никуда не денется. И тем не менее, третья часть их рати направилась в ту сторону.

— Мать честная, вот же ж ядреный плетень, — протянул Перстень с таким видом, будто его с замужней бабой застукал ее муж. — Приперло Котлу счастья полная лопата. Сейчас его заячье войско задаст то, что лучше всего делать умеет. — Вновь встретившись с Хромом взглядом, в котором значительно поубавилось бесшабашного веселья, Перстень на всякий случай пояснил. — В этот раз точно драпанут охотнички наши.

Договорить он не успел. Воздух вновь застонал под тяжестью множества вгрызшихся в него стрел.

— Ховайся! — раздался чей-то возглас, и дружинники снова бросились под ненадежную защиту самодельных прясел.

Не все.

Многие остались стоять на месте. На месте, в которое не прилетело ни одно из процарапавших воздух оперенных жал.

Зато треск, хряск, стук и крик наполнили нестройные ряды нордских лучников. И хоть частокол находился от них на почтительном расстоянии, но и с него было видно, как невидимая коса смерти прошла по их строю. И удивительно вовремя — стрелки Тормунда уже собирались опять накрыть засевших за укратием ратников очередым залпом. Многие из них так и свалились, с зажатыми в руках луками. Тому, что стоял прямо напротив Перстня и на ком воевода в этот миг поневоле остановил взгляд, стрела угодила в низ спины, прошила кожаный доспех и вышла из живота, выворотив наружу сизую кашу вперемешку с темной рудой. От силы удара норд сделал шаг вперед, горло его болькнуло так, словно собиралось выплеснуть из себя ведро блевотины, однако выплеснуло вместо того густую струю крови. Ослабевшая рука не сумела удержать натянутый лук и выпустила стрелу. С железным звяком она пробила кольчугу на спине норда, идущего в последнем ряду. Насколько удачно, видно не было — загораживали передние ряды. Но судя по тому, как вдруг споткнулась на ровном месте вражья атака, в любом случае нужной цели стрелки Котла все-таки достигли.

А за первым, пусть и очень разрозненным, но все же залпом, последовал и второй. Свистящий шелест настигал нордских лучников, когда некоторые из них уже готовились было ответить нежданно ударившему в спину врагу. Вскрики сменялись хрипами. Кто валился на землю плашмя, кто неловко шлепался на подогнувшихся ногах, присоединяясь к мешанине ползающих, судорожно дергающихся или уже неподвижно лежащих тел.

Интересно, что народит земля, политая столь щедро, подумал Перстень перед тем, как поднял над головой сулицу и громко проорал:

— Слушай меня! Целься в лучников! — и, выждав миг для того, чтобы смысл его команды дошел до каждого на прясле, ткнул в воздух коротким копьем по направлению вперед. — Рази!

Смятение, смешавшее строй нордских стрелков в неопрятную массу, достигло предела, когда свистящая в воздухе смерть накрыла их и с другой стороны. На том месте, откуда совсем недавно ровненько выстроенный отряд лучников собирался вносить свою лепту в предрешенную победу, теперь громоздилась неряшливая, орущая, копошащаяся и конвульсивно подрагивающая куча-мала. В ней умирали, захлебывались собственной кровью и зарывались в собственные внутренности более половины нордских стрелков. Остальные спешно покидали поле битвы, уже куда более жидким потоком, чем прежде, пытаясь миновать злосчастное поле раскиданных по берегу бревен, под защиту луков и щитов оставшейся на берегу сотни резерва.

Именно в этот миг, словно изо всех сил стремясь подлить еще больше масла в огонь отступления, с вершины холма вослед бегущим викингам устремились горящие стрелы. Впрочем, вреда они им, не иначе как для разнообразия, не причинили. Оставляя в воздухе прозрачный дымный след и наполняя его еле заметным запахом гари, они с шипением по высокой дуге перелетали через головы бегущих лучников и с дребезжащим стуком втыкались в притулившиеся на берегу драккары. Одна…третья…десятая.

Корабли — не стоги сена. Заняться разом они вряд ли смогли бы даже в самых жизнерадостных сказках. Многие стрелы с недовольным бульком падали в воду или бессильно шипели, погасая, едва воткнувшись в борта, весла или мачты. Одна торчала из переднего драккара, прямо из рожи дракона с надпиленными рогами, облизывая его пасть и глаза языками огня. Так, будто он и в самом деле ожил, став при этом еще и огнедышащим.

Паруса занимались не в пример веселее. Пламя в них вгрызалось с куда большей готовностью, а, разохотившись, принималось с шумным треском вгрызаться и в снасти. Именно от этих костров дующий с реки ветер принялся срывать клубы дыма и застилать ими потерявший нынче всякий покой берег.

Шевеление, окрики, суета поднялись и в запасном нормандском полку. Правда, его обратить в бегство не удалось. Из задних рядов тушить свои драгоценные корабли кинулось несколько десятков человек. Остальные с места не сошли.

— Не спать! — резкий окрик Перстня застал Хрома врасплох. Он и не заметил, что так засмотрелся на одного удирающего с поля врага, что едва не упустил из вида другого, который уходить никуда не собирался. По крайней мере, без их голов.

Норды, поняв, что если и дальше продолжат играть с горсткой русов в победоносную войну с предрешенным заранее исходом, то все это вполне себе может привести к тому, что силы их уравняются. И, огласив постепенно затягиваемый дымом берег безумным воем сотен глоток, они, единым махом обратив стройные доселе ряды в толпу безумствующих зверей, всем скопом бросились вперед. Топот сотен сапог отчетливо заставил задрожать землю под ногами. Еще раз проверив, насколько прочно прилажен щит, Хром бросил взгляд на лихо закинувшего на макушку шлем Перстня, крепко стиснул древко сулицы и приготовился умереть.

ХХХ

После первого залпа норды остановились, строй их дружно шевельнулся, распался пришел в какое-то непонятное движение, снова сошелся, но теперь уже по-другому — вперед они выставили куда больше щитов. Но стрел в них так и не дождались. Уяснив, что целью схоронившихся в обозе лучников являются вовсе не они, снова перестроились и куда более ходко устремились вперед.

Вторым залпом их вновь удалось провести. Как и в первый раз, послышались командные возгласы, брань, скрежет железа, а завершилась все звучным стуком смыкаемых друг с другом щитов. А стрелы вновь прошли выше.

И только после этого, когда сзади их настигли звуки агонии отряда лучников, они перестали играть в римских легионеров, огласили прибрежное поле бешеными криками и разъяренной толпой ринулись вперед.

Чем вызвали широкую улыбку Котла, который очень постарался, чтобы увидели ее все приданные ему воины.

— Что встали, как работа без поджопника? — взревел он с таким удовольствием, словно сейчас все они сидели на пиру у киевского князя в честь их победы, а на них неслась намного превосходящая их числом жареная дичь. — Третья стрела — в наступающих!

Норды подобрались уже так близко, что можно было подсчитать количество зубов в их щербатых пастях. Самому первому из нурманов словно тараном по лицу долбанули: голова откинулась назад, тело дернулось за ней — и исчезло под ногами бегущих следом соратников.

Там же исчез почти весь передовой вал нападающих. Расстояние, с которого охотники садили в него стрелы, промахнуться шансов практически не оставляло. Да и атаковали они, не особо заботясь о сомкнутых щитах и прочей защите. Другое дело, что порази все стрелы свои цели, нордам можно было бы после этого бежать в другую сторону — осталось бы их не особенно много. Но счетоводная наука войне не товарищ. Кто бы мог заранее предугадать, что больше половины стрел вообще разминется с целью? Многие ушли в траву, еще часть, посланные дрожащими со страху руками, клацнули по доспехам, не причинив особого вреда, а какие-то норды и на бегу сумели принять летящие стрелы на щиты.

— Вот нихрена себе, — не веря своим глазам, заворожено уставился на одного из таких умельцев Ива. Именно его стрела торчала сейчас из нордского щита. — Братцы, да как же с ними воевать-то?

— А ты как думал?! — напустился на него незнамо откуда подскочивший Котел. — Не стоять! Хочешь жить — бей хирдмана! В ноги целься, коль он для тебя слишком хитрожопый! В руки! В жопы! Только! Не! Стоять!

Без прикрытия лучников северяне казались прекрасными мишенями, стрелять по которым было одним удовольствием. Но очень быстро Кутька понял, почему в таком случае Котел отмерил своим ополченцам только три выстрела. Потому что четвертый многие из них сделать не смогли.

Едва приблизившись к укреплениям на расстояние броска, викинги этим тут же с готовностью воспользовались.

Один из охотников, с которым Кутьке выпало стоять за возом плечом к плечу, с луком обращаться умел примерно так же паршиво, что и Кутька. Потому в стрельбе по набегающим норманнам участия не принимал тоже. Все это время он нетерпеливо, или, может, сотрясаясь от страха, сжимал побелевшим от напряжения кулаком сулицу. И когда вопящая толпа подобралась на расстояние трех шагов от защищавшего котлово воинство притока, рыжий с криком, ничуть не уступавшим в своей безумности нордскому кличу, выметнулся из-за укрытия, молодецки размахнулся для броска… и свалился вниз, будто его сзади за веревку лошадь дернула. Очумело вращающимися глазищами он неверяще смотрел на короткое топорище, торчащее у него из левой ключицы. Рот кривился от боли и ужаса, но не мог проронить ни звука, кроме хриплых булькающих завываний. Черная кровь толчками вырывалась из-под разворотившего кости метательного топора. Левая рука тщетно пыталась выдернуть из тела прочно засевшее в нем железо, а правая по-прежнему судорожно цеплялась за древко копья.

Именно на нее безжалостным сапогом наступил невесть как вновь оказавшийся здесь Котел, вырвал из немеющих пальцев сулицу и, прикрывшись щитом, метнул в сторону наступающих.

— Хватай остальные! — проорал он Кутьке прямо в лицо. И это уже не был знакомый ему добродушный здоровяк. — Норд ждать, пока ты просрешься со страху, не станет! Рядом хочешь лечь?!

— Сдохните, гниды! — бешено орал Ива, практически в упор всаживая стрелу за стрелой в наваливающихся нордов. Те уже сыпались в зеленую тину застоявшейся речушки, брели в ней по пояс, замедляя атакующий напор, но вовсе не становясь при этом легкой добычей. Они с готовностью отвечали, забрасывая защитников топорами и копьями. Одно из таких со хряском вошло в лубяной ларь с землей, стоявший в основании укрепления прямо перед Кутькой. Но не всем везло так же, как ему. С этой стороны укрепления все чаще воздух полнили крики боли и хрипы умирающих, тонущие в кровавых брызгах.

— Щиты! — перекрывая гвалт схватки орал не хуже лося в гон Котел. — Щиты у вас на руках для какого хрена?! Прикрывайтесь!

Он же первым вступил в схватку. Чуть не на четвереньках выбравшийся на крутой берег с их стороны хирдман был встречен ударом рогатины, вскользь прошедшимся по щиту и с мокрым хряском врубившимся широким острием прямо в горло. Когда норд свалился ничком обратно в воду, заливая свою кожаную броню кровищей и мешая ее с зеленью тины, Котел всучил оружие обратно в руки его владельцу.

— И чтобы ни одна рожа тут мне не пролезла! — рявкнул он так свирепо вращая глазами, чтобы охотник понял — в случае чего он будет убит этим здоровенным дружинником ничуть не хуже, чем викингами.

Котел тут же метнулся на другой фланг обороны, а Кутька с ужасом понял, что прущие на берег из речушки норманны вот-вот достанутся и на его долю. Лихорадочно выдернув из земли одну из торчащих там сулиц, он, не забывая судорожно прижимать к себе щит, выбрал из наступающей орды одного норда, неожиданно для самого себя вдруг оглушительно заорал — и метнул копье прямо в его бородатую рожу.

Брошенная неумелой рукой и пролетевшая почти плашмя сулица оцарапала нордский шлем и булькнула в воду.

Ошалевший от своей воинской удачи викинг выбросился из воды, как сом не берег, размахиваясь что есть мочи двуручным топором. Нацелился он на Кутьку, а тот с похолодевшим сердцем вдруг понял, что в руках у него только щит, который вряд ли выдержит прямой удар такого мощного оружия. Топор так и остался торчать за поясом. И в тот миг, когда он обреченно поднял щит, готовясь принимать на него чудовищной силы выпад, прямо в лицо викинга врезался обух топора, с хрустом скосив набок челюсть и вмяв в голову чудесно спасший его мгновением раньше кожаный шлем. Так и не успев опустить в сокрушающем ударе секиру, норманн с окровавленной кашей вместо головы рухнул на воз с внешней стороны.

Отерев о борт телеги налипшие на окровавленный обух волосы с нордской бороды, охотник бросил угрюмый взгляд на Кутьку.

— Ежели все дружинники, разодетые как ты в брони, такие же умельцы по части сечи, не долго нам тут мучатся осталось.

Кутька непременно покраснел бы, смутился, быть может, даже попытался бы пролепетать что-то вроде оправданий, но — только не сейчас. Война вообще оправданий не любит. Поэтому он лишь благодарно кивнул и выдернул из земли копье.

Приток форсировала уже большая часть хирдманов. Но не без злорадства Кутька отметил, что препона эта стала последней далеко не для пары-тройки атакующих. Они валялись, навечно вцепившись в свое оружие, по обоим берегам, а часть даже плавала грязными кучами на поверхности — кто выставив вверх зеленые от тины спины, кто задрав к небу клочковатые бороды. Жаль, любоваться этим зрелищем особо было некогда. Вопли, грохот, лязг и скрежет накрыли укрепление ополчения не хуже хорошей бури.

К слову сказать, щит перед собою выставить он успел очень вовремя. Едва выпроставшийсь из тины, что твой водяной, в него тут же поспешил запустить топор странный для северянина чернобородый верзила с рогатым шлемом и короткой кольчугой. По тому, что она едва доходила ему до уд, можно было предположить, что досталась она ему не совсем честным путем, скорее всего была содрана с чьего-то тела. Топор же вовсе не был из тех, что норды привыкли метать. Скорее, наоборот — на длинной ручке, с узким и длинным, как клюв цапли, острием. Именно им секира и врубилась в верхнюю часть кутькиного щита, которая тут же раскололась, что полено под колуном. Сила удара была такова, что парнишка едва не свалился с ног, а рука онемела от плеча до локтя. Чернобородый же, раззявив пасть в истошном вопле, бросился вперед, со всей дури замахиваясь щитом за неимением другого оружия. В два шага он взлетел по земляной насыпи, навис над Кутькой с перекошенной рожей, изготовившись окованным краем щита снести ему башку. Выстрелив вверх руку с расколотым щитом, другой парнишка изо всех сил, помятуя о первом своем неудачном опыте обращения с копьем, выбросил вперед копье. Острие скрежетнуло по железу, и в тот же миг на кутькин щит обрушился страшной силы удар нордским щитом. Рука отнялась теперь полностью, безвольно повиснув вдоль тела, зато другая и не подумала обмякнуть, судорожно вцепившись в копье. На нем, как жук на булавке, извивался викинг. Из-за того, что он взобрался на кручу и находился выше, острие вошло в аккурат под нижнее кольчужное звено. Бешеные воинственные кличи сменились жалобными завываниями и горловым клокотанием. Свободной рукой он тоже вцепился в древко сулицы, пытаясь вырвать ее из себя, будто это могло ему помочь. Темная кровь, льющая из раны, черными струями орошала копье. А за спиной раненого норда уже вырос другой, с не менее зверзкой харей. Увидев это, Кутька всем весом навалился на древко и с диким от напряжения криком завалил насаженного на оружие северянина на спину, опрокинув его на набегающих следом викингов. Сулицу, освободить которую не было никакой возможности, пришлось выпустить.

Пока напирающие норды спихивали с дороги навалившегося на них сверху нечеловечески вопящего соратника, Кутька успел выдернуть из-за пояса топор, стараясь выкинуть из головы до сих пор стоящую перед глазами картину заливающей его копье крови. Сейчас было все-таки не самое подходящее время для переживаний и внутренних содроганий. Тем более, что прущий следом викинг принялся так отчаянно рубить щит, словно считал его своим кровным врагом. Глухие удары от крошащего дерево железа заглушили на какое-то время все остальные звуки вокруг, а мелкая щепа разлеталась не хуже, чем стрижи над рекой. Пару раз удалось отмахнуться от наседавшего рубаки секирой, но он умело уворачивался от этих выпадов. А когда Кутька вдруг почувствовал, что на его щит снаружи налегает еще одна сила, понял, что дела его совсем плохи. Норд цепко ухватился за торчащий до сих пор из щита топор чернобородого и дернул за него так, что Кутька потерял равновесие и чуть не бухнулся на колени. Удар сверху последовал незамедлительно. Спас прочный дружинный шлем, сработанный из железа получше того, из которого был сделан короткий меч норда. Но осознание этого пришло много позже. А в тот миг был только страшной силы удар, лязг, оглушительный звон в ушах и падение на землю, под ноги спрыгнувшего с телеги викинга. Добивать свалившегося врага он не стал, принявшись за нового — которому пришлось отбиваться сразу от двоих. Секира одного викинга с отвратительным треском подрубила левую голень охотника, что недавно пенял парнишке за неумелость, а меч второго, только что отправивший Кутьку прохлаждаться на земле, хрустко вошел под ребра. Зашедшийся было в крике ополченец подавился воплем, бухнувшись на колени. Тут же топор располовинил ему голову.

И Кутька прекрасно понял, что норды превратили здорового мужика в расчлененное безжизненное ничто именно из-за него.

С застрявшим в горле рыданием он поднялся на четвереньки, сжал что есть силы в кулаке топор, который, оказывается, так и не выпустил из рук, и, взмахнув им над головой, всадил по самое древко «своему» норманну в ступню. А когда тот с криком упал на спину, бросился на него всем телом, до хруста в позвонках отвел назад голову — и опустил окованный прочными железными полосами шлем прямо на ненавистное лицо. А потом еще раз. И еще. О битве он уже не думал, об осторожности и стерегущей со всех сторон смерти забыл. Для него сейчас существовал только викинг с переломанной рожей и захлебывающийся своей же кровью вперемешку с зубами.

Лишь тогда он очнулся, когда почувствовал, что кто-то цапнул его сзади за бармицу шлема, и пытается то ли поднять, то ли оттащить от мертвого уже тела, то ли содрать с него шлем. Не долго думая, Сявка хватанул за солидного вида тесак, что болтался на поясе викинга, выхватил его из потертых ножен и, не глядя, с разворота всадил в того, кто тормошил его сзади.

Никогда прежде он не думал, что сможет заглянуть в упор в глаза человека, зарезанного собственноручно. Посмотрел. И увидел в них смертельный ужас. Мало того, в собственных глазах в этот миг разгорелся настоящий костер паники.

Человек с глазами цвета холодно блестящей стали и неаккуратно спутанными и слипшимися волосами схватил его за отворот кольчуги, пытаясь отчаянным усилием удержаться на ногах. Удержаться в этой жизни. Но огромный тесак врубился в его незащищенный живот так глубоко, что наружу торчала только рукоять, втиснутая в буро-красные от крови пальцы Кутьки. В следующий миг он кулак разжал, и убитый им, при том, что пока все еще оставался живым, человек сложился пополам, мягко опустившись на траву.

Крик его оглушил даже несмотря на то, что вокруг хватало и других, не менее отчаянных воплей.

Обычно говорят, что запоминается самый первый заваленный в битве враг. Любому человеку трудно в первый раз решиться на то, чтобы лишить жизни себе подобного. Но Кутька уже сейчас напрочь позабыл первого своего мертвяка. И понял, кто будет являться к нему в ночных комшарах.

Ива.

Сводный брат. Поговорить с которым после возвращения из стольного града так и не удалось.

Наверняка он хотел просто привести в чувство Кутьку, а может и оттащить в безопасное место. Сейчас спрашивать об этом было уже без толку. Брат умирал в судорогах, корчах и криках.

Не в силах больше смотреть на дело рук своих, Кутька бросился обратно к возам, заметил под одним из них свой расколотый щит, разве что уже без торчащего в нем топора. Бросился к нему, словно именно от него зависела сейчас его жизнь. Нацепив его на сгиб локтя, сел, оперевшись спиной о дно перевернутой телеги, осмотрелся.

Старательно стараясь при этом не глядеть на умирающего Иву.

Резня шла уже на всем укрепленном возами клочке берега. Луки и сулицы в руках убивающих и калечащих друг друга людей сменили топоры, ножи и мечи. Один из них как раз торчал в оцепеневших пальцах свесившегося с воза лицом вниз норда. Выдернув его, Кутька вздернул себя на ноги и бросился к наседающему на какого-то охотника викингу. Он не постеснялся ударить со спины, врубив край окованного железом щита в затылок, а меч с отвратным мокрым хрустом воткнув под ребра начавшего заваливаться тела. Не дожидаясь, когда оно грохнется на землю, вырвал из раны клинок и бросился к другому возу, у который в этот момент очередной северный выродок превратил в нечто бесформенное и исходящее кровью какого-то ополченца. У этого в каждой руке было по секире, и как ими пользоваться он, похоже, знал отменно. Взмахнув прямо перед носом раз, другой, третий, хирдман вдруг лягнул не хуже норовистого коня прямо по центру кутькиного щита. От удара тот потерял равновесие, едва не шлепнувшись на задницу. Враг тут же оказался рядом, одним топором прикрываясь от возможного ответного удара, а другой занося для своего. Щит успел вскинуться, и это был последний выпад, который он отразил в своей боевой жизни. Отточенное железо угодило именно в ту щербину, которую расколол мертвый ныне норд. С сухим треском щит разлетелся на две части. Та, что побольше, с железным умбоном посредине, осталась на кутькиной руке, правда, даже эту самую руку она теперь прикрывала не полностью.

— Держим рубеж! — разнесся над сечей крик Котла, который на миг перекрыл и оглушительный гвалт рубки, и шум крови в ушах. — Они отходят!

Словно желая разубедить Котла в его мнении, викинг снова закрутил карусель из топоров перед носом Кутьки, обрушивая на пятящегося противника удары со всех, кажется, сторон. Один из таких, обманом метнувшийся вниз, отбить удалось, зато другой, выброшенный с разворотом и направленный в голову, цели достиг. Второй уже за сегодня раз голова едва не раскололась от оглушительного звона в ушах и острой боли, которая заволокла красной пеленой мир вокруг. И не было уже ни сил, ни возможности отразить второй удар. Поясницу пронзило резью, но перед тем, как упасть мертвым кулем на землю, Кутька поймал в глазах норда оцепенелое удивление. Длилось оно лишь мгновение. А в следующее парень, уже в падении, достал кончиком клинка его горло, располовинив кадык.

Упали они почти одновременно, но викинг побросав на землю свои мечи и зажимая обеими руками рану на шее, свалился сверху, залив своей кровью Кутьке и лицо, и броню, и всю траву вокруг. Долго ли он дергался сверху в агонии, поди знай, пребывая в полубреду. Тем более, что Кутьке до того не было никакого дела. Он и себя считал умершим. Очень хотел считать. Пусть лучше уж так, чем жить с дурной, но всё же братской кровью на руках.

Но погибшим он валялся ровно до того мига, как ему вдруг стало гораздо легче дышать, а тяжесть с него с натужным кряхтеньем кто-то изволил отвалить. Еще чуть погодя, едва не оторвав при этом голову, с него стянули шлем. Длинная кольчужная бармица как всегда тяжело свалилась на лицо и натужно проехала по нему куда-то вверх. И хотя в глаза ударил свет, он по-прежнему оставался замутнен червоной пеленой.

— Ну, чисто Перун, — прокряхтел почти над самым ухом знакомый, но очень уставший голос. Дыхание из груди Котла вырывалось с натужным хрипом. Дружинник стянул с руки латную рукавицу и вытер ладонью кутькино лицо. Это помогло. Пелена немного спала. — Когда я говорил, что придется с головой в дерьмо окунаться, совсем не это имел в виду. Видал бы ты себя сейчас со стороны. Весь в кровище. Купался ты в ней что ли… Не твоя хоть?

— Не знаю, — с трудом разлепил губы Кутька.

— Это ладно. Коль не знаешь, но на ногах держишься, стало быть, не твоя. Шлем вон, изрыт весь. Тебе по нему драккаром лупили что ли? Не будь из доброго железа, не выдержал бы…

— Мне еще, сзади…топор…в спину.

Котел, обхватив его за плечи, чтобы чего доброго не свалился, заглянул ему за спину, что-то сорвал с пояса, подняс прямо к глазам.

— Во, — в руке он довольно, словно мешок древних монет, сжимал баклажку с водой. Сейчас она была, конечно, без воды и вся разворочена, будто кто-то, отчаявшись сыскать горлышко, решил достать воду, рубанув посредине топором. — Я ж говорил, что без нее в сече никуда. Увалень этот прямо в нее, видать, засадил. А чтобы пробить и ее, и кольчугу — сил не рассчитал. Не ожидал, видать, ее там повстречать. Водицы из нее уже, конечно, не похлебаешь, — хмыкнул он. — На! Храни. Талисман как-никак.

— Норды… — спохватился Кутька.

— Охолони, витязь. Хватит на нас еще. Одни отступили, сейчас другие попрут. Тем более, теперь-то они знают, сколько нас здесь. Непременно добить захотят.

— Ива…

— Да, видел, — почему-то отвел глаза Котел. — Пришлось… облегчить страдания. С такими ранами живут не долго, зато мучительно. Запомни — никогда не вздумай подставлять под меч…

— Это я его.

— …живот. Лучше пусть башку снесут, зато сразу… Что?

— Я ему живот… располовинил. Я убил. Махал ножом, не глядя, куда. И — вот.

Котел внимательно посмотрел на Кутьку, глянул еще раз по сторонам, почесал бороду, сплюнул на землю.

— Не ты его убил. Я. Не слышал что ли?

— Ты его только добил, чтобы не мучился, а виновен…

— …каждый. Это война. Невозможно пройти через нее и остаться чистеньким. Вина за каждого нашего, убитого сегодня, лежит на каждом, оставшемся в живых. Не досмотрел, не прикрыл, попустил. Да мало ли причин? Но это вовсе не значит, что нам теперь нужно своими руками себе горло вскрыть. Пусть те, кого мы не смогли уберечь сегодня, будут нам таким уроком, благодаря которому мы сбережем завтра кучу других жизней! — взглянув еще раз Кутьке в глаза, он добавил. — Все равно ничего больше сделать для них не сможем.

Вокруг валялись окровавленные трупы, земля, казалось, не могла уже впитать всю обильно пролитую на нее кровь, отовсюду неслись крики и стоны раненых. Берег заволакивало черно-серым дымом от горящих кораблей, а над дальним укрепленным рубежом на месте бывшего хуторка разносился лязг, треск, крик и скрежет главной битвы.

… А удлиненное лезвие клевца, пробив пару рваных дыр в норманнских телах, застряло в одном из щитов, или, может, в руке, этот щит державшей. Заминкой напирающие волки воспользовались деловито и умело, врубив тот самый двуручный топор по самый обух в незащищенный бок грибня. Кто довершил дело, в накрывшей двух поверженных русов массе тел было и не разобрать. Прорвавшая фланг орава викингов с опасной быстротой стала наливаться числом и силой, что грозило обернуться для русов самым неприятным образом — окружением. Сверху, где позиции держали лучники Молчана Ратиборыча, сыпанули стрелы. Они прошли по толпе нордов что гребень по волосам, выхватывая из нее воинов и швыряя их оземь. Выстроить плотную и ровную гряду щитов атакующие не успели, и за нерасторопность свою заплатили дорого. Две трети забравшихся на прясло воев так и отправились прямо с него в Вальгаллу. Еще часть, получив ранения, худо-бедно с жизнью еще совместимые, предпочли сковырнуть свои изувеченные тела назад, в ров, чем получить в них еще парочку оперенных гостинцев. Оставшиеся на прясле хирдманы сбились в плотную кучу, сумев-таки выстроить некое подобие ряда щитов. И пока они так стояли, принимая на себя град стрел и время от времени вынужденно смыкая порядки из-за того, что нет-нет, да и выдергивали из этого строя киевские русы очередную живую мишень, за их спинами скапливались свежие силы. И очень скоро они могли вырасти до числа, превосходящего размер русской рати. А заткнуть эту дыру в обороне было попросту некем. Снять гридней с других участков стены означало обескровить и без того жиденькие порядки русов и дать возможность Тормунду прорвать их защиту в других местах.

— Липа, бери свой десяток и вычеши этих блох с моего прясла! — гаркнул Перстень что есть мочи, подставив щит под очередной удар. Топор, соскользнув по касательной, с глухим стуком врубился в частокол. Широкий взмах полутораручника, короткий гул воздуха над головой — и клинок с мокрым хрустом обрушился на шею норманна. Голова в веере кровяных брызг скакнула с плеч, слетевший по широкой дуге шлем свалился в ров следом за ней. За спиной протопали названный десятник, а с ним еще пять дружинников — все, что осталось от его маленького отряда. Обрати Перстень на это внимание, может, и постарался бы удвоить их число. Но перевшие на частокол вражины не позволили. Наскочивший следом бородач в шлеме с опущенными вниз рогами черезчур рьяно размахнулся, потерял равновесия и пронес в высоком замахе руку с мечом гораздо дальше, чем хотел. Парировав неловкий выпад крестовиной своего меча, щитом белозерец хватанул нападающего по затылку, продолжив его движение вперед и вниз. Жизнь свою норд закончил в непонятной стране, на непонятном укреплении, с остро отточенным колом частокола, пронзившим снизу его голову.

Шесть гридней с фланга навалились на пухнущий строй викингов с воплями идущих в последнюю атаку безумцев. Заглушил их ор разве что грохот столкнувшихся щитов и лязг железа. Нестройная толпа нордов колыхнулась под их напором, и стоящие в задних рядах свалились через частокол обратно в ров. Что такое быть растерянными, викинги не знали. И потому тут же яростно ответили, тесня русов и дробя их щиты. Стрелки с холма тут же напомнили о себе, опрокинув наземь нескольких хирдманов. Тому, который только что взбежал на укрепление, стрела со звонким чавком пробила одну щеку и вышла навылет из другой. Он даже не смог заорать от боли закрытым на засов ртом. С дороги его смел прущий следом соратник.

— Бревно! — раздалось сзади.

Привычно пригнувшись, Перстень пропустил над собой здоровенную чурку, подхватил ее снизу, помог перенести через ограду, и три пары рук что было сил швырнули ее в ров. Стоявшие внизу у самого частокола норманны свалились под ее тяжестью, не очень стройно вплетая свой крик боли в творящийся вокруг гвалт. Бежавший по сходням воин, так и не успевший встать на их щиты, брыкнул в воздухе ногами в отчаянной попытке преодолеть возникшую вдруг между ним и укреплением пустоту, но единственное, что ему удалось сделать — повиснуть на частоколе, уцепившись за него руками. Звон от удара, который Перстень обрушил навершием своего меча на его шлем, был ничуть не хуже звона ромейских колоколов. Безмолвным кулем норд свалился вниз.

— Какое такое бревно?! — напустился воевода на гридней, пользуясь короткой передышкой, пока тормундовы люди не воздвигли новые живые сходни. — Они сейчас оборону прорвут, а вы тут щепки свои до сих пор таскаете?! Вставайте здесь, и чтобы ни одна харя не просунулась в этом месте!

Хром запыхался. Ходящая ходуном грудь пыхтела не хуже кузнечного меха. И хотя сабля в его руке по-прежнему продолжала порхать стрекозой, так, что трудно было даже рассмотреть ее круговерть в воздухе, не говоря уже о том, чтобы угадать следующее его движение, щит стартосты быстро приходил в негодность. Звучный удар шестопера, с треском вдолбившегося в него, заставил Хрома содрогнуться всем телом, а укороченная рука обвисла плетью. Если бы не ремень, обхватывающий шею и не позволяющий щиту опуститься, следующий выпад стал бы для бывшего тысяцкого последним, напрочь разворотив всю грудь. Но вместо того, чтобы умереть, Хром сделал вынужденный шаг назад, выбросил вперед руку, мазнув обратной стороной изогнутого клинка вокруг древка шестопера, и резко дернул кисть вверх. Острие клинка с хлюпаньем пробило снизу подбородок хридмана. Удар ногой отшвырнул его назад, сбросив в ров еще и прущего следом старика с копьем.

— Похоже на то, что или сейчас, или никогда, — подскочив к нему и став плечом к плечу, хмуро проворчал Перстень.

— Очень похоже, — тяжело переводя дыхание, кивнул Хром.

Перстень сорвал с пояса изогнутый рог, и, пока Хром своими хитрыми финтами, подобных которым белозерец никогда и нигде еще не видывал, держал прясло, дунул в него всей широкой грудью. Густой звук заложил уши и, казалось, заставил приумолкнуть гвалт и грохот сечи.

ХХХ

— Сейчас дружно собираем просыпанные тут стрелы и выдвигаемся вперед.

Вид Котел имел такой, что на базаре, например, с ним никто спорить бы не захотел. Искромсанный щит, измятый шлем, порубленная во многих местах кольчуга измазана в крови что передник мясника. Стоящий рядом Кутька выглядел не лучше. А красным латы его были уделаны даже и побольше.

— Засем?

Кучка оставшихся в живых охотников тоже являла собой то еще зрелище. Заметь их кто-нибудь на большой дороге, или отдал бы все имеющееся добро, или, будь это, например, боярин, приказал бы вырезать татей. Скуластый мужичонка с курчавой бородой вовсю шипилявил из-за свежей щербины, появившейся сегодня вместо передних зубов. Время от времени он сплевывал на землю до сих пор идущую из раны кровь.

— Там наши гибнут, — махнул Котел в сторону кипящей сечи. — Нам всего-то и нужно хотя бы часть нордов на себя выманить.

— Выманили уже шёдня, шпашибочки. Наш и так едва два дешятка ошталошь. И мы жить хотим. Жижню, ее ни жа какие бояршкие гроши не купишь.

— Пока бой не закончен, я остаюсь твоим сотником. И мне решать, когда, где и как ты умрешь. Хочешь, прямо здесь?

Трудно было поверить, что этот угрюмый кабан, бьющий копытом, глядящий бешеными красными глазками и готовый порвать всех своими клыками, еще совсем недавно был главным балагуром Белоозера.

— А ты меня не пужай, — снова сплюнул на траву красный сгусток кучерявый. Нестройный гул недовольных голосов за его спиной предавал ему уверенности. — Ешли уж на то пошло, думаешь, нам ешть большая ражница, где помирать — ждешь, или там, в чистом поле под топорами нордов? По чешти говоря, тебя ш твоим мальцом мы вернее уложим, чем эту прорву рогатых.

Это все-таки случилось. То, чего больше всего боялся сегодня Котел. Его ополченцы, вдоволь насмотревшись на прелести войны, не горели желанием знакомство это продолжать. И слушать своего воеводу не хотели тоже. Их и раньше-то было не много, а сейчас и вовсе осталась жалкая кучка. Повести их на норманнов было бы чистой воды самоубийсвтвом. Но Котел, похоже, был вполне на это готов.

— Нам только нужно выйти вперед, на полет стрелы, и ударить их сзади.

— А ежели ш берега почнут штрелять в наш?

— Отойдем. Потом подойдем снова. Маленький отряд всегда должен быть подвижным.

— Маленький отряд всегда сдохнет, коли в него ударит большой, — раздался недовольный голос из-за спины кучерявого. — Всё. Мы уходим. Хватит с нас войны…

— А это еще кто? — перебил любителя высказываться из-за чужих спин Кутька, глядя за спину навострившимся дернуть в лес охотникам.

Из этого самого леса выскочили десятка три человек, очень сильно похожих на них разномастностью сброи и оборванностью одёжки. Свои это или чужие, понятно стало очень быстро. Лихой разбойничий посвист, разнесшийся над лугом, завсегда был лучшим привествием любых татей.

Разбойнички бросились прямо на сгрудившуюся у телег кучку охотников, а впереди всех громадными лосиными прыжками нёсся, разметав по ветру свой чуб на лысой макушке …Сыч.

— Что ж за место тут такое волшебное, — процедил сквозь зубы Котел. — Все говно, похоже, именно сюда стекается.

Он еще раз обвел взглядом свое потрепанное воинство.

— Ну что, орлы, не судьба, видать, в лес чесануть? — насмешливо сказал он. — Значит, так. Кто хочет жить, слушай меня.

«Эти слова он сегодня уже говорил, — мелькнула в кутькиной голове безразличная мысль. — Причем, говорил не так давно. И далеко не все с тех пор остались живы».

— Стоим на месте и делаем решительный вид. Если они поймут, что вы готовы дать волю пяткам, живым отсюда никто не уйдет. Луки готовьте.

И, распихав вставшее в подобие боевого строя охотничье воинство, выдвинулся вперед. Кутька тенью следовал за ним. За их спинами заскрипели натягиваемые тетивы.

— Бьём перед ними, — бросил Котел через плечо. — А то слишком шустро бегут.

И, позволив татям сократить расстояние еще на десять шагов, выбросил вперед руку с мечом:

— Бей!

Звонкие хлопки тетив, треньканье распрямленных луков — и навстречу нежданным гостям через головы Кутьки и Котла устремилось с дюжину подарков. Воинственности у татей поубавилось сразу. Лесное воинство замедлило бег, наблюдая за дугой полета стрел. С тихим зловещим шелестом они вошли в высокую траву в паре саженей перед ватажниками.

— Сдохнуть не терпится?! — Гаркнул Котел на все поле.

Тати остановились, нервно переглядываясь и больше не выказывая никакого желания берсерками нестись в атаку. Не сильно располагали к этому ни нацеленные в них луки, ни заваленная изувеченными телами искромсанная земля.

Здорово, что тати представления не имели о том, с какой готовностью эти решительного вида воины намерены были только что прыснуть в кусты. И готовы сейчас.

Похоже, на смерть идти жгуче не желали обе стороны. Чем Котел тут же не преминул воспользоваться:

— Будем считать, что мы никого не видели! Но! Чуб остается с нами!

Видать, лесная жизнь, которой подчевал своих людей Сыч, изрядно им наскучила. А еще больше наскучило то, что наградой за все лишения была постоянная угроза смерти. Как, например, сейчас.

— А ты приди и возьми! — выкрикнул Сыч.

Оглянувшись на притихших разбойников, Сыч зло тряхнул чубом, резко размахнувшись, всадил в землю секиру, двумя рывками стянул с себя волчью безрукавку, отшвырнул ее в сторону. Выдернул топор, небрежно забросил на плечо и вразвалочку пошел навстречу.

За их с Котлом спинами вновь заскрипели туго натягиваемые луки.

— Ну что ж, желаешь поговорить, давай поговорим, — насмешливо бросил, приближаясь и с показным безразличием не обращая внимания на нацеленные в него луки, Сыч. Сорвав резким движением с плеча топор, он крутанул его в воздухе так, что лезвие натужно загудело, разрубая воздух.

— Отчего ж не поговорить? — прогудел в шлем Котел. — Такой редкий в природе случай, когда дерьмо само рвется в беседу, упускать, конечно, нельзя.

Он сбросил с руки щит, нагнувшись, сдернул с головы шлем, кинул его на землю, после чего вновь взялся за щит.

— Какого лешего… — вдруг опустив секиру, пролепетал Сыч. Когда он увидел лицо вставшего напротив него поединщика, от его бесшабашной воинственности не осталось и следа. — Ты?! Но…

И он порывисто бухнулся на колено, преклонив перед Котлом голову.

— Мой ярл.

Кутьке как обухом просеж глаз шибанули. Неверящим взглядом он уставился на белозёрца. Который все эти седмицы учил его ратному делу и которого тайно и совершенно искренне считал своим старшим побратимом.

Котёл устало выдохнул.

— Какой же ты идиот.

Шагнул в сторону преклонившего колено Сыча, коротко махнул мечом — и чубатая башка, подрыгивая клоком волос, поскакала по траве, изгвазданной в крови. Тело медленно завалилось набок.

— Какого рожна тут творится? — пролепетал один из охотников.

— Опустить луки! — взревел Котёл. — Только что я убил главного татя Белозерья. Теперь нам эту шайку можно не бояться. Я сказал — опустить луки!

Только сейчас с Кутьки словно спали оковы изумления. И ужаса.

Набрав в грудь побольше воздуха, он проорал:

— Измена!

Но было поздно. Увидел он только непонимающе обращённые к нему лица ополченцев да опущенные луки. В то время, как ватажники уже успели подобраться ближе к их измочаленной рати.

— Вали их всех, — глухо отдал приказ Котёл.

И отдал он его разбойникам. С воплями, гиком и диким свистом они бросились на растерявшихся охотников. Одного из станичников дружинник воеводы Перстня остановил, когда тот уже замахивался на Кутьку каким-то уродливым чеканом:

— Этот — мой.

Ошалело глядя на старшего товарища по оружию, учителя и побратима, который словно нехотя пошёл по кругу, приближаясь к нему, Кутька едва не взвыл.

— Почему? — только и смог проронить он. — Почему…

— Потому что это я — отпрыск Синѐуса. Князя, имевшего столько же прав на великий киевский стол, сколько и Рюрик. Но преданного и убитого своими же побратимами.

— Но… но ты же всё это время был с нами!

— Держи врага к себе ближе, чем друга, слыхал поговорку? — усмехнулся здоровяк, поднимая с земли топор Сыча.

— Тебя ранили тогда в хате.

— Идиот Сыч. Давно хотел срубить ему башку. Один хрен от неё толку не было. Это ж надо было приказать засыпать дом стрелами, зная, что Я нахожусь внутри. Эта его дурь едва не порушила мне все планы.

Не успев закончить фразу, Котёл метнулся вперед, с гулом разгоняя воздух вокруг описывающей восьмерки секиры. Такой скорости от кряжистого здоровяка Кутька не ждал. Он не стал подставлять под плетущий убийственные петли топор иссеченный щит. Увернулся раз, другой, третий, пустив в ход свой топор только тогда, когда Котёл неуловимо-кошачьим движением выудил свободной рукой откуда-то из-за пояса тесак с широким лезвием и едва на противоходе не поддел на него парнишку. Железо в последний миг звякнуло о железо.

— А в Киеве я остался для того, чтобы сойтись с Ольгой и ромейскими воронами при её дворе, — как ни в чём ни бывало, продолжил ходить кругами и разглагольствовать бугай, как только понял, что первый его наскок пошёл прахом. — Ты думаешь, меня и правда повязали в ту ночь, когда всех остальных людей Светлого резали? Да я изначально был при её дворе. И старому пройдохе Василию на тебя указал я сам. Чтобы ты, выполняя его просьбу, вызволил чёрта Никодима из темницы и притащил его к Святославу. Вот вышла бы потеха, что именно ты был бы виновен в его смерти.

Хмыкнув, Котёл вновь бросился вперёд и обрушил на недодружинника град прямых, косых и свистящих по дуге выпадов. Кутькиных умений и навыков хватало только на то, чтобы отбиваться. Последний удар, который белозёрец нанес топором, вложив в него всю свою тяжесть и силу разворота, парень отразил-таки щитом, метнувшись в сторону и уводя страшный по мощи выпад по касательной. Иначе щиту наверняка пришел бы конец. Вполне возможно, что и держащей его руке — тоже.

Вокруг кипела сеча, и кто в этой пляске смерти берёт верх, непонятно было, должно быть, и самой смерти.

— Зачем тогда сражался здесь против нордов? Тех, кого сам нанял сюда придти?

— Это только в реке течение никогда не меняется. А в политике — постоянно. Понял, что если сегодня русичи выиграют у моих наймитов, то это позволит мне взлететь при дворе Светлого очень высоко. А у ближника князя возможностей его подвинуть куда больше, чем у дружинника из Белоозера.

Он навалился с очередным крутящимся вихрем ударов так же неожиданно, как и в два предыдущих раза. И точно так же Кутьку, с руки которого уже едва сам собой не сваливался щит, хватило лишь на то, чтобы вихрь этот отразить. Без помыслов об ответных атаках.

— Если бы не этот кретин с чубом, всё бы пошло гладко, — тяжело выдохнув, продолжил Котёл. — Понимаешь? Кто бы сегодня здесь ни победил, победил бы в любом случае я. А сейчас мне придётся тебя порешить. Хотя видят боги, со временем хотел натаскать тебя как следует и привлечь на свою сторону. Особенно — учитывая твоё происхождение. Хотя… С другой стороны, именно учитывая твоё происхождение, порешить тебя мне доставит особое удовольствие, рюрикова ты гниль.

— Что ты такое несёшь?

— Ах, да, тебе ж никто ничего так и не сказал. Ни твой однорукий тысяцкий, ни сам Светлый, — разминая руку, которая не до конца оправилась от ранения, и которая доставляла ему неудобства с самого утра, ухмыльнулся бык.

— Не сказал чего?

— То, что ты его пащенок. Наследник престола с гнильцой, намешанной в княжью кровь. Сын неразумного пацана на троне и безответной потаскухи.

Удар кутькиного топора был скор и неожидан. Как и учил его Котёл. А когда бугай отбил его обухом секиры, рука Кутьки загудела, но осталась тверда и оружия не выпустила. Как и настаивал во время их тренировок Котёл. Предугадывая следующий замах врага по движению его ног и плеч, на что не раз обращал внимание Котёл, гоняя парубка по княжьему двору, Кутька отпрянул в сторону и тут же снова ринулся вперёд. Пытаясь достать самое слабое место своего поединщика. Как всегда учил Котёл.

А местом этим было увечное плечо.

Княжий сын из Овнища откинулся назад, как только позволила изогнуться поясница, и изо всей силы припечатал шлем в раненое плечо заговорщика. И когда тот невольно скривился от боли и сделал шаг назад, Кутька отбил в сторону удар секиры и изо всех сухожилий саданул по ране измочаленным щитом.

С глухим вскриком бугай грохнулся на землю. Топор-переросток Сыча отлетел в сторону. На плече проглянуло ржавое кровавое пятно от открывшейся раны.

Вспомнив подёрнутое мучительной судорогой лицо Ивы, Кутька шагнул к Котлу и занёс над ним топор.

Со стороны кипящей на холме резни по всему берегу вдруг разнесся рев боевого рога.

Было это так неожиданно, что княжий отпрыск вздрогнул. И тут же получил удар по затылку.

Протяжный звон в ушах, подкосившиеся ноги, резкая боль в голове. Земля прилетела прямо в лицо. Шлем откатился в сторону. Мимо протопали шаги.

— Кончайте его! — не столько услышал, сколько прочитал по губам Кутька.

Кончили его или нет, он не понял. Услышал только перекрывший лязг битвы частый-частый треск и грохот.

Что это — так и не осознал, провалившись в пахнущую землёй, травой и кровью темноту.

ХХХ

Когда над кровавой резней внизу разнесся низкий рев боевого рога, на едва заметный миг всех накрыло немое оцепенение.

— Все слышали?! — взревел спустя мгновение Молчан Ратиборыч. — Так какого хрена застыли?! Двигай! Быстрей! Вниз!

Те лучники, которые еще в состоянии были передвигаться самостоятельно, похватав, сколько могли, стрел, тут же бросились с холма. В ту самую сторону, куда сам аналитик ни за что бы никогда и за всё золото мира на полез. Пустые глаза и крепко стиснутые зубы лучше всяких слов говорили о том, куда они сейчас идут.

— Кто с нами двинуть не может, продолжайте жечь драккары! — не унимался боярин. — Устроим для них добрый волок!

Пробегая со своим трясущимся пузом мимо Яшки, Молчан вдруг резко остановился, растерзав монашка не внушающим ничего хорошего взором.

— Я бы ваши ромейские рожи вот здесь вот давил, — для наглядности он поднес к самому носу служки стиснутый до хруста в суставах кулак.

Поддавшись порыву, он выхватил из примотанных к ремню ножен стилет. Яков мигом втянул голову в плечи и зажмурился.

Однако ни боль, ни смерть отчего-то не пришли.

Открыв глаза, он увидел гневно удаляющуюся спину боярина. Кинжал он так и держал в руке.

— Может, и правда, есть сила в твоем распятом, — раздался спокойный голос сзади. Вздрогнув от неожиданности, Яшка заполошно обернулся, и на сей раз рука вверх скакнула.

Печенег Ромей, ощупав шею навалившегося на плетень Птахи, лицо которого было не просто обескровленным, а иссиня-белым, приложил руку к губам лучника. И лишь потом опустил ладонь на его глаза, навсегда закрывая остекленевший взгляд шорами век. Яшка и сам понимал, что рано или поздно это случится, никто не сможет выжить, потеряв столько крови. Но самому себе в этом признаться боялся, да и попросту не мог приблизиться к остывшему телу человека, вместе с которым прошел через этот старшный день.

Подойдя к сидевшему на земле Якову, печенег присел на корточки, взял висящий на шее монашка крест, покрутил в руках.

— Не знаю, что за силу он дает, — пожал плечами Ромей, — но… дает. Я бы на месте боярина тебя зарезал.

С трудом проглотив тугой комок в пересохшем горле, «монашек» вновь глянул в спину бредущего по направлению к бойне и, несомненно, смерти, Молчана.

Степняк вдруг снял перекинутый через плечо моток веревки, дернул за узел, ее связывающий, и ткнул ею Яшке в грудь.

— Завяжи ее за одно из бревен и спускайся вниз. Когда они прорвутся сюда, даже твой распятый ничего поделать не сможет.

Яков смотрел на печенега вылупленными глазами и, не веря своим ушам, неосознанно прижимал веревку к груди.

— Может, не так уж и бесполезен твой бог! Если уж создал мир, в котором живут столько… никудышных книгочеев, что ничего другого делать не могут, а крови никогда в жизни не видывали.

— Тогда… возьми вот это, — Яков снял с шеи крест кожевенника Турыни. — Его хозяин очень хотел, чтобы его крест обязательно стал для кому-то защитой. Возьми. Тебе нужнее.

Когда Ромей, сунув подарок запазуху, припустил навстречу сече, Яков понял, что больше степняк не обернётся.

Именно в этот миг он вспомнил о той посылке, что оставил ему в хате Никодим. «Аварийный протокол». С наставлением использовать только в самом крайнем случае. Когда надежды не будет уже совсем. Он бросился в дом, трясущимися руками сунул ключ в замочную скважину, сорвал дужку и рванул крышку ящика вверх.

И тут же нервно выдохнул.

«Рояль в кустах тут не поможет. Нужно что-то потяжелее», — гласила надпись на развёрнутом внутри здоровенном куске какого-то пергамента. На другой стороне беглым мелким почерком было выведено подобие инструкции. Сводилась она к тому, что этот ящик нужно вытащить во двор, подвести к плетню или к другой ограде, из-за которой угрожает враг, и нажать на рычаг в основании.

«Дальше догадаешься сам. Только держи как можно крепче», — завершалось донельзя непонятное напутствие.

С тоской глянув на моток верёвки, подаренный для спасения Ромеем, Яков отбросил его в угол и схватился за ящик. Все эти люди сейчас пошли на смерть. Да, пусть на самом деле умерли они уже давно. Не это важно. Они без раздумий готовы были отдать самое дорогое, что у них было — жизни. Так неужели он не сделает для них такую малость, как применит этот таинственный аварийный протокол для их спасения?

Ящик оказался совершенно неподъёмен, но в основании — о, чудо — вдруг обнаружились маленькие колёсики. С их помощью он и выволок этот гроб на воздух.

Дождь стрел иссяк. Было видно, что главный момент битвы перенёсся на нижнюю стену дохлой заставы. Редкий заслон русичей вот-вот готово было снести скопившееся перед ним норманнское половодье.

«Ну уж нет!»

Ещё раз перечитав инструкцию, Яков дёрнул за нужный рычаг и на всякий случай отошёл в сторону.

В ящике заработали механизмы, заскрипели и застучали невидимые шестерёнки и приводы. С медленным лязганьем, словно трансформер из старого фильма, из разрозненных, но выложенных в исключительно строгом порядке деталей начал формироваться единый механизм. Его составляющие с металлическим стуком и щелчками вставали на свои места. Ровно до тех пор, пока не образовали из себя окончательную конструкцию.

Ею оказался здоровенный, тускло отсвечивающий смазкой и хищно уставившийся в сторону битвы станковый пулемёт.

«Дальше догадаешься сам. Только держи как можно крепче».

Яков снова подумал о верёвке и спасительной близости леса. Но потом вспомнил о горящих в лесном домишке людях. И о тех, что умерли той ночью при штурме крепоти. И о тех, что умирали сейчас. Хроме, Ромее, Котле и даже Молчане. Почему Никодим не использовал это последнее средство сам, да в начале битвы, почему приказал сделать это Яшке и куда вообще делся этот жулик, аналитик сказать как обычно не мог.

Зато знал он одно. Сегодня, сейчас именно он прекратит всю эту кровавую заваруху. Пусть даже и способом, от которого ему самому становилось не по себе.

«Только держи как можно крепче».

Он шагнул к «станку», глянул в прорезь прицела, что есть сил стиснул зубы и ручки пулемёта, вдохнул и выдохнул… и надавил на спусковой рычаг.

Над битвой, заглушая весь её гвалт и лязг, раскатился частый басовитый грохот. Уши мгновенно заложило, кулаки отбило силой отдачи, под ноги густо сыпанули дымящиеся стреляные гильзы. Но останавливаться от и не подумал.

Станок для массового убийства бился и гремел, пули, часть, из которых оказались трассирующими, расчерчивали целые переулки в построениях нордов. Их тела рвало, швыряло и подбрасывало. Русичи на прясле тут же бросились вниз, уже не думая об обороне хлипкого частокола. Да и не требовались больше их усилия.

С воем, не менее диким, чем тот, с которым они бросались на укрепления русов, норды кинулись обратно к воде. И без того неважно сбитый их строй превратился в безвольную мешанину.

Разметав ошалелых викингов на подступах к заставе, Яков развернул станину в сторону реки и залил свинцом тонущий в дыму берег. Мир для него словно перестал существовать. Остались в нём только перекрестье прицела, исходящий огнём пламегаситель и вырывающиеся из ствола горящие росчерки, крушащие всё на своём пути — и разваленные по берегу брёвна, и мечущихся меж ними и в воде людей, и исходящие брызгами рваной щепы корабли.

Бегущие сотни нордов врезались в еще сохраняющий стройность собственный резервный полк, разорвали, смяли, перемешали его порядки и собственноручно сбросили в реку. В безумной давке викинги топили и убивали друг друга, стараясь добраться до спасительных бортов. Драккаров, многие из которых для плавания были уже не пригодны. С таких набившиеся в них викинги спешили перебраться на соседние, целые и даже способные отчалить. Но несколько из них оказались перегружены до такой степени, что перевернулись, либо медленно начали погружаться в воду, едва судно достигло середины реки.

Сколько точно это длилось, точно Яков сказать не мог.

В себя пришёл тогда лишь, когда осознал: боёк стучит вхолостую. То ли заклинило пулемёт, то ли кончились патроны.

И только тогда берег Мегры сотряс дикий, нечеловеческий рев десятков глоток русов, празднующих не столько свою нежданную победу, сколько избавление от неминуемой гибели.

В воздухе сладко пахло свежей стружкой и древесной смолой. На холме стучали топоры плотников, взвизгивали пилы и размеренно шуршали рубанки. Слышался задорный переклич мастеровых, ставящих на месте бывшей хаты старосты крепость. С высокими стенами и еще более высокими вежами. Место это незащищенным впредь держать было нельзя. Мальчишки с ведрами, наполненными опилом, таскали его, высыпая на тропу, ведущую от хуторка к крепости. Глубокий ров, с заостренными кольями по всему дну и наполненный водой из Мегры по специально отрытому рукаву, был уже почти готов. Как и длинный причал, растянувший свой дощатый настил на десять-пятнадцать саженей. Рядом рубили еще два.

На ленивых волнах реки по обеим сторонам пристани покачивались две лодьи. На обеих уже вовсю ставили паруса, по сходням закатывали какие-то бочки и заносили сундуки с ларями. Судя по раздававшимся командам, струги вот-вот собирались отчаливать.

— Господари Ладоги сильно струхнули, когда показались идущие обратно корабли нордов. Очень злых нордов. И предпочли от них откупиться. Купцу война на собственном пороге без надобности. Это не других в нее, как в дерьмо, окунать. В знак мира и доброй воли викинги поснимали с носов своих драккаров головы драконов, а заодно — и с плечей Тормунда Волчий След. Последнюю и вовсе оставили новгородцам в подарок.

Молчан Ратиборыч умолк, переводя дух после долгого своего рассказа. Князь хмурился и на проходящих мимо и в пояс кланяющихся людей внимания не обращал, уставившись куда-то на речную ширь.

— Парнишка…ну, тот, который с Хромом был, думаешь, они его с собой захватили? — подал он, наконец, голос, переводя взгляд на Котла. На том сверкала новая броня, и если бы не рука, висящая на перевязи, да перемотанная чистой тряпицей голова, дружинника по дороговизне его лат вполне можно было бы принять за боярина.

— Скорее всего, да, — заметно осунувшись, ответил здоровяк. — После битвы его не нашли ни среди раненых, ни среди убитых. Как в воду канул. Только одно остается — заговорщики его с собой за какой-то своей проклятой надобностью забрали.

Князь молчал. Не открывали ртов и Молчан с Котлом.

— Как Хром с Перстнем?

— Да что с ними станется? — проворчал Молчан. — Уже даже подниматься с коек начали. Но… многих других уж нет.

— Знаю, — угрюмо процедил Святослав. — Я это змеиное посольство, что в моем же детинце приютил, повелел обратно отправить.

— А сюда зачем их всем скопом притащил?

— Чтобы увидели, гниды, то место, где Русь отстоять удалось. Да и чести им много — через стольный град убираться. Пусть все знают — русский князь им всем жизни даровал. И даже в темницы бросать не стал — отпустил. Но чтобы не чувствовали эти собаки себя победителями, и не задирали гордо головы, решил спровадить их отсюда. Пусть вкружную, через половину мира до Царьграда своего добираются.

— А в пути с ними всякое может случиться, — понял княжеский замысел Молчан.

— Ну, им через такую глухомань добираться придется, что мы и сами-то не знаем, что там в ней творится. А еще через Варяжское море. Туда-то и с доброй дружиной мало кто сунется. Вот ты, Молчан, и поплывешь следом за ними. В качестве доброй дружины. И проследишь, — понизив голос, князь приблизил свое лицо к молчанову, — чтобы ни одна живая душа никогда не узнала, что с ними стало. Ни одна!

— Но ведь наши, хм, ряженые посланцы богов — не в счёт?

— Ясное дело. Какие же они к лешему ромеи? Тем более, что это ведь благодаря этому мальцу, Якову, тут всё таким… чудесным образом разрешилось. Кстати, чуда этого он повторить так и не может?

— Нет. Говорит, больше оно не работает.

— Добро, — совсем недобро вздохнул Светлый. — Разберусь с этим делом погодя. А со вторым что?

— Тоже пропал. Как в воду канул.

ХХХ

Все это он уже проходил. Тряская дорога, конский топот.

Он очнулся окончательно. Вокруг лес. Дорога, разрезавшая чащобу ровно поровну, весело убегает под лошадиные копыта и тележные колеса.

«Сон, — вдруг с потеплевшим чувством в груди понял Кутька. И на душе у него сразу стало как-то легко и солнечно. — Весь этот кошмар мне только приснился. А мы с Хромом по-прежнему едем в Белоозеро. В той же самой телеге!»

От удовольствия, которое доставило ему понимание этого, он с удовольствием потянулся.

Тело мгновенно ответило вспышкой боли. Особенно голова. Если ломоту во всех остальных членах еще можно было объяснить тряской дорогой, то башка в это объяснение не вписывалась.

Кутька хотел резко привстать на локтях и осмотретьсяся. Но руки оказались связанными.

Да и возница — не Хромом.

Вокруг воза с угрюмыми рожами шли оружные люди. И вид у них был такой, что и мать родная должна была испугаться.

На голову Сявке будто ушат студеной воды вылили, когда его глаза встретились с глазами ромея Никодима. Валявшегося тут же, на дне телеги. И тоже со связанными за спиной руками.

— О, надо же, очухался, — тоном, будто он и взаправду этим открытием был поражен, хмыкнул тот. — А то мне уже, знаешь ли, волкам в глаза стыдно смотреть. Они тут голодные рыскают, на меня осуждающе смотрят. Везу, мол, совершенно для меня бесполезный труп в телеге, а им он куда больше пригодился бы. Пару раз чуть было даже не пожалел их.

— Где я?

Если Никодим не сон, то и все остальное, значит, тоже ему вовсе не привиделось. И битва у Мегры, и разъяренная рожа предателя Котла. Но что было дальше — он совершенно не помнил.

— Как это — где? В телеге. Или в вашем языке еще нет что ли слова, служащего определением транспортного средства с четырьмя колесами на гужевой тяге?

— Чем закончилась битва? — не желая слушать очередной ромейский многомудрый бред, перебил парнишка.

— А чем они обычно заканчиваются? Полным полем трупов и толпой радостно вопящих безумцев, полагающих, что они ее выиграли. Хотя как можно выиграть резню? Бойня — это ж все-таки не футбол.

Кутька всегда испытывал жгучее желание от души вдарить по этой всезнайской роже. Но он видел святошу в деле, и имел представление, чем это может для него закончиться.

— Что случилось с нашей ратью? Где Хром, все остальные?

— Понятия не имею, — пожал плечами ромей с таким видом, будто говорили они о том, будет ли сегодня дождь.

— Но… Как это, не знаешь? Я же там был, а сейчас оказался здесь. Как-то ведь я сюда попал?

— Благодари наш почётнй эскорт. Куда нас везут — понятия не имею. Но, думается мне, наш общий друг имеет на наш счёт какие-то планы.

— Ты тоже знаешь, что он — заговорщик? Тот самый потомок конунга Синеуса.

— Хм. Потомок? Теперь знаю. Что ж, по нашему обыкновению — баш на баш. Хочу, чтобы тоже знал: я эту баталию планировал завершить ещё до её начала. Притащил из схрона, как бы это тебе понятнее сказать, очень запрещённое в этих местах и в этом времени оружие. Так сказать, фол последней надежды. А Котёл, оказывается, следил за мной. И хотя не знал, что именно я замыслил, решил от греха убрать меня с этой шахматной доски. Вот в эту самую телегу. А как там справился без меня мой заместитель — без понятия. Хотя, зная его таланты, имею очень тревожные опасения.

— То есть… они там все… погибли?

— Прости, что эти прекрасные люди не дали и тебе к ним присоединиться.

Долгое время они ехали в молчании. Над головами перекликались лесные птицы, где-то стучал детял, поскрипывала на кочках и выбоинах телега. Солнце словно играло в прятки, то выглядывая на краткий миг сквозь листву, то вновь прячась где-то в кронах. Почти у самого носа деловито прожужжал тяжелый шмель. Лишь после того, как проехали пару верст, Кутька снова заговорил.

— И как у вас, пришлых, всё время получается устраивать какие-то тайники в наших местах? Вы что, к нам целыми караванами переправляетесь?

— Сказать по правде — нет, — перешёл вдруг на шёпот Никодим. — Вся эта погань уже была оставлена здесь до нашего появления. Знаешь, в чём тут главный фокус? Мы ведь не из других миров сюда заброшены. И даже не из будущего. Живём мы с вами в одно время. Но в разных, как бы это выразиться, локациях. Просто мы в развитии шагнули чуть дальше. И теперь подталкиваем вас. В нужном направлении.

— Кому нужном направлении? — ошарашено уставился на «ромея» Кутька.

— Судя по тому, что в этой битве мы оказались по одну сторону баррикад — в направлении, нужном обеим нашим сторонам. Поэтому лежи тихо, не отсвечивай. Я уже придумал, как нам отсюда выбраться. Твоя овнищенская светлость.