Каждый из нас носит в кармане справочник по мировой истории и культуре — ведь просмотр банкнот в кошельке сродни пролистыванию учебника, а сортировка монет, позвякивающих в кармане, похожа на прокрутку крошечных компакт-дисков, набитых словами и изображениями. Наш современник, обыкновенный паренек Джонни, всего лишь расплачиваясь где-то за банку газировки, связывает этим действием собственное настоящее с долгим и богатым на события прошлым Америки, которое наполнено важными лицами, патриотическими лозунгами, символами веры и власти, а также историческими событиями и даже «мертвым» языком Древнего Рима. Конечно, он волен думать, что совершает эту сделку лишь для утоления жажды, но каждый раз, когда мы пользуемся наличными, происходит нечто гораздо большее. Может, Джонни никогда не читал что написано на его деньгах и не изучал по ним собственную историю и свою культурную самобытность. Возможно, Джонни, как и его сестра Джейн, думает о своих деньгах лишь как о средстве достижения собственных целей. Может, он и не знает, что в его карманах, как и в сумочке Джейн, хранятся исторические реликвии, относящиеся к различным американским эпохам, в том числе и к великому конституционному кризису, разразившемуся во время Гражданской войны — ведь деньги, которые он сегодня потратил на газировку, вполне вероятно некогда спасли силы федератов и сохранили единство штатов, в которых он родился.

К 1862 году главнокомандующий силами северян Авраам Линкольн осознал, что война так же сильно истощает богатство, как и течение человеческой жизни[15]. Непосильные издержки Гражданской войны уже не могли быть покрыты традиционной для страны монетной чеканкой. Это вынудило президента и Конгресс проверить ограничения Конституции и впервые выпустить от имени федерального правительства бумажные деньги в качестве законного платежного средства[16]. Эти деньги, называвшиеся «зелеными» из-за особенных чернил, использованных для борьбы с фальшивомонетчиками (фототабл. 1), способствовали победе северян, однако сомнения в законности их выпуска Конгрессом сохранялись и после окончания войны[17]. Потребовалось три разбирательства в Верховном суде, чтобы урегулировать этот вопрос — первое решение объявило выпуск бумажных денег неконституционным, однако два следующих поддержали право правительства печатать деньги наряду с правом чеканить деньги[18].

Этот поворотный момент в американской истории отчасти основывался на довольно простом вопросе: что же обозначает слово «монета» (coin)[19]? Конституционный вопрос, который рассматривался Верховным судом, заключался в том, обязательно ли глагол «чеканить» (to coin) подразумевает существительное «монета» (coin)? Дело в том, что до денежного кризиса 1862 года Конгресс разрешал выпуск только металлических денег, таких, как, например, золотые федеральные доллары (рис. 1.1)[20]. В возникшем вопросе ярко проявилась замечательная и беспокойная история денег — хоть они и укоренены в прошлом, однако же они обеспокоены своим будущим. В результате, новый зеленый цвет банкнот занял место рядом с традиционным золотым цветом монет и деньги перестали быть только металлическими.

Рис. 1.1. Золотой доллар Федерального резервного банка США, 1849 год. Свобода / Венок[21]. ANS 2010.37.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Именно поэтому люди и поныне могут найти в своих карманах и кошельках дань уважения Линкольну — как отчеканенную на одноцентовой монете, так и напечатанную на пятидолларовой купюре. И то и другое теперь деньги, обе они — валюты и обе «отчеканены» конституционной властью в стране, спасенной, помимо прочего, благодаря расширительному толкованию одного-единственного слова.

Сегодня деньги вновь находятся в движении, нащупывая цифровые глубины киберпространства и еще раз проверяя значение слова «монета»[22]. Что, в конце концов, представляют собой биткоин, лайткоин, байткоин, инсэйнкоин, нойкоин, свифткоин или доджкоин? А ведь это лишь некоторые из множества новых криптовалют, основанных на технологии блокчейна[23]. Изобретатели этих инновационных денег стремятся полностью разорвать давнюю зависимость мира от физических денег и смело бросают вызов тысячелетним денежным условностям[24]. Тем не менее, выбирая названия для своих творений, они, похоже, не хотят мыслить нестандартно и выходить за рамки понятий, укоренившихся с эпохи кассовых аппаратов. В конце концов, биткоины ничуть не похожи на монеты (рис. 1.2), и только в самых расплывчатых формулировках о валютах такого рода говорят, что они «добываются» («майнятся»). Но «майня» деньги, не сделанные из металлов, и «чеканя» неосязаемый компьютерный код мы вновь расширяем понимание того, что можно считать деньгами, валютой и монетами.

Рис. 1.2. Биткоин: пример дематериализованной криптовалюты. Источник: Natali_Mis/Shutterstock.com.

Криптовалюты напоминают нам о том, что нам не дано предугадать какими будут деньги завтрашнего дня. Впрочем, отчеканенные металлические деньги в своей первоначальной форме, скорее всего, выдержат и это испытание. Ведь доверие к криптовалюте уже пошатнулось после безвременной кончины одного из ее поборников, генерального директора QuadrigaCX Джеральда Коттена, унесшего в могилу пароль к чужим деньгам на сумму в 190 миллионов долларов. Когда это богатство исчезло, 115 тысячам клиентов Коттена смогли вернуть себе лишь небольшую часть своих денег, да и то исключительно в виде материальных активов, возвращенных компанией Quadriga[25]. Очевидно, что наличные деньги имеют ряд реальных преимуществ перед криптомонетами. По словам миллиардера Марка Кьюбана, «никто и не думает, что наличные уходят; даже помешанные на биткоинах не думают, что наличные исчезнут»[26]. Чеканка монет уже пережила создание бумажных денег, чековых книжек и кредитных карт. Она, вероятно, переживет и пандемию COVID-19, разразившуюся в 2020 году, хотя опасения по поводу заражений через наличные побудили некоторые муниципалитеты запретить их употребление в пунктах оплаты проезда и других публичных местах. Причиной этого стало обнаружение того, что монеты являются частью проблемы, связывающей движение денег и распространение пандемии. Исследование монет, находящихся в обращении в Найроби, выявило на них потенциально патогенные бактерии и грибки, передающиеся от человека к человеку[27]. Тем не менее, как только коронавирус достиг Соединенных Штатов, Сан-Франциско, Филадельфия, а за ними и Нью-Йорк выступили за запрет безналичных операций, основываясь на том, что отказ от наличных платежей дискриминирует финансово уязвимые слои населения[28]. Так что сегодня монеты иллюстрируют ту новую реальность, в которой происходит медико-экономическое столкновение между стремлением поддержать торговлю и борьбой с эпидемиями. И в некотором смысле монеты даже выигрывают от распространения вирусов (о чем будет рассказано во второй главе).

Надо сказать, что современный миф о безналичном обществе имеет долгую историю. Еще в марте 1963 года в газете «Уинстэд Ивнинг Ситизен», в качестве рекламы фильма «Человек из „Клуба закусочных“» («The Man from the Diners’ Club»[29]) появился некролог под заголовком «Сегодня умерли наличные» («Cash Died Today»)[30]. В нем, в частности, говорилось: «Кэш, родившийся несколько тысяч лет назад, сын Обмена и приемный ребенок Торговли, умер сегодня в Уинстеде, штат Коннектикут, в маленьком американском городке на берегу Мэд-Ривер». Кажется, написание этого текста доставляло истинное наслаждение рекламщику. Впрочем, труп вышел из морга и до сих пор жив: с 1963 года объем американской наличности в обращении только увеличивался, так что сейчас он измеряется уже в триллионах долларов.

Очевидно, что изменчивая концепция денег продолжает развиваться и в наши дни. Вообще, английский термин money «деньги», как и группа родственных ему понятий, таких, как monetize «монетизировать», monetary «монетный», mint «монетный двор» и mintage «монетное производство»[31], обязаны своим происхождением римской богине Юноне Монете. Ее изображение появляется на некоторых античных монетах вместе с инструментами, использовавшимися для изготовления монет (рис. 1.3).

Рис. 1.3. Серебряный денарий Траяна, Рим, 98–117 гг. Юнона Монета / Инструменты для чеканки. ANS 1961.56.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Наречение богини Юноны эпитетом Moneta, происходящим от латинского слова monere «предупреждать», связано с древними легендами о том, что Юнона предупреждала римлян о приближающейся опасности. Поскольку римляне открыли свой первый монетный двор именно в ее храме, то кусочки металла, полученные здесь в процессе чеканки, стали называться «монетами»[32].

Английское существительное coin «монета» восходит к старофранцузскому слову coing «чекан» — так называлась клиновидная матрица, использовавшаяся при штамповке металла[33]. Такое значение слова coing «чекан» происходит от латинского cuneus «клин», которое помимо прочего дало название клинописи (cuneiform) — особому виду письма на глиняных табличках, использовавшемуся в древней Месопотамии.

Уже в самом начале нашего повествования необходимо запомнить некоторые фундаментальные положения: хотя все монеты являются деньгами, не все деньги в настоящее время являются монетами, даже несмотря на то, что закон разрешает «чеканить» (to be coined) все типы федеральных денег США. С другой стороны, не обязательно все деньги являются валютой (currency), поскольку некоторые из них (включая монеты) могут перестать быть законными платежными средствами для всех государственных и частных обязательств. Например, античная греческая драхма является деньгами и монетой, но уже не является валютой. Напротив, десятидолларовый билет Федерального резервного банка — это деньги и валюта, но не монета. При соответствующих обстоятельствах даже скальп дятла или сигарета могут стать деньгами, находящимися в обращении (current money): все они в той или ной мере отчеканены (coined), но не все являются монетами[34]. Так, например, в XVII веке канадские поселенцы использовали в качестве валюты игральные карты, поскольку под рукой не было никаких других денег, санкционированных государством[35].

Рис. 1.4. Боны Министерства обороны США для использования в Южном Вьетнаме, Вашингтон, 1969–1970 гг. Пилот / Истребители. ANS 2018.14.4. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В Германии, разоренной после Первой мировой войны, гиперинфляция вынуждала бедствующие общины печатать собственные деньги для чрезвычайных ситуаций на алюминиевой фольге, шелке или кусочках дерева. Министерство обороны США во время вьетнамской войны выпускало специальные боны оккупационных властей для военнослужащих (рис. 1.4), что практикуется и сегодня в войсках, дислоцированных в Афганистане[36].

Рис. 1.5. Мельхиорово-пластиково-мельхиоровая[37]монета в пять евро, Берлин, 2016 г. Карта мира / Орел. ANS 2018.8.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В 1961 году Королевский монетный двор Великобритании экспериментировал с выпуском пластиковых монет, которые так и не попали в обращение; однако в 2014 году непризнанное государство Приднестровье, расположенное недалеко от Черного моря, впервые в мире выпустило в обращение пластиковые монеты четырех разных форм, переливающиеся различными яркими цветами[38]. В Германии была выпущена монета достоинством в пять евро со встроенным пластиковым кольцом (рис. 1.5), добавление которого было нацелено на борьбу с фальшивомонетчиками; при этом каждый монетный двор, выпускавший такие монеты, использовал свой цвет пластикового кольца. Зачастую, мы можем образно сказать, что «деньги говорят», однако в Монголии эта фраза обретает реальный, а не переносный смысл: на монгольской монете 2007 года в 500 тугриков изображен портрет Джона Кеннеди и написана фраза «Ich bin ein Berliner» из его знаменитой речи 1963 года в Западном Берлине, которая к тому же начинает воспроизводиться после нажатия крошечной кнопки. Эти выпущенные ограниченным тиражом монеты продавались быстрее, чем коллекционеры успевали повторить за Кеннеди по-немецки «я — берлинец»[39].

В разные времена совершенно различные товары, среди которых были чай, ром, жевательная резинка или шкурки животных становились популярными формами денег[40]. Так, финское слово raha «деньги» произошло от средневекового термина, обозначающего беличьи шкурки. Точно так же «бакс» (buck), как называют американский доллар, когда-то был настоящей оленьей шкурой (buckskin), которую продавали охотники за мехом. Английское слово salary «зарплата» происходит от латинского слова salarium, как называлась пайка соли, выдававшаяся римскому солдату; так что быть «достойным своей соли» означает быть достойным того, что вам платят. Деньги коренных американцев или вампумы представляли собой раковины (shell), нанизанные вместе на шнуры, что, возможно, и способствовало появлению использующейся до сих пор фразы shell out cash «выложить наличные»[41].

Когда мы говорим, что деньги не растут на деревьях, мы забываем изобретательных мезоамериканцев[42]. Первые европейские исследователи удивлялись тому, что жители Нового Света ценили какао выше золота и использовали его в качестве денег (рис. 1.6). Один летописец XVI века писал: «Я прекрасно понимаю, что люди со слабым воображением обвинят меня в фантазиях, когда я рассказываю о деревьях, приносящих деньги»[43]. Он называл их «счастливыми деньгами» и превозносил удовольствие, получаемое от них[44]. Конечно, мы с вами не можем выпить наши деньги, как майянские аристократы, однако мы можем таинственным образом превращать кусочки бумаги, пластика, дешевых металлов или даже неосязаемый цифровой код в чашку дымящегося какао. С самого начала процесса приручения животных и ведения сельского хозяйства крупный рогатый скот и другие живые существа служили валютой для человека.

Рис. 1.6. Автор со стручком какао и его семенами, использовавшимися в качестве денег в ранней Мезоамерике. Фотография Б. Корды.

Римляне вообще называли богатство pecunia, хорошо зная, что оно происходит от pecus «скот»[45]. Этот же корень объясняет и английский термин pecuniary «денежный». Ровно поэтому англичане называют бедняка cowless, то есть «безкоровным», а техасцы опишут пустозвона выражением all hat and no cattle «сам в шляпе, а скотины не имеет». Когда мы в денежном смысле употребляем термин «капитал», то и он имеет прямое отношение к движимому имуществу и скоту, поскольку происходит от латинского caput «голова (скота)». Сродни ему и английское слово fee «плата» или «взнос», восходящее к древнеанглийскому feoh «домашний скот». Как следствие, всякий раз, когда кто-то привлекает капитал, платит взносы или удовлетворяет иные свои денежные потребности, тот самый скот вновь «разбредается» по нашим финансовым рынкам.

Зачастую деньги были живыми существами, а в некоторых культурах они даже могли иметь душу. Ярким примером такого отношения являются деньги Западной Африки, называющиеся ки́сси (рис. 1.7)[46]. Эта валюта, которую начали изготавливать в конце XIX века из скрученных железных стержней, имела на одном конце «ухо» (нлинг), а на другом «ногу» (ко́до). Когда стержень ломался, то он терял всякую ценность и уже не мог обращаться в качестве валюты, если только шаман не «исцелял» его должным образом. Его ритуал восстанавливал сбежавшую душу денег и возвращал стержню силу. Европейские колонизаторы отменили обращение кисси, но они до сих пор используются в церемониальных обрядах.

Рис. 1.7. Железные деньги кисси из Либерии. ANS 0000.999.75838. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Вера в духовные качества монет сохраняется в разных формах. Она встречается в виде захоронения монет как вотивных кладов[47], утверждений об общении с умершими через найденные монеты, помещения «счастливого» пенни в пенни-лоферы[48], бросания денег в колодец желаний или же создания связок монет по фэн-шую[49].

Рис. 1.8. Монетное дерево, Мейлскот Вуд, Глостершир, Великобритания. Источник: David JC/Shutterstock.com.

Интересным примером в этом ряду являются так называемые «монетные деревья», распространенные на Британских островах (рис. 1.8)[50]. За последние три столетия сотни такого рода деревьев, пней и бревен были забиты тысячами монет. По большей части это совсем недавняя человеческая деятельность, которая демонстрирует поныне продолжающуюся эволюцию. Первоначально монеты забивались в дерево для ритуального исцеления, однако сегодня эта практика поддерживается только в виде простого подражания. Люди, проходящие рядом с монетными деревьями и незнакомые с их историей, тем не менее не желают уклоняться от нее, чтобы не навлечь на себя беду [51].

Деньги, в виде бесчисленно разнообразных форм, функционируют как сложные мысленные конструкции, которые в любой момент могут выйти за пределы присущих им экономических ролей, начав дополнительно обслуживать духовные, политические, церемониальные или судебные потребности человека. Деньги представляют собой почти что универсальный концепт, хотя они и явно ограничены культурными условностями, так что деньги одного человека могут быть лишь пачкой жевачки для другого. Такие черты делают деньги восхитительно загадочными и волшебными, выводя их за рамки большинства повседневных предметов. Если магия — это вера в то, что обычные вещи обладают удивительными способностями и могут таинственным образом влиять на события, то зачем нам волшебные палочки и волшебники? Колдовство уже наделило бесполезные в других отношениях металлические диски и пластиковые карточки удивительной силой вызывать еду или погашать долги. Но вот вопрос — почему многие из нас верят в активы, которые нельзя ни увидеть, ни потрогать, и доверяют алхимии цифровых аккаунтов, производящих предметы первой необходимости? Что означают странные заклинания и символы, которые наделяют один малозаметный объект силой другого — как, например, фраза «Decus et tutamen» («Украшение и защита») и крылатый дракон в Британии или же американское «Annuit cœptis» («Он одобрил начинания») и всевидящее око, выглядывающее из-за недостроенной пирамиды (рис. 1.9, оборотная сторона)?

Рис. 1.9. Бумажный доллар, США, 1957 год. Джордж Вашингтон / Cимволы. ANS 1978.30.10. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Когда вспыльчивый дядя Гарри Поттера запер его в чулане и нагло заявил, что «волшебства не существует», он забыл о своих собственных фунтах и пенсах. Везде, где карманы и кошельки набиты купюрами и где позвякивают монеты, там нет магглов, ибо покупать что-либо за деньги — значит заниматься магией. Глубокая ирония заключается в том, что повседневные деньги дяди Вернона гораздо более заколдованы, чем волшебная валюта Гарри Поттера. В хранилищах Гринготтса предположительно хранятся монеты из чистого золота (галеоны), серебра (сикли) и бронзы (кнаты) — но ведь это кусочки металлов, имеющих ценность независимо от того, отчеканены они в монеты или нет. Напротив, власть бумажных денег дяди Вернона основана исключительно на слепой вере в своего рода экономическую абракадабру. Некоторые специалисты называют деньги такого рода «фиатными», потому что их покупательная способность проистекает не более чем из официальной декларации, делающей их таковыми, ведь слово fiat на латыни означает приказ «Да будет сделано!». Иные называют такие деньги «кредитными», что восходит к латинскому глаголу credere, означающему «верить» или «доверять»[52]. Продавец в магазине спрашивает Вернона: «Наличные или кредит?» чтобы офрмить ему счет-фактуру, однако истина заключается в том, что и наличные деньги Вернона тоже представляют собой кредит: с начала употребления фиатных денег он больше не отдает ничего ценного в обмен на бензин и продукты[53].

«Волшебные» деньги дяди Вернона, как и первые доллары Линкольна, восходят к денежной революции, начатой в Китае еще в X веке[54]. Китайцы были вынуждены таскать с собой огромное количество монет из недрагоценных металлов, которые буквально назывались «наличными» (cash)[55]. Они сняли с себя это бремя, после того как были введены императорские бумажные расписки, обладатели которых могли отныне «обналичивать» свои банкноты на установленное количество монет (рис. 1.10). Марко Поло, путешествовавший по Китаю в XIII веке, был поражен тем, что хан Хубилай[56] убедил людей покупать и продавать все, включая золото, серебро и драгоценности, используя только листы бумаги. Эта валюта так озадачила европейца, что он назвал Великого хана «алхимиком»[57]. Потребовались столетия, чтобы такой вид денег стал валютой в западных странах, поскольку европейцам требовалась уверенность в том, что они действительно смогут обменять бумажные деньги на монеты, прежде всего — на золотые или серебряные)[58]. С 1878 по 1963 год серебряные сертификаты, популярные в Америке в качестве бумажных денег, несли на себе торжественное обещание, выполненное жирным шрифтом, о том, что предъявитель может требовать настоящее серебро в обмен на банкноту (рис. 1.9, лицевая сторона: «one dollar in silver payable to the bearer on demand», т. е. «один доллар серебром, подлежащий выплате по требованию предъявителя»)[59]. Конечно, это обещание давно отменено. В стране дяди Сэма мы верим, что стодолларовая купюра имеет большую ценность, чем однодолларовая, хотя в материальном отношении они неразличимы.

Итак, деньги работают только потому, что мы верим в них. Независимо от того, полагаемся ли мы на биткоины, какао-бобы или кредитные карты, их действие является актом нашей глубокой веры. Вот почему тема денег волнует философов, антропологов, моралистов и историков не меньше, чем экономистов. Мы переводим противоречия и парадоксы денег в шутки и каламбуры — ведь мы горим желанием овладеть ими, хотя, получив их, можем осуществить что-то нестоящее, а наши религиозные лидеры и вовсе собирают и тратят огромные суммы для того, чтобы предостеречь нас от сбора и траты больших сумм. Если вы «делаете деньги» в своем бизнесе, то вас хвалят, однако если вы будете «делать деньги» в своем подвале, то вас арестуют. Мы называем деньги «капустой» (cabbage), «хлебом» (bread), «моллюсками» (clams), «беконом» (bacon), «печеньем» (biscuits), «чеддером» (cheddar), «подливой» (gravy) и «тестом» (dough), но почти ничто из этого жаргонного словаря нельзя спутать с едой[60].

Рис. 1.10. Бумажный гуань, император Чжу Юаньчжан, Китай, 1368–1399 гг. ANS 0000.999.52979. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

«Быть у разбитого корыта» (broke) означает «остаться без денег», но быть брокером (broker) вероятнее всего будет означать, что вы «делаете деньги». Вы можете потратить деньги в прачечной, однако вам лучше не заниматься отмыванием денег. Имея «последний доллар» ваш путь лежит в дом престарелых, тогда как собственный дом мог бы обойтись вам «всего лишь» «в копеечку». Вы можете использовать деньги, чтобы «дать кому-то на лапу» — впрочем, зачем их вообще в кого-то «вкладывать»? Дело в том, что деньги настолько укоренились в нашей культуре, что мы редко обращаем внимание на вышеперечисленные языковые парадоксы. Как заметил английский писатель Дэвид Герберт Лоуренс, «деньги — это наше безумие, это наше обширное коллективное безумие»[61].

Парадоксально и то, что в Соединенных Штатах школьница может купить карандаш в школьном магазине за деньги (рис. 1.11), которые свидетельствуют от ее имени о безоговорочной вере в Бога, но в то же время государственная школа не может открыто признать этого же самого Бога в организуемых ею молитвах. Впрочем, на этом парадоксы не заканчиваются. На монетках школьницы, рядом с портретами президентов Джорджа Вашингтона и Томаса Джефферсона, владевших рабами, написан лозунг «Liberty» («Свобода»), а единственная частная резиденция, которую она может увидеть на своих монетах — это старый хозяйский дом на рабовладельческой плантации[62]. Девочка может говорить на любом из трехсот пятидесяти языков, выявленных Бюро переписи населения США, но лишь два из них, английский и итальянский, будут присутствовать на ее монетах[63]. Третий язык на деньгах — это латынь, которая, скорее всего, приведет ее в замешательство, прочти она на монете «E pluribus unum». Возможно, она никогда и не узнает, что эта фраза означает «из многих — единое», и не примет во внимание то значение, которое имеет число букв, из которых она состоит — тринадцать, по числу первых колоний[64]. Ее родители могут удивиться, почему президент Эндрю Джексон, выступавший против бумажных денег, изображен на их двадцатидолларовых купюрах. Такая позиция Джексона и, что важнее, его репутация в отношении рабства и обращения с коренными американцами, послужили причиной появления движения за полное исключение изображений Джексона с американских денег[65]. Некоторые нетерпеливые американцы даже использовали резиновые штампы, чтобы надпечатать лицо президента изображением Гарриет Табмен, американской активистки в борьбе против рабства[66].

Рис. 1.11. Мельхиоровая пятицентовая монета, Филадельфия, 1988 г. Томас Джефферсон / Монтичелло. ANS 1988.144.8. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В течение многих лет я предлагаю своим студентам разработать новый дизайн наших денег взамен существующего, который сделал из нас ходячие энциклопедии по американской истории и культуре. Студенты, имеющие различные предпочтения в отношении национальных символов, героев, идеологий и памятных дат, которые следовало бы продвигать, были вольны свободно отбирать их для своих проектов. Затем, собираясь вместе, мы обсуждали те изменения, что предлагались для денежной системы. Зачастую результат был удивительным, но всегда — весьма показательным. Так, одна студентка оставила на своих новых монетах девиз «We the People» («Мы, народ»)[67], но заменила фигуры известных лидеров зеркальной поверхностью, чтобы владельцы монет увидели самих себя на них. Заложенное в такие монеты послание, посвященное разнообразию[68], нашло искренне одобрение со стороны ее одногруппников. Другие студенты заменяли девиз «Liberty» («Свобода») на слова своего поколения — от «Peace» («Мир») и «Love» («Любовь») до «Tolerance» («Терпимость») и «Respect» («Уважение»). Надо сказать, что никто не оставляет на монетах латинскую фразу «E pluribus unum». Совсем недавно она проиграла хэштегу #MeToo[69], хотя один студент предложил компромиссный латинизированный вариант последнего #MeQuoque.

Но мы должны учитывать и тот факт, что деньги — это не просто набор рекламных слоганов, цикрулирующих среди людей. Деньги функционируют как в экономическом, так и в политическом и социальном поле. Например, многие жаловались на сексизм, из-за которого доллар с профилем Сьюзен Энтони[70] (рис. 1.12), спорадически чеканившийся в 1979–1999 годах, вышел из обращения вскоре после прекращения его выпуска. Некоторые связывали эту неудачу с системной мизогинией и полагали, что от монеты отказывались лишь из-за того, что она являла собой нежелательное вторжение знаменитой женщины в прежде строго мужское пространство американских денег. В связи с этим случаем можно отметить и плохой прием доллара с изображением Сакагавеи[71] в 2000 году. Зачастую приводится еще один убедительный аргумент о том, что доллар Сьюзен Энтони выглядел точно так же, как доллар с изображением Дуайта Эйзенхауэра[72], за одним исключением — на нем был портрет женщины, а не мужчины. Но мы не должны забывать того, что в неудаче, постигшей доллар Сьюзен Энтони, мог быть виноват … номинал монеты! Вообще, всякая новая долларовая монета может быть обречена на провал если для нее не окажется места в стандартных ящиках кассовых аппаратов. Доллар Эйзенхауэра был не лучше доллара Энтони, хотя мужская версия и имела одно заметное преимущество: доллар Айка был и больше, и тяжелее крошечного доллара Энтони, который был практически неотличим от монеты в 25 центов: разница в размерах между долларом Энтони и четвертаком составляла всего 2,24 мм. В результате доллар Энтони оказался в прямой конкуренции с четвертаками, играющими незаменимую роль в размене и сдаче. Впрочем, единственный честный способ проверить наши предположения — это провести в этой монетарной битве полов эксперимент с номиналами меньше доллара.

Рис. 1.12. Мельхиорово-медный доллар США, Сан-Франциско, 1979 г. Сьюзан Б. Энтони / Орел приземляется на Луну. ANS 1983.156.41. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В связи с различными номиналами интересно отметить, насколько быстро мы забываем, сколько их было в денежной истории США. В детском саду, куда ходит мой внук, висит плакат «Монеты» с большими картинками, которые подписаны «пенни», «никель», «дайм» и «четвертак»[73]. Текст плаката объясняет относительную стоимость каждого номинала, описывает его цвет и называет президента, изображенного на нем. Дети запоминают повседневную математику плаката, согласно которой сто пенни равняются двадцати никелям или десяти даймам или четырем четвертакам. Это — сильно урезанная система монетной чеканки, которую сегодняшние дети унаследовали от прежних времен, когда американцы имели дело и с полуцентовыми медными монетами (фототабл. 2) и с трехцентовыми никелевыми монетами (рис. 1.13).

Рис. 1.13. Медно-никелевая трехцентовая монета, Филадельфия, 1866 г. Свобода / Число III в венке. ANS 1908.93.145. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Несложно представить, сколь много поучительной информации и парадоксов скрыто среди других, почти что двухсот видов валют, используемых сегодня во всем мире[74]. И это количество описывает только ситуацию сегодняшнего дня, являющуюся последней фазой тысячелетней монетной истории, которая началась 2600 лет назад, когда в конце VII века до н. э. предприимчивые лидийцы изобретатели первые монеты. Их царство находилось в Анатолии (на территории современной Турции), в стране легендарных богатств, связанных с царем Мидасом, чье прикосновение превращало все в золото, и с Крезом, местным лидийским царем, имя которого стало синонимом достатка и употребляется до сих пор в крылатой фразе «богат, как Крез». До начала монетной чеканки древние общества определяли богатство землей, скотом и другими товарами, в соответствии с результатами измерений которых распределяли социальный статус и политическую власть. Распространение монет потрясло этот мир и определило его будущее вплоть до наших дней. Изобретение монет породило как надежду, так и страхи — некоторые восхваляли их появление, другие же забили тревогу. Монеты изменили сложившиеся отношения между землевладельцами и безземельными крестьянами, аграриями и торговцами, должниками и кредиторами, гражданами и правительствами, причем делали это так, что способствовали возникновению других, совершенно невероятных революционных нововведений, среди которых — рост розничной торговли, возникновение демократии, становление трагического театра и появление западной философии[75].

Первыми из греческих городов-государств, что признали эту силу, решили ее контролировать и в дальнейшем ее адаптировали, стали Афины, Эгина и Коринф. Позднее количество греческих государств, имевших собственные монетные дворы, перевалило за четыре сотни и каждое из них претендовало на монополию монетного производства в пределах своей территории, опасаясь последствий передачи этой новой технологии в частные руки. Города вводили свою собственную валюту и одновременно выражали через нее уникальность своей полисной идентичностью Монеты стали нести характерный рисунок, который нумизматы называют «тип», и, зачастую, надпись, которая называется «легенда»[76]. Благодаря этим типам и легендам, монеты быстро приобрели новую функцию — эффективных посредников, передававших ключевую информацию из рук в руки. Дизайн древних монет увековечивал исторические события, рекламировал местные продукты, продвигал различные ценности и религиозные культы, демонстрировал военную мощь, а также распространял изображения выдающихся произведений искусства и архитектуры. Например, на афинских городских монетах была изображена богиня Афина, покровительница города, первые буквы названия города (AΘE), мудрая сова (до сих пор являющаяся символом обучения) и оливковая ветвь, символизирующая основной сельскохозяйственный экспорт полиса (рис. 1.14). Таким образом, в дополнение к своим денежным функциям, монетная чеканка могла копировать, хранить и доставлять информацию способом, недоступным папирусу, пергамену и бумаге. Самые ранние монеты запечатлели в прочных металлах мимолетную историю забытого прошлого, работая как крошечные компакт-диски в античном мире, лишенном других средств массовой коммуникации.

Рис. 1.14. Серебряная тетрадрахма), Афины, 450–400 гг. до н. э. Афина / Сова. ANS 1949.128.2. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Изучение истории является прерогативой множества ученых различных специализаций, но одна группа этих ученых, возможно, менее известна, чем другие — это нумизматы. Так называются специалисты в области нумизматики — науки об изучении и хранении монет, а также связанных с ними денежных объектов. Проблема заключается в том, что нумизматика, получившая диковинное название и редко изучающаяся в школах или университетах, никогда не пользовалась большим вниманием со стороны современной культуры[77]. Очень мало людей ассоциирует нумизматику с монетами и другими формами денег, а если кто и делает это, то зачастую представляет себе отставшего от жизни коллекционера-домоседа. Поп-культуре еще предстоит вылепить из такого существа эквивалент Индианы Джонса или Лары Крофт. Пока что мы не следим за приключениями героя в фирменных белых хлопчатобумажных перчатках, вооруженного увеличительным стеклом, так что ни одна девочка, придя домой из кино, не скажет родителям: «Когда вырасту, я хочу стать нумизматом». Даже если бы она сделала это, ее родители полезли бы за словарем. Ведь до ее слов они ничего не знали ни о шведской королеве Кристине, которую называли «Минервой Севера», ни о графине Шарлотте Софи Бентинк — а ведь это были эрудированные нумизматы, лишенные предрассудков и на столетия опередившие свое время[78].

Нумизматика — благородная, хотя и без громкого имени дисциплина, уходящая корнями глубоко в античность, во времена, предшествовавшие Возрождению. Нумизматы были одними из первых исследователей, проявивших те таланты, которые ныне превозносятся Голливудом: им присущи героическая способность к тяжелой работе, храбрость и интеллектуальное любопытство, они обладают широким знанием языков, народов и изобразительного искусства, а также имеют полевой опыт и блестящую интуицию. История нумизматики порой удивительна: ее вдохновляли настоящие авантюристы, странствовавшие по экзотическим землям, отбивавшиеся от пиратов и пережившие пытки в плену диких племен внутренних районов, а, по крайней мере, в одном случае нумизмата изрубила на куски разъяренная афганская толпа. Знаменитый Жан Фуа-Вайян[79], обслуживавший нумизматическую страсть короля Людовика XIV, в 1674 году попал в руки алжирских пиратов[80] и чтобы спасти двадцать золотых монет, собранных для короля, Вайян храбро проглотил их. Некоторые из этих монет, совершивших мучительное путешествие по телу нумизмата, сбежавшего в конечном итоге из плена, поныне находятся в коллекции Национальной библиотеки Франции. В XIX веке начинающий нумизмат, капитан Артур Конолли[81], офицер британской разведки в Афганистане, был схвачен в Бухаре и содержался в темных недрах печально известной Клопиной Ямы. Насекомые и паразиты, роящиеся в этой безжалостной дыре, грызли его плоть, пока Конолли, наконец, не вытащили и не обезглавили[82]. В 1841 году в Кабуле была прервана дипломатическая и нумизматическая карьера сэра Александра Бёрнса[83] — он подвергся нападению и был расчленен в самом начале Первой англо-афганской войны[84]. Воображаемый Индиана Джонс меркнет по сравнению с ними, да и по правде говоря, многие из настоящих археологов, которых сегодня превозносят, начинали свою легендарную карьеру как нумизматы — в их числе сэр Уильям Флиндерс Питри[85], сэр Артур Эванс[86], Айвор Ноэль Хьюм[87] и Макс Маллован[88] (муж знаменитой Агаты Кристи)[89].

Те, кто задается вопросом, сделают ли криптовалюты когда-нибудь нумизматику устаревшей, упускают из виду несколько ключевых моментов. Подобно греческим храмам, пирамидам цивилизации майя или средневековым замкам, необходимость изучать монеты сохранится независимо от того, производятся они сейчас и используются или же нет. Пока человеческая история, начиная с 630 года до н. э. и до наших дней заслуживает понимания, — а это половина всей письменной истории, — монеты и те, кто их изучает, будут жизненно важны для общества. Даже если монеты когда-нибудь перестанут быть повседневными финансовыми инструментами (что весьма сомнительно), они сохранят свою важность и как историческое основание для нашего будущего, и как свидетельства нашего прошлого. Именно поэтому во всем мире насчитывается более 175 музейных коллекций, которые стремятся задокументировать эту долгую нумизматическую историю[90].

Один из показателей важности нумизматики обнаруживается при исследовании того, что цифровые валюты не смогут делать в будущем. Будучи дематериализованными и децентрализованными деньгами, криптомонеты не говорят ни о каком государстве и не заинтересованы в увековечении или передаче чего-либо, имеющего историческую ценность[91]. Они почти лишены тех качеств, которые делают традиционные монеты столь важными хранилищами социальной памяти, ведь человечество познает себя через текст и изображение — знание, которое по своей сути является нумизматическим. Каждая сберегательная касса является в то же время банком памяти, если в ее содержимом есть настоящие монеты.

Ученые-гуманисты XIV века, стоявшие у истоков Возрождения, в значительной степени полагались на нумизматику. Люди эпохи Возрождения изучали каждый нумизматический нюанс, чтобы разработать новые теории о классическом искусстве, архитектуре, портретной живописи и истории. Со временем, они стали использовать древние монеты с научной точки зрения и применять их для расшифровки неизвестных языков[92] и даже для реконструкции истории забытых царств, таких, например, как потерянное греческое царство Бактрия[93] на территории современного Афганистана[94]. К концу XIX века нумизматы выявили и проанализировали более двухсот тысяч разновидностей греческих и римских монет. К этому должны быть добавлены и другие монеты, не менее важные для мировой истории — китайские, индийские, мусульманские и другие, более современные валюты. Это то наследие, от которого мы не можем отказаться и тем более отказаться сейчас, в век новых криптовалют, которые могут лишить грядущие поколения этой непрерывно складывавшейся длинной цепочки нумизматических фактов.

По вышеизложенным причинам, цель данной работы заключается в донесении трех важных истин до широкой аудитории, возможно, ранее не знакомой с нумизматикой.

Во-первых, как и все формы денег, монеты — это не просто утилитарные объекты. Они побуждают нас размышлять о них не только с экономической точки зрения, но и как об объектах, принадлежащих нашей культурной, политической, художественной, религиозной, социальной и военной жизни. В своем наилучшем проявлении нумизматика сочетает в себе точность науки, значимость истории и пафос археологии. Мы должны выйти за пределы обыденного мира неодушевленных предметов, чтобы понять то, что монеты иногда являются нашими хозяевами, а не нашими слугами.

Во-вторых, нумизматика позволила выявить огромное количество информации о мировых цивилизациях, которую нельзя было получить никакими другими способами. Долговечность и повсеместное распространение монет создали непрерывный ряд исторических данных, не имеющий себе равных ни на каком другом носителе. Нумизматика не просто основана на фактах — она артефактна. Это важное измерение, которого часто не хватает в других областях, также изучающих тайны денег. Нумизматы находятся среди тех, кто внес наибольший вклад в изучение искусства и в гуманитарные науки. Однако иногда нумизматы разделяют с другими исследователями некоторые предвзятые мировоззрения, что способствует возникновению лженаучных построений. Новые поколения ученых должны искоренить из этой области знаний такого рода ошибки.

В-третьих, новые способы мышления о монетах открывают неожиданные возможности для будущих исследований в рамках тех же впечатляющих процессов, которые движут другими точными и социальными науками. Мы далеко не исчерпали того, что нумизматика может рассказать нам о наших предках и о нас самих, но мы не должны забывать и о том, что монеты — это объекты, достойные изучения сами по себе. Как только мы преодолеваем пренебрежение к монетам или к коллекционированию монет, мы вступаем в интенсивную фазу социального и исторического самосознания.

В последующих главах будет затронута каждая из этих истин. При этом будет сделана попытка размещения нумизматики в более широком, чем обычно принято, культурном контексте. Везде, где это возможно, будет рассмотрено появление монет в литературе и популярной культуре. Во второй главе «С точки зрения монеты» мы выделим из литературы и науки новый способ осмысления жизни, управляемой нашими деньгами. Как выглядят отношения между монетами и людьми с точки зрения монеты? Мы руководим деньгами или деньги управляют нами? Будет показано, что монеты могут не думать и не действовать, но они действуют так, как если бы они думали, и зачастую совершают поступки в ущерб своим человеческим носителям. Мы можем быть благодарны новым теориям о мемах и об агентности объектов[95] за этот необычный взгляд на экстраординарный «ум» денег.

Третья глава «Изобретение монет» переносит читателя в мир древних греков и их соседей. Что ранние общества использовали в качестве денег и почему вместо них в конечном итоге они стали чеканить монеты? Как эта денежная революция повлияла на социальную и политическую жизнь обычных людей? В четвертой главе «Первые нумизматы» исследуется интерес к отчеканным монетам со стороны выдающихся мыслителей древности и средневековья, от Аристотеля и Аристофана до Иисуса, Плиния Старшего и Николая Орезмского. Эти философы, писатели, ученые и богословы заложили основу для последующего всплеска нумизматических исследований в эпоху Возрождения (глава пятая «Вторая волна»). Подъем антикварианизма в XIV–XV веках способствовал практически маниакальным поискам европейскими королями, папами и князьями монет для своих собраний. В результате коллекционеры восстановили образ классического мира, собирая частные кунсткамеры (дословно — «кабинеты редкостей»), в которых экспонировались также и нумизматические коллекции. Энтузиазм иногда опережал интеллектуальную строгость, но в конечном итоге среди нумизматов возобладало стремление к дисциплинированному научному поиску (шестая глава «Наука и лженаука»).

Исследование отдельных монет может раскрыть бесчисленные секреты прошлого, но в случае обнаружения монетных кладов, доступных для изучения в качестве единой группы, наши знания увеличиваются в геометрической прогрессии. В течение последних 2600 лет люди копили, прятали и теряли монеты, но наряду с этоим также и находили тайники с ними. В седьмой главе «Находки кладов» читатели станут свидетелями того, что происходит, когда мы находим спрятанные сокровища — как при благоприятных обстоятельствах, так и в отсутствии таковых. Эти случаи заимствованы не только из различных литературных произведений, упоминающих драконов, пиратов и разного рода собирателей сокровищ, но и из реальной истории, включая в том числе и трагические события, последовавшие за извержением Везувия. В восьмой главе «Понимание кладов» объясняется то, как лучше всего анализировать доказательства, предоставленные монетными кладами. В этой главе приведена классификация кладов и даны представления о некоторых ловушках, с которыми сталкиваются нумизматы, встречающиеся с неполными или беллетризованными данными о кладах.

В девятой главе «Этос и этика коллекционирования» рассматривается сложная проблема, связанная с тем, есть ли у людей право торговать монетами, имеющими историческое значение. Представляет ли нумизматика как хобби опасность для истории и археологии? Чтобы поднять эту тему и обсудить как можно больше связанных с ней вопросов, я предлагаю провести тематическое исследование с участием коллекционера, академического ученого и группы студентов, знакомящихся с нумизматикой. И, наконец, в десятой главе «Путешествие продолжается» читатели столкнутся с будущим нумизматики. Куда она направляется? Что нового и значимого для XXI века могут сегодня сделать нумизматы? Одно из их достижений можно обнаружить в когнитивной нумизматике. И в завершении мы вернемся в мир мемов, чтобы наметить новый путь для изучения наличных Джонни — освященного давней традицией фундамента гуманитарных и социальных наук.

Нет никаких сомнений в том, что монеты существуют только по причине нашего собственного выбора и только в тех формах, что мы сами создаем. Они являются побочным продуктом человеческой изобретательности, которые сохраняют, благодаря своей материальности, вполне осязаемые записи о торговле, истории и культуре. Производство монет, помимо множества других смыслов, является тем зеркалом, в котором мы можем наблюдать самих себя. В свою очередь красота монет отражает присущий нам вкус, тогда как их функциональность служит нашим разнообразным социальным и экономическим интересам, а их движения следуют по путям, которые мы нанесли на карту исходя из собственных желаний. Своим созданием монеты обязаны нам и именно поэтому они столь эффективны в качестве исторических источников. Впрочем, все вышеперечисленное представляет обычную точку зрения, которую разделяют всеми нумизматами.

Однако следует учитывать и другую сторону монет, связанную с тем, что они, кажется, имеют собственное мнение по упомянутым вопросам. Так, в художественной литературе деньги иногда наделяются человеческими качествами, обретая при этом весьма властный голос. Эта позиция является естественным следствием таких общепринятых максим, как, например, «деньги решают». Но так обстоит дело не только в литературе. Например, специалисты по финансовому планированию тоже оживляют деньги, спрашивая у своих клиентов: «Вы работаете на свои деньги или ваши деньги работают на вас?» А иногда даже просто подброшенная монета решает все наши проблемы, как это происходит, например, в начале футбольного матча или при решении спора. Вспомните, как часто в своей жизни каждый из нас отходит в сторону и позволяет думать монете? Недавние исследования, базирующиеся на теории восприятия разумом[96], показывают, что приписывание деньгам человеческих качеств и эмоций может оказать глубокое влияние даже на человеческую благотворительность[97]. Оказывается, мы хотим, чтобы у наших монет тоже была совесть.

Очевидно, что есть много способов думать о монетах не только как о безжизненных предметах. Хоть это и покажется странным, однако такой подход глубоко укоренен в нашей культуре. Так, многие американцы не поднимут монетку, если она лежит вверх орлом, как будто случайная ориентация предмета имеет какое-то космическое значение. Широко распространенный обычай предполагает, что пенни хочет, чтобы нашедший перевернул его и положил обратно, лишь после этого соглашаясь принести пользу следующему прохожему. Надлежащее понимание нумизматики требует рассмотрения одушевленной стороны дела наряду с более распространенной точкой зрения, согласно которой монеты — это только безжизненные кусочки металла. Именно с такой целью в этой главе исследуется то, что можно было бы узнать, будь монета живой.

Старинный детский стишок о путешествии денег туда и обратно по магазинам и кабакам, среди которых был и знаменитый «Орел», оживляет картину вовлеченности монет в бесконечную суету, вызванную покупкой сегодня иголки с ниткой для портного, а завтра — кому-то эля, а кому-то риса или патоки[98]. В своем романе «Монета в девяти руках» Маргерит Юрсенар[99] рассказывает о напряженном путешествии итальянской лиры, соединившей в течение одного дня жизни художника, адвоката, врача, проститутки и потенциального убийцы Бенито Муссолини[100]. Некоторые авторы настаивают на еще большем, вопрашая: какие мысли могут быть у монет об их путешествиях? «Приключения шиллинга» Джозефа Аддисона[101], вышедшие в 1710 году, позволили монете рассказать о своих похождениях в руках художника, аптекаря, мясника, пивовара, скряги, проповедника, проститутки, солдата, повара, игрока, поэта и слепого нищего[102]. Совсем недавно нобелевский лауреат Орхан Памук в романе «Имя мне — Красный» дал возможность высказаться фальшивой золотой монете, которая так описала свою жизнь в Стамбуле: «Я поменяла пятьсот шестьдесят владельцев. В Стамбуле не осталось дома, лавки, базара, мечети, церкви, синагоги, где бы я ни побывала»[103]. На своем пути этот османский султани побывал в грязном носке крестьянина, в пропахшем чесноком рту менялы, в зарытом кувшине, в теле проповедника, в сырном круге, в дымоходах, печах, подушках, вьючных седлах и даже во дворцах Стамбула. Однако в качестве средства повествования эти монеты могут гораздо больше сказать о положении человека в обществе, нежели о себе самих.

Для большей глубины понимания нумизмат может обратиться к науке. Много лет назад нобелевской лауреат по физиологии Жак Моно[104] задался вопросом — что бы он делал, будь он электроном, живущим внутри химической реакции? Позднее Ричард Докинз из Оксфордского университета предложил нам думать о генах как о маленьких эгоистичных существах для того, чтобы лучше понять, почему гены делают то, что делают. В своей провокационной книге «Эгоистичный ген» Докинз фактически защищает практику научных персонификаций[105], заключающуюся в представлении изучаемого объекта живой автономной сущностью, что позволяет делать выводы о его поведении или объяснять его. Такая персонификация представляет собой развитие предположений, высказанных Аддисоном и Памуком, представляя деньги активными и энергичными, а не пассивными и бессильными. И хотя настоящие монеты, подобно электронам или генам, на самом деле не думают и не действуют, они действуют так, как если бы они думали. Монеты могут обладать тем, что некоторые антропологи называют «агентностью объектов», имея в виду возможность рассмотрения неодушевленных вещей как обладающих автономией и интенциональностью (то есть направленностью на некоторый предмет)[106]. Объекты различного рода «могут при определенных условиях быть личностями или действовать как личности: можно сказать, что они обладают личностью, проявляют волю, принимают определенные положения и отвергают другие, обладая, таким образом, свободой воли»[107]. Говоря в глубоком философском смысле, вещи обладают осмысленной жизнью[108].

Что мы обнаружим, если в качестве мысленного эксперимента заинтересуемся размышлениями монет об их собственном опыте[109]? Загляните внутрь любой из миллиона банок или коробок с мелочью, которые сегодня загромождают наши шкафы или полки (рис. 2.1), и обратитесь к их содержимому с двумя простыми вопросами: почему вы все круглые и почему вы в банке? С точки зрения монет, ответ прост — они именно то, чем они хотят быть и они именно там, где они хотят быть. Надо сказать, что такая возможность никогда не рассматривалась Аддисоном и Памуком, которые считали несомненным, что монеты томятся в банке и отчаянно пытаются из нее выбраться. По-видимому, в художественной литературе монеты жаждут контакта с человеком и ненавидят то время, когда их не выпускают в обращение. Шиллинг Аддисона описывает время, проведенное у скряги как «заточение», наполненное «невыразимым горем», потому что «мы, шиллинги, ничто так не любим, как путешествия»[110]. Вторит ему и султани Памука: «Мой страшный сон — на многие годы быть похороненным в кувшине в каком-нибудь саду под камнем»[111]. Когда же монета Памука неохотно признается в том, что является подделкой, она клянется читателю хранить эту тайну и добавляет извиняющимся тоном: «Спасибо за то, что снисходительно отнеслись к моему признанию»[112]. Романист считает, что этот артефакт не хочет быть таким, каким он является.

Но нумизмат, использующий метод научной персонификации, приходит к противоположному выводу. На самом деле, вопреки интересам своих обладателей, монеты предпочитают избегать обращения. Они абсолютно не волнуются о том, подлинные они или нет и им совершенно не доставляют удовольствие прогулки «вверх и вниз по Сити-роуд, в кабак „Орел“ и из него».

Рис. 2.1. Типичная тесная банка, наполненная мелочью. Предоставлено автором.

Они терпят эти путешествия лишь для того, чтобы найти банку, кувшин или темный угол, где могут укрыться от опытов, описанных Аддисоном, чью монету сгибали, а затем вновь распрямляли, или где могут избежать той жизни, что была у монеты Памука — ее надкусывали для проверки чистоты, она застревала в носу у ребенка, а одна женщина даже клала ее в рот точно кусочек сахара. Будучи очеловеченными, монеты должны были бы уклоняться от ежедневного износа в человеческих руках, карманах и кошельках, равно как и от того ущерба, что наносили бы им людские зубы, щипцы, торговые автоматы и кассовые аппараты. Они должны были бы питать отвращение к сувенирным машинам, которые их растягивают и превращают их в продолговатые жетоны. Им было бы горько из-за древнего ритуала сгибания монет, в ходе которого их приносили в жертву для исцеления или защиты человека[113]. Совершенно очевидно — люди опасны для монет.

Мы вправе отказаться и от представления о том, что интерес общественности к монете основан на ее обращении в обществе, благодаря чему проявляется ее полезность для людей, а в человеческом сознании запечетлевается ее дизайн, что в результате увековечивает ее существование. Вовсе нет. Дело в том, что человеческий мозг вообще непригоден для целей запоминания внешнего вида обращающихся монет. Ни один человек из десяти опрошенных не сможет точно описать деньги в своем кармане или кошельке. Попросите кого-нибудь нарисовать по памяти американскую десятицентовую монету, и он вполне правильно сможет указать только одну ее характеристику — то, что она круглая. Конечно, с точки зрения монеты, некоторое денежное обращение необходимо для того, чтобы побудить людей-хозяев способствовать рождению большего количества монет; но риски, существующие во время обращения, формируют враждебную среду, постоянно угрожающую долговечности монеты. Часто использующиеся монеты в конце концов истираются, покрываются пятнами или повреждаются, пока в конце концов не изымаются из обращения и отправляются на переплавку. Будучи расплавленным металлом, убитая монета теряет свои индивидуальные признаки и уже не может их воспроизвести. По этой причине монеты стремятся ускользнуть из обращения либо в накопления, либо при падении на землю закатываются как можно дальше от человеческих глаз. Когда шиллинг Аддисона в конце концов усвоил этот урок, он спрятался от людей, чем на некоторое время смог ускользнуть от опасности быть перечеканенным. Однако после того, как его нашли и вернули в обращение, надписи и изображения на нем стерлись от частого обращения, после чего его разрезали на куски и в конце концов отправили в переплавку[114].

И, действительно, — вышеприведенная стратегия шиллинга работает: практически все монеты прошлых веков, сохранившиеся до наших дней (а их миллионы), происходят из кладов или представляют собой случайные находки давно потерянных экземпляров. В среднем американском домашнем хозяйстве хранится 68 долларов в виде монет, которые лежат без дела в виде запасов, раздражающих их хозяев[115]. В период с 1991 по 2013 год миллиард банок с такими запасами был опорожнен в счетные аппараты сети «Coinstar», причем некоторые банки прошли этот путь неоднократно[116]. Ежегодно «Coinstar» обрабатывает 43 миллиарда монет на сумму около 2,7 миллиарда долларов. Эти цифры показывают, что наши монеты, не теряя времени, уходят из обращения, неустанно накапливаясь в надежде присоединиться к одному из кладов, который никогда не вернется в счетные аппараты. Причем инициируют этот процесс сами монеты, превратившиеся в обузу для людей, что носят их в виде тяжелых металлических отпрысков бумажных денег. В конце концов, содержимое наших тесных банок никогда не требовалось переводить в накопления, да оно и накапливалось-то вовсе не для пользы владельца. Уклоняясь от обращения, монеты недавно стали использовать даже коронавирус, что сильно встревожило как банкиров, так и ретейлеров. Так, в июле 2020 года Федеральная резервная система США столкнулась с опасениями встревоженных американцев по поводу катастрофической нехватки монет. Однако проблема заключалась вовсе не в их дефиците, а в том, что монеты простаивали в своих убежищах, находясь вне денежного обращения. ФРС даже создала специальную Целевую группу по монетам США, которая призывала американцев опустошать все нарастающее количество банок с монетами-раздражителями[117].

Поведение монет в этом мысленном эксперименте можно охарактеризовать как дарвиновское. Монеты, как и мхи или анемоны, стремятся выживать и могут делать это, не задумываясь о процессе. В биологии реальная борьба за выживание происходит на тех уровнях, что ниже уровня организма или вида — эта борьба заложена в наших генах. Все мы можем хотеть выжить, но наши эгоистичные гены борются в первую очередь за то, чтобы они могли воспроизвести себя и лишь во вторую очередь за то, чтобы воспроизвести нас. То же самое можно предположить и о монетах. Это становится очевидным, когда мы размышляем о мемах — слове, изобретенном Ричардом Докинзом для обозначения культурного эквивалента биологического гена. Мем — это закодированный фрагмент информации, который может быть воспроизведен и передан из поколения в поколение. Мемы могут включать такие вещи, как мифы, мелодии или привычки ума. Они выполняют такие задачи, как строительство убежища или придание определенного облика горшку. Как и в случае с ДНК, культурные мемы допускают сбои при копировании и передаче информации. Сегодня интернет-мемы возникают и развиваются со скоростью, превышающей любые скорости живого мира, за одним исключением — скорости вдохновленного биологией выражения «быть вирусным»[118]. Вариации, возникающие в результате такого развития, могут способствовать или препятствовать выживанию в ходе неумолимого процесса естественного отбора, конечным результатом которого является культурная эволюция. По иронии судьбы идея о том, что монеты эволюционируют таким образом, была предложена за много лет до того, как Чарльз Дарвин опубликовал в 1859 году «Происхождение видов»[119].

В мире монет султани из книги Памука никогда бы не извинялся за то, что он являлся подделкой. Если муха-разбойница (Wyliea mydas), маскирующаяся под осу, является полноправной частью природы и имеет в ней свое место, то и фальшивая монета должна быть признана реальной составляющей нумизматической жизни. Не следует ожидать, что «превосходные» мемы подлинных монет обрекут подделки на вымирание. На самом деле большинство подделок стараются максимально точно воспроизвести мемы подлинных экземпляров. Они придерживаются той же стратегии выживания, что и мимикрирующие в природе «поддельные» организмы (такие как муха-разбойница), и обеспечивают собственное выживание, обманывая своих хозяев и заставляя их относиться к ним как к чему-то другому. Итак, если у фальшивой монеты есть мемы, которые достаточно точно воспроизводят мемы настоящих монет, то почему эти мемы должны заботиться о том, какие — настоящие или поддельные — монеты являются их носителями? В своей совокупности мемы довольно эгоистичны и совершенно не заботятся о человеческих проблемах. Их название meme и вовсе громко заявляет лишь об их собственной повестке — MeMe («мне, мне») [120].

Каждая монета представляет собой мемплекс (собрание мемов), служащий спасательной шлюпкой для выживания всех мемов, которые она несет. Противоборство генов, существующее в биологической эволюции, отражается в культурной эволюции в виде противоборства мемов. Так, мемы, образующие монету, весьма эгоистично соревнуются, чтобы увековечить себя. Возьмем, к примеру, меметический замысел круглых монет. Такая форма хороша для наших торговых автоматов, но большинство монет были круглыми задолго до того, как технологии самообслуживании были усовершенствованы до сегодняшнего уровня. Округлость не является необходимой и для наших производственных процессов. На самом деле округлые монеты изготовить вовсе не легче, чем монеты других форм. Некоторые монеты и большинство заготовок для них производились посредством отливки, так что могли принимать любую форму — например, в древней Ольвии[121] бронзовые монеты отливались в форме выпрыгивающего из воды дельфина (рис. 2.2).

Рис. 2.2. Бронзовая монета в форме прыгающего дельфина, Ольвия, 500–400 гг. до н. э. Дельфин / Надпись. ANS 1944.100.14436. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В Китае производились монеты в форме сельскохозяйственных орудий, таких как ножи и мотыги (рис. 2.3), а каршапаны в древней Индии были квадратной или прямоугольной формы (фототабл. 3).

Рис. 2.3. Монета из медного сплава в форме мотыги, Китай, династия Восточное Чжоу, период Сражающихся царств, ок. 350–250 гг. до н. э. Надпись / Цифры. ANS 1913.28.267. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Недолговременные современные эксперименты над монетной формой включают в себя монеты в форме карты Австралии, отчеканенные в Перте, сомалийские монеты в форме гитары и однодолларовые монеты Бермудских островов ожидаемо треугольной формы.

Вдумчивый нумизмат, желающий понять точку зрения монеты, может задаться вопросом — какую же пользу приносит деньгам их круглая форма? Способствует ли она сохранению мемплекса на протяжении веков? Конечно, существенным преимуществом такой формы является то, что круглая монета может катиться. При падении — например, в переполненной очереди у кассы — некоторые монеты будут привлекать к себе наше внимание, громко стуча по полу или же долго на нем вращаясь, однако наряду с этим несколько монет улетят в случайных направлениях из зоны падения и почти незамеченными закатятся в темные углы. Так наши деньги попадают под полки, под обувь, за ящики и в углы как будто они живые и пытаются убежать. В большинстве случаев тщательный поиск монет невозможен или же нецелесообразен, за что наши неуловимые деньги должны быть особенно нам благодарны. Поведение брошенных монет имитирует тактику уклонения лисиц, попавшихся в ловушку, а затем внезапно вырвавшихся на свободу: некоторые из них останавливаются, а другие разбегаются — это эволюционная реакция, повышающая шансы на то, что хотя бы некоторым удастся спастись. Монетам тоже нужна такая возможность. Будучи дискообразными по форме, монеты могут удариться о землю различными своими частями, поэтому некоторые из них вызывают переполох своим вращением, звоном или подпрыгиванием. Однако это лишь отвлекающие маневры, которые помогают сбежать другим монетам. В свою очередь убегающие монеты движутся, как правило, не по прямым линиям, а по дугам, чтобы лучше обходить вещи. И, наконец, когда беглецы устают, они падают на землю и пытаются слиться с ней. В результате процент успеха среди сбежавших монет оказывается весьма впечатляющим[122].

Эгоистичный мем округлости не заботится о неудобствах или дискомфорте, возникающих вследствие его побега, как и не заботится он о судьбе отдельных монет. Падая, монеты не устраивают собрание, чтобы обсудить, какие из них подпрыгнут, какие будут звенеть, а какие укатятся. Потенциально каждое из этих событий возможно, но пока они летят вниз, монеты не отдают предпочтения ни одному из исходов. Мем округлости направлен лишь на то, чтобы улучшить свои собственные шансы на выживание. Для этого он не нуждается в том, что бы ускользнули все монеты — достаточно лишь одной-двух. С другой стороны, может возникнуть искушение отклонить представление об упрямстве сбежавших монет и увидеть в них пример резистенциализма — шутливой философии, утверждающей, что неодушевленные предметы активно враждебны людям[123]. Резистенциализм приписывает повседневным вещам деятельность и индивидуальность, но лишь подлую и злобную по своей природе. Для резистенциалистов целью потерянных ключей, пропавшего носка или упавших монет является стремление к разочарованию людей, этакое зло ради зла. Но все же, видится, что сбежавшие деньги можно рассматривать как преднамеренно эгоистичные в дарвиновском смысле и равнодушные к попутном возникающему ущербу для людей.

Монеты, который находятся в обращении до тех пор, пока их не расплавят, теряют в таком случае все присущие им мемы и уже не могут передать коды своей формы, размера и дизайна другим монетам. Но мемы — будь то мем округлости как в описанном выше примере, или иные мемы — помогают монетам сохраняться. Конечно, мемы одноцентовой монеты, определяющие ее размер и цвет, не совпадают с мемами десятицентовой монеты; но, тем не менее, все эти различающиеся мемы в каждом мемплексе поддерживаются общим мемом округлости. Рассмотрим, например, одноцентовые монеты, наиболее уязвимые ввиду их частого использования. Всем, кто работает с кассовым аппаратом, хорошо известно, что для того, что бы иметь возможность выдать сдачу на любую сумму меньше доллара требуется как минимум десять монет: один пятицентовик, два десятицентовика, три четвертака и четыре цента (обратите внимание и на то, что при составлении 80 % любых сумм меньше доллара нужна одна или несколько одноцентовых монет). Повседневная торговля в Соединенных Штатах требует гораздо более частого обращения с одноцентовыми монетами, чем с монетами других номиналов. Экономисты называют частоту использования монеты «скоростью обращения» и увеличение этой характеристики смертельно для монет. Однако высокоуязвимые в этом смысле одноцентовые монеты выработали успешные комбинации мемов для сохранения друг друга[125]. Так, круглая форма облегчает их разбегание, а малый размер, темная окраска и низкая стоимость помогает им успешно скрываться от людей. На протяжении многих веков монеты самого низкого достоинства обычно изготавливались из менее блестящих металлов, таких как бронза или медь, которые быстрее тускнели — это свойство успешно маскирует монеты, достигшие своего убежища в грязи или же в темных углах. С другой стороны, их низкая стоимость снижает вероятность того, что человек, оборонивший одну из них, будет долго и упорно искать потерю или даже подберет ту монету, которую потерял кто-то другой. Иными словами, в этих ситуациях большинство из нас сделает именно то, что от нас хотят монеты.

Как выше отмечалось, люди иногда подчиняют свободу своей воли диктату монет. Мы ежегодно отмечаем эту капитуляцию в День подбрасывания монеты 1 июня, вспоминая событие, благодаря которому первым пилотом самолета стал Орвилл Райт, а не его брат Уилбер[126]. Иногда и другие, не менее важные решения подчинялись беспристрастному и неинформированному выбору одной монеты. Так, в 1845 году подбрасывание одноцентовой монеты определило название для города Портленд в штате Орегон; впоследствии так называемый «портлендский пенни» был вознагражден комфортной пенсией в Орегонском историческом обществе[127]. Монетка часто требуется для принятия трудных решений и в мире спорта — от выбора того, кто начнет футбольный матч до выбора порядкового номера спортсменов, выставленных на драфт.

Одно важное решение, принятое американскими монетами в ущерб интересам людей, заключается в том, что центы вообще должны продолжать существовать. Дело в том, что этот номинал давно превратился в нечто бесполезное, к тому же он становится все менее рентабельным и все более опасным для человека-носителя. По данным Бюро трудовой статистики США, с 1913 года покупательная способность цента рухнула почти что в 25 раз[128]. Кроме того, центы теперь на 97,5 % состоят из цинка, что делает эти монеты более токсичными по сравнению с их предками из меди или бронзы[129]. Из-за химической активности цинка, центы опасны, а зачастую и смертельны для домашних животных и детей при проглатывании. Наконец, центы не только становятся все менее ценными и все более опасными, но и само их производство становится неприемлемо дорогим для людей. В мире, полностью контролируемом человеческим расчетом, номинальная стоимость каждой монеты должна быть выше стоимости ее производства. Эта концепция, известная как «сеньораж», позволяет правительствам в буквальном смысле делать деньги, делая деньги. Однако чеканка одного цента сейчас стоит уже почти два цента, так что США несут значительные финансовые потери производя миллиарды одноцентовых монет каждый год[130]. Из-за того, что использование одноцентовой монеты сохраняет операции с наличностью, компании и клиенты каждый год терпят убытки в 730 миллионов долларов. Люди еще больше усугубляют эту проблему, оценивая почти все товары таким образом, что для завершения транзакции требуются центы — например, ставя цену 1,99 доллара вместо ровно двух долларов. Практика так называемого психологического ценообразования имеет долгую историю, которую монеты очень успешно использовали[131]. В ответ на такое положение дел Австралия и Канада, например, отказались от монет с наименьшим номиналом, что, однако, лишь сместило давление на следующий по величине номинал. В Соединенных Штатах такой сдвиг означал бы давление на пятицентовую монету, стоимость производства которой также превышает ее номинал, достигнув 7,62 цента в 2019 году[132].

Монеты полагаются на людей не только в том, что люди их выбросят или же благополучно ссыпят в банки, но — по крайней мере, некоторые из них — и в том, что их закопают или утопят. Такая стратегия предлагает давнюю альтернативу для тех популяций монет, которые вряд ли можно отнести к числу простаивающих из-за своего неудобства в обращении. Следуя ей, монеты из неокисляющихся драгоценных металлов надеются, например, попасть на тонущий корабль, ведь море для них безопасно. Другая стратегия выживания для ценных монет, которые слишком блестящи, чтобы просто ускользнуть из виду, когда их уронили, и которые мы будем усердно искать, стараясь вернуть их себе, заключается в захоронении на суше. Вообще, надо сказать, что дорогие монеты почти никогда не выходят из обращения и не попадают в наши банки для мелочи. Собственно поэтому рассуждения, справедливые для цента, не всегда будут работать для серебряного доллара). Мемы каждой монеты стремятся к выживанию — некоторые из них убеждают нас припасти одни виды монет в качестве украшений или декоративных имитаций[133], тогда как другие монеты услужливо предлагается отложить для религиозных целей — будь то пожертвования под фундамент храма по данному некогда обету или же талисман на удачу, прибитый к кораблю[134]. В этом ряду находится и древняя традиция класть монеты на глаза или в рот умершего, чтобы оплатить его переход в подземный мир[135]. Однако ценные монеты, более других наших любимых занятий, нуждаются в том, чтобы мы обращались с ними очень внимательно — как с сокровищами.

Различного рода человеческие трагедии, такие как забывчивость, настигшая захоронителя клада, испорченная карта сокровищ или виселица, от которой не смог уйти пират, мешают возвращению зарытых кладов, принося таким образом пользу спрятанным монетам (об этом рассказывается в седьмой и восьмой главах). Если возвращение клада откладывается на достаточно долгое время, то его монеты станут настолько ценными, что находчики будут их холить и лелеять в «музеях», или частных коллекциях. Посетите любую крупную выставку монет и вы увидите съезд выживших и отреставрированных старых монет, празднующих свою встречу на зависть всем сегодняшним деньгам, приходящим на вечеринку в карманах, а не в специальных контейнерах. Все присутствующие на этом съезде знают, что подавляющее большинство поныне здравствующих коллекционных монет происходят из зарытых сокровищ. Это результат естественного отбора, который не требует особого замысла со стороны самих монет. Ровно также белке не обязательно быть гениальной, чтобы делать то, к чему ее вынуждают гены — она просто закапывает много желудей в тайники, но иногда она забывает некоторые из них, а иногда ястреб настигает ее прежде, чем она съест все закопанные орехи. Однако и потерянные желуди в конечном итоге идут на пользу белке, хоть она и идет на такую жертву не добровольно. Природа создала желуди и целую эффективную систему, с помощью которой поедатели желудей помогают размножению деревьев, что в свою очередь ведет к росту числа желудей. Это приносит пользу всей экосистеме от желудя до ястреба и гарантирует, что гены деревьев и животных продолжат реплицироваться. Даже когда желудь «выходит из строя» и его съедают, его потеря способствует пропитанию животного, которое играет важную роль для будущих дубов. Точно так же ведут себя и монеты: одни закапываются и служат интересам доставшего их из укрытия человека (это — симбиоз), другие же остаются сокрытыми и служат собственным интересам за счет спрятавшего их человека (а это — паразитизм). Независимо от того, сознательно ли монеты планировали это или нет, но заставлять людей прятать ценные монеты стало выигрышной стратегией для тех из них, которые иным путем — укатываясь от владельца или прописываясь в тесной банке с мелочью — вряд ли ускользнули бы из обращения.

Судьба монет, извлеченных из некогда зарытых сокровищ, вызывает в уме еще одну биологическую метафору, связанную с вылупившимися морскими черепашками. Как из сокровищ, так и из черепашьих яиц выживут только лучшие — будь то самые быстро ползущие черепашки, способные убежать от поджидающих их хищников, или же самые привлекательные монеты, способные уклониться от плавильного котла (как, например, представленная на рис. 2.4). Законы, управляющие этими процессами, неизменны и математически точны, хотя мы часто сводим их лишь к проявлениям слепой удачи или божественного (а может, человеческого) вмешательства. Без сомнений, случай играет свою роль как в том, кто найдет монетный клад (археолог или мусорщик), так и в том, кто обнаружит черепашат (зоозащитник или хищник), однако эти непредвиденные обстоятельства не меняют общего результата. Такая стратегия выживания представляет собой иллюстрацию, как будто сошедшую со страниц дарвиновской биологии. Подобно тому, как сейчас существует множество видов животных и растений, некоторые из которых все еще очень похожи на своих предков, живших миллионы лет назад, тогда как другие эволюционировали от вымерших ныне видов, так и монетная чеканка существует во многих формах — как старых, так и новых. Различные деньги разошлись по всему миру как ветви разросшегося филомеметического дерева. Однако для конкретного растения, животного или конкретной монеты не всегда может быть гарантировано выживание, поскольку окружающая среда иногда превышает ее способности к адаптации и воспроизведению, что в результате приводит к вымиранию. Впрочем, появление бумажных денег, чековых книжек, кредитных карт и криптовалюты пока что не привело к таким же последствиям, которые вызвало падение астероида 65 миллионов лет назад в отношении нептичьих динозавров[136].

Рис. 2.4. Серебряная) тетрадрахма, Амфиполь[137], 390–370 гг. до н. э. Аполлон / Факел. ANS 1967.152.159. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Потребность в материалах, и в первую очередь в металлах, из которых изготавливаются монеты, ограничивает их численность и срок службы. Как и в живом мире, который должен постоянно перерабатывать сам себя, Природа располагает не таким уж большим количеством строительного материала для наших артефактов. Дефицит некоторых металлов делает монеты очень уязвимыми в по отношению к переплавке и повторному использованию, например, в стоматологии, электронике или в производстве ювелирных изделий. Популяция монет может быть рассчитана с точки зрения коэффициентов рождаемости и смертности как функция производительности монетного двора, поэтому Монетный двор США[138] отслеживает фактические темпы износа монет (которые по его оценкам составляют около 5,5 % в год) ровно так же, как биологи отслеживают популяции животных. Ежегодный уровень рождаемости монет в США составляет около 12 миллиардов штук, что является здоровым показателем, поддерживающим постоянное количество монет, поскольку, как уже было показано, большинство из них представляют собой одноцентовые и пятицентовые монеты, от которых люди стремятся избавиться.

Денежная масса в античном мире регулировалась статистическими данными гораздо менее жестко, чем это происходит в современных государствах. Когда у древних людей заканчивались запасы монет, образовавшийся разрыв мог восполняться неофициальной чеканкой[139]. Однако, уже самое раннее монетное производство алчно эксплуатировало постоянную воинственность своих хозяев — ведь чем больше греки и римляне воевали, тем больший объем монет требовался для оплаты войн. Такая тесная связь между чеканкой монет и вооруженными конфликтами давно была признана нумизматами, экономистами и историками[140]. Поэтому неудивительно, что греческие монеты никогда не были так хороши, как во времена правления Александра Македонского — завоевателя, при котором темпы монетного производства взлетели до беспрецедентного уровня[141]. Это наблюдение над качеством получавшихся монет, конечно, поднимает вопрос и о репродуктивных системах. Большинство монет рождается в результате спаривания двух родителей, называемых штемпелями, приходящихся по одному на каждую сторону монеты. Лицевой штемпель вносит свои мемы для стороны, которую мы называем «орлом», а оборотный штемпель несет мемы для стороны, называемой «решкой». Монетные штемпели вырезали из закаленного металла, так что когда между ними помещалась более мягкая пластинка из бронзы, серебра) или золота, то вследствие удара штемпели переносили на пластинку свой дизайн (то есть свои мемы) и получалась монета (рис. 2.5). Вплоть до недавнего времени (когда штемпели уже начали эффективно клонироваться), каждый штемпель лицевой стороны хотя бы немного отличался от любого другого штемпеля лицевой стороны, и то же самое было верно для штемпелей оборотных сторон. Если кто-то пытался вырезать вручную два совершенно одинаковых штемпеля, то они всегда получались разными.

Рис. 2.5. Чеканка античной монеты. Рисунок автора.

Родительские штемпели монеты соединялись в пару на монетном дворе, где их потомки чеканились один за другим с помощью бьющего сверху молотка (рис. 2.6). Тщательное исследование обычно позволяет нам определить, какое потомство было произведено с помощью определенных лицевых и оборотных штемпелей, что сродни отслеживанию ДНК. Говорят, что монеты, имеющие общий родительский штемпель (или пару штемпелей) соединены в штемпельную связь, как, например, монеты на фототабл. 4 и 5. Представленные на ней пять серебряных) монет бактрийского царя Аминты имеют лицевые стороны, созданные одним и тем же штемпелем, однако для оборотной стороны были использованы два штемпеля: три монеты слева и две справа отчеканены двумя разными штемпелями оборотной стороны. В некотором смысле один «отцовский» штемпель произвел все это потомство посредством двух «материнских» штемпелей, один из которых произвел на свет тройню, а другой — близнецов.

Рис. 2.6. Серебряная медаль Американского нумизматического общества, Нью-Йорк. Чеканщик за чеканкой монет / Памятная надпись. ANS 1984.121.3. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Из-за механических воздействий при выпуске монет большими тиражами, оборотные штемпели, подвергающиеся прямому удару молота, изнашиваются раньше лицевых, закрепленных в наковальне. Таким образом, родительский лицевой штемпель (назовем его «A») может совмещаться с оборотным штемпелем (назовем его «1») тысячи раз, чтобы образовать поколение, которое можно назвать «мемплекс A1». Затем, как показано на рис. 2.7, A может еще пару тысяч раз соединяться с новым родительским оборотным штемпелем 2, чтобы произвести «мемплекс A2» — сводного брата A1. Процесс может быть продолжен далее в виде «мемплекса A3» или же, если в дальнейшем лицевой штемпель A заменить на новый родительский лицевой штемпель В, то начнет производиться «мемплекс B3». Если после серии скрещиваний до нас дойдет достаточное количество монет, то исследователи смогут реконструировать все генеалогическое древо от A1 до, например, Z128.

Рис. 2.7. Модель образования штемпельных связей монет. Рисунок автора.

Известно, что среди многих видов животных самцы могут производить больше потомства, чем самки. Это ситуация аналогична тому, что лицевой штемпель физически способен производить больше монет, чем оборотный, а это означает меньший вклад лицевых сторон в набор монетных мемов по сравнению с оборотными. Таким образом, меметическая эволюция в большей степени управляется более вариативными оборотными штемпелями. Так, например, во впечатляющей публикации Эриха Бёрингера, посвященной ранним греческим монетам Сиракуз[142], было выявлено 733 штемпельные пары, которые включали 364 лицевые стороны и 500 оборотных[143]. Поскольку оборотная сторона монет, будучи функцией от более разнообразного мемофонда, эволюционирует быстрее, то мы обнаруживаем, что в периоды высокой активности монетного производства, как, например, в эпоху эллинизма, оборотные стороны монет действительно менялись чаще и гораздо более резко, нежели лицевые стороны. Каталоги, описывающие античные монеты, обычно тоже демонстрируют эту закономерность: на последних страницах читатели находят пометку «лицевая сторона такая же, как у предыдущего экземпляра», за которой следуют длинные списки вариантов оборотной стороны.

Следует помнить, что мемы живут как в штемпелях, так и в их потомках. Родительские штемпели воспроизводят свои мемы только в питательной среде монетного двора, но их потомки могут свободно воспроизводить унаследованные мемы, повсюду вызывая подражания себе. Последний метод сродни самокопированию, которому подвержены почти все культурные мемы, как, например, пульсирующая двухнотная тема из фильма «Челюсти». Этот вездесущий музыкальный мем зародился в голове композитора, затем его нотировали, исполнили целым оркестром, записали в составе саундтрека, сыграли в тысячах театров, а в современной культуре его просто стали беспрестанно напевать. Монеты тоже воспроизводятся более чем одним способом, но их мемы труднее поддаются точному запоминанию. Большинство людей плохо скопируют сложные мемы монет, полагаясь только на свою память. Для хорошей копии нам нужна реальная вещь и монеты, будучи мемплексами, кажется, знают об этом. Вот почему монеты и их мемы должны были физически выжить за пределами монетного двора — чтобы их можно было успешно воспроизвести. Они должны были циркулировать в течение некоторого опасного времени, пока часть их смогла бы обосноваться в безопасном месте и постаралась бы сохранить свои мемы для прямого копирования в будущем. Например, античная афинская монета несет мемы, которые можно найти на современной греческой монете в один евро, выпущенной 2500 лет спустя (сравните оборотные стороны монет на рис. 1.14 и 2.8)[144]. Но так произошло вовсе не потому что эти мемы передавались посредством общего штемпеля или добросовестно переходили от человека к человеку в непрерывной ментальной цепи. Нынешнему евро нужны были античные монеты, чтобы продемонстрировать свою жизнеспособность: он наследовал свой меметический план посредством репродуктивной имитации на современные штемпеля.

Рис. 2.8. Мельхиоровый евро, Европейский союз, 2002 г. Карта Европы / Копия афинской монеты (см. рис. 1.14). ANS 2002.24.111. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Некоторые греческие цари древней Бактрии в память о своих предшественниках воспроизводили мемы более ранних монет, стараясь снабдить их такими полезными надписями, как, например, «[монета] Антимаха Теоса, [но выпущенная] во время правления Диодота Сотера» (рис. 2.9).

Рис. 2.9. Серебряная) тетрадрахма Антимаха Теоса («Бога»), выпущенная в честь более раннего монетного типа Диодота Сотера («Спасителя»), Бактрия, II в. до н. э. Диодот / Зевс-Громовержец. ANS 1991.95.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Также поступали и некоторые римские императоры, подражавшие более старым монетам с добавлением к ним латинской пометки «REST[ITUIT]», т. е. «возвращенный», чтобы показать преднамеренность чеканки ими копий[145]. Пример этого иллюстрирует рис. 2.10, на котором представлена золотая реплика Траяна[146] с бронзового выпуска Гальбы[147] (рис. 2.11). Такие примеры показывают, что сильные мемы сохраняются благодаря репликации и мутации.

Рис. 2.10. Золотой ауреус Траяна, выпущенный в честь более раннего монетного типа Гальбы (см. рис. 2.11), Рим, 98–117 гг. н. э. Гальба / Либертас. ANS 1957.191.28. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 2.11. Бронзовый сестерций Гальбы, Рим, 68–69 гг. н. э. Гальба / Либертас. ANS 1944.100.55129. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Но сохранение мемов может происходить и во враждебной среде. Например, мему фигуративного искусства было довольно трудно выжить на мусульманских монетах из-за присущей им давней традиции аниконизма[148]. Тем не менее, в XII–XIII веках местные правители Джазиры[149] копировали на свои монеты рисунки с древнегреческих и римских денег, включая портреты античных царей-многобожников и изображения языческих богов (рис. 2.12).

Рис. 2.12. Медный фалс Сайф ад-Дина Гази II Зенгида, Джазира, 1169–1176 гг. Фигура в шлеме / Надпись. ANS 1937.1.3. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Безусловно, эти мемы были воспроизведены с образцов возрастом более тысячи лет, а не передавались по памяти.

Эссеист Лайонел Триллинг[150], более точный в своих оценках, чем Аддисон и Памук, был прав, когда писал о монетах и цивилизации следующее:

Что бы ни делали наши деньги, удобно расположившиеся глубоко в наших карманах, кошельках или копилках, их поведение вызывает бесконечные размышления философов, ученых, поэтов и писателей. Живые ли вообще монеты? Есть ли у них голос? А воля? А своя точка зрения? Эти вопросы нельзя понимать в буквальном смысле, что, впрочем, не должно ограничивать нашу способность исследовать жизнь монет для лучшего понимания этих сложных артефактов. В результате таких исследований нумизмат должен будет поделиться с другими людьми — включая писателей и поэтов — сутью и индивидуальностью монет как особенных объектов, вызывающих наш непреодолимый интерес с тех пор, как 2600 лет назад они были изобретены. Как к раз к первым монетам мы и обратимся в следующей главе.

Как только мы знакомимся с чудом отчеканенных денег, нам уже трудно представить прошлое без них. Гомер сообщает, что во время Троянской войны (которая произошла около XII века до н. э.), люди получали желаемое либо путем насильственного захвата, либо же в ходе обмена на другие ценные вещи. Валютой гомеровским «длинноволосым» ахейцам и другим греческим воинам служили металлические слитки, домашний скот, шкуры и пленники. Когда Гомер создавал «Илиаду» и «Одиссею», он еще жил в безмонетном мире, поэтому его поэзия не засорена экономическими анахронизмами, которые поразили более поздние произведения. Так, рассказывая о монетизированном мире II века н. э., древнегреческий биограф Плутарх[153] приписывал монетную чеканку афинскому герою Тесею — легендарному убийце минойского Минотавра, который жил за несколько поколений до Троянской войны[154]. Подобным образом и автор VI века н. э. Иоанн Лид приписывал первые римские монеты царю Нуме[155], преемнику Ромула[156], а Плиний Старший, живший в I веке н. э., относил начало чеканки римских монет к правлению древнеримского царя Сервия[157]. Однако все эти римские цари настолько же мифичны, как и троянский царь Приам или греческий герой Тесей и все они жили задолго до того, как появились первые монеты[158]. И тем не менее, эти заблуждения продолжают жить и сегодня — например, в фильме Вольфганга Петерсена «Троя» 2004 года зрители видят в руках царя Приама монеты, которых не будет еще шестьсот лет. Да уж, поместить монеты в гомеровскую Трою — все равно, что посадить Жанну д’Арк в реактивный истребитель во время осады Орлеана в 1429 году. Все же хронология немаловажна.

Задолго до введения монетной чеканки, деньги — в самом общем смысле этого слова — должны были возникнуть внутри зарождавшейся концепции материального владения и обладания действительно ценными вещами, что в корне отлично от нашего современного представления о монетах как о вещах, ничего не стоящих, но представляющих ценность. Мы не знаем, когда и где люди впервые стали думать не просто об использовании, а о владении неким животным или зеленеющим лугом, а может и целым озером[160]. Археологи, антропологи, экономисты, политологи, философы и историки подходят к этой проблеме с разных точек зрения, обращая особое внимание на свои собственные варианты доказательств[161]. Одни концентрируются на предмете, другие же на мышлении, стоящем за ним. Но все мы должны задаться вопросом — что представляла из себя первая форма денег, и смогли бы мы распознать ее, если бы нашли? Что стояло за этой вещью в первую очередь — нечто экономическое или нечто религиозное, нечто политическое или нечто военное? Как лучше всего было бы ее описать: как товарный кредит, как портативную систему счета или же как плод нашего первобытного финансового воображения?

Очень долгий путь связывает самые ранние прото-деньги, возможно, представлявшие собой блестящую бусину или наконечник стрелы правильной формы с монетами, чеками, банкнотами и криптовалютами, которые мы используем сегодня. Известно, что первым, кто выдвинул гипотезу о том, как началось это путешествие, был греческий философ Аристотель, живший в IV веке до н. э. Аристотель считал деньги естественным продуктом, возникшим в ходе меновой торговли между первобытными народами, и эта теория позднее была многократно воспроизведена в работах Абу-л-Фадла ад-Димашки[162], Джона Локка[163], Адама Смита[164] и других исследователей. Чтобы понять модель Аристотеля, нам надо представить упрощенную сельскохозяйственную общину, состоящую из четырех соседей-крестьян, которых мы обозначим через буквы A, B, C и D, как это показано на рис. 3.1.

Рис. 3.1. Диаграмма, показывающая обмен товарами согласно Аристотелю. Рисунок автора.

Каждый из этих людей хочет что-то приобрести, и каждый из них имеет нечто, что готов отдать в обмен за это. Однократный прямой обмен товарами без использования денег требует так называемого «двойного совпадения желаний», при котором каждая сторона обладает именно тем, что нужно другой стороне. В случае, представленном на рис. 3.1. такими сторонами будут только A и C, тогда как их соседи B и D не смогут принять участия в обмене. Однако успех обмена между A и C требует еще одного фактора: виноград крестьянина A должен точно соответствовать стоимости визжащей свиньи крестьянина C, если только C не захочет отрезать часть от свиньи, которую захочет продать. Если же крестьяне B и D привезут свои скоропортящиеся товары на центральный рынок, то это им поможет только в том случае, если на рынке будет и крестьянин C: тогда B обменяет у D яйца на виноград, а затем полученный виноград B обменяет на свинью крестьянина C. Но в этом случае крестьянин A остается со своим виноградом, не получив свинью.

Введение еще одного соседа, будь он, например, плотником, а не крестьянином, усложняет этот сценарий. Плотник может умереть с голоду, ожидая двойного совпадения желаний, или того, что свинопасу понадобятся стол и стулья, достойные его свиньи. Добавление горшечника, которому нужны яйца, и птичника, которому нужен сарай, потребует такого усовершенствования торговли товарами и услугами, что оно каким-то образом включит и плотника, которому, в свою очередь, требуется набор керамической посуды. Более беспокойный аналог этой ситуации можно найти в одном эпизоде классического телесериала «Чертова служба в госпитале Мэш» — комедии положений 1970-х годов, действие которой происходит в передвижном армейском госпитале во время Корейской войны. В одной из серий мы наблюдаем за мучениями армейского хирурга Пирса «Ястребиного Глаза» в исполнении Алана Алда, который умоляет заменить его поврежденный ботинок[165]. Однако ни один из его товарищей в лагере не продает Ястребиному Глазу запасной ботинок, поэтому он пытается обратиться за помощью к сержанту-снабженцу. Но сержант отказывается сотрудничать с ним, поэтому доктор с замерзшими пальцами спрашивает его, не хочет ли он чего-нибудь, что могло бы ускорить выполнение приказа? Действительно, у сержанта болит зуб, поэтому хирург обещает найти дантиста в обмен на новый ботинок. Однако местный дантист сделает одолжение Ястребиному Глазу только в обмен на увольнительную в Токио, тогда как командир Ястребиного Глаза не подпишет ее, если как-нибудь не успокоит разгневанную старшую медсестру больницы. Она в свою очередь сменит гнев на милость только в том случае, если Ястребиный Глаз раздобудет праздничный торт для ее раздосадованного парня. Итак, Ястребиный Глаз должен заключить сделку с ротным писарем, готовым обменять торт на свидание с одной из медсестер. Впрочем, она может согласиться на свидание только в том случае, если Ястребиный Глаз найдет ей фен. Единственный же фен принадлежит капралу-трансвеститу, который не желает ничего иного, кроме как увольнения из армии по восьмому разделу[166]. Для этого его бумаги должны подписать три врача, но Ястребиный Глаз может убедить только одного из них. Это рушит всю схему множественных совпадений желаний, и Ястребиный Глаз так и не получает нового ботинка[167].

Такие веб-сайты, как Craigslist.org и Barteronly.com, которые сегодня облегчают обменные транзакции, были немыслимы в Греции времен Аристотеля или в Корее времен Ястребиного Глаза. Греческий философ мог только догадываться о том, что введение денег в бартерную экономику создаст, как мы сейчас сказали бы, жизнеспособные варианты с наименьшими транзакционными издержками. Если бы каждый в обществе согласился бы на обмен, основанный на каком-либо одном товаре, тогда все могли бы продавать свои товары желающим и использовать полученные деньги для покупки всего, что им нужно. Такие различающиеся товары, как виноград и свинина можно было бы оценивать в одной валюте, избегая неудобств оценки винограда через свиней на этой неделе или же яиц через табуретки на следующей неделе. Аристотель считал, что денежная экономика предлагает более разнообразные и более лучшие возможности при наступлении жизненных трудностях. Так, рынок не всегда гарантирует наличие свиньи для крестьян А или В, но тот, кто предусмотрителен, не запасает кислый виноград или тухлые яйца, а может приберечь товарные деньги до следующего раза. Аристотель называл это «гарантией будущего обмена», что было воистину мощным прозрением[168].

Простота аристотелевского объяснения происхождения денег очень соблазнительна, что, впрочем, не делает его идею верной. Некоторые современные исследователи отмечают, что бартер в качестве единственного средства торговли внутри общества встречается исключительно редко (если вообще когда-либо встречается). Особенно трудно поверить в истории о бессловесном бартере, как, например, в очаровательном рассказе Геродота о карфагенянах, которые выкладывали свои товары на африканском побережье, садились на свои корабли, зажигали сигнальный дым и ждали прибытия местных жителей с золотом. Карфагеняне оставались на некотором расстоянии от берега до тех пор, пока их не устраивало количество слитков, предложенных в обмен, после чего каждая сторона, в свою очередь, забирала свои товары, никогда не вступая в прямой контакт с другой. Геродот задумчиво заключает, что в ходе этих обменов никто никогда не был обманут[169]. Такая примитивная экономическая система кажется в высшей степени романтизированной, мало чем отличаясь от современного мифа о коренных американцах, якобы обменявших Манхэттен на горсть бисера, что поныне воспевается в различных средствах массовой информации (рис. 3.2)[170].

Рис. 3.2. Бронзовая медаль Американского нумизматического общества, Нью-Йорк. Торговля индейцев с Питером Минёйтом[171]/ Персонификация коммерческого и интеллектуального прогресса Нью-Йорка. ANS 0000.999.4473. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Ранние виды денег могли служить не только для рыночного обмена. Одновременно с таким использованием, а возможно и раньше него, деньги могли применяться для религиозных, социальных или церемониальных нужд. Так, индейские вампумы[172] служили для увековечивания исторических событий и могли выступать гарантией мира между враждовавшими племенами. Как это было показано в первой главе, какао в Центральной Америке и деньги кисси в Западной Африке были настолько же священными, насколько и экономическими. Даже сегодня деньги дороже своей рыночной стоимости, поскольку мы рассматриваем их также в качестве талисманов или сувениров. Зачастую мы даже не можем быть уверены в том, существовали ли деньги в том или ином обществе или нет, поскольку их скоропортящиеся формы могли исчезнуть в археологических слоях или же они могли быть приняты в ходе раскопок за предметы потребления, которыми не торговали. Некоторые виды денег универсальны и, имея различное назначение, их легко спутать с чем-то другим, так что мы не можем быть уверены, что вообше имеем целостное представление о деньгах.

Вообще же, многие предметы повседневного обихода могут выполнять три основные экономические функции денег:

1. Быть эталоном или единицей стоимости,

2. Быть средством накопления,

3. Быть средством или единицей обмена[173].

Рис. 3.3. Раковины фарфорки или каури (Cypraea moneta), используемые в качестве денег. Предоставлено автором.

Конечно, одни товары удовлетворяют эти потребности лучше, чем другие. Возможно, самой популярной формой денег в мировой истории была раковина каури, покрывающая моллюска фарфорку вида Cypraea moneta, которая показана на рис. 3.3[174]. Эти небольшие раковины использовались в качестве валюты во многих частях Азии и Африки, что и послужило причиной второй части их научного названия. Китайское слово «деньги» бэй пишется с помощью иероглифа 貝, изображающего каури[175]; а металлические имитации раковин каури изготовлялись в Китае в качестве заменителей оригинальных раковин[176].

Проблема с некоторыми формами товарных денег заключается в том, что они не взаимозаменяемы. Термин «взаимозаменяемость» означает следующее — деньги являются взаимозаменяемыми, если одна их единица изготовлена точно так же, как другая, функционирует точно так же, как и другая, и может быть легко разделена на равные части. Когда Гомер пишет, что греки, напавшие на Трою, обменивали слитки, шкуры животных, крупный рогатый скот и рабов на вино, то для нас очевидно, что животные и люди не были взаимозаменяемы. Напротив, такие товары, как соль, зерно или упаковки жевательной резинки при использовании в качестве денег являются взаимозаменяемыми и легко транспортируемыми, в отличие, например, от гигантских каменных денег с острова Яп в Микронезии[177]. Эти япские каменные диски, называемые ра́и (или фей), приобрели культовый статус в спорах ученых о том, что представляют собой деньги (рис. 3.4)[178]. Микронезийцы старательно добывали их на далеком острове, а затем перевозили их лодками на Яп, где они выставлялись перед домом владельца.

Рис. 3.4. Раи — каменные деньги острова Яп, Микронезия, 1870 г. Этот небольшой экземпляр весит 10,3 кг. ANS 1910.2005.23.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Некоторые раи были маленькими, другие же были настолько велики, что их никогда не перемещали, даже если в повседневной торговле они переходили из рук в руки (если, конечно, к ним применимо такое выражение). Община япцев просто признавала, что один массивный камень раи, стоящий перед домом некой семьи, или же его часть принадлежит кому-то другому или даже десяткам других людей. Говорят, что один большой камень раи так и не добрался до Япа, поскольку выпал за борт во время шторма. Однако даже этот камень, пропавший на дне океана более столетия назад, продолжал функционировать в качестве денег в экономике Япа. Этот яркий пример в очередной раз напоминает нам о сложности денег. Затонувший раи — это физическое воплощение счетной системы, которой, очевидно, и не нужно было, чтобы камень можно было видеть или трогать дабы он представлял собой богатство. Вполне возможно, что кибервалюта не так уж и революционна[179].

Хотя живую корову-деньги нужно было постоянно кормить и поить, чего не требовал бронзовый треножник[180], но животное хотя бы могло дойти до рынка на своих четырех ногах, в отличие от треножника. К тому же корова может давать взаимозаменяемые молочные продукты. С другой стороны, вы можете разбить треножник на более мелкие части, но вы не сможете это сделать с коровой, если только не убьете ее. Если вы разделываете животное, взаимозаменяемость пропадает, поскольку любому покупателю известно, что один вид мяса отличен от другого: килограмм фарша не взаимозаменяем с килограммом стейка. Да, животные могут быть удобным эталоном стоимости в крестьянском обществе, но поскольку они не взаимозаменяемы, они представляют собой плохое средство обмена: одну корову довольно трудно потратить. Кроме того, крупный рогатый скот является весьма дорогостоящим и к тому же имеет определенный срок хранения, поэтому о нем нужно заботиться до его неизбежной смерти, в момент которой он максимизирует свою потребительскую ценность — а может, напротив, полностью потеряет ее раз и навсегда[181].

Если учесть все эти факторы, то именно металлы выдвинулись на передний план в качестве взаимозаменяемых, легко сохраняемых и легко транспортируемых стандартов стоимости, мер сбережения и единиц обмена. Исторически так сложилось, что большую четверку монетарных металлов составили золото (нумизматы сокращают его название в виде AV или av, от латинского aurum), серебро) (AR или ar, от латинского argentum), электр (EL, сплав золота и серебра, называвшийся греками «белым золотом»), а также бронза (AE или Æ, от латинского aes «медь»)[183]. Последняя значительно варьировалась по содержанию в ней меди, олова и других металлов. Она ценилась как основной материал и в производстве других предметов, например, различной посуды, но в монетной чеканке бронза функционировала в основном при производстве локальной, фидуциарной денежной единицы[184]. Напротив, драгоценные металлы, благодаря их стойкости к разлагающим силам природы, древние народы считали богоподобными. Как отмечает в своих стихах Пиндар[185], «золото, как огонь, пылающий в ночи, затмевает гордыню любых богатств»[186]. Серебро ценилось меньше золота, но, будучи более доступным, именно оно стало стандартным монетным металлом (рис. 3.5). Широкое использование серебра) в древности в качестве денег оставило след в различных языках, в которых эти два понятия объединяются — например, в аккадском (каспу), древнееврейском (кесеф ), греческом (аргирион), санскрите (рупия) и латыни (аргентум).

Рис. 3.5. Серебро (AR), ценившееся как товар и широко использовавшееся в мировой истории для чеканки монет. Фотография Б. Корды.

Редкие, прочные и такие желанные, драгоценные металлы имели и зловещую сторону — цена их добычи весьма высока для человека[187], ведь земля не так легко отдает свое золото и серебро. Закованные в цепи группы заключенных и рабов, некоторые из которых были еще детьми, достаточно маленькими, чтобы преодолевать предательски узкие шахты, день и ночь работали в золотых копях древнего Египта.

Мужчины и женщины кололи молотами выкопанную породу на мелкие кусочки, а старики крутили жернова мельницы, чтобы размолоть камни в порошок, который можно было промыть для отделения мельчайших крупинок золота. Лентяев при этом нещадно били, а больных и умирающих оставляли там, где они работали[188]. В Афинах главными бенефициарами серебряной промышленности были поставщики рабов, сдававшие их для добычи и обработки руды[189].

Известно, что римляне вели разработку горных рудников до тех пор, пока подземные галереи не рухнули, похоронив под собой рабочих[190]. Археологи обнаружили доказательства, подтверждающие эти сообщения: в каменоломнях и траншеях находят молотки, долота и шлифовальные камни в виде ручных мельниц; а ученые-экологи подтвердили высокий уровень загрязнений, фиксирующийся в периоды интенсивной добычи и выплавки древнего свинца и серебра[191].

В древней Месопотамии первые деньги отливались в виде весовых слитков серебра), кратных стоимости объемных мер ячменя; напротив, египтяне предпочитали золото, серебро и медь совершенно разнообразного веса[192]. Чтобы использовать такие недифференциируемые товары, каждая сделка требовала тщательного взвешивания[193]. Слиткам часто придавали форму мотков, чтобы облегчить отрезание по мере надобности соответствующих частей, а получавшиеся фрагменты серебра или иного металла (то, что называется «рубленным серебром») обращались в качестве денег[194]. Древняя экономика опиралась на подсчет долгов и кредитов, подлежащих погашению товарными деньгами. Многие из таких долгов тщательно записывались на глиняных табличках, которыми как и сегодня можно было торговать. Письменные источники сохранили некоторые фактические расценки в древнем Шумере, в том числе записи о ссудах под проценты[195]. Клинописные законы Эшнунны[196] регламентируют максимальные цены в серебре и ячмене на различные товары и услуги, такие, как стоимость шерсти или найма повозки[197]. В нем же содержится перечень штрафов — например, если кто-то выбил другому глаз, то должен был заплатить за это одну мину (в то время — около 570 грамм) серебра). Мина делилась на шестьдесят шекелей, но обе эти величины были не монетама, а единицами веса. Потеря носа стоила также мину, однако пальцы ценились всего в сорок шекелей каждый, а ухо или зуб и того меньше — по тридцать шекелей. Откусить нос другому человеку в драке стоило дороже, чем позволить своей собаке загрызть его до смерти (сорок шекелей). Ударить кого-нибудь по лицу стоило десять шекелей серебра. Поскольку наемные работники зарабатывали около одного шекеля серебра в месяц, драка могла разорить даже победителя.

Ветхий Завет описывает распространение месопотамской денежной практики в Ханаане, где Авраам приобрел для своей умершей жены Сарры место для погребения, стоившее четыреста шекелей весового серебра[198]. На израильтян, как и на их соседей, накладывались различные штрафы: например, владелец вола, забодавшего чужого раба, должен был заплатить тридцать шекелей[199], а штраф за изнасилование незамужней женщины был установлен в размере пятидесяти шекелей[200]. Такие операции требовали тщательного и последовательного измерения слитков, поэтому судебные запреты против неисправных весов и гирь отличались особой строгостью[201]. Как свидетельствуют археологи, повседневная жизнь в древнем мире требовала частого использования такого оборудования[202]. К примеру, в ходе раскопок городища бронзового века Акротири, расположенного на острове Санторини, почти в каждом здании были обнаружены одна или две свинцовые гирьки, а иногда целые наборы разновесов были найдены внутри одного дома или даже в пределах одной комнаты[203].

Отношение египтян к деньгам было таким же загадочным, как и у нас. Например, в некоторых записях о продаже ушебти — маленьких статуэток, которые предположительно оживали в египетских гробницах, чтобы работать вместо покойного на загробных полях Осириса, — мы обнаруживаем любопытную связь между покупателем, продавцом и проданным товаром[204]. Когда изготовитель ушебти брал плату за них, кажется, он делал это не только для себя, но и для статуэток, потому что в документе мастер обращается к ушебти и говорит: «Я получил от умершего твой заработок серебром»). Таким образом, объект получал вознаграждение за работу, которую он должен будет выполнить когда-то в будущем, в виде денег, которые от его имени заранее получил ремесленник.

Следующий шаг в эволюции денег был довольно скромным, однако он направил всю историю человечества по новому пути. Примерно в 630 году до н. э. в анатолийском царстве Лидия некто проштамповал кусочек драгоценного металла чем-то вроде перстня с печаткой[205]. Одним из результатов этого простого действия стала возросшая уверенность в весе и чистоте такого кусочка металла при его использовании на рынке. Эта процедура никак не повлияла на внутреннюю стоимость товара, но упростила обмен слитков для любого, кто готов принять гарантию, предоставленную клеймом, вместо того, чтобы повторно взвешивать и проверять слитки каждый раз, когда они участвовали в купле-продаже. Торговцы теперь могли отложить громоздкие весы, гири и пробирные камни, чтобы ускорить свои транзакции, соредоточившись на простом пересчитывании новой формы денег, а не на старом взвешивании[206]. Греки, быстро перенявшие эту лидийскую технологию, назвали монеты номи́смата, потому что они функционировали как деньги благодаря принятому соглашению (но́мос)[207].

Однако, скорее всего, такое признание к проштампованным кусочкам металла пришло не сразу. Когда некто впервые появился на лидийском рынке с проштампованными кусочками электра, большинство его соседей, возможно, и не заметили такого нововведения или не обратили на него внимания. Вместе с другими слитками эти изделия из металла были взвешены для последующей оплаты долга или, например, покупки ягненка. Ничто не отличало штампованные изделия от нештампованных до тех пор, пока люди по обычаю (но́мос) не согласились, что сообщение, выбитое на металле, имеет особое значение. В этот момент объект получил три основных элемента монеты, которые определил Исидор Севильский[208] еще в VII веке: надлежащий металл, надлежащий вес и надлежащий внешний вид[209].

Поначалу отпечатки на металле были очень лаконичны, сообщая на греческом или лидийском лишь «Я — знак Фанеса» или «Я — [знак] Гигеса»[210]. Но следует помнить, что древние народы относились к печати серьезнее, чем мы к подписи — печать олицетворяла всю власть и престиж человека, обладавшего ей[211]. Так что точнее сравнивать эти монеты с документом, который был не просто подписан, но еще и заверен нотариально. Легенды первых монет сопровождались разнообразными изображениями — от льва до оленя (см. рис. 3.6), и все они были вдавлены в металл закаленным штемпелем. Такие лица, как Фанес и Гигес (первый, возможно — военачальник, а второй — царь)[212] ручались за отпечатанные ими слитки с точки зрения качества их металла и его веса. Их предварительное участие в производстве металла упростило ведение дел с его использованием, но чтобы сделать это нововведение еще более удобным, в дополнение к 1 статеру были отчеканены монеты еще семи номиналов, вплоть до ¹/₁₉₂ статера, которая весила меньше десятой доли грамма (около 0,07 г). Такой богатый ряд номиналов, позволявший осуществлять посредством монет как крупные, так и мелкие платежи, предполагает высокую степень монетизации лидийской экономики.

Рис. 3.6. ¹/₄₈ статера, электр, Эфес, 600–550 гг. до н. э. Олень / Инкузный штамп[213]. ANS 1977.158.75. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

То, что возможно появилось в виде нескольких частных инициатив, со временем приобретало все большее общественное значение, пока не превратилось в государственную монополию. Лидийские правители чеканили все больше и больше монет и не менее важным было то, что на основании своих царских указов они стали принуждать население принимать монеты. Специалисты называют эти ранние царские монеты «крезеидами» в честь царя Креза[214], правившего Лидией примерно с 561 по 546 год до н. э. (рис. 3.7)[215]. Монетная чеканка быстро распространялась, чему, вероятно, способствовали требования греческих наемников, предпочитавших получать оплату монетой, которую можно было или легко и быстро потратить, или же сохранить без потери их ценности. Активность греческих солдат объясняет и чеканку персами монет именно в тех областях своей империи, где они вербовали и размещали наемников[216]. И наоборот, монетная чеканка медленно распространялась в других регионах Средиземноморья, даже в настолько коммерчески активных, как Египет, Финикия, Карфаген или Этрурия, а римляне и вовсе не выпускали регулярных серебряных монет вплоть до конца III века до н. э. Важно отметить, что не торговля создала монеты и не монеты создали торговлю — они просто вместе работали. Точно так же монеты не порождали войны, рабство, тирании или империи — монетная чеканка просто научилась принимать участие в этих процессах ровно так же, как это сделали поэзия, искусство и история.

Рис. 3.7. Серебряный статер Креза, Сарды, 561–546 гг. до н. э. Лев и бык / Инкузный штамп. ANS 1975.218.54. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Древние люди быстро поняли, что легализирующее монету сообщение на ее лицевой стороне может быть дополнено рисунком на оборотной стороне. Этот весьма ранний шаг удвоил коммуникативную силу монет, поместив исходящие сообщения на ее обе стороны. Аналогию этому можно найти в классическом романе Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», в котором бродячие рыцари использовали свои доспехи как универсальные рекламные щиты, чтобы распространять повсюду сообщения, важные для общественности[217] (эта идея еще раз была удвоена на серебряном долларе США, оборотную сторону которого украшает один из рыцарей Марка Твена — см. рис. 3.8). Мы делаем сегодня тоже самое с грузовиками, которые выполняют свои повседневные доставки и, развозя молоко или сантехников, в тоже время используются как мобильные рекламные транспаранты.

Рис. 3.8. Памятный серебряный доллар, США, 2016 г. Марк Твен / Литературные персонажи, в том числе конный рыцарь. ANS 2016.19.2. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Сообщения, размещенные на металле, сделали монеты чем-то радикально новым — их денежная начинка стала теперь обернута снаружи в историю. И как только государства взяли на себя ответственность за чеканку монет, каждое из них стало экспериментировать с этим новым рыночным посредником. Греки в основном помещали на свои монеты изображения богов-покровителей, героев, животных или мифологических существ. Например, это мог быть Геракл, задушивший льва, который изображался на монетах Гераклеи[218] — города, названного в его честь (рис. 3.9). Монеты могли рекламировать и важные региональные продукты или местные предания, как, например, лекарственное растение сильфий[219], помещенное на монеты Кирены[220] (рис. 3.10), или несущийся верхом на дельфине герой Та́рас, эпоним[221] города Тарента[222] (фототабл. 6). Монеты с гордостью несли на себе имена царей или городов-эмитентов — часто сокращенные, но иногда, напротив, дополненные инициалами или монограммой чиновника местного монетного двора. В редких случаях свою работу подписывал художник, вырезавший штемпеля, как это сделал гениальный Евэнет, автор изысканных сицилийских монет, посвященных гонкам на колесницах (рис. 3.11)[223]. Некоторые знаменитые рисунки на монетах дали им имена — так появились афинские «совы» и ахеменидские «лучники» (фототабл. 7). Во многом это тот же процесс, следуя которому мы называем сегодня стодолларовые американские банкноты «бенджаминами», однодолларовую канадскую монету «гагарой», а новозеладский доллар — «киви»[224]. Плутарх, живший во II веке н. э., еще помнил, что все — и даже спартанцы — в V веке до н. э. называли афинские монеты «совами»[225].

Рис. 3.9. Серебряный статер, Гераклея Лукания, 410–390 гг. до н. э. Афина / Геракл, борющийся со львом. ANS 1941.153.53. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 3.10. Серебряная тетрадрахма, Кирена, 435–375 до н. э. Зевс-Аммон / Сильфий. ANS 1944.100.79444. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 3.11. Серебряная декадрахма, Сиракузы, 405–400 гг. до н. э. Аретуса[226]/ Квадрига. Штемпель, подписанный Евэнетом. ANS 1997.9.64. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Примечательно, что большинство греческих монет было значительно красивее, чем это было необходимо для их коммерческого использования. Говоря современным языком, они были весьма креативно оформлены и имели своей целью как удовлетворение вкусов потребителей, так и продвижение самого продукта. Такое отношение к внешнему виду монет постоянно преподносило древнему миру зримые проявления художественных навыков граверов. Отмеренные куски торгуемого металла превращались в миниатюрные шедевры (фототабл. 8), ведь каждый штемпель вырезался вручную, равно как вручную чеканилась и каждая монета (машинное монетное производство возникнет только в XVII веке)[227]. В отличие от плоскостного рельефа современных денег, древнегреческие монеты имели высокий рельеф, что придавало им замечательную скульптурность, которую могли использовать в своих интересах великие художники древности. Несмотря на преимущество плоскостного рельефа у современных монет, заключающееся в легкости их вертикального штабелирования, за редким исключением (как на фототабл. 9) они не идут ни в какое сравнение со своими греческими предшественниками по уровню использования трехмерного искусства.

Соревновательный дух греков, возможно, более известен нам в спортивных, военных, политических и архитектурных проявлениях, однако и изготовление монет выделялось высоким качеством и своими посланиями. Изображая Гомера на своих монетах, многие города таким образом соперничали между собой за право называться местом его рождения (рис. 3.12). Другие города стремились установить свою связь с каким-либо из гомеровских героев — например, македонский город Энея использовал свои монеты, чтобы проиллюстрировать бегство Энея и его семьи из Трои[228]. С целью облагородить происхождение своей семьи, этот сюжет воспроизводился позднее и на пропагандистских монетах Юлия Цезаря, рекламировавшего таким образом свое происхождение от троянского воина Энея, сына Венеры и Анхиса (рис. 3.13).

Рис. 3.12. Бронзовая монета, Смирна. Аполлон / Гомер. ANS 2010.20.78. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Маленький городок Марония, претендовавший на некую известность, связывал себя с героем Мароном, который снабжал Одиссея вином для спаивания опасного циклопа Полифема, поэтому жители Маронии с гордостью изображали гроздь винограда на своих монетах (рис. 3.14)[229].

Рис. 3.13. Серебряный денарий Юлия Цезаря, Африка, 47–46 гг. до н. э. Венера / Эней выносит своего отца Анхиса из Трои. ANS 1937.158.262. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 3.14. Серебряная тетрадрахма, Марония, 385–347 гг. до н. э. Дионис / Виноград. ANS 1944.100.15721. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Монетный двор двояким образом извлекал выгоду из такого рода саморекламы — с одной стороны в виде роста чувства уважения в свой адрес, а с другой стороны в виде увеличивающейся прибыли. Когда во II веке до н. э. город Сест[230] решил впервые выпустить бронзовые монеты, его мотивы были прямо изложены в публичном заявлении: «дабы в городе обращалась собственная монета, и дабы город получал доход от выпуска собственных монет»[231]. Поскольку бронзовые монеты редко уходили далеко от мест своего производства, продвижение монет Сеста в первую очередь основывалось на локальном чувстве гордости, ведь на них была изображена богиня Деметра Сестия, держащая стебли пшеницы (рис. 3.15).

Рис. 3.15. Бронзовая монета, Сест, 300 г. до н. э. Профиль / Деметра Сестия. ANS 2008.1.4. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Эти древние стратегии брендинга могут напоминать нам современные рекламные кампании — вроде рекламы Нью-Йорка в образе «Большого яблока» или Парижа как «Города огней». Успех в продвижении локальных героев, истории штатов и региональных продуктов посредством американской серии двадцатипятицентовых монет, каждая из которых была посвящена одному из пятидесяти штатов, является еще одним современным примером таких действий[232]. Точно так же, как мы поместили персик на монету Джорджии, а молочную корову на монету Висконсина, древний Родос искусно изобразил на своих монетах цветущую розу, поскольку ро́дон по-гречески обозначает этот цветок (рис. 3.16).

Рис. 3.16. Серебряная дидрахма, Родос, 400–333 гг. до н. э. Гелиос / Роза. ANS 1941.153.870. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Неграмотному человеку достаточно было взглянуть на изображение на монете чтобы догадаться о выпустившем ее городе — как, например, в случае со стеблем сельдерея (се́линон) на монетах города Селинунта[233] или с яблоком (ме́ло) на монетах острова Милос[234]. С помощью иконографической стенографии простое изображение могло запечатлеть целый миф или эпос — будь то один из двенадцати подвигов Геракла или же возвращение Одиссея на Итаку. По мере того, как использование монет расширялось во времени и пространстве, рассказываемые ими истории становились все более экзотическими. Например, на бронзовой монете древней Мелиты (Мальты) был изображен мумифицированный бог Осирис из далекого Египта, а в самой стране Нила золотая монета фараона Нектанеба II, выпущенная в IV веке до н. э., несла на себе единственный известный на древних монетах иероглифический текст (фототабл. 10) — ее легенда гарантировала nfr-nb «хорошее золото», что читалось приблизительно как нефер нуб[235].

Многие древние культуры, такие, как парфянская, аксумская, кельтская, римская и другие, производили собственные монеты, стиль которых в каждом случае имел собственные отличительные характеристики. По мере развития эти монеты зачастую заимствовали стиль изображений из другой культуры или же вырабатывали некое смешение стилей. Кельты, например, изображали традиционные греческие монетные типы в абстрактном стиле, напоминающем современный сюрреализм (рис. 3.17). Римляне переняли доминирующие мемы греческой чеканки в восточной половине своей империи, где чеканили так называемые «римские провинциальные монеты» с местными рисунками и именами императоров, написанными на греческом языке (см. рис. 3.18, ранее их называли «монеты греческих городов Римской империи»)[236]. Позднее в Восточной Римской империи греческая, римская и раннехристианская иконографии были объединены в монетной чеканке, которую мы сегодня классифицируем под названием «византийской».

Рис. 3.17. Золотой статер кельтского племени паризиев, Нарбонская Галлия (или «Провинция»). Абстрактный профиль / Абстрактная лошадь. ANS 1944.100.74136. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В отличие от своих дальних потомков в лице современных монет, древние монеты редко несли дату, написанную числами. Лишь на некоторых выпусках с помощью числа, передававшегося греческими буквами, а не арабскими цифрами, указывался год правления. Например, на римской провинциальной монете времени Антонина Пия[237], приведенной на рис. 3.18, выставлена греческая буква H (эта), имеющая числовое значение «8»[238]. В то же время монета, отчеканенная в Риме тем же самым императором, датируется только по последовательности титулов и почестей, перечисленных латинскими буквами и римскими цифрами (рис. 3.19).

Рис. 3.18. Бронзовая драхма Антонина Пия, Александрия, 144–145 гг. н. э. Антонин Пий / Зевс с двумя рыбами, дата LH (8-й год правления). ANS 1944.100.60367. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Поэтому большинство древних монет необходимо датировать через сопутствующие археологические находки или же посредством анализа других контекстуальных свидетельств.

Рис. 3.19. Золотой ауреус Антонина Пия, Рим, 144 г. н. э. Антонин Пий / Виктория с титулами TR P COS III DES IIII («Имеющий трибунскую власть, трижды консул, назначенный консулом в четвертый раз»). ANS 1944.100.48136. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В отличие от современных монет, древние монеты обычно были лишены не только даты выпуска[239], но и обозначения номинала. Каждый человек, базируясь на личном опыте, должен был знать весовой стандарт монет[240], а также относительную стоимость золотых, серебряных и бронзовых монет, варьирующуюся от государства к государству. Например, в Афинах аттическая серебряная драхма (дра́хма в переводе с греческого означает «горсть») весила около 4,2 грамма, тогда как всего в сорока километрах от Афин, на острове Эгина, тот же номинал весил согласно эгинскому весовому стандарту уже 6,3 грамма. Такие различия, несомненно, бросали вызов математическим умениям обычных пользователей. От древнегреческого писателя Афинея мы узнаем о неком человеке, который пошел на рыбный рынок чтобы купить себе обед на тяжелые эгинские монеты, но получил сдачу в более легких аттических монетах, да к тому же продавец взял с него комиссию за обмен[241]. Со временем появился класс профессиональных менял, которые за определенную плату помогали работать разнообразным системам монетной чеканки. Банкиры устанавливали простой стол или, по-гречески, тра́пезу, за которым вели свои дела, так что и поныне в Греции банк называется «тра́пеза». Менялы были известны своей жадностью и нечестностью — во время известного евангельского эпизода, Иисус в гневе перевернул их столы в Иерусалимском храме[242].

Отчеканенные деньги предоставляли и другие возможности для получения прибыли, кроме целей, обозначенных при выпуске монет Сеста, — «дабы в городе обращалась собственная монета, и дабы город получал доход от выпуска собственных монет». Государства выпускали в обращение свои монеты по несколько более высокой цене, чем их внутренняя стоимость, тем самым возмещая затраты на производство, а также получая небольшой дополнительный доход, который называется «сеньораж». Иногда древние государства сознательно ухудшали собственные монеты из драгоценных металлов для получения большей прибыли, что было подробно изучено на примере колебания содержания серебра в римских императорских монетах (этот процесс называется «порчей монеты»)[243]. В меньшей степени такие действия затрагивали бронзовые монеты, которые по своей природе являлись фидуциарными и обращались только в тех областях, где признавалась их номинальная стоимость. Большое количество областей с локальной медной чеканкой вело к разнообразию бронзовых монет, чеканка которых зачастую была менее контролируемой, чем у более стандартизированных выпусков афинских сов или монет Александра Македонского.

Некоторые доходы от монетной чеканки находились скорее в политической и религиозной плоскостях, нежели в экономическом поле[244]. Греческий обычай размещать на монетах портреты богов — Зевса, Афины или других обитателей Олимпа, долгое время преобладал на монетах различных городов, но в IV веке до н. э. он столкнулся с появлением необычайно могущественных военных правителей. Постепенно, начиная с портретов Александра Македонского, место старых богов на монетах заняли новые герои-цари. Это нововведение позволило нескольким поколениям эллинистических царей прославлять самих себя, отведя традиционным богам лишь вспомогательную роль на оборотной стороне монет. Столетия спустя то же самое сделали римляне, когда их республика стала империей, а переход между республиканскими и императорскими римскими выпусками был сглажен промежуточными позднереспубликанскими монетами Марка Антония, Октавиана Августа и других военачальников[245].

Такие изменения в дизайне монет распространялись повсюду, где селились и торговали греки и римляне, а также на тех территориях, которые они завоевывали. Однако, когда армия Александра достигла Южной Азии, греческая монетарная традиция столкнулась с другой, почти такой же древней индийской традицией в виде надчеканенных пунсонами монет, которые назывались карша́пана (одна из них показана на фототабл. 3). Эта своеобразная валюта изготавливалась путем надчеканивания разными пунсонами квадратного или прямоугольного кусочка серебра или бронзы. Во II веке до н. э. греческий стиль чеканки на круглых заготовках начал сливаться в Центральной и Южной Азии с квадратной индийской каршапаной, в результате чего появилась гибридная индо-греческая монета, которая зачастую была квадратной, двуязычной и выпускалась от имени греческих царей или цариц (например, царем Гиппостратом — см. рис. 3.20). За этими выпусками последовали и другие группы монет, названия которые мы пишем через дефис — это индо-скифские, индо-парфянские и сино-кхароштхи выпуски[246].

Рис. 3.20. Бронзовая фракция (1/8 основной единицы), Гиппострат, Бактрия, I в. до н. э. Морское чудовище / Городская богиня. ANS 1979.45.211. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Третья самостоятельная денежная традиция возникла в древнем Китае[247]. Здесь преобладающей была не чеканка монет штемпелями, а технология отливки монет в формы. Самые ранние образцы местных монет имели форму ножей, мотыг или раковин каури, но позже, в III веке до н. э., китайцы остановились на круглых литых бронзовых монетах с отверстием в центре (рис. 3.21). Такая форма монет доминировала в Китае до двадцатого столетия. Эти монеты не несли на себе изображений, на них писались только китайские иероглифы, обозначающие стоимость монет в зависимости от веса. Как видим, фигуративное искусство, несмотря на то, что оно высоко ценится в западном мире, не является обязательным условием для всех монет. При этом мы не должны забывать и исполненные каллиграфических надписей, но лишенные изображений мусульманские монеты, которые вместе с монетами китайскими облика доминировали не менее, чем в половине экономик планеты.

Рис. 3.21. Медный юань, Китай, династия Восточная Чжоу, период Сражающихся царств, царство Вэй, 290–255 гг. до н. э. Надпись / Чистая сторона. ANS 1937.179.14630. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В сегодняшнем мире, зачастую пренебрежительно относящемся к наличным деньгам как к самой медленной из денежных технологий, легко недооценить то историческое влияние, что имела монетная чеканка. Пока как кассиры принимают наличные и выдают сдачу, другие покупатели, которые стоят в очереди к кассе, нетерпеливо возятся со своими смартфонами, просматривая новости или любуясь на фотографии. Тем не менее, первые монеты, возникшие 2600 лет назад, удовлетворяли именно наше желание ускорить окружающие процессы. По иронии судьбы, как и новые портативные гаджеты, напичканные как можно большим количеством текстовых и визуальных данных, монеты сами были смартфонами древности. Результатом удовлетворения наших желаний стала революция, принесшая с собой обязательство получать текстовые сообщения от вашего правителя или от вашего города-государства, а также соглашаться на участие этого лица в качестве третьей стороны во всех ваших частных транзакциях. Внезапно ваши власти запустили руку во все, что вы хотели получить от другого человека — будь то секс, толкование снов, кольцо на палец, угорь на обед, толика аттического меда или даже ваше прохождение через преисподнюю[248]. Безусловно все это заставляет нас более терпеливо и более системно думать о монетах — для чего нам и нужны нумизматы.

В 1697 году нумизмат Джон Ивлин написал, что среди памятников древних времен монеты превзошли все другие творения. Даже пирамиды он отвергал как «немые, мертвые и бездушные», тогда как в маленьких монетах он находил не только выносливость, но и красноречие[250]. Двумя веками позже оксфордский ученый Чарльз Медд выскажет такое же соображение: «Очевидно, что древность не могла оставить потомству другого памятника столь поучительного, в широком смысле этого слова значения, как вся ее разнообразная монетная чеканка»[251]. Кристиан Юргенсен Томсен — археолог, впервые выделивший три эпохи ранней человеческой культуры (каменный, бронзовый и железный века), писал: «Монеты принадлежат к наиболее интересным и важным древностям, дошедшим до нас из глубины веков»[252]. Впрочем, эти люди едва ли были первыми среди тех, кто назвал монеты историческими памятниками и выделил их место в истории — при внимательном рассмотрении, этот импульс оказывается почти столь же древним, как и сама монетная чеканка.

Присущая древним грекам склонность исследовать все окружающее делала их естественными нумизматами. Так что, хотя это не они изобрели монеты, но именно греки стали первыми, кто задокументировал изучение монет. Поэтому вполне уместно то, что нумизматика получила свое название от греческого слова номи́смата — термина, впервые использованного в исследовании Геродота о месте и времени возникновения монет[254]. Несколько позднее ученики Платона приписали своему учителю диалог «Законы», в котором рассматривалось значение денег и отмечалось сложение в разных культурах несовместимых представлений о том, что может составлять богатство[255]. В этой работе утверждалось, что карфагеняне использовали запечатанные мешки с неизвестными предметами в качестве валюты, а также упоминались денежные камни с гравировкой, использовавшиеся эфиопами. Как отмечалось выше, ученик Платона Аристотель сделал предположение о том, почему использовались монеты — по его мнению, они были изобретены для экономического удобства при обмене товарами и услугами между крестьянами и ремесленниками[256].

Аристотель говорит нам, что греки внимательно осматривали свои монеты и что эта привычка к наблюдению стала настоящим подарком для дальнейшего развития научного поиска[257]. Множество монетных типов и легенд, а также разнообразие монетных номиналов заставляли людей при использовании монет постоянно быть начеку и регулярно прибегать к таким методам, что уже позабыты современными людьми. Действительно, сегодня мало кто изучает содержимое кармана с мелочью, ожидая от монетного двора чего-то нового и достойного внимания[258]. Деньги перемещаются из рук в карманы, а затем вновь в руки с такой скоростью, что мы едва успеваем на них взглянуть. Возможно, все могло быть иначе, если бы у нас — как и у греков, не было карманов: ведь брюки считались одеждой варваров. По этой причине греки иногда носили мелкие монеты во рту, по мере необходимости выплевывая одни из них, или перекатывая другие подальше за щеку. Поскольку люди предрасположены проверять все, что входит или выходит из их рта, греки, вероятно, смотрели на монеты с бо́льшим интересом, чем мы с вами. Комедиограф Аристофан, живший в V веке до н. э., так шутил о потерявшем бдительность бедном греке (рис. 4.1):

Человек, который мог носить свое скудное богатство во рту, конечно должен был обращать внимание и на то, какого рода деньги в данный момент находились в обращении. Аристофан, например, описывает мучения грека, который продал на рынке немного винограда и, набив рот бронзовыми монетами, шел за мешком муки. Но к тому времени, когда он добрался до продавца муки, правительство провело реформу и объявило, что монеты, которые находились у него во рту, больше не принимаются к оплате[260].

Рис. 4.1. Серебряный обол, Афины. Афина / Сова. Эта монета весит всего 0,69 г, поэтому Аристофан назвал ее «рыбьей чешуей». ANS 1944.100.24268. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Эти весьма прозаические ситуации, в которые попадали бедняки, приводили греков к глубоким выводам. Будучи первыми в мире нумизматами, они пытались понять, какое место в жизни занимают монеты. Греки размышляли о различиях между культурами, в которых использовались монеты и в которых монет не было. В I веке до н. э. географ Страбон замечал, что варварские народы, незнакомые с монетами, не имели навыков точного взвешивания и измерения товаров и не понимали чисел, превышающих сто[261]. Аристофан высмеивал скифа за то, что он жил в Афинах, не имея даже драхмы, чтобы заплатить афинской проститутке — варвар был вынужден заложить свой колчан за ее благосклонность[262]. Монеты требовали от людей определенного уровня компетентности в абстрактном мышлении, грамотности, счете и семиотике[263]. Монеты стоят рядом с такими революционными изобретениями, как язык и искусство, неутомимыми партнерами которых они стали[264]. Во II веке н. э. Плутарх напрямую связывал монетную чеканку с языком как средством хранения и передачи знаний:

Употребление слова ведь подобно изменению курса монеты, имеющей в разное время разную ценность, употребительность и распространенность. И вот было время, когда словесной монетою людей были стихи, напевы и песни; и они-то перелагали в музыку и поэзию как всю историю и всю философию, так и попросту всякое сильное чувство и всякий предмет, требующий торжественного выражения[265].

Такие размышления встречались и ранее — так, Феогнид Мегарский, древнегреческий поэт VI века до н. э., использовал образ недавно появившейся монетной чеканки в качестве метафоры морального поведения, сравнив лживого человека с поддельной монетой[266].

С другой стороны, некоторые испуганные традиционалисты смотрели на монеты так же, как последующие поколения с подозрением смотрели на появление часов, печатных станков, автомобилей, авиаперелетов или компьютеров.

Софокл в своей пьесе «Антигона» так описывает приступ гнева у тирана Креонта:

Агентность монет была осязаема, зловеща и уже в V веке до н. э. она предвещала те разочарования и страхи, что и сегодня мы чувствуем в отношении монет в тесных банках. Из-за этой силы греки связывали монетную чеканку со своими величайшими законодателями — с Солоном[268], Фидоном[269] и Ликургом[270]. В Спарте и вовсе установили законы против владения монетами из золота и серебра, поскольку те могли менять свою стоимость — в заградительных целях спартанцы использовали в качестве денег тяжелые железные прутья, дабы препятствовать торговле с другими государствами[271]. В I веке н. э. римский энциклопедист Плиний Старший[272] обвинил того, кто отчеканил первую римскую золотую монету, в совершении преступления против человечества[273]. Он тосковал по «старым добрым временам» гомеровского прошлого, когда люди использовали бычьи шкуры, железо и рабов для торговли, базировавшейся на стоимости домашнего скота[274]. Этические и философские тревоги такого рода звучали повсюду, где возникала монетная чеканка — и в древнем Китае и, что хорошо известно, в Иудее, где написанный по-гречески Новый Завет наставлял: «корень всех зол есть сребролюбие»[275].

Было очевидно, что деньги означали власть. Аристофан призывал свою аудиторию поверить в то, что деньги давали Зевсу превосходство над другими богами и во время войны возвышали одно государство над другим[276]. Следовательно, монетная чеканка должна была ревностно оберегаться, а покусившиеся на нее должны были безжалостно наказываться. Фальшивомонетчики представляли опасность для государственного суверенитета и обычно наказывались изгнанием или смертью[277]. Поддельные монеты регулярно изымались из обращения и складировались в храмах, например, в запечатанных коробках с надписью «ΣΤΑΤΗΡΕΣ ΚΙΒΔΕΛΟΙ» («Поддельные статеры»)[278]. Но и обращение законных монет могло быть запрещено. В V веке до н. э. афиняне постановили, что члены их военно-морского союза (а фактически — империи) должны прекратить чеканить собственные монеты и использовать вместо них афинские монеты[279], так что валюты, демонетизированные этим указом, должны были быть сданы для перечеканки в афинские «совы». Глашатаи распространяли этот закон по всему Эгейскому морю, и на каждой рыночной площади были установлены его выгравированные копии. Не будь у нас сегодня интернета, большинство не знало бы, где найти закон, регулирующий внешний вид наших денег, но в древности такие тексты выставлялись прямо перед лицом покупателей. Еще один специальный афинский закон установил в IV веке до н. э. строгие правила использования монет[280]. Согласно ему, Агору[281] должны были патрулировать государственные инспекторы денег, которым любой мог предъявить для проверки подозрительные монеты. Эти стражи внимательно рассматривали рисунок монеты, ощупывали ее, нюхали и, наконец, прислушивались к звону при ее падении на твердую поверхность. Последнее умение даже сравнивали с искусством хорошего музыканта[282]. Отбракованные экземпляры портились глубокой косой чертой и изымались из обращения, все же остальные монеты считались законным платежным средством и должны были приниматься торговцами, иначе их товары конфисковывались в качестве наказания[283].

Рис. 4.2. Серебряная тетрадрахма, Регия, 478–476 гг. до н. э. Колесница, запряженная мулами / Заяц. ANS 1944.100.7998. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Покупатели, продавцы, контролеры монет и лица, ответственные за монетную чеканку — все они были практикующими нумизматами[284]. Не оставались в стороне и философы, которые напоминали правителям об их обязанности принимать решения по трем ключевым вопросам: какие монеты чеканить, когда их чеканить и в каком количестве, а также подчеркивали обязанность властей исполнять принятые решения[285]. В результате стала выкристаллизовываться некоторая, пока что приблизительная осведомленность о денежной массе, зависящей от экономических условий, а также о предпочтениях в отношении определенных изображений и монетных легенд, отражающих текущие события. Так, Анаксилай, тиран Регия[286], одержав в V веке до н. э. олимпийскую победу в гонках на колесницах, запряженных мулами, отметил это событие на своих монетах (рис. 4.2)[287]. В следующем столетии Филипп II Македонский нумизматически продемонстрировал свою победу в конных скачках на Олимпийских играх, что свидетельствовало о его богатстве, репутации и официально признанном статусе грека, а не варвара (фототабл. 11)[288].

Рис. 4.3. Серебряная декадрахма Александра Македонского, восточный монетный двор, 326–323 гг. до н. э. Александр, атакующий слона раджи Пора / Александр, увенчанный Никой, держит молнию. ANS 1959.254.86. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Сын Филиппа, Александр, изготовил серию специальных монет крупного номинала, посвященных, правда, уже военной, а не олимпийской тематике. Эти монеты с изображением слона он выпустил в память о своей победе в битве на реке Гидасп в Индии[289] — триумфу, случившемуся благодаря божественному вмешательству, что и было отражено на монетах. Их лицевая сторона несла изображение царя, пронзающего своих врагов, восседающих на слоне, а оборотная — самого Александра, коронованного богиней победы Никой и вооруженного, как сын Зевса, молнией (рис. 4.3). Почти пятьсот лет спустя мы встретим похожую идею на оборотной стороне золотых монет, выпущенных римским императором Марком Аврелием (рис. 4.4)[290].

Рис. 4.4. Золотой ауреус Марка Аврелия, Рим, 171–172 гг. Марк Аврелий / Марк Аврелий, увенчанный Викторией, держит молнию. ANS 1966.62.19. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Как позднее в средневековой и ренессансной Европе, правители древности проявляли непреодолимый личный интерес к истории монет, на которые они оказывали столь значительное влияние. В последний век Римской республики даже низшие должностные лица, отвечавшие за монетную чеканку — ежегодно сменявшиеся магистраты (tresviri monetales), упивались своим правом выбирать монетный дизайн. Эти молодые люди, только начинавшие свою политическую карьеру, могли по своему желанию создавать монетные типы, так что многие из них воспользовались возможностью возвысить свои собственные семьи, сделав публичными достижения своих предков. Римляне могли хвастаться нумизматической связью своих предков даже с таким событием, которое сегодня сочли бы отвратительным. Так, например, в 89 году до н. э. магистрат Луций Титурий Сабин в своем монетном выпуске сделал отсылку к «похищению сабинянок» — печально известной истории насильственной добычи невест первыми жителями Рима (рис. 4.5)[291]. Это нападение, несмотря на произошедшее в его ходе сексуальное насилие, якобы сблизило римлян и сабинян, став впоследствии предметом «гордости» для монетчика, чья фамилия отражала его сабинское происхождение. Свидетельства такого рода бесценны для изучения политической жизни Римской республики, ее политики и пропаганды.

Вышеупомянутые tresviri monetales обладали исключительным знанием римских монет, включая историческое понимание того, какие типы чеканились их предшественниками на протяжении многих лет. То же можно сказать и о весьма сообразительных финансистах, отвечавших за позднереспубликанские выпуски таких честолюбивых полководцев, как Цезарь, Помпей, Марк Антоний и Август. Мы знаем, что Август, первый римский император, был практикующим нумизматом: он имел привычку собирать различные, в том числе древние и иностранные, монеты.

Рис. 4.5. Серебряный денарий, Рим, 89 г. до н. э. Профиль царя Тита Тация / Римляне захватывают сабинянок. ANS 1937.158.88. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Вполне возможно, что он унаследовал часть этого интереса, а также некоторые старые монеты от своего отца и деда, которых политические соперники Августа пренебрежительно называли банкирами и менялами[292]. Иногда Август раздавал некоторые из таких монет в качестве ценных подарков, из чего можно предположить, что и другие лади также собирали монеты[293]. Обычно римляне дарили друг другу монеты на Новый год. Возможно, некоторые древние коллекции были найдены нами совершенно нетронутыми — как, например, группа монет, раскопанная в античном Курионе на Кипре, или обнаруженный недавно в Израиле клад, состоящий из тщательно отобранных серебряных монет династии Хасмонеев[294].

Как было показано в конце второй главы, древние правители хорошо знали монетную чеканку предшествующих династий. Некоторые из них проявляли достаточный интерес к истории нумизматики, чтобы заказать переиздание старинных монетных типов, которым зачастую было уже три столетия, но чьи прототипы очевидно были под рукой для воспроизведения[295]. Эти модельные монеты могли происходить из государственной коллекции, собиравшейся экспертами. Такие люди, безусловно, существовали и их специально приглашали для обсуждения исторических событий. К примеру, римский архивариус и биограф Светоний ссылается на старинную монету, выпущенную императором Нероном[296] в честь его музыкальных талантов[297]. Еще более примечательно то, что греческий географ Павсаний смог описать во II веке н. э. монету, отчеканенную в Тризине[298] за полтысячелетия до его жизни: на ее лицевой стороне была изображена Афина, а на оборотной — трезубец (рис. 4.6)[299]. Римский историк Дион Кассий, живший в III веке н. э., знал и о более ранних монетных рисунках, таких, например, как изображение на выпуске, провозглашавшем убийство Юлия Цезаря в мартовские иды (рис. 4.7)[300].

Рис. 4.6. Серебряная драхма, Тризин, 431–370 гг. до н. э. Афина / Трезубец. ANS 1941.153.787. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 4.7. Серебряный денарий, выпущенный убийцами Цезаря, 43–42 гг. до н. э. Брут / Шапка свободы и кинжалы, EID MAR («На мартовские иды»). ANS 1944.100.4554. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В некоторых исторических текстах упоминаются даже вымышленные императоры и их вымышленные монеты — например, именно к нумизматике апеллирует повествование о несуществовавшем римском императоре Фирме[301]. И, действительно, согласно Плинию Старшему, некоторые из римлян стали экспертами в отношении поддельных монет и монет со сниженным содержанием драгоценного металла, так что во времена Империи были покупатели, готовые дорого платить за пополнение своих коллекций лучшими из подделок: «Фальшивый денарий теперь является предметом тщательного изучения, и люди действительно готовы покупать фальшивую монету по цене многих настоящих»[302]. Такая страсть до сих пор распространена среди нумизматов, поскольку подделки являются частью истории нумизматики и могут многому научить. Самые крупные «музеи» хранят коллекции поддельных монет в специальных, так называемых «черных кабинетах», доступных для изучения учеными. В дневнике Сэмюэля Пипса нашло отражение его восхищение некоторыми фальшивыми гроутами и его радость от возможности заполучить в свою коллекцию некоторые из них (запись от вторника 19 мая 1663 года). Однако, большинство из нас мало заботят современные поддельные монеты. Наша мелочь просто не стоит времени преступника[303], что делает мишенью для фальшивомонетчиков в первую очередь крупные банкноты. Но поддельные монеты, питающие рынок коллекционеров, — это совсем другое дело[304]. Небольшая механическая правка монеты может, например, привнести в обычную монету редкий и ценный знак монетного двора или какую-либо другую важную особенность. В свою очередь редкие монеты, ценящиеся очень дорого, подвергаются копированию или же с них изготовляют новые штемпели, чтобы отчеканить больше редких монет. Такие вещи имеют значение для историков и нумизматов, но для монет и их мемов понятие подлинности является излишним пока продолжается их тиражирование, как, например, в случае древней подделки знаменитых монет с «Мартовскими идами» (рис. 4.8). Квалифицированные фальсификаторы иногда становились лучшими друзьями мема.

Рис. 4.8. Серебряный субератный[305]денарий. Древняя подделка монеты, показанной на рис. 4.7. ANS 1947.2.575. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Конечно, можно сконцентрироваться на изучении денег, но не монет в частности, или же напротив, изучать монеты, но не деньги вообще. Большинство нумизматов по определению следуют второму направлению, хотя ученые обязаны исследовать монетную чеканку во всех ее формах и функциях. Древние нумизматы не всегда могли отличить монеты от более ранних форм денег, и они, как правило, приписывали заслугу изобретения монетной чеканки какому-нибудь известному герою прошлых веков. Тем не менее, некоторую часть истории они понимали правильно. Плиний Старший написал краткую историю римских денег, которая включала его комментарий к латинским терминам, отражавшим необходимость взвешивания металлов до появления монетной чеканки[306]. Например, он объясняет, что expensa (расходы) означало «взвешенные» деньги, а stipendium (стипендия) обозначало «взвешенные солдатские деньги». Латинское слово «взвешивание» (pendĕre) требовало, чтобы чаша весов свободно качалась (pendēre) и то же действие отражено в современном знаке фунта стерлингов (£), происходящем от латинского слова libra, как назывались весы со свободно качающимися чашками.

Древние нумизматы размышляли о социальной, религиозной, военной и дипломатической истории монетной чеканки. В наполненных слухами биографиях, собранных Светонием, рассказывается о дне, когда Тит, сын римского императора Веспасиана[307], упрекнул своего отца в том, что тот обложил налогом пользование общественными туалетами; император же защищал эту практику, напоминая своему сыну: «Деньги не пахнут» (pecunia non olet)[308]. Это знаменитое изречение легло в основу одноименной современной настольной игры, в которой игроки соревнуются за прибыль, сдавая в аренду платные туалеты в Древнем Риме. Автор со звучным именем Сократ Схоластик писал, что император-язычник Юлиан Отступник[309] разозлил в IV веке христианское население Антиохии, отчеканив на своих монетах культового быка (рис. 4.9)[310]. Римский историк Ливий смог обнаружить в государственных архивах записи о том, что 362 тысячах награбленных греческих монет были выставлены в Риме во время триумфального шествия Мания Ацилия Глабриона в 190 году до н. э.[311]. У нас даже есть интригующий нумизматический отчет о том, как римские императорские монеты попали на Шри-Ланку и как они привели к отправке азиатского посольства ко двору Клавдия[312] в I веке н. э.[313]. Надо сказать, что и китайцы проявляли интерес к западным монетам. Посланник императора У-Ди[314] сообщал во II веке до н. э., что «монеты Аньси [как китайцы называли Парфию; см. рис. 4.10] сделаны из серебра и имеют изображение царя; когда правитель умирает, деньги немедленно меняются и выпускаются новые монеты с изображением его преемника»[315]. Это была большая новость для китайского правителя, чьи монетарные традиции избегали портретной живописи.

Рис. 4.9. Бронзовая монета Юлиана Отступника, Антиохия, 361–363 гг. н. э. Юлиан / Бык. ANS 1984.146.576. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 4.10. Серебряная драхма парфянского царя Митридата II, Рага, 123–88 гг. до н. э. Митридат / Лучник испытывает лук. ANS 1944.100.82367. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Монеты могли играть весьма необычные роли в повседневной жизни. Согласно римскому праву, «священная вещь не подлежит оценке», однако как ни странно, деньги, напротив, могли иметь священную ценность[316]. В Риме якобы даже нельзя было побить своего раба, если он держал в руке монету с защитным изображением императора[317]. На освященность денег указывает и закон Тиберия о том, что ни одна монета с изображением его обожествленного предшественника Августа не могла быть пронесена в римский публичный дом или же в отхожее место под страхом смертной казни[318]. Этот закон может объяснить существование так называемых спи́нтрий — жетонов с откровенно сексуальными сценами, которые, возможно, использовались вместо монет в качестве оплаты проституткам (хотя эти артефакты обычно не находят при раскопках публичных домов). В этой связи надо сказать, что когда древние люди стали носить тяжелые деньги в кожаных мешочках, они обычно ассоциировали их с яичками в мошонке. Один греческий папирус указывает на существование лечебного эффекта от такой связи: «Чтобы вылечить опухшие яички, завязывайте узелки на веревке от мешка для монет, произнося при каждом узле [бессмысленные] слова „кастор, таб, таб“»[319]. Во многих культурах монеты приобрели медицинские и религиозные свойства, а некоторые из них считались талисманами и магическими амулетами[320]. Так, в поздней античности монеты с именем Александра Македонского повязывали к головам и ногам людей, чтобы отогнать зло[321]. Позднее в Болгарии возникло поверье, что опилки с Креста Господня были смешаны с расплавленным серебром и золотом и превращены в монеты императором Константином[322]. Таким образом, любая монета первого христианского императора Рима с изображением креста будто бы обладала силой излечивать все травмы и болезни[323].

В Средние века считалось, что обращение к имени благочестивого царя при сгибании какой-либо из его монет творит чудеса. Так согнутая монета освящалась и приносилась в жертву, становясь бесполезной в качестве денег, а позже ее могли посвятить какому-либо алтарю или святыне. Хроники чудес, приписываемых английскому королю Генриху VI, включают многочисленные примеры сгибания его монет (рис. 4.11) для исцеления от различных болезней и спасения от несчастных случаев, в том числе различные примеры выздоровления детей — сбитых или раздавленных повозками, случайно задушенных в колыбели, обжегшихся, ослепших или тех, кого забодал бык[324].

Рис. 4.11. Серебряные полгроута Генриха IV, Кале, 1422–1461. Генрих IV / Крест. ANS 0000.999.3026. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Шекспир так описывает в «Макбете» исцеляющую силу денег:

Король творить способен чудеса. Я сам, с тех пор как в Англию приехал, Их наблюдал не раз. Никто не знает, Как небо он о милосердье просит, Но безнадежных, язвами покрытых, Опухших, жалких, стонущих страдальцев, На шею им повесив золотой, Своей святой молитвою спасает, И говорят, целительная сила В его роду пребудет[325].

Золотой в «Макбете» — это монета, выпущенная королем, в данном случае Эдуардом Исповедником[326]. Спустя несколько столетий после Шекспира, бывший раб по имени Илайша Док Гэри так объяснял интервьюировавшему его сотруднику Управления промышленно-строительными работами аналогичную практику среди своих афроамериканских предков[327]:

Рабы носили пятицентовик или медяк [т. е. одноцентовик] на шейном шнурке, чтобы не заболеть. Некоторые из них носили дайм; но дайм было труднее раздобыть[328].

Другая бывшая рабыня, «тетушка Тильди» Коллинз из Алабамы, занимавшаяся целительством, говорила, что «монета с дыркой, обычно дайм, привязанная к лодыжке, убережет вас от отравления»[329]. Иные вспоминали, что носили пробитые монеты, чтобы защититься от ревматизма и злых чар[330]. Примеры таких амулетов были найдены во многих кварталах, где жили рабы[331].

Первые нумизматы проявляли большой интерес к тому, как монеты интегрировались в жизнь людей. Когда античные театральные завсегдатаи стекались на представление, и на сцене и за ее кулисами они слышали разговоры о монетах и нумизматических понятиях, что произносили персонажи из всех слоев общества[332]. Мы знаем, что в среде античных работников бытовала поговорка «монеты, а не слова, оплачивают счета»[333] и благодаря одному из интереснейших нумизматов древнего мира — странствующему еврейскому учителю I века н. э. можно с уверенностью сказать, что самые простые землепашцы и рыбаки знали толк в монетной чеканке. В своих путешествиях Иисус, сын строителя, редко говорил о плотницком деле, но Иисус-нумизмат нередко обращался к обычным для него монетам и использовал их в качестве дидактического материала. Его ссылки на деньги той эпохи весьма точны — говорит ли он о римских, греческих или еврейских монетах. Он знал различные виды монет, знал их легенды, номиналы и покупательную способность; более того, он ожидал, что даже самые скромные его слушатели тоже все это знают.

Нумизмат Иисус из Назарета в значительной степени был сокрыт от истории английскими переводчиками XVII века, решившими преобразовать древние евангельские монеты в их собственные деньги. Именно по этой причине чтение знаменитой Библии короля Якова[334] создает впечатление того, что мир Иисуса был финансово одномерным и при том таким для нас родным и британским. Когда Иисус напоминал своим ученикам об относительной ценности монет среди различных социально-экономических групп, он упомянул о бедной вдове, владеющей всего двумя небольшими лептами[335]. Он использовал точную нумизматическую терминологию для того, что переводчики назвали «грошами», то есть мелкими бронзовыми монетами, распространенными в Англии. Подобным же образом в Библии короля Якова мы встречаем «фартинги», хотя Иисус упоминал римские ассы и кодранты[336]. А когда Иисус читал свое знаменитое нумизматическое наставление о взаимосвязи между монетами и властью государства, он потребовал римский денарий, а вовсе не «пенни» [337]. Предложив вопрошающим изучить этот монетный тип и его легенду, он, возможно, держал в руках современный ему денарий Тиберия[338], который сегодняшние коллекционеры обычно называют «налоговый денарий» (tribute penny; рис. 4.12). Было совершенно очевидно, что это была монета императора, так что Иисус подытожил мораль, провозгласив: «Отдавайте кесарево кесарю».

Рис. 4.12. Серебряный денарий Тиберия, Лугдунум, 14–37 гг. н. э. Тиберий / Богиня на троне. ANS 1935.117.357. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В одной из притч Иисус рассказывал о женщине, которая отчаянно искала при свете лампы потерявшуюся серебряную драхму и сравнивал ее конечный успех с радостью спасения души[339]. Слушатели Иисуса могли оценить усердие женщины и ее облегчение, учитывая относительную ценность этой монеты, потому что срабатывал нумизматический принцип, известный нам под прозаическим названием «поиск фактора»[340]. Это явление ставит в невыгодное положение все монеты высокого достоинства, пытающиеся ускользнуть из рук человека. Иисус говорил со своими последователями и о монетных кладах, приводя пример закопанного сокровища стоимостью в талант серебра, что эквивалентно 6000 драхм[341]. Он отмечал уплату различных налогов соответствующими монетами, и однажды, не имея необходимой дидрахмы для себя и Петра, приказал своему спутнику пойти поймать рыбу и принести серебряную монету, ожидавшую их в ее рту[342]. Иисус считал этот налог несправедливым, но, сотворив чудо, уплатил его, чтобы не обидеть правительство. Надо сказать, что напряженная связь между монетной чеканкой, налогообложением и религией постоянно беспокоит нумизматов. В стихах Джорджа Харрисона к битловской песне 1966 года «Налоговый инспектор» («Taxman») измученный певец сокрушается о правительственном налоге на все — от сидения до ходьбы и предупреждает слушателей: «Напоследок мой совет тем, кто умирает — задекларируйте даже пенни на ваших глазах» (Now my advice for those who die, Declare the pennies on your eyes). В этой строчке содержится отсылка к древнему религиозному обряду, в ходе которого монету клали на глаза умершего, потому что даже после смерти сборщик налогов требовал причитающееся ему.

Иисус и его ученики хорошо знали, как функционируют рынки и монеты в сложном средиземноморском мире. Эти люди, родом из городков и деревень, прекрасно понимали, какие цены выгодны, а какие нет. Так, известная маркетинговая стратегия побуждает потребителей приобретать дополнительные товары по более низкой цене за единицу — например, два товара за доллар, а пять товаров за два доллара, что отразилось и в Новом Завете. Так, в Евангелии от Матфея Иисус говорит, что два воробья стоят один бронзовый асс (этот номинал показан на рис. 4.13), в то время как в Евангелии от Луки указывает двойную цену для пяти воробьев — два асса[343]. Иуда, более находчивый, чем большинство учеников, даже смог с первого взгляда оценить стоимость некоторого количества ароматического масла в триста римских денариев[344]. Естественно, что из двенадцати учеников именно ему и поручили распоряжаться общими деньгами.

Рис. 4.13. Бронзовый асс Тиберия в честь Августа, Рим, 22–30 гг. н. э. Август / Алтарь. ANS 1944.100.39222. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Впоследствии Иуда позорно предаст Иисуса за тридцать серебряных монет, которые, вероятнее всего, были шекелями (рис. 4.14)[345]. На протяжении многих веков эти монеты занимали умы благочестивых христиан. Была ли их роль, как и роль Иуды, подчинена высшей силе для достижения высшего блага? Сыграли ли эти монеты какую-то дальнейшую роль в истории? Действительно ли любовь к этим серебряным монетам была корнем всех зол? Надо сказать, что спекуляции такого рода начались почти сразу после предательства. Согласно одному из евангелистов, перед тем, как повеситься, раскаявшийся Иуда вернул деньги Синедриону[346]. Однако члены Синедриона не могли положить их обратно в храмовую сокровищницу, поскольку это была цена крови, так что они использовали их на покупку кладбища для бедняков (исполняя этим, якобы, древнее пророчество). В другом же сообщении утверждается, что Иуда сам купил землю на свои бесчестные деньги, после чего упал и разбился на купленном участке, а все его внутренности вывалились наружу[347].

Тридцать сребреников приобретали со временем все возрастающее психологическое и нравственное значение[348]. В Средние века считалось, что монеты, уплаченные Иуде, были задействованы в примечательном путешествии, являющем собой еще один пример использования странствующих монет в качестве литературного образа (см. в этой связи также вторую главу). Многогранная сказка про тридцать серебренников стала очень популярна и была переведена на множество языков, в том числе на армянский, сирийский, латинский, итальянский, немецкий и каталанский[349].

Рис. 4.14. Иуда получает тридцать сребреников. Средневековая фреска из Броннестадской церкви, Швеция. Источник: Stig Alenas/Shutterstock.com.

По версии Готфрида Витербоского, летописца XII века, монеты (предположительно — денарии) были отчеканены Фаррой, отцом Авраама, для ассирийского царя Нина. Конечно, в эпоху Фарры не существовало никаких монет, и тем более римских денариев — впрочем, легенды редко уделяют внимание надлежащей хронологии. Итак, согласно этой истории, Авраам сам отнес монеты в Ханаан и потратил их на покупку земли для погребения своей жены, чем предвосхитил инцидент с Иудой. Затем эти монеты были использованы для покупки Иосифа, которого его завистливые братья продали в рабство. Впоследствии монеты достигли Египта и попали в казну фараона, а оттуда отправились к царице Савской, затем к царю Соломону и, наконец, попали к Навуходоносору. В конце концов, волхвы привезли тридцать монет из Вавилона в дар младенцу Иисусу в Вифлеем (здесь, чтобы соответствовать рассказу о волхвах, принесших золото, ладан и смирну, серебряные монеты временно превращались в золотые).

Спасаясь от Ирода бегством в Египет, Мария якобы закопала эти монеты в виде клада, который позже был обнаружен пастухами и передан армянскому астрологу, угадавшему его истинную историю. Он вернул Иисусу подарок, полученный им при рождении, а Иисус пожертвовал тридцать монет (теперь снова серебряных римских денариев) в Иерусалимский храм. Так у священников оказались в руках монеты, которыми они заплатили Иуде Искариоту за помощь в аресте Иисуса. Подарок на день рождения Иисуса стал платой за его смерть. Легенда гласит, что половина монет была потрачена на покупку кладбища, а оставшаяся часть была выплачена солдатам, охранявшим гробницу Иисуса[350]. В средневековом мире, наполненном легендами такого рода, нетерпеливые нумизматы весьма усердно искали эти заколдованные монеты и, естественно, утверждали, что находили их — где-нибудь в России, Франции или Италии. Например, старинная серебряная монета, хранящаяся сейчас в Музее Ханта в Лимерике (Ирландия), в XIV веке была заключена в золотую оправу с надписью «QUIA PRECIUM SANGUINIS EST», что означает «Потому что это цена крови»[351]. Это — прямая цитата из Евангелия от Матфея в переводе латинской Вульгаты[352]. Кто-то явно верил, что он (или она) владеет одним из тридцати сребреников и носил его как кулон. Впрочем, конечно же это не та монета, как и все сорок других предполагаемо выживших монет из первоначальных тридцати сребреников[353].

Интерес к старым монетам не всегда сопровождался пониманием их и знаниями о них. Эта проблема усугублялась по мере того, как население все меньше и меньше использовало деньги после так называемого падения Рима[354]. Европейцы, ставшие верующими христианами, принимали нумизматические изображения Геракла за Самсона, в Венере они видели Деву Марию, в богине Виктории — ангела (фототабл. 12), а в портретах римских императоров — изображения библейских патриархов[355]. За исключением совершенно особых обстоятельств, становилось все труднее отыскивать нумизматов. Так, когда Хлодвиг хоронил своего отца Хильдерика[356], что происходило приблизительно в 481 году, в царскую могилу поместили выдающуюся коллекцию из золотых и серебряных монет, которые чеканились на протяжении более пяти веков — начиная со времени Римской республики и заканчивая правлением императора Зенона[357]. Такое демонстрирование монет отражало весьма осведомленный и вполне осмысленный выбор, подчиненный определенным идеологическим целям, и, по-видимому, оно предназначалось для просмотра привилегированными участниками похорон, разбиравшимися в монетной чеканке[358]. Конечно, эта элита представляла собой лишь некоторую часть от гораздо более многочисленного и менее образованного населения, которому было бы трудно понять эти артефакты.

Так ускользал мир Греции и Рима, уступая свое место смешению библейского мифа и истории. Политическая, религиозная и экономическая среда обитания древних монет больше не вспоминалась людскими массами, чья жизнь была в общем была лишена мелких монет. Римская экономика некогда способствовала широкому распространению монетизации, базировавшейся в основном на обращении серебряных и бронзовых монет, но отчасти поддерживаемой и золотом. Во времена Августа каждый солдат и лавочник знали, что один золотой ауреус стоит двадцать пять серебряных денариев, а один денарий равняется четырем медным сестерциям. Бронзовыми фракциями сестерция были дупондий, асс и кодрант. Эта система зашаталась в III веке, а уже к V веку Западная Римская империя и вовсе перестала чеканить серебряные монеты. После этого римляне полагались только на золотой солид, весящий 4,5 грамма, и его фракции — семисс (½ солида) и тремисс (⅓ солида), а также на очень мелкий бронзовый номинал, называемый нуммий, весивший менее грамма. Постепенно исчезли они все, за исключением крошечного тремисса (или триенса), родоначальника будущего шиллинга. Спорадическое производство монет остготами, вестготами, лангобардами, англосаксами и другими народами поддерживало плохо осязаемую связь с классическим прошлым, что вряд ли благоприятствовало начинающим нумизматам. Между тем в Восточной Римской империи (Византии) сохранилось некоторое подобие старой триметаллической системы, основанной главным образом на фоллисе, тяжелой медной монете (рис. 4.15)[359]. Монетные легенды здесь по-прежнему писались на греческом, а изображения монет, как правило, находились в христианском русле.

Рис. 4.15. Бронзовый византийский фоллис, Константинополь, 989–1028 гг. Поясной образ Христа / Надпись. ANS 1958.206.13. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Начиная примерно с VIII века, при Каролингах, в Западной Европе возобновилась чеканка серебряных монет, заменивших золотой тремисс серебряными пенни (или денье), полпенни и фартингом (¼ пенни). Зачастую эти монеты были очень плохо отчеканены, а некоторые были настолько тонки, что изображение на одной стороне забивало отпечаток на другой стороне, ставя под угрозу оба набора мемов. Однако эти монеты нашли иной способ воспроизводиться — они стали использовать только один родительский штемпель, которым чеканилась лишь лицевая сторона. Такие монеты называются «брактеаты» (что означает «похожие на листья») — они защищали одни избранные мемы за счет других. Односторонняя монета стала отчаянным, но элегантным выходом из сложившегося положения. Право на чеканку этих монет, как правило, предоставлялось посредством королевских грамот или в ходе непосредственной узурпации монетного права, так что качество монет различных монетных дворов на протяжении долго времени существенно разнилось.

На перепутьях развития монетной чеканки мы встречаем и моменты явного замешательства, случавшегося в Европе. Анонимный средневековый монах, переписывавший рукопись «Сатирикона» Петрония, наткнулся на такую латинскую строчку: Ab asse crevit et paratus fuit quadrantem de stercore mordicus tollere. Для тех, кто был знаком с римскими монетами, в тексте достаточно ясно говорилось, что бедняк начал с одной маленькой бронзовой монеты (асса) и был готов зубами вытаскивать из навоза еще меньшую (кодрант), чтобы разбогатеть («Начал он с одного асса и готов был из навоза зубами кодранты вытаскивать»). Монах, однако, прочитал и скопировал текст так, что отразил в нем собственный средневековый мир, написав Abbas secrevit вместо Ab asse crevit[360]. Его ошибка показательна — он преобразовал фразу «Он начал с одного асса» в «Аббат упрекнул его», поместив монаха на место денег. Однако по иронии судьбы, некоторые аббатисы действительно обладали правом монетной чеканки на некоторых монетных дворах в каролингское и англо-саксонское время, что, возможно, является уникальным примером такого рода в мировой истории[361]. Эти женщины сами контролировали стандарты веса и изображения на своих монетах, отражающих ярко выраженную гендерно-дифференцированную иконографию (рис. 4.16).

Рис. 4.16. Серебряный брактеатный пфенниг аббатисы Беатрикс II из Винценбурга, Германия, 1138–1160 гг. Женская фигура держит Евангелие. ANS 0000.999.18058. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В XIII веке монеты наконец извлекли пользу из роста городов, возобновления добычи серебра и возрождения дальнемагистральной торговли. Строительство государств, армий и соборов предъявило в это время дополнительные требования к чеканке монет. Начало меняться и отношение к деньгам, издавна формировавшееся новозаветными запретами на богатство. Страх, что у богатого человека столько же шансов попасть на небеса, сколько у верблюда пройти через игольное ушко (Матфей 19:23–24), постепенно уменьшался.

Темпы возобновления производства монет в это время были впечатляющими. Во Фрайберге[362] количество монетных дворов с 1130 по 1197 год увеличилось с девяти до двадцати пяти, достигнув сорока к 1250 году[363]. В Англии монетные дворы Лондона и Кентерберри в период с 1247 по 1250 годы отчеканили около 70 миллионов новых серебряных пенни, а к 1279–1281 годам их производство достигло 120 миллионов[364]. Тем временем предприимчивые венецианцы начали чеканить серебряный дукат, известный в Англии как «гроат», а во Франции как «гро», однако продолжавшееся сохранение в обращении мусульманских и византийских золотых монет создавало сложности для евразийской торговле. В 1231 году император Фридрих II вновь начал чеканить в Европе золотую монету — сицилийские августали, которые своим дизайном и высоким рельефом повторяли монеты классической древности. За августалями последовал выпуск во Флоренции в 1252 году золотых флоринов, а позднее и ducato d’oro (золотого дуката) в Венеции. Изучение запутанных систем чеканки, пошлин и обычаев торговли, разнящихся от региона к региону, привело к появлению практических руководств по ведению торговли (pratiche della mercatura), самое известное из которых было написано флорентийским банкиром Франческо Пеголотти в начале XIV века. На страницах его работы поместился целый нумизматический справочник, хотя и ограниченный по объему потребностями странствующего торговца.

В высших сферах поэзии монеты продолжали служить удобной метафорой добра и зла. Данте в «Божественной комедии» сравнивает веру с деньгами (moneta), описывая то, как в нумизматических терминах его допрашивает святой Петр:

Добавила: «Неуличим в изъяне Испытанной монеты вес и сплав; Но есть ли у тебя она в кармане?» И я: «Да, есть, блестяща и кругла. И я не усомнюсь в ее чекане»[365].

Европейское средневековье породило лишь один трактат, специально посвященный теории денег и монетной чеканки. Он вышел из-под пера схоластика, французского епископа Николая Орезмского (1320–1382)[366]. В «Трактате о происхождении, природе, справедливости и обращении денег» Николай Орезмский обратился к тому, каковы были причины изобретения монет, что повлияло на их состав и внешний вид, а также задался вопросом — кому же они в действительности принадлежат, народу или его правителям? Отвечая на последний вопрос, он встал на сторону народа, что надо признать смелым поступком, учитывая то, что «Трактат» писался для французского короля Карла V[367]. Орезмского можно назвать первым нумизматом-модернизатором по трем причинам: во-первых, он попытался всесторонне рассмотреть изучаемый предмет как часть истории, экономики и этики; во-вторых, он хотел, чтобы его исследования помогли сформулировать экономическую политику; и в-третьих, он четко сформулировал то, что впоследствии стало известно как закон Грешема (мы его обсудим дальше).

Несмотря на новаторство, Николай Орезмский придерживался аристотелевского описания бартера и появления денег. В то же время в «Трактате» он подробно объяснял то зло, что приносило манипулирование валютой с целью получения прибыли и утверждал, что обесценивание монет является ужасным грехом. Он возлагал вину за множество экономических бед, постигших Францию, именно на эту практику. Но самое главное, что он был первым, целиком и полностью описавшим то, что позже назовут законом Грешема: плохие монеты неизбежно вытесняют из обращения хорошие[368]. Другими словами, худшие монеты будут обращаться за счет полновесных денег, потому что люди будут копить лучшие деньги и тратить худшие. Этот принцип сейчас известен как закон Грешема, называющийся так в честь сэра Томаса Грешема (финансового советника королевы Елизаветы I[369]), хотя его положения были изложены Николаем Коперником еще в 1526 году, а еще раньше — Николаем Орезмским[370]. Но, возможно, самое раннее из всех упоминаний об этом явлении встречается еще в наблюдении афинского драматурга Аристофана, который в 405 году до н. э. пошутил, что люди тратят свои дурные бронзовые монеты вместо прекрасных золотых монет[371]. Впрочем, закон Грешема регулирует обращение только монет из драгоценных металлов, а не фидуциарных денег. Другими словами, дешевые деньги вытесняют дорогие только если на них можно купить одно и то же[372]. В США последний раз такая ситуация сложилась после принятия «Закона о чеканке» 1965 года, согласно которому хорошее серебро было заменено в монетах мельхиоровым сплавом[373].

Итак, к концу XIV века в Европе вновь сложилась денежная система, в которой обращались три металла: золото, серебро и медь (или бронза). Монеты, отчеканенные из золота, преимущественно служили нуждам знати и торговцев, а не народным массам, которые редко видели в повседневной жизни монеты высокого достоинства. Арендную плату, налоги и милостыню платили серебром, в то время как бедняки для своих скудных покупок использовали медные монеты. Обменные курсы не всегда были стабильными, но впервые почти за тысячу лет на территории, бывшей когда-то западной частью Римской империи, снова заработала триметаллическая экономика. Вот-вот должна была возродиться и потребность в бо́льшем количестве нумизматов.

В XIV веке нумизматика располагала своими яркими последователями во многих странах Евразии. Арабские писатели, такие как великий Ибн Халдун[375] (рис. 5.1), создали влиятельные исторические произведения, включающие рассказы о прошлых и современных им монетах[376], которые были основаны на более ранних нумизматических трактатах Мансура ибн Ба'ры аз-Захаби и других авторов[377]. В то же время возрождающаяся нумизматическая страсть распространилась из Италии на север и, охватывая все новые регионы европейского континента, сыграла важнейшую роль в том возрождении интереса к классическому миру, который мы называем Ренессансом. Эта эпоха, имевшая огромное историческое влияние на ход истории, видела свое предназначение в возвращении после долгого перерыва высокой культуры античности. Предшествующие ей века были названы «Средневековьем» и стали восприниматься как водораздел, отделяющий ностальгирующее настоящее Ренессанса от величия греческого и римского прошлого. Возрождение было второй волной, способствовавшей развитию антикварианизма, который повлек за собой сбор и изучение всевозможных древностей, таких как бронзовые и мраморные скульптуры, вазы, мозаики, надписи, камеи и монеты (которые в ту пору зачастую называли «медалями»)[378]. Последние приобрели особое значение, поскольку довольно скоро в них увидели зеркало, отражавшее события древней жизни. В своем поэтическом посвящении нумизматике Александр Поуп так писал о возрождавшемся интересе к монетам:

Рис. 5.1. Банкнота в десять динаров, Тунис, 2005 г. Изображение Ибн Халдуна (1332–1406). Источник: Georgios Kollidas/Shutterstock.com.

Первым из таких зорких антиквариев был великий флорентийский гуманист Франческо Петрарка (1304–1374)[380]. Он собирал монеты — и в особенности римские — для собственно эстетического, а также интеллектуального удовольствия. В одном из своих писем он сообщает нам следующее:

В 1355 году Петрарка продемонстрировал свою страсть к монетам Карлу IV, императору Священной Римской империи[382]. И уже совсем скоро короли, принцы, папы и императоры соревновались в охоте за классическими сокровищами, чтобы наполнять ими свои Kunstkammern — «кабинеты редкостей»[383]. В этих частных музеях, украшавших особняки и дворцы, демонстрировались эклектичные коллекции антикварных предметов, служившие явным указанием на образованность и частые путешествия своих владельцев. Коллекции служили источником вдохновения и материалом для изучения художникам того времени, а предметы из коллекций служили им моделями.

Рис. 5.2. Серебряный риксдалер королевы Кристины, Стокгольм, 1641 г. Кристина / Воскресение Христово. ANS 1929.103.247. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

И если коллекцию древних мозаик или мраморных скульптур мог позволить себе даже не всякий дворянин, то монеты были более доступны и к тому же высоко ценились как миниатюрные шедевры. Множество монет могло быть напрямую связано с известными людьми, событиями, городами или со знаковыми памятниками, которыми восхищались богатые поклонники древнего прошлого[384]. Так, король Альфонсо V собрал коллекцию старинных монет, найденных подданными в его владениях[385]; эту коллекцию, помещенную в шкаф из слоновой кости, он брал с собой повсюду. Шведская королева Кристина (рис. 5.2) создала блестящий придворный церемониал вокруг своей кунсткамеры, в которой насчитывалось более 15 тысяч монет[386]. Когда в 1654 году эта эрудированная дама-антикварий отреклась от престола и уехала в Рим, она увезла монеты с собой[387].

Коллекционирование стало и путем к славе, так что некоторые нумизматы сами превращались в субъекты коллекционирования. Так, в конце XV века Ганс Мемлинг пишет «Портрет мужчины с римской монетой», который сейчас выставляется в Королевском музее изящных искусств в Антверпене, а Сандро Боттичелли на картине «Портрет мужчины с медалью Козимо Старшего» (1474 года), находящейся в галерее Уффици во Флоренции, изображает коллекционера, держащего в руках большую медаль, которая на самом деле представляет собой вставленный в картину позолоченный слепок (пастилью)[388]. В 1567 году Тициан завершает портрет итальянского антиквария Якопо Страда, позирующего с монетами в окружении других своих сокровищ; это полотно сейчас демонстрируется в Музее истории искусств в Вене[389]. В те же годы Антонис Мор увековечил образ знаменитого голландского нумизмата на картине «Портрет Хубрехта Гольциуса» (1574 года), которая сейчас находится в экспозиции Королевских музеев изящных искусств в Брюсселе. Столетие спустя Франсуа Лемер написал портрет директора парижского монетного двора Жана Варена, обучающего юного Людовика XIV нумизматике. Переходя от живописи к поэзии, надо упомянуть и произведение начала XVI века «О древних монетах» («De nummis antiquis») сэра Томаса Мора[390], в котором он превозносит коллекцию монет, принадлежащую его современнику Иерониму ван Бюслейдену[391]. Последние строки этой поэмы восхваляют шкатулку антиквария с римскими монетами как бо́льший памятник прошлому, чем даже пирамиды.

Коллекционирование монет окружало каждого знатока крошечными памятниками величия и составляло занятие, провозглашенное «самым невинным увлечением, которое никогда не обращало на себя внимания дурного человека»[392]. Вследствие этого накопление монет, облагораживающих их владельцев, приобрело поистине лихорадочный характер. Как писал в 1579 году один нумизмат, «нет такого давно обжитого места, области или страны, где нельзя было бы найти римские медали, служащие свидетелями величия Рима и мемориями Римской империи, простиравшейся на все области мира»[393]. Действительно, эти так называемые «мемории» (memorials, или «памятники») искали даже в самых неожиданных местах — например, в Америке, где якобы была найдена бронзовая монета Августа, отправленная для папской коллекции из Бразилии в Рим[394]. Сообщения о находке древних монет в Новом Свете продолжаются по сей день. Например, в 2015 году молодой металлоискатель обнаружил группу из 48 греческих и римских монет, закопанных вдоль Чесапикского залива[395], а римская монета, говорят, была обнаружена глубоко в погребальном кургане индейцев в Раунд-Роке, штат Техас. Археологи нашли римский денарий даже среди руин колониальной плантации в Виргинии. Были ли эти монеты привезены на запад предприимчивыми римлянами или же они были подброшены торговцами, а может, они были случайно потеряны уже в наше время? Инстинкт убегания настолько укоренился среди монет, что даже по прошествии тысячелетий они редко упускают возможность ускользнуть от нас.

Вскоре коллекционирование стало дополнять собой исследования и публикации. В 1514 году французский антикварий Гийом Бюдэ[396] кропотливо описал основные черты древнеримской денежной системы в своей работе «Об ассе и его частях» («De asse et partibus eius»), в которой, решив загадку бронзовой монеты, сбившей с толку переписчика Петрония[397], попутно внес значительный вклад в филологию и экономическую историю. Увлечение монетами и римской экономикой способствовало созданию таких работ, как трактат «О жаловании римского пехотинца» сэра Томаса Смита[398], который был опубликован около 1562 года[399]. Эта работа стала первым научным нумизматическим исследованием, основанным на тщательном изучении монет и текстов, которое было опубликовано в Англии. Смит собирал монеты, чистил их и взвешивал для доказательства своих расчетов. Так он, например, поступил и с золотым ауреусом Клавдия:

В 1517 году Андреа Фульвио опубликовал первую печатную книгу, содержащую иллюстрации древних монет[401]. В ней была целая серия портретов — в основном римлян, — которые сопровождались краткими биографическими очерками. Эти ранние гравюры на дереве часто были весьма стилизованные, а зачастую и вовсе сомнительные. Так, портрет Катона Младшего у Фульвио совершенно не мужской — на самом деле это изображение богини Свободы, которое помещалось на маленьких серебряных монетах, отчеканенных от имени Катона в бытность его римским магистратом. Книга довольно причудливо воссоздает облик различных персонажей, среди которых Аурелия, мать Юлия Цезаря, и Цезарион, его сын от Клеопатры. Однако Фульвио не проявил интереса ни к точной передаче монетных легенд, ни к изображению оборотных сторон монет. Это упущение позднее было исправлено Энеем Вико в исследовании, посвященном двенадцати цезарям[402]. Именно Вико окончательно убедил своих современников в том, что древние монеты действительно обращались как деньги, а не только как произведения искусства, тогда как некоторые из его современников, как, например, Себастьяно Эриццо[403], считали монеты слишком красивыми, чтобы их могли использовать массы и видели в них предметы, демонстрировавшиеся среди знати. Вико выпустил в 1555 году первый справочник по нумизматике как исследовательской дисциплине, важной для истории; однако его работа была посвящена в основном римским монетам[404]. Но всего лишь три года спустя Вольфганг Лациус, придворный историк Фердинанда I, издал первую книгу, посвященную исключительно греческой нумизматике[405].

Восхищение по поводу художественной и исторической ценности классической чеканки вдохновило на появление целой индустрии тщательно продуманных публикаций, в том числе сборника, содержащего почти триста портретных монет, который был опубликован в XVI веке Йоханнесом Хуттихом[406]. Хуттих вывел формат книг с портретами за пределы священной древности и включил в них, наряду с античными римлянами, изображения правителей Средневековья и Возрождения. История, как и природа, ненавидит пустоту, а искусство ненавидит пустой холст, так что вскоре портретное живописание далеко распространилось и в противоположном хронологическом направлении. Книгопечатник Гийом Руйе опубликовал в 1553 году книгу, в которую поместил монетные портреты всех известных личностей со времен сотворения мира, включая Адама, Еву, Ноя, Моисея, Агамемнона[407], Сократа, Аспасию[408], еврейских пророков и несколько сотен других персонажей[409]. Конечно, никто из них никогда не чеканил монет, и уж в особенности — первые изгнанники из Эдема.

Руйе придумал эти фантастические монеты, чтобы заполнить пробелы портретной живописи и истории. Он хотел расширить объем нумизматических альбомов, изобразив Далиду рядом с Самсоном, а Фалестриду, царицу амазонок, рядом с Александром Македонским. Но надо отметить, что выдумывая новые фигуры помимо тех, что были на древних монетах, он добавлял в альбом гораздо больше женщин, чем это было принято в такого рода книгах. Так повышалась привлекательность его работ, выпуски которых посвящались в том числе Маргарите Валуа[410] и Екатерине Медичи[411]. Вскоре после этого Эней Вико опубликовал книгу, посвященную реальным монетным типам, изображающим римских императриц I века[412]. Однако полет художественной мысли не останавливался — художники XVI века, такие как Алессандро Чезати и Джованни да Кавино, изготавливали даже настоящие монеты и медали, чтобы дополнить античную нумизматику. Среди них, например, фантастическое произведение Чезати, изображающее царицу Дидону и карфагенский порт, само по себе являющееся предметом коллекционирования (рис. 5.3) — правда, только в том же историческом смысле, что и картины или статуи эпохи Возрождения. Падуанец Кавино объединил свои навыки ювелира и торговца древностями (antiquario), чтобы создавать превосходные чеканные копии подлинных древних монет и фантазийные монеты, вдохновленные его богатым воображением. Изделия такого рода стали известны в нумизматике как «падуанцы»[413]. Они по-прежнему высоко ценятся коллекционерами, и, несомненно, что некоторые из них до сих пор хранятся в музеях по всему миру рядом с подлинными древними монетами, являя собой оглушительный меметический успех их мимикрии.

Рис. 5.3. Бронзовая медаль Алессандро Чезати, Италия. Царица Дидона / Карфагенский порт, обнесенный крепостной стеной. ANS 1979.29.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Однако такие действия стали создавать существенные сложности для коллекционеров при отделении древних монет от современных[414]. Было подсчитано, что подделками являлись большинство из восьмисот с лишним монет, собранных в лучших коллекциях Европы XVI века и использовавшихся в качестве иллюстраций в работе голландского нумизмата Хубрехта Гольциуса[415]. Работа фальсификаторов продолжалась и в течение следующих столетий, а обнаружение продуктов их творчества продолжается по сей день[416].

Гуманисты эпохи Возрождения практически всегда высказывались в пользу подлинности древней литературы и поддерживали ее авторитет, однако, они не распространяли такое же отношение и на древние монеты. Последние использовались ими для дополнения и иллюстрирования того, что уже было известно из классических текстов, и лишь изредка монеты привлекались для оспаривания или исправления сведений Тита Ливия или Тацита[417]. Фантазии Руйе и фабрикации Чезати и Кавино вовсе не помогли нумизматике как исторической дисциплине. Некоторые обвиняли коллекционеров во все возрастающей близорукости, поскольку они не удосужились сохранить ставшее уже универсально важным знание об античности. Езекиель Спангейм[418] так подытожил существовавшее отношение к монетам:

Растущие опасения среди коллекционеров привели к тому, что эпатажный священник-иезуит Жан Ардуэн[420] и вовсе поставил под удар все Возрождение. Основываясь в значительной степени на изучении подлинных, поддельных, а также фантазийных монет, Ардуэн в конечном итоге стал сомневаться в существовании древнего мира. В 1693 году он объявил, что почти все, что известно о греках и римлянах, было миражом, состряпанным «вредной бандой» итальянцев в конце XIII века[421]. Заговорщики, как он утверждал, сфабриковали тексты и артефакты и с помощью тщательно продуманного розыгрыша одурачили гуманистов, заставив их думать, что те заново открыли классическое прошлое. Позиция Ардуэна находит забавную параллель в розыгрыше американского агентства сатирических новостей «The Onion» от 2010 года, в котором утверждалось, что ученые 1970-х годов изобрели греческую цивилизацию, Гомера и все, что с ними связано[422]. Со своей стороны, Ардуэн с крайней убежденностью утверждал, что лишь немногие монеты и надписи были действительно древними. Он не сомневался в текстах Гомера, Геродота, Цицерона и Вергилия, но почти все остальное было им отвергнуто как грандиозный обман[423]. Взгляды Ардуэна были столь ошеломляющими, что его называли «разрушителем почтенной древности» и, конечно же, сумасшедшим[424].

К счастью для коллекционеров и профессиональных историков-античников, Ардуэн ошибся. Для подделки такого количества памятников, городов, произведений искусства и литературных произведений, относящихся к самой щедрой на артефакты эпохе в истории человечества, требуется абсолютно недоказуемая теория заговора, выходящая за рамки разумного. Античность пережила атаки Ардуэна, так что монеты продолжали цениться как подлинные произведения искусства, рассказывающие истории о жизни императоров и их жен — например о той чести, что воздавал Антонин Пий своей покойной и обожествленной супруге Фаустине, чей пустой трон и праздный скипетр навязчиво появлялся на его монетах (рис. 5.4).

Историки искусства признали монеты, в силу подписанности изображений на них, особенно полезными для идентификации обычно анонимных античных бюстов и статуй. Ссылаясь на книги с нумизматическими портретами, изданные в эпоху Возрождения, стало возможным упорядочение и атрибутирование целых галерей анонимных скульптур.

Рис. 5.4. Серебряный денарий Антонина Пия, Рим, 141 г. н. э. Фаустина / Скипетр Фаустины и пустой трон, перед которым стоит павлин — символ вечности. Pegasi Numismatics, Sale 150 (16.08.2016), lot 368.

Пока же происходил этот спор, ценители монет решали, какие образцы они хотели бы собирать и как лучше всего было бы их экспонировать в своих кунсткамерах. В отличие от сегодняшних коллекционеров, ранние собиратели, как правило, подчеркивали разнообразие своих коллекций, а не специализировались на отдельных персонажах, периодах или темах[425]. Естественно, антикварии советовались друг с другом и сверяли свои записи о монетах. Эта деятельность неизбежно вела к появлению простейшей из всех нумизматических методологий: составлению каталога монет[426]. В качестве аналитического инструмента каталогизация требует тщательного изучения и сравнения, желательно с точным измерением размеров монет и их веса. Хороший нумизмат должен наблюдать за всеми особенностями монеты, чтобы сохранить о них подробный отчет, точно так же, как биолог составляет научный каталог коллекции бабочек или ископаемых костей. Насколько нам известно, каталог стал достижением эпохи Возрождения — ни Аристотель, ни Иисус, ни Август или Николай Орезмский никогда не составляли нумизматических каталогов. Естественно, что самые первые попытки каталогизации представляли собой рукописные работы с нарисованными иллюстрациями. Они существовали в единственном экземпляре, а их составление было делом дорогим и трудоемким[427]. Большинство из таких каталогов не имело конкретной исторической направленности и не содержало никакого описательного текста, кроме указаний монетных металлов. Тем не менее, уже эти рисунки свидетельствуют о глубоком увлечении деталями древних монет. Из писем Фульвио Орсини[428] мы узнаем имена почти тысячи нумизматов XVI века, разделявших его энтузиазм в отношении монет, а также то, что его собственная коллекция насчитывала около 2500 монет[429]. Орсини, которого иногда называли «отцом иконографии», опубликовал особенно успешный каталог, посвященный монетам Римской республики, упорядочив монеты по родам (gentes) чеканивших их магистратов[430]. А в 1599 году появился и первый печатный аукционный каталог, который хотя и был посвящен в основном книгам, включал также несколько старинных монет[431].

Растущая доступность каталогов побудила их пользователей стандартизировать системы классификации, а также метрологию и свою терминологию. Эта деятельность отразила все увеличивающуюся сложность коллекционирования (как, собственно, и многих других наук в тот период), а также прямо поместила нумизматику в ряд этих наук. Особенно тесная связь существовала в это время между нумизматикой и медициной, поскольку многие практикующие врачи разделяли интерес к ним обоим. Впрочем, иногда эта связь приводила к плачевным результатам. Дело в том, что со времен Аристотеля физиогномисты усвоили веру в то, что о характере и личности человека можно точно судить по его или ее анатомии[432]. Другими словами, они считали, что физическое тело раскрывает душу человека. Неаполитанский энциклопедист Джамбаттиста делла Порта в 1586 году утверждал, что люди, имеющие какое-то сходство с животным, должны обладать темпераментом этого существа[433]. Таким образом, если у человека были черты, как у кролика, то он или она должны были быть от природы нервными; если же другой индивидуум был похож на лису, то он должен быть хитрым и умным; а если у третьих были носы в форме орлиного клюва, то они должны были быть возвышенными и свободолюбивыми.

Следуя таким представлениям, многие антиквары рассудили, что портреты на монетах должны были отражать истинный характер человека, показывая глупого Клавдия, мудрого Августа, злого Нерона или распутную Клеопатру. Если древние тексты не указывали им, на что именно смотреть, то за них это могли сделать монеты. На оборотной стороне эллинистических монет приводились эпитеты царей — нечто вроде ярлычков, которые можно было соотносить с портретами на лицевой стороне: Евсевий «благочестивый», Дикайос «праведный», Эвергет «благотворитель» и так далее. На оборотной стороне римских императорских монет антикварии встречали персонификации таких атрибутов, как Нобилитас «благородство», Пудициция «скромность», Клеменция «милосердие», Либералитас «щедрость», Летиция «радость» или Пиетас «благочестие». Монеты с такими изречениями побуждали знатоков приписывать указанные качества лицам, изображенным на них. Они считали нумизматический портрет не только физическим, но и нравственным воплощением лица, изображенного на монете.

В 1683 году врач Жак Спон[434] опубликовал трактат о пользе монет для изучения физиогномики[435]. Спон заверял своих читателей, что природа действительно запечатлевает на наших лицах истинный образ наших душ, и все, что нам нужно сделать — так это посмотреть на себя. Когда он понял, что у императора Нервы[436] на монетных портретах был орлиный нос (рис. 5.5) — верный физиогномический признак доблести, при том, что древние тексты описывали его как чрезвычайно робкого императора, Спон просто заявил, что, несмотря на форму носа, лицо Нервы больше похоже на лицо послушной овцы[437]. Вскоре после этого, в 1697 году Джон Ивлин выпустил снискавшую авторитет книгу «Нумизмата: беседа о монетах, древних и современных», в которой около пятидесяти страниц было посвящено физиогномике[438]. Ивлин присоединился к поискам, связанным с «обнаружением и определением по различным лицам людей не только того сходства, которое они имеют с несколькими видами грубых животных; но также самой их природы и характера»[439]. Он ассоциировал злую натуру с маленькими головами, глазами, носами и ртами, а по форме лба определял скромность, великодушие, угрюмость, наглость, глупость или легкомыслие.

Рис. 5.5. Серебряная тетрадрахма Нервы, Антиохия, 96 г. н. э. Нерва (с орлиным носом) / Орел, стоящий на молнии. ANS 1944.100.65690. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Глядя на монеты, Ивлин глубокомысленно заключал, что «у Александра был выступающий подбородок — знак расторопности, великодушия и отваги»[440]. К сожалению, на монете Александра был вовсе не портрет царя, а изображение мифического героя Геракла в шкуре немейского льва (рис. 5.6). Ивлин придерживался откровенно расистских представлений об этнической принадлежности и характере, давая своим предрассудкам санкцию «научной» мысли, «собранной из очень многих и долгих постоянных наблюдений, подтвержденных длительным опытом и основанных на самых непогрешимых доводах и философских решениях»[441]. Но исходя из фанатизма своего времени, он видел только то, что хотел видеть.

Рис. 5.6. Серебряная тетрадрахма Александра III, Вавилон. Изображение Геракла в львиной шкуре, которое иногда принимают за портрет самого царя. Фотография предоставлена Беном Кордой.

В 1764 году великий историк Эдвард Гиббон, автор «Истории упадка и разрушения Римской империи», признался в своем скептицизме по поводу физиогномики[442]. Относительно увиденной им римской бронзовой монеты с изображением Марка Випсания Агриппы[443], сподвижника Октавиана Августа, Гиббон написал следующее в своем дневнике:

Я думал, что смогу прочитать в чертах лица Агриппы тот характер открытости, величия и простоты, который отличал этого уважаемого человека; но наблюдения такого рода, даже если они санкционированы Аддисоном, кажутся мне очень пустыми. Так ли часто в этих чертах читается душа? Хотел бы я посмотреть, скажет ли невежда, которому показали портрет Нерона: «Вот злодей!».

Вызов, брошенный Гиббоном физиогномистам, спасал ситуацию, ведь Нерон на своем портрете (рис. 5.7) выглядит безобидным и почти что ангелом.

Но несмотря на такие предостережения, многие нумизматы продолжали доверять физиогномическим исследованиям монет[444]. В 1778 году врач Иоганн Каспар Лафатер[445] отметил ценность изучения монет для получения физиогномических подсказок[446].

Рис. 5.7. Серебряная тетрадрахма Нерона, Антиохия, 60–61 гг. н. э. Фотография предоставлена Беном Кордой.

Он создал каталог черт личности, связанных с двенадцатью типами подбородка и пятнадцатью типами носа, в дополнение к формам губ, ртов, ушей и головы. Современник Лафатера, Петрус Кампер[447], довел значимость размера черепа до крайности, разработав краниометрическую[448] теорию лицевых углов[449]. Работа Кампера снискала популярность во всей Европе, но его планы опубликовать информацию о древних монетах и камеях так и не были реализованы в полном объеме[450]. Эта задача была отложена до современной нам эры расистской нумизматики, чему будет посвящена следующая глава.

Между тем, все же не все нумизматы были заблудшими физиогномистами, устроившимися в кожаных креслах за созерцанием носов и бровей, и занятыми лишь пересчитыванием своих монет да пролистыванием каталогов. Некоторые из них вносили достойный вклад в науку, пройдя при этом через значительные трудности. Живший в XVII веке нумизмат Франсуа Оливье де Фонтенэ после того, как ослеп, научился изучать монеты наощупь и продолжил их собирать даже не подумав о том, чтобы отказаться от своих научных занятий[451]. Точно так же поступил и Жозеф Пеллерен[452], столетие спустя собравший более 30 тысяч греческих монет и опубликовавший множество важных открытий — он продолжил работать до девяноста лет, уже полностью лишившийся зрения[453]. В XVI столетии блестящий нумизмат Жан Гролье[454] провел некоторое время в качестве военнопленного, а затем несколько лет томился в долговой тюрьме, потеряв при этом две библиотеки. И несмотря на это, богато украшенный золотом кожаный футляр для монет, принадлежавший Гролье, до сих пор хранится в Музее Конде как зримое свидетельство его нумизматических занятий.

На каждого избалованного Людовика XIV, обожавшего свою огромную версальскую коллекцию монет, приходились сотни бесстрашных нумизматов, рисковавших жизнью и здоровьем в погоне за новыми открытиями. Приключения Жана Фуа-Вайяна, собиравшего монеты для этого короля, уже упоминались нами в первой главе. Однако другой нумизмат, Шарль Патен — одаренный и либерально мыслящий интеллектуал, страстно любивший книги и монеты, был в немилости у французского короля[455]. В 1667 году его осудили за контрабанду запрещенных книг в Париж и Людовик XIV приговорил его к отбыванию наказания гребцом на флоте, после чего Патен бежал из Франции. Он был тепло принят за границей и в итоге поселился в Падуе, где преуспел как ученый. Патен публиковал нумизматические работы, известность которых все возрастала, так что Людовик XIV в конце концов пригласил его обратно во Францию, от чего Патен категорически отказался[456]. Тем временем и старшая дочь Патена, Габриэль, зарекомендовала себя как нумизмат — в 1683 году она опубликовала книгу о финикийских монетах[457]. Габриэль и ее сестра Шарлотта, посвятившая себя искусствоведению, надеялись последовать примеру своей современницы Елены Лукреции Корнаро-Пископии — первой женщины, получившей докторскую степень. Это произошло в 1678 году в Падуанском университете[458], однако в дальнейшем университет все еще отказывал в этой возможности другим женщинам, включая сестер Патен.

В это же время в Англии жил и работал врач и профессор Обадайя Уокер. Ставший жертвой запрета на одну из своих книг, он с 1676 года служил магистром (главой) Университетского колледжа Оксфорда, пока в 1688 году не был заключен в тюрьму за религиозные преступления. Несмотря на такие перипетии судьбы, он смог добавить к своим уже опубликованным работам книгу с несколько бессвязным, но весьма амбициозным названием «Греческая и римская история, иллюстрированная монетами и медалями, представляющая их религии, обряды, нравы, обычаи, игры, праздники, искусства и науки вместе с кратким описанием их императоров, консулов, городов, колоний и династий; в двух частях, необходимых для приобщения молодежи ко всем полезным знаниям древности» [459]. В ней Уокер проинструктировал читателей о производстве поддельных монет, о том, как чистить коллекцию и ухаживать за ней, о критериях редкости и о других практических вопросах. Охват Уокером различных вопросов культуры и истории был поистине энциклопедическим, хотя и в подавляющем большинстве случаев все еще римским, а не греческим, несмотря на название книги.

Ровно в том же году, когда Обадайя Уокер опубликовал свою «Греческую и римскую историю», ученый-иезуит Луи Жобер написал «Науку об античных и современных медалях»[460]. Он использовал слово «наука», чтобы отразить тот всеобъемлющий план изучения, который был связан с основными элементами нумизматического исследования: метрологией, портретной живописью, монетными типами оборотных сторон[461], монетными легендами, символами, номиналами и знаки монетных дворов, языками монетных легенд, принципами хранения монет, определения подделок, созданных для коллекционеров и т. д. Это была уже не философская нумизматика Николая Орезмского XIV столетия — эпоха Возрождения подняла изучение монет на уровень широкого осмысления истории, культуры и научных достижений, что подкреплялось стремлением антиквариев собирать, классифицировать, иллюстрировать и объяснять. Когда Жобер хвастался изучением трехсот восьмидесяти крупных коллекций монет в Италии, двухсот — во Франции, ста семидесяти пяти — в Германии и еще двухсот в Бельгии, Нидерландах и Люксембурге, то становится очевидными, насколько впечатляющим был масштаб нумизматики на заре современной эпохи, сколько требовалось выносливости и целеустремленности для изучения добытого с такими великими трудами содержимого столь многих кунсткамер.

На другом конце Евразии, правда, в то же время, китайский император Цяньлун[462] собирал монументальную нумизматическую коллекцию, в которую вошли образцы всех монет, выпускавшихся в Восточной Азии с VII века до н. э.[463]. В 1751 году под руководством Лян Чжи-чжэна и Цзян Фу была опубликована «Императорская книга о монетах» (Циньдин цяньлу). Дополняя более ранние работы, датируемые тысячелетним периодом династии Тан, «Императорская книга о монетах» отразила в своих первых томах многовековую историю китайской денежно-кредитной политики, за которыми последовали тома, посвященные иностранным монетам, нумизматической терминологии и использованию монет для отражения зла.

Возвращаясь в Европу, надо отметить, что XVIII век стал свидетелем триумфа нумизматики, хотя некоторые простаки и осуждали ее за педантичность. Как замечает Филандер, герой остроумных «Диалогов о пользе древних медалей» Аддисона, «знание монет содержит в себе большинство тех же недостатков, что могут сделать смешной всякую науку для тех, кто плохо в ней разбирается»[464]. Затем просвещенный оратор перечислил огромный вклад нумизматов в изучение портретной живописи, религии, одежды, оружия, архитектуры, иконографии и даже поэзии, после чего добавил:

Австриец Иоганн Иосиф Иларий Эккель[466], которого называют «отцом древней нумизматики», был последним человеком на Западе, опубликовавшим в одиночку практически все, что было известно по этой теме. Конечно, и другие пытались идти этим путем, но век антиквариев уже захлестнула приливная волна все новых и все бо́льших открытий.

Эккель, будучи знатоком многих дисциплин — от философии до поэзии, посвятил весь свой талант нумизматике. Он опирался на фундамент, заложенный учеными-иезуитами Эразмом Фрёлихом и Йозефом Келлем фон Келльбургом из так называемой Венской школы нумизматики. В Вене Эккель занимал университетскую должность, читая студентам лекции по нумизматике, а также был директором Императорского мюнцкабинета в Вене и, пользуясь своим положением, смог критически изучить многие великие кунсткамеры Европы. Работая над греческими монетами, он выстроил их в последовательности, ставшей сейчас стандартной — основываясь на географии Страбона, он следовал из Испании через северное Средиземноморье в Левант[467] и далее на восток в Бактрию и Индию, а затем поворачивал обратно на запад, проходя через Северную Африку от Египта до Мавретании[468]. Основываясь на этом географическом алфавите, нумизматы и сегодня могут открыть любой крупный каталог и сразу понять, какие монеты находятся до раскрытой страницы или после нее. Наиболее важным трудом Эккеля стала систематизация практически всей античной нумизматики, вышедшая в виде восьмитомного авторитетного труда «Учение о древних монетах» («Doctrina numorum veterum»)[469].

Говоря нумизматически, Иосиф Эккель был последним «человеком эпохи Возрождения». Среди таковых, надо сказать, были и известные женщины-нумизматы. Одним из ученых корреспондентов Эккеля была графиня Шарлотта Софи Бентинк, известная тем, что собрала внушительную коллекцию монет, причем сделала это самостоятельно, а не унаследовала ее от родственника-мужчины[470]. Именно желание избежать несчастного брака по расчету впервые обратило ее к нумизматике, что в результате увенчалось публикацией ею своей коллекции в двух томах. Однако Бентинк отказалась от академических наград на том основании, что у нее слишком узкое образование, из-за чего она прибегала к ученым указаниям Эккеля. Идеалом среди антиквариев долгое время являлось достижение энциклопедических знаний о древнем мире, которые включали бы в себя комплексное изучение всех видов искусства и артефактов: чтобы быть хорошим нумизматом, нужно было быть также и археологом, филологом, эпиграфистом и историком, так что ранние ученые на самом деле не одобряли узкую специализацию. Однако в нашу эпоху такое отношение изменится, что будет иметь как положительные, так и отрицательные последствия.

По мере того, как нумизматика становилась все более зрелой наукой, одному человеку уже было не под силу постичь все ее разнообразие и глубину. Однако это не умаляло энтузиазма ее последователей, число которых росло среди всех слоев общества — как образованного, так и более праздного. Большинство коллекционеров эпохи Возрождения и раннего Нового времени были либо выходцами из рядов европейской аристократии, либо действовали под ее покровительством. Монеты неумолимо текли с ферм и полей к местным владельцам, а от них во все более высокие слои общества, словно притягиваемые мощными магнитами к кабинетам королей и пап. Но со временем, в ходе социальной, политической и промышленной революций, произошло перераспределение богатств и появление нового класса независимых коллекционеров, также способных конкурировать за древние сокровища[472]. Поскольку люди могли теперь нажить целое состояние, занимаясь самыми разными профессиями, а после передать его по наследству, то все больше мужчин и женщин стали интересоваться монетами в качестве инвестиций, хобби или же научных занятий[473]. Некоторые подхватили лихорадку коллекционирования во время своих вояжей по Европе — своего рода обряда посвящения, который все чаще совершали амбициозные, но незнатные люди, ищущие отдыха и утонченности. В результате социальная и политическая история нумизматики резко изменилась.

Из рядов нуворишей выросли замечательные нумизматы. Кристиан Юргенсен Томсен, например, родился в датской купеческой семье, так что после смерти своего отца в 1833 году он продолжил его дело[474]. Еще подростком он заинтересовался монетами и обратился за советом по коллекционированию к замочных дел мастеру, который обучил паренька, на сорок лет моложе себя, всему, что касается монет и металлов. Коллекция Томсена со временем выросла и содержала в себе 2755 древнегреческих, 6012 римских, 12683 средневековых и 8156 современных монет. Собственное богатое собрание вдохновило Томсена на начало второй карьеры в качестве куратора и администратора музея, на поприще которой он прославился предложенной им хронологической системой ранних человеческих культур, о чем уже упоминалось в четвертой главе.

Другая история связана с родившимся в Нидерландах композитором XIX века Анри Коэном[475], который заинтересовался античными римскими монетами во время путешествия по Италии. Придя к нумизматике через искусство, он так страстно занялся этим предметом, что стал ведущим специалистом своего времени, прославившись потрясающей памятью и острым зрением. Финансовые неудачи вынудили его продать свою коллекцию, но он поступил на должность в Национальной библиотеке Франции, где опубликовал множество работ, высоко ценившихся коллекционерами за ясность и организованность[476]. Работы Коэна сохранили свою актуальность и до сих пор часто цитируются каталогизаторами и коллекционерами.

Растущий класс нумизматов-неаристократов привнес более деловой подход в сам предмет изучения. В ответ на происходившие изменения, такие люди, как Коэн, начали публиковать руководства по покупке, обсуждающие редкость и рыночную стоимость монет[477]. Из числа новых нумизматов был и Теодор-Эдм Мионне (1770–1842), который потерпел неудачу на военной службе, после чего прославился как артист водевиля, а затем взялся за нумизматику[478]. Обладая острым коммерческим чутьем, Мионне поднялся до самых вершин среди академических нумизматов и опубликовал многотомный корпус древнегреческих монет, насчитывающий более 52 тысяч экземпляров[479]. Первоначальный план Мионне включал в себя и описание римских монет, но, учитывая быстрый рост нумизматических знаний, для этого потребовалась бы еще одна жизнь. Тем временем Мионне продвигал новый и весьма прибыльный способ изучения древних монет. Он объединил традиционные каталоги с искусно оформленными наборами серных отливок, что предоставило достоверные копии редких монет менее состоятельным коллекционерам; некоторые из этих отливок до сих пор находятся в хорошем состоянии[480]. Серные или гипсовые слепки предоставили еще один способ обмена точными нумизматическими данными, позволив исследователям выйти за рамки капризов рисунков и описаний[481].

Открытие для публики доступа к тому, что долгое время ревниво охранялось правящим классом, происходило благодаря национализации бывших королевских и императорских коллекций. Дело в том, что королевские монетные коллекции считалась жизненно важными при обучении наследников и наследниц, поэтому они хранились в библиотеке государей и, надо сказать, что во многих местах такого рода связь не утрачена и по сей день. Например, в Королевской библиотеке Бельгии хранится более 83 тысяч монет, а Национальная библиотека Франции, что на улице Ришелье, имеет коллекцию из более чем 121 тысячи древнегреческих монет. Французское собрание представляет собой продолжение того, что некогда начиналось как Французская королевская коллекция книг и древностей. При Наполеоне она была преобразована в Императорскую коллекцию и, в конце концов, стала Национальной коллекцией, принадлежащей народу Франции, а не французским наследным принцам. Нумизматические коллекции многих колледжей и университетов тоже начинались как дополнения к их библиотекам, включая собрания Йеля и Принстона[482].

В эту «эпоху приобретений» (Age of Acquisition) монеты быстро обращались среди коллекционеров так что, начиная с XIX века, коллекционеры стали уделять больше внимания тому, где находились их монеты, иными словами — их сохранности[483]. Одной из дурных привычек некоторых антиквариев эпохи Возрождения стало клеймение монет с целью визуальной демонстрации своего права собственности. По счастью, эта практика прекратилась до того, как слишком много экземпляров монет были бы безнадежно испорчены. Другим, более современным способом, стало получение отдельными экземплярами собственной задокументированной родословной, называемой «провенанс»; этот же термин указывал, когда это было известно, на первоначальное место находки монеты[484]. Например, в 1892 году английский адвокат Хайман Монтегю опубликовал редкую золотую монету из своей коллекции, отчеканенную во II веке до н. э. бактрийским царем Евкратидом Великим[485]. Монтегю описал монету, изображенную на рис. 6.1, как редкий трофей: «Эту уникальную золотую монету афганский офицер носил как печатку, вделанную в золотое кольцо, от которого, как говорят, ее отрезал один джентльмен, купивший ее несколько лет назад»[486]. Этим джентльменом был британский майор Чарльз Стратт, коллекционировавший монеты во время своей службы на Востоке, который и купил золотой трофей у афганского офицера. В 1874 году Монтегю приобрел эту монету у Стратта через аукцион. В 1896 году эта монета была продана вместе с остальной частью коллекции Монтегю, попав, таким образом, в выдающийся кабинет Генри Осборна О’Хагана[487]. Десять лет спустя О’Хаган странным образом решил «отказаться от занятий» нумизматикой. Аукционный дом Сотбис выставил на продажу золотой статер Евкратида, который в результате перешел в руки британского коллекционера Чарльза Теодора Селтмана — человека, получившего почетные медали Королевского нумизматического общества, Королевского общества искусств и Американского нумизматического общества. В 1921 году президент последнего заплатил Селтману за эту монету около четырнадцати долларов. Великий Эдвард Ньюэлл, безусловно, мог себе это позволить, ведь он унаследовал семейное состояние компании «Бэйн Вэгон», разбогатевшей на поддержке массовой миграции поселенцев на американский Запад в XIX веке. Богатый, много путешествовавший и хорошо образованный, Ньюэлл собрал невероятную монетную коллекцию и написал столько книг и статей по нумизматике, что из них можно было бы составить небольшую библиотеку. Его деятельность окончательно перевела США в число стран-лидеров научных исследований античных монет, а Ньюэлл отдал все свои силы и ресурсы развитию любимого им Американского нумизматического общества. После его смерти в 1941 году 87 603 монеты из его собрания перешли учреждению, которым он руководил с 1916 года[488]. Одной из них была золотая монета Евкратида, которая и поныне находится в собрании общества.

Рис. 6.1. Золотой статер Евкратида Великого, Бактрия, II в. до н. э. Использовался как перстень с печаткой, эскиз Боба Лэпсли. Предоставлено Saudi Aramco World/SAWDIA.

Под этой монетой, хранящейся в лотке монетного шкафа, лежит аккуратно спрятанная небольшая бумажная этикетка, заполненная рукой Ньюэлла. На ней приведено описание монеты, ее вес в граммах, происхождение, а также в виде шифра отражена ее стоимость. Почти все музеи и крупные коллекционеры используют похожие этикетки для записи таких сведений о монетах, как инвентарный номер, вес, металл, указание стандартной каталожной ссылки, а также предыдущего владельца. Иногда этикетки могут накапливаться под монетой, как страницы в паспорте, сохраняя записи о ее путешествиях по всему миру. Нумизматы уделяют пристальное внимание этим кусочкам бумаги, потому что мы никогда не узнаем монету по-настоящему, пока не узнаем ее историю[489]. Зачастую происхождение повышает ценность монеты в глазах коллекционера, а также легализует право собственности на предметы старины, для которых можно предоставить документальное подтверждение присутствия на рынке до 1970 года[490] (см. об этом далее в девятой главе).

По мере того, как нумизматика становилась все менее и менее аристократической, такие энтузиасты, как Монтегю, О’Хаган и Ньюэлл организовывались в клубы, советы и научные общества. Монтегю и О’Хаган стали членами Британского нумизматического общества, а Ньюэлл был избран президентом Американского нумизматического общества и Нью-Йоркского нумизматического клуба. Возможно, их имена были не у всех на слуху, однако в создании нумизматических организаций принимали участие и настоящие знаменитости. Среди них выделялся актер Бадди Эбсен, который в 1987 году помог основать Монетный клуб Беверли-Хиллз. В 1960-х Эбсен сыграл знаменитую роль Джеда Клэмпета в ситкоме «Деревенщина в Беверли-Хиллз», по сюжету которого разбогатевший деревенский клан переезжает в Калифорнию. В одном из эпизодов Джед, глава этого клана, задается вопросом, почему торговый автомат не выдал ему конфет на 12 тысяч долларов когда он бросил в него редкий десятицентовик, стоящий 12 тысяч долларов[491]. Несомненно, актер Эбсен разбирался в нумизматике лучше своего невежественного телевизионного персонажа.

Некоторые из новых нумизматических организаций способствовали развитию научно-исследовательских работ и стали издавать превосходные академические периодические издания, среди которых «Revue numismatique» (издается в Париже с 1836 года), «Numismatic Chronicle» (публикуется в Лондоне с 1838 года), «Revue belge de numismatique et de sigillographie» (выпускается в Брюсселе с 1842 года), «American Journal of Numismatics» (печатается в Нью-Йорке с 1866 года) и «Zeitschrift für Numismatik» (издается в Берлине с 1874 года)[492]. Эти журналы формализовали и модернизировали нумизматику как научную дисциплину, помогая ученым выстраивать их исследования и анализировать хлынувший поток открытий. В нумизматике появилось множество субдисциплин, поскольку энтузиасты стали интересоваться монетами периферии античного мира — и не только Бактрией или Индией, но еще и Аравией, древнеэфиопским Аксумом (рис. 6.2), а также денежной историей других эпох и регионов мира. Согласно одному подсчету[493], к 1865 году количество обнаруженных разновидностей древних монет достигло ста тысяч. Но и это не стало пределом — французский археолог и профессор нумизматики Эрнест Бабелон[494] вскоре удвоил эту оценку[495]. Он указывал, что только древнегреческая эпоха насчитывает не менее пятисот правителей и правительниц, к чему необходимо добавить почти полторы тысячи городов, в которых чеканились монеты[496]. Римская монетная чеканка была не менее разнообразной, и, конечно же, мы не должны упускать из виду древнюю Южную и Восточную Азию. Спустя столетие после Эккеля, Эрнест Бабелон признал, что больше никогда один человек не сможет постигнуть всю нумизматику. Каждый, признал он, должен выбрать свою специализацию[497].

Рис. 6.2. Золотая монета Эндубиса, Аксумское царство, Восточная Африка, 270–300 гг. ANS 1966.22.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

По мере расширения исследовательского поля, нумизматы, естественно, обращались за поддержкой к новым технологиям. Зачастую мы воспринимаем открытие фотографии в XIX столетии, изобретение компьютеров в XX веке и другие достижения как нечто, само собой разумеющееся. Однако их появление в нумизматике было не мгновенным. В начале коллекционеры, а затем и ученые стали заменять рисунки и гравюры фотографиями, как более дешевым и в целом более надежным средством при публикации монет[498]. Конечно, бывают обстоятельства, когда рисунок полезнее фотографии — например, когда нужно проиллюстрировать сильно корродированную монету, но нумизматы быстро пришли к пониманию того, насколько камера помогает устранить то, что можно было бы назвать «невежеством современного гравера»[499]. Дальнейшее усовершенствование заключалось в объединении фотографии с техникой создания монетных слепков. Преимущество гипсовых слепков заключалось в том, что они предложили фотографу однородный набор объектов без искажений, которые были вызваны неравномерностью бликов на монете и неоднородностью ее окраски. Совсем недавние разработки в области цифровой фотографии расширили возможности для создания превосходных — и даже весьма эстетичных — изображений монет учеными и коллекционерами[500], так что уже многие важные коллекции сегодня оцифрованы и доступны он-лайн.

Вышеупомянутые исследовательские журналы довольно быстро стали использовать фотографию — первой публикацией с ними стала статья об американских центах в «American Journal of Numismatics» 1869 года, за которой последовало исследование мусульманских монет в «Numismatic Chronicle» 1873 года[501]. Другие журналы также последовали за первопроходцами — «Zeitschrift für Numismatik» в 1875 году, «Revue numismatique» в 1884 году, а «Revue belge de numismatique et de sigillographie» в 1885 году. Каждое технологическое достижение такого рода способствовало появлению новых форм исследований. Например, появление фотографии способствовало совершенствованию новой исследовательской методологии — изучению штемпельных связей. Надо сказать, что предвосхитивший свое время шаг в этом направлении был сделан еще в 1762 году неутомимым нумизматом Жозефом Пеллереном[502]. Однако чаще в этой связи вспоминают адвоката сэра Эдварда Банбери, который столетие спустя после Пеллерена заметил в своей коллекции два экземпляра, отчеканенные одним и тем же лицевым штемпелем, что привело его к пониманию связи этих монет во времени и пространстве[503]. Наблюдение Банбери об этой паре монет заставило ученых работать со все увеличивающимися выборками монет, что привело к рождению штемпельного анализа — основы современных нумизматических исследований[504]. Когда-то антикварии принимали каждую монету за отдельное произведение искусства; некоторые даже полагали, что лицевой штемпель производил только одну монету, а не порядка 20 тысяч, как мы сейчас считаем. Изучение штемпелей вскоре превратилось в запутанную игру с числами, построенную на трех внушающих ужас «Т»: «time, tedium, and travel» («время, скука и путешествие»). Для решения конкретной проблемы нумизматы должны были осмотреть многочисленные коллекции, чтобы собрать огромный объем данных о монетах. Затем наступало время долгого и трудоемкого процесса тщательного сравнения всех лицевых и оборотных сторон внутри накопленной группы. Идеальное совпадение одной из сторон у двух монет означало, что они образуют штемпельную связь; идеальное совпадение обеих сторон делало монеты одноштемпельными (фототабл. 4–5)[505]. Если на монете была изображена голова правителя или шлем с перьями, то нумизмат должен был сосчитать число локонов в прическе и сравнить это число с каждой из монет. Умножьте эту задачу на количество других значимых черт изображения — форму глаз, угол носа, положение губ, размер шеи и так далее. Затем то же самое делалось с оборотными сторонами, включая все их надписи. Исследование одного штемпеля могло занять годы напряженного труда, так что впоследствии такая работа стала одним из критериев оценки успешности карьеры современного нумизмата[506]. К счастью, компьютеры сделали вскоре эти пугающие занятия более эффективными благодаря развитию соответствующих программ, как, например «Компьютерное исследование штемпелей» («computer-aided die study» или CADS), созданной по инициативе Американского нумизматического общества.

К 1931 году штемпельный анализ, вооруженный фотографированием монет, повлиял даже на старейшую нумизматическую методологию — каталогизирование. Каталоги начали меняться от дорогих, перегруженных текстом описаний избранных монет к так называемой системе силлоге́ — полностью иллюстрированных справочников с лаконичными описаниями. Картинка стала дороже тысячи слов. Например, в серии «Sylloge Nummorum Graecorum» (сокращенно — SNG) были опубликованы многочисленные монетные коллекции греческих монет из разных стран, что предоставило исследователям недорогой доступ к тысячам надежных изображений[507]. Тем не менее, даже это нововведение уже устарело из-за появления глобальных цифровых баз данных, которые могут постоянно обновляться музеями, частными коллекционерами, коммерческими сайтами, дискуссионными форумами и блогами[508]. Коллекции Британского музея и Национальной библиотеки Франции уже сегодня доступны онлайн[509] и можно осуществлять электронный поиск по более чем 770 тысяч иллюстрированных лотов с монетных аукционов, походящих по всему миру[510]. Всего сорок лет назад такая нумизматика была немыслима — ученых приучали каталогизировать данные с помощью картонных карточек, полароидных снимков, ножниц и клея. Однако эта эпоха копипаста в нумизматических исследованиях прошла.

Схемы штемпельных связей могут помочь решить вопросы взаимной хронологии монет, организации работы монетного двора, его производительности и подлинности монет. Это весьма масштабные результаты, построенные на крошечных наблюдениях, которые позволяют поколениям ученых проводить подробные исследования деятельности конкретных монетных дворов[511]. С этими наблюдениями связано и изучение перечеканок — монет, которые были отчеканены с использованием более старой монеты в качестве основы. Иногда после перечеканки нижнее изображение все еще можно опознать, что позволяет исследователям установить относительную хронологию двух выпусков — нижний тип обязательно должен быть того же времени, что верхний тип или старше его[512]. В последнее время новые методы визуализации позволили еще лучше рассмотреть мельчайшие детали монет. Например, фотограмметрический метод визуализации с преобразованием отражения («Reflectance Transformation Imaging» или RTI), разработанная учеными корпорации Хьюлетт-Паккард, предлагает автоматизированную систему, которая использует источники разнонаправленные света, позволяющие исследовать внешний вид предмета при разной освещенности и дополнять его рядом вычислительных улучшений, что в совокупности подчеркивает и раскрывает характеристики изучаемого объекта. То, что находится внутри монеты, мы можем исследовать с помощью как неразрушающих методов, так и с использованием наиболее щадящих из разрушающих инструментальных методов, среди которых рентгенофлуоресцентный анализ (XRF), протонно-активационный анализ (PAA), нейтронно-активационный анализ на быстрых нейтронах (FNAA), сканирующая электронная микроскопия с энергодисперсионной рентгеновской спектроскопией (MEB-EDX) и масс-спектрометрия с индуктивно-связанной плазмой и лазерной абляцией (LA-ICP-MS)[513]. Каждая из этих технологий имеет свои преимущества и недостатки. Например, PAA хорош для золотых монет, но в случае серебряных монет может использоваться только для экзепляров с высокой пробой и с незначительным обогащением поверхности (или вовсе без такового). С другой стороны, для завершения PAA и других радиоактивных испытаний требуются целые месяцы. FNAA) дает хорошие результаты для монет из недрагоценных металлов, но, как и PAA, требует доступа к циклотрону. Для определения элементного состава монета методом LA-ICP-MS необходим лазер, но этот метод может предоставить важные результаты при анализе монет и штемпелей[514]. Ранние инструментальные методы основывались на анализе поверхности монеты, однако новейшие методы локального пробоотбора (например, лазерная абляция) заключаются в выжигании крохотной пробы с целью получения данных из объема монетного металла, что повышает информационную значимость результатов[515]. Впрочем, образующийся в результате «шрам» незначителен и зачастую считается оправданным для получения искомых данных.

Типичный нумизмат, разгуливающий сегодня со смартфоном, владеет таким арсеналом сложного исследовательского оборудования, который был просто невообразим в начале современной эпохи нумизматики. Это устройство размером с ладонь представляет собой портативный компьютер, цифровую камеру, почтовое отделение и, конечно же, телефон для мгновенной передачи голоса, текста и изображения. Шестьдесят лет назад известный немецкий специалист по средневековым монетам Вальтер Хеверник призывал своих коллег лучше использовать все «современные средства связи» для продвижения своих исследований. В его список входили телеграф, телевидение, телетайп и телефон. Он превозносил чудеса современных ему путешествий, которые позволили ученым пересекать Атлантику на пароходе всего за четыре дня[516]. И хоть эта эпоха отстоит от нас менее чем на одно поколение, мир Хеверника уже технологически вымер.

Тем не менее, все эти удивительные новые технологии ничуть не облегчили освоение все расширяющегося поля нумизматики. Вместо этого они будто нарочно исполнили пророчество Эрнеста Бабелона, сказанное им в отношении специализации нумизматов. Сегодня о монетах пишется и публикуется так много, что ученые полагаются на современные технологии не для того, чтобы найти и прочитать всю литературу — что физически невозможно, — а скорее для того, чтобы найти то небольшое количество информации, что относится к их особым интересам. С этой целью каждые несколько лет, начиная с 1967 года, Международный нумизматический совет (International Numismatic Council) выпускает «Обзор нумизматических исследований» — авторитетную критическую библиографию, отмечающую прогресс нумизматических исследований за время между заседаниями совета. Двадцать лет назад группе из почти сотни редакторов потребовалось два года, чтобы составить обзор, охватывающий период с 1990 по 1995 год; в него было включено более 5000 нумизматических публикаций, написанных более чем 4000 учеными из десятков разных стран[517]. За период с 2002 по 2007 год количество нумизматических публикаций превысило уже 12 000[518]. Уже Иосиф Эккель видел, что количество нумизматических публикаций удвоилось с XVI по XVII век и снова удвоилось с XVII по XVIII век, но сейчас этот показатель удваивается каждые несколько лет. Кроме того, в центре внимания сейчас не только Греция и Рим — в фокусе исследований теперь Азия, Африка, Австралия, Северная и Южная Америка, исламский мир и так далее, не говоря уже о дискуссиях, посвященных методологии использования компьютеров или применении математической статистики.

Сегодня мы располагаем и большим количеством интернет-ресурсов для изучения монет. Вот некоторые, заслуживающие внимания исследовательские проекты: www.nomisma.org для связанных структурированных данных; www.forgerynetwork.com, на котором публикуются монеты, признанные фальшивыми; www.numismatics.org/chrr/ с базой данных кладов римских республиканских монет; https://chre.ashmus.ox.ac.uk/, посвященный кладам Римской империи. Другие важные веб-сайты это www.numismatics.org (сайт Американского нумизматического общества), www.money.org (сайт Американской нумизматической ассоциации), www.cointalk.com (крупный нумизматический форум) и www.perseus.tufts.edu с его обширной цифровой библиотекой и архивом античных монет[519].

Все вышесказанное увело нас очень далеко от мира ренессансного антиквария. Тем не менее, некоторые аспекты нумизматики не изменились к лучшему, как, например, системы классификации, а другие — не ухудшились, как, например, предпосылки к возникновению лженаучных представлений, обсужденные в пятой главе. Как и почему лженаука сохранилась в нашу удивительно прогрессивную эпоху? По словам Василики Пенна, «Монеты — это История. Монеты — это Люди. Именно такой взгляд первоначально культивировался в итальянском Возрождении»[520]. В первом постулате ранние антикварии, безусловно, были правы, но они лишь частично были правы во втором. Монеты действительно фиксируют огромное количество исторических событий и формируются ими, но они не являются надежными отражениями людей, изображенных на них, как это утверждали основатели френологии и характерологии. Такое мышление стало опасным скрытым течением второй волны нумизматики, которое зачастую увлекает нас и сегодня.

Британский нумизмат и археолог Джон Йондж Эйкерман, секретарь Общества древностей[521] и обладатель золотой медали Французского института, пошел по стопам Жака Спона и других физиогномистов, обсуждавшихся в пятой главе. Он перенял методы френологии XIX века, включая вычерчивание и измерение черепов для определения умственных способностей и характеров. В 1836 году Эйкерман помог создать Лондонское нумизматическое общество и основал «Numismatic Journal». Он популяризировал нумизматическую френологию различного рода наблюдениями, вроде нижеприведенного, посвященного сильно оклеветанному римскому императору Клавдию, чья монета представлена на рис. 6.3:

При этом Эйкерману было совершенно неважно, что Клавдий расширил границы Римской империи и был плодовитым автором, оставившим автобиографию, а также сочинения на многие исторические темы — от эпохи карфагенян и этрусков до правления Августа.

Рис. 6.3. Золотой ауреус Клавдия, Рим, 46–47 гг. н. э. Клавдий / Констанция. ANS 1947.2.422. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Ситуация приняла особенно тревожный оборот после выхода книги профессора Чезаре Ломброзо «Преступный человек»[523], целью которой стало доказательство возможности предсказания девиантного поведения человека по его внешности[524]. Ломброзо убедил миллионы читателей в том, что глаза, губы, подбородок и форма черепа сигнализируют о преступных наклонностях у людей, которых он считал результатом эволюционного атавизма. Почти сразу сэр Фрэнсис Гальтон[525], заблуждавшийся основатель современной евгеники, собрал монетные портреты древних правителей, чтобы сравнить их с современными фотографиями предполагаемых расовых и криминальных типов[526]. Гальтон разработал метод объединения нескольких нумизматических изображений для создания диагностических портретов Александра Македонского, Клеопатры, Нерона и других исторических персонажей. С их помощью он установил псевдонаучные критерии, которые укрепили его европейские предубеждения, основываясь на которых он утверждал, например, что черты лица Клеопатры «на обычный английский вкус просто отвратительны», тогда как составные изображения римских женщин на монетах «исключительно красивы». Один нумизмат, очарованный составными фотографиями Гальтона, провозгласил в печати: «Лицо [Александра] — прекрасный пример мужской красоты, и его вполне можно принять за надежное изображение этого замечательного человека»[527]. Тем не менее, это «достоверное изображение» Александра восходит к заведомо идеализированному посмертному изображению на монетах Лисимаха — портрету, который включает в себя невероятную физиономию с бараньими рогами, растущими из головы завоевателя (рис. 6.4). Хотя это сильно мифологизированное изображение и говорит о физиогномических канонах древних художников, оно мало что может рассказать нам о реальной внешности Александра или о его характере. Эта методология немногим лучше той, что была ошибочно использована Джоном Ивлином для определения характера Александра по портрету Геракла, о чем говорилось в пятой главе.

Рис. 6.4. Серебряная тетрадрахма Лисимаха, Лампсак, 297–281 гг. до н. э. Александр с рогом Амона / Афина на троне. ANS 1944.100.77526. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Что бы Гальтон ни находил приятным в лицах на древних монетах, он приравнивал это к уму и способностям; и напротив, — то, что его разочаровало, он считал свидетельством моральной и умственной слабости. Он делал вопиюще расистские заключения: «Из всего этого следует, что средние способности афинской расы, при самых ее минимальных оценках, почти на две ступени выше наших, то есть примерно на столько же, на сколько наша раса выше африканских негров»[528]. Сэр Уильям Флиндерс Питри, прославленный «отец научной археологии», сотрудничал с Гальтоном и не избежал подобного фанатизма в своей собственной работе[529]. Проведенный Питри анализ расовых и национальных способностей, основанный на формах черепа и лиц, идеализировал англичан[530]: по уровню интеллекта позади таких людей, как сам Питри, предположительно, стояли древние египтяне, римляне, перуанцы и, наконец, австралийские бушмены. В 1909 году Питри умолял своих читателей откликнуться на призыв Гальтона изучать портреты на монетах, чтобы исследовать «истинные характеры» древних правителей[531].

Даже такой уважаемый научный журнал, как «Nature», опубликовал аналогичное по своему содержанию обращение Альфреда Хэддона[532], пионера антропологии из Кембриджского университета, современника и некогда сторонника Флиндерса Питри[533]. Хэддон призвал профессиональных историков изучать монетные портреты для нахождения свидетельств этнографического рода. В его обзоре древней истории Бактрии и Индии говорилось, что формы голов, носов и подбородков, изображенные на монетах, якобы указывали на устойчивую расовую деградацию европейских поселенцев, утративших свою этническую «чистоту» из-за смешанных браков с местными женщинами[534]. Таковым было печальное наследие расистской нумизматики.

Можно было бы надеяться, что эта ветвь нумизматики была давно заброшена, однако даже в нашем столетии физиогномика остается привлекательной[535]. Некоторые члены научного сообщества продолжают утверждать, что «физиогномика помогает определить характер человека, неизвестный из других источников», полагая, что нос, подбородок и уши человека должны играть роль при отборе кандидатов на работу и оценке студентов и даже при определении виновности или невиновности в зале суда[536]. Они заявляют, что большой нос свидетельствует о сильном характере и выносливости у мужчин, но об агрессивности у женщин; большие уши означают щедрость, а «маленькие уши предполагают жадность»[537].

Даже не принимая в расчет появление обсуждавшейся выше лженауки, надо сказать, что портретная живопись — предмет сложный, богатый художественными, философскими и историческими нюансами[538]. Изображение на монете, а в особенности на монете античной, вовсе не является фотографией. Оно ставит перед вдумчивым исследователем вопросы соотношения реальности и существовавших практик ее передачи, самовлюбленности и истинности, интерпретации и достоверности[539]. Не существует способа определить, насколько древний портрет похож на ту или иную реальную личность (что философы называют «перцептивной пригодностью»[540]), поэтому нам остается только «воображаемая пригодность», т. е. сходство, которое мы соизволим принять как правдоподобное предположение[541]. Наивные нумизматы и историки во многих даже современных работах используют воображаемую пригодность как средство создания повествований о людях, известных только по их монетам[542]. Ученые сочиняют истории, основанные на восприятии личности, изображенной на портретной монете, — как, например, в случае с бактрийским царем Антимахом I, сведения о котором не сохранились ни в одном из дошедших до нас античных трудов (рис. 6.5). Поскольку о нем молчат письменные источники, Антимах I оживает лишь благодаря своей внешности на монете. Среди тех, кто последовал этим путем, был и Гилберт Дженкинс из Британского музея, писавший, что Антимах «совершенно неизвестен, если не считать его монет; но они сохранили для нас его потрясающе характерный портрет, поражающий своей реальностью»[543]. Чуть далее становится понятно, что Дженкинс имеет в виду под «реальностью»:

У нас есть не только яркое и точное описание внешности Антимаха, но и непревзойденное указание на его личные качества, среди которых сила характера, сочетающаяся с цивилизованным скептицизмом и чувством юмора — таково воздействие превосходного изображения его головы и непосредственное ощущение от этого изображения[544].

Рис. 6.5. Серебряная тетрадрахма Антимаха I, Бактрия, II век до н. э. Антимах / Посейдон. ANS 1995.51.11. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Как можно определить, не имея никаких иных свидетельств, которыми мы могли бы руководствоваться, что этот портрет является «ярким и точным описанием» внешности царя? Предположение о реальности этого портрета — всего лишь первый неверный шаг, необходимый для того, чтобы поверхностно заняться физиогномикой в качестве повествовательного костыля, позволяющего историку составить полное описание личности этого неизвестного правителя. Со временем ученые приписали Антимаху не только чувство юмора и скептический характер, но и целый спектр других качеств, таких как решительность, скромность, ум и грубость[545].

Учитывая перечисленные проблемы, современная нумизматика по-прежнему нуждается в некоторой саморефлексии, аналогичной той, что охватила археологию во второй половине XX века. Несоответствие между этими дисциплинами может показаться странным, особенно учитывая их общее происхождение в антикварианизме эпохи Возрождения. И ведь действительно, многие годы эта пара была неразлучна — еще в 1901 году Эрнест Бабелон называл нумизматику «одной из фундаментальных основ археологии»[546], а несколькими годами ранее Стэнли Лейн-Пул[547] из Британского музея категорически заявлял: «Чтобы быть хорошим нумизматом-античником, нужно быть археологом»[548]. Многие нумизматы-первопроходцы были и археологами, включая Жобера, Эккеля и, конечно, Бабелона. Джон Эванс, называвший себя любителем древностей и «нумизматом до мозга костей»[549], использовал свой опыт анализа монет для изучения каменных орудий, тем самым содействовав возникновению в XIX веке археологии палеолита[550]. Более того, знаменитый нумизмат Перси Гарднер[551] начинал свою карьеру в качестве ассистента в отделе монет и медалей Британского музея, но в 1879–1887 годах уже был на должности профессора археологии Диснея[552] в Кембридже, а с 1887 по 1925 год занимал позицию профессора классической археологии и искусства Линкольна в Оксфорде[553]. Однако разрыв между дисциплинами был уже близок. Так, «Американское нумизматическое общество» в Нью-Йорке было изначально основано как «Американское нумизматическое и археологическое общество», но в 1907 году оно исключило из своего названия упоминание археологии[554].

В эпоху нарастающей академической специализации универсальные интересы и опыт антиквария в области античности постепенно уступили место сосредоточенному вниманию на одной или двух областях: нумизматике, археологии, эпиграфике, филологии, папирологии, египтологии, хеттологии и т. д. Это означало, что археолог XX века мог уже и не иметь практических знаний в области нумизматики, а нумизмат мог не иметь филологической подготовки. Такое положение дел доказывал простой взгляд на карту кампуса почти любого современного разросшегося университета: университетская среда склонна изолировать своих гуманитариев от своих естественников, своих историков от своих антропологов, своих экономистов от своих философов. То утомительное расстояние, которое студент должен пройти от урока естествознания до лекции по истории, лишь один из параметров этой неблагоприятной тенденции.

Во второй половине XX века археология как отрасль науки пережила период глубокого самоанализа[555]. Свободная от традиционной сосредоточенности на Старом Свете и не сдерживаемая культурно-историческими моделями, «Новая археология» провозгласила свою независимость от антикварианизма громким заявлением: «Американская археология — это антропология, иначе она — ничто»[556]. Эта революция стала известна как «процессуальная археология». Ее сторонники стремились к позитивистской научной повестке дня, зависящей от проверки гипотез, экспериментов и математического моделирования. Археологи-практики потеряли всякое терпение, описывая и каталогизируя артефакты ради них самих. Пополнение музеев изобразительным искусством, создание передвижных выставок потрясающих артефактов, увековеченных в дорогих глянцевых сувенирных каталогах, или иллюстрирование жизни привилегированной элиты Средиземноморья перестало быть целью раскопок. Переселившись из гуманитарных наук и искусствоведения в социальные науки, археология, основанная на антропологии, стремилась раскрыть универсальные законы человеческого поведения. Процессуалисты поставили на первое место теорию, в отличие от британского антиквария-археолога сэра Ричарда Кольта Хоара, который в 1812 году хвастался: «Мы исходим из фактов, а не из теории»[557].

Новая археология стала еще новее с появлением пост-процессуалистов. Это движение вообще сомневалось в том, что в практике и теории археологии могут быть достигнуты объективные результаты. Универсальные законы были подвергнуты ими сомнению, а индивидуальные действия, напротив, выдвигались на первый план[558]. Те же, кто интересовался тем, как разум отражается в материи, основали когнитивную археологию, нацеленную на изучение семиотики, космологии, гендерной идентичности и языка[559]. Все эти дебаты вызывали постоянную переоценку основных археологических методов и концепций, что так или иначе отражалось и на более консервативных кругах классических археологов. Каждая научная школа требовала, чтобы ее соперники более четко выражали свои основные предположения и предубеждения. Таким образом дисциплина стала постоянно себя контролировать с целью выработки все более высоких стандартов работы в поле и в лаборатории.

В результате всего этого современные археологи отказались от многого из того, что некогда считалось похвальным как в археологии, так и в нумизматике. Большинство археологов считают теперь антикварианизм не только устаревшим, но и опасным, поскольку упор на оценку произведений искусства и коллекционирование энтузиастами-любителями поддерживает рынок древностей, разрушительный для памятников и, следовательно, для науки[560]. Дипломированные профессиональные археологи вряд ли примут какую-либо книгу или статью, написанную археологами-любителями или знатоками, чьи исследования, какими бы глубокими они ни были, основаны на личной авторской коллекции артефактов. Современный учебник по археологии недвусмысленно заявляет заглавными буквами: «КОЛЛЕКЦИОНЕРЫ — ЭТО НАСТОЯЩИЕ ГРАБИТЕЛИ»[561]. Американское археологическое общество настаивает на ограничении использования артефактов «в качестве товаров, предназначенных для личного удовольствия или для получения прибыли», а его членам предписано избегать любых действий, «повышающих коммерческую ценность археологических объектов»[562]. Последнее может включать в себя отбор предметов, экспертизу их подлинности или просто признание существования артефактов, находящихся в частной собственности. От работающих археологов ожидают анализа и объяснения того, что они нашли, а не описания и продажи найденного. При этом археологи прочно закрепились в большинстве исследовательских университетов и поддерживают своих сторонников посредством круговорота академических лекций, а также они преуспели в создании различных собственных научных направлений — от археометрии до зооархеологии.

Путь археологии уводил ее все дальше и дальше от нумизматики, которая так и не оправдала (по крайней мере, в Соединенных Штатах) ожиданий Барклая Хеда[563], высказанных им в 1886 году: «Быстро приближается время, когда греческая археология и нумизматика займут подобающее им место … в учебной программе наших английских и американских университетов»[564]. Когда Хед в 1906 году уволился из Британского музея, коллеги преподнесли ему сборник исследовательских работ, воздав должное его жизненному пути, который полностью был посвящен нумизматике[565]. В эту книгу вошли статьи известных археологов (Артура Эванса, Теодора Рейнаха), нумизматов (Эрнеста Бабелона, Иоанниса Свороноса) и коллекционеров, один из которых (Герман Вебер) представил статью «Редкие или неопубликованные монеты из моей коллекции». Между этими группами еще не было жестких разногласий и ни один из авторов не понял бы сетований на то, что такие коллекционеры, как Эванс и Вебер де-факто были мародерами.

В отличие от археологии, нумизматика никогда не отходила далеко от своих антикварианистских корней. Большинство нумизматических обществ по-прежнему приветствуют среди своих членов коллекционеров и дилеров, а также избирают их на различные должности в своих организациях. Их исследовательские журналы по-прежнему принимают статьи, написанные хорошо информированными авторами, не являющимися при этом академическими учеными, а их собственные мюнцкабинеты по-прежнему в значительной степени зависят от завещаний щедрых коллекционеров и дилеров. Нумизматические общества устраивают выставки и издают книги, рекламирующие частные коллекции своих членов, которых они иногда причудливо характеризуют «джентльмены-ученые» (gentlemen-scholars)[566]. Поскольку нумизматы, в отличие от археологов, никогда не определяли себя как строго академических неколлекционеров, в их ряды по-прежнему входят все, кто интересуется монетами. Любой человек может сегодня заглянуть в ломбард или зарегистрироваться на eBay и моментально стать нумизматом в самом широком смысле этого слова, но поступая так, нельзя стать археологом.

В стене, возникающей между копающими археологами и коллекционерами, все еще есть двери[567]. Многие археологи по-прежнему готовы публиковаться в таких периодических изданиях, как «Minerva: The International Review of Art and Archaeology», в которых рекламируются выставленные на продажу предметы старины, регулярно освещается рынок монет и указываются аукционные цены. Новые подписчики даже становятся де-факто нумизматами, когда получают в качестве бесплатного бонуса «настоящую римскую монету коллекционного качества» из неизвестного контекста[568]. Однако непреклонные лоббисты с обеих сторон стремятся запереть оставшиеся двери на фоне резкого обмена оскорблениями. Сторонники Новой Археологии удивляются, почему не существует Новой (а тем более Новейшей) Нумизматики, которая могла бы сделать эту область менее «старомодной», что так болезненно воспринимается археологами. В то же время нумизматы, собирающие и изучающие монеты, протестуют против посягательств на их право частной собственности. Действующие археологи, вероятно, будут жаловаться, что нумизмат, наткнувшись на древний скелет, который сжимает денарий в иссохшей руке, возьмет монету и разрушит тело; но современный коллекционер, в свою очередь, обвинит археолога в том, что тот, сохранив и проанализировав всевозможными научными методами кости скелета, вновь при этом похоронит монету под грудой забытых истрепанных коробок и курсовых работ. И проблема в том, что обе стороны правы в отношении друг друга[569].

Вражда между бывшими союзниками-антиквариями основана не только на вопросах методологии и эпистемологии, но и на всевозрастающей важности такого современного направления исследований, как поиск, регистрация и анализ монетных кладов. Интересы ранних нумизматов были сосредоточены на уникальных характеристиках отдельных монет — их портретах, иконографии и эстетической ценности. В то время для академических кругов не представляло особого интереса где и как были обнаружены эти монеты. Когда при вспашке поля находили несколько монет, из них быстро отбирали «лучшие» экземпляры; почти никто не думал о том, чтобы сохранить весь клад нетронутым для изучения в виде единой совокупности, имеющей историческое значение. Проблема заключается и в том, что некоторые коллекционеры до сих пор отбирают монеты из кладов ровно таким же образом, как некогда первые археологи ковыряли древние памятники в поисках произведений искусства музейного качества — практика, от которой академические археологи уже давно отказались. Ускоренные темпы обнаружения кладов в современном мире, вызванные с одной стороны распространением металлоискателей, а с другой стороны все более интенсивной обработкой земли, привлекли внимание ученых к потенциалу использования кладов для крупномасштабного статистического анализа[570]. Потеря этой возможности из-за охотников за сокровищами в значительной степени повлияла на сомнения археологов в отношении этичности коллекционирования монет. Поэтому в следующих двух главах этого нумизматического путешествия мы обратимся к теме кладов.

С ледяных карнизов «Крыши мира», или Бам-и Дунйа, как она называется по-персидски, каскадами по скалам и ущельям падает вниз вода, дробящаяся в конце концов на реки и ручейки, один за другим впадающие в могучую Амударью[572]. Рожденная среди глетчеров и ледяных пещер Центральной Азии, Амударья стекает с одной из самых высокогорных и в то же время одной из самых исторически важных пустынь на Земле. Поиски ее истоков начались в виде побочного спора в пресловутой «Большой игре» между Российской и Британской империями в XIX веке; но и сегодня эта игра все еще продолжается. На другом конце своего пути Амударья столь же неуловима — когда-то она впадала в Аральское море, но теперь река пересыхает, не доходя до него. Пройдя более 2500 километров, она сталкивается с обезвоживающей ее чередой современных ирригационных каналов, которые пересыхают вместе с ней, а ее последние капли, которые некогда были горным снегом, испаряются в песках пустыни.

Однако в своем среднем течении Амударья все еще доминирует над сложным ландшафтом Средней Азии, где она сплетает воедино пресловутый клубок «станов»: Афганистана, Таджикистана, Узбекистана и Туркменистана. Там, в регионе некогда известном как Бактрия, воды Амударьи до сих пор кажутся неисчерпаемыми. Ее мощное течение несет большие массы ила, что образуют вихри среди речных кос и отмелей и придают бурной Амударье характерный желтый оттенок[573]. Этот блеск ослеплял глаза Кира Великого, Александра Великого, Чингисханазян и других, менее известных исторических героев, сделавших ее важным звеном на длинном Шелковом пути[574]. Древние знали этот впечатляющий водный путь под именем Окса[575] и посвящали ему алтари как живому богу[576]. Они благочестиво давали своим детям имена, призывающие силу реки, такие как, например, «Оксибаз» («сильный в Божественном Оксе»)[577]. Множество людей вдоль реки занималось сельским хозяйством, строило поселки, торговые посты и города. Они использовали реку в качестве транспортного пути, а также для орошения и защиты. И эти же люди зарывали сокровища вдоль ее берегов.

Мысы, разбросанные по всему среднему течению Амударьи, кое-где так пережимают ее, как будто сама природа пытается крепко-накрепко зашить реку. Издревле эти теснины охранялись стратегически важными крепостями. В одном из таких узких мест, расположенном на афганско-таджикской границе, груда из битых кирпичей, кусков известняка и треснувшей глиняной посуды указывает на то, где не менее 2300 лет назад на своем посту стояла древняя стража. Это место метко называется Хишт-тепе, что означает «Кирпичный холм» и знаменито оно лишь одним — здесь 23 августа 1946 года афганские пограничники во время раскопок рядом со своей казармой обнаружили древний горшок[578]. Внутри горшка находилось 628 монет, в том числе пять самых крупных серебряных монет, когда-либо отчеканенных в античности (фототабл. 4–5)[579]. Этому кладу повезло с его первооткрывателями — он был отправлен в Кабул и в конечном итоге 7 января 1947 года был передан в Национальный музей Афганистана. Однако в 1990-х годах, когда Кабул сотрясали гражданские беспорядки, ракеты одного из полевых командиров пробили крышу музея (рис. 7.1). Уцелевшие в завалах доисламские древности в дальнейшем были либо разграблены, либо преднамеренно уничтожены, так что героическими действиями хранителей удалось спасти лишь одну монету. Впоследствии талибы[580] уничтожили и сожгли музейные записи (рис. 7.2), чтобы скрыть то, что они забрали с планшетов государственной нумизматической коллекции (рис. 7.3).

В течение последующего десятилетия ценные монеты, похищенные из музея и опознанные экспертами как часть сокровища из Хишт-тепе, постоянно проходили через крупные нумизматические аукционные дома Лондона, Нью-Йорка, Мюнхена, Барселоны, Брюсселя, Франкфурта, Вены, Оснабрюка, Базеля, Сан-Диего и Стокгольма[581].

Рис. 7.1. Национальный музей Афганистана в Кабуле, серьезно пострадавший в результате боевых действий в 1990-х годах. Фотография предоставлена Джолионом Лесли / SPACH / Национальным музеем Афганистана.

Рис. 7.2. Интерьер Национального музея Афганистана в Кабуле после его разграбления, сопровождавшегося преднамеренным уничтожением музейных записей. Фотография предоставлена Джолионом Лесли / SPACH / Национальным музеем Афганистана.

Рис. 7.3. Интерьер Национального музея Афганистана в Кабуле, демонстрирующий разграбленные планшеты государственной нумизматической коллекции. Фотография предоставлена Джолионом Лесли / SPACH / Национальным музеем Афганистана.

Многие монеты были проданы через интернет-аукционы, на которых анонимные участники торгов находили выгодные для себя цены за счет разграбленного музея[582]. Узнав об этом злоупотреблении, некоторые онлайн-покупатели и продавцы отказывались от сделок, однако ущерб уже был непоправим. Лишь несколько из 628 монет, найденных в Хишт-тепе, сегодня можно увидеть в восстановленном Национальном музее Афганистана. Между тем, вслед за первоначальной распродажей кладовых монет последовало появление и многочисленных их подделок[583]. Сегодня изучение этого клада сопряжено со все возрастающими трудностями. Исчезли не только большинство монет клада, но и важные первоначальные записи о них[584]. Похороненный и потерянный в древности, а затем найденный и снова потерянный в наше время, клад из Хишт-тепе символизирует горькую действительность реального существования нумизматического сокровища. На самом деле, большинство монетных кладов так и не пережили свое открытие в целости и сохранности: такова их судьба, которой совершенно безразличны монеты и мемы, составляющие клад. Однако и некоторые из людей настолько же эгоистичны. Искатели, не являющиеся археологами и академическими нумизматами, продолжают получать прибыль, рассеивая клады и скрывая их происхождение, что дорого обходится историческим исследованиям. С другой стороны, некоторые коллекционеры возразят, что лучше купить монеты, чем рисковать их исчезновением в плавильном котле (см. об этом девятую главу).

История сокровищ так же стара, как и история человечества, а монеты доминируют в этой истории с тех пор, как некоторые из их самых ранних образцов были преднамеренно спрятаны в виде двух кладов под одним из семи чудес древнего мира — храмом Артемиды Эфесской. С тех пор монетные клады были предметом практически постоянного восхищения поэтов, писателей, драматургов и историков. Мало кто сегодня осознает, сколько кладов было накоплено в мировой истории. До того, как банковские хранилища стали обычным явлением, богатство навязывало людям из всех слоев общества практически универсальный императив: если оно у тебя есть, ты должен его спрятать. По словам нумизмата Сидни Филипа Но, «каждый человек был сам себе банкиром»[586]. Он мог бы добавить: «и охранником своего банка». Деньги и иные сокровища часто прятали в домах или же закапывали в полях или лесах, будь то в целях защиты долгосрочных сбережений или же при необходимости спрятать талант серебра перед лицом такой внезапной угрозы, как вторжение или восстание. Совсем иные обстоятельства побуждали скорбящих оставлять ценности в могилах, дабы обеспечить переход покойников в загробный мир, или же подкладывать монеты под строящееся здание, чтобы освятить его. Тем не менее, получавшийся во всех вышеприведенных случаях тайник обычно называется кладом, а точнее — монетным кладом, когда его содержимое включает две или более монеты, преднамеренно спрятанные вместе[587].

Сконцентрировавшись на последних трех словах предыдущего предложения, некоторые ученые утверждают, что настоящий клад должен быть найден в его первоначальном месте сокрытия. Эта настойчивость отражает древнее протоиндоевропейское происхождение древнеанглийского слова hord, означавшего «скрывать» или «покрывать»[588]. Сторонники этого лагеря ожидают найти монеты в вазе или в неком другом узнаваемом контейнере, как это произошло в Эфесе или Хишт-тепе[589]. Однако контейнеры достаточно редки и, к примеру, известны лишь для 40 % кладов, найденных в Соединенных Штатах[590]. Неприятности, хранящиеся в наших современных домах, обычно лежат в банках или мисках, но их редко намеренно куда-то прячут, в связи с чем встает вопрос — должны ли они считаться кладами? Многие люди по всему миру не имеют доступа к банкам и копят наличные деньги по необходимости, а не откладывают их из-за неудобства в обращении. Некоторые современные клады, не относящиеся к категории раздражающей мелочи, могут быть спрятаны в нетрадиционных местах, таких как глыбы льда в морозильной камере или же внутри поддельной электрической розетки, так что контейнеры такого рода будущие археологи могут и не распознать[591]. Практики такого рода хорошо нам знакомы по современным сериалам, таким как «Американская семейка» и «Теория большого взрыва». В первом муж прячет пачки наличных в диванной подушке, а во втором ученый прячет свои деньги в поддельной банке с козинаками и в полой фигурке супергероя Зеленого Фонаря[592]. Контейнеры с деньгами — но не поведение людей — могут быть необычными: последние данные показывают, что 43 % американцев предпочитают не размещать свои сбережения в местном банке, а более половины из тех, кто хранит свои сбережения в виде наличных, продолжают прятать их в секретном месте своего дома[593].

Упоминавшиеся выше сериалы — не что иное, как современные аналоги древних комедий, в которых также обсуждалось накопление богатств. В V веке до н. э. Аристофан писал о монетных кладах в Афинах, подшучивая над расхожей поговоркой «никто, кроме птиц, не знает, где я спрятал свои деньги»: в его пьесе шуты с лопатами следовали за птицами, надеясь выкопать сокровище[594]. В комедии Плавта «Клад» глупец закопал ценный клад под свой очаг и вверил его домашнему богу, который обращается к зрителям со следующим монологом:

Хармидес, персонаж другой комедии Плавта «Три монеты», также закапывает свои монеты в своем доме, как и в аттической комедии Филимона «Клад» (вообще, это был частый сюжет в античной драматургии — две другие комедии с таким же названием были созданы греком Менандром и римлянином Лусцием Ланувином). Ланувин изобрел изящный литературный трюк, заставив скрывающего клад оставить в нем пояснительную записку. Наш современник Джек Уайт сделал то же самое в своем популярном историческом романе «Небесный камень», посвященном римской Британии[596]. Такая записка информировала нового владельца о более ранних версиях клада, например, о том, где он был впервые найден и кому он в следующий раз предназначался[597].

Мы встречаемся с кладами и их собирателями не только к комедиях. Они появляются и в виде евангельских притч — например, о слуге, наказанном за то, что он зарыл деньги своего хозяина в землю вместо того, чтобы использовать их[598]. За столетия до этого греческий писатель Ксенофонт так прокомментировал стремление к созданию кладов, не содержащее никакой прибыли: «Никто еще не приобрел столько серебра, чтобы больше в нем не нуждаться. Напротив, если у кого его становится слишком много, то излишнее зарывают в землю и при этом испытывают не меньшее удовольствие, чем если бы пользовались им»[599]. В другой притче Иисус, кажется, хвалит человека, который обнаружив в поле клад, скрыл свою находку, а после продал все свое имущество, чтобы купить это поле[600]. Но что это было — хитрый расчет или неэтичное поведение? Согласно римскому праву, каждый, обнаруживший клад в своей собственности, имел право оставить его себе; но если сокровище было найдено на чужой земле, клад должен был быть разделен поровну с владельцем собственности[601]. Человек в евангельской притче обманул бы владельца земли, скрыв свое открытие, но, по-видимому, он имел право на успех. Греческий писатель Филострат рассказывает историю обанкротившегося торговца, который молит Мать-Землю, хранительницу сокровищ, привести его к кладу — то есть просит нечто вроде древнего эквивалента выигрыша в лотерею. Некий чародей предлагает ему свою помощь, договариваясь от его имени о покупке земли у злого хозяина. Затем этот торговец находит в своей новой земле огромный клад и, снова разбогатев, восхваляет чародея, приведшего его к покупке[602]. В этом рассказе предполагается, что посредник догадывался о существовании клада, но обмануть продавца представлялось этичным, поскольку обанкротившийся торговец больше заслуживал золота. В другом месте Филострат описывает судебный процесс, посвященный покупке человеком земли, в которой позже, при распашке, был обнаружен клад. Продавец поля предъявил иск о сокровище, так как он никогда не продал бы землю, если бы знал о неожиданной прибыли. Однако покупатель в этом случае не имел тайного умысла, так что судебное решение было вынесено в его пользу[603]. Очевидно, что обнаружение кладов порождало множество юридических споров и моральных затруднений.

Некоторые разбирательства носили откровенно криминальный характер. Так, римский оратор Цицерон сообщает обстоятельства убийства и похищения клада с накоплениями из дома Сассии:

Греческий оратор Лисий описывает судебный процесс, проходивший несколькими столетиями ранее из-за убийства и последующей кражи из сундука, набитого серебряной посудой и содержавшего сотни греческих и персидских монет[605]. В египетских папирусах хранятся записи об украденных кладах монет греко-римского периода. К примеру, в 28 году н. э. сельский житель по имени Орсенуфис подал жалобу начальнику местной полиции на рабочего, ремонтировавшего его дом, который нашел и украл старый клад, спрятанный в стене[606]. Орсенуфис утверждал, что знал содержимое украденной шкатулки вплоть до точного веса каждой находящейся в ней драгоценности, а также указал на шестьдесят серебряных драхм в нем, несмотря на то, что сокровища были спрятаны его матерью сорок два года назад, когда ему было всего лишь восемь лет. В другом рассказе, датированном 140 годами раньше первого, несколько греческих кавалеристов ворвались в комнату матери некоего истца и унесли из нее кувшин с кладом в 1600 медных драхм[607].

Клады занимают видное место в рассказах о древних войнах. У Плутарха содержится описание нескольких случаев, связанных с кладами и известными полководцами — они связаны с Александром и городом Фивы, а также с Помпеем и Карфагеном[608]. Аппиан рассказывает следующую историю о Кассии[609] на Родосе:

Афиней описывает, как группа финикийцев, вынужденных покинуть свой город после осады, закопала все свои деньги в тайно отмеченных местах на случай, если они когда-нибудь смогут вернуться[611]. Согласно Иосифу Флавию, практика вывоза кладов из осажденного города путем их проглатывания привела к ужасающим последствиям, когда жадные разбойники в поисках монет убили и выпотрошили 2000 еврейских беглецов[612].

После поражения от Рима македонский царь Персей якобы оставил своим наследникам карту сокровищ с указанием местоположения двух кладов: один из них находился под дорогой в Амфиполе и содержал 900 000 драхм, а другой в 420 000 драхм был спрятан в Фессалониках[613]. Кассий Дион сообщает нам и о другом царском кладе, предположительно спрятанном от вторгшихся римлян примерно в 100 году н. э.:

Дайверы, опасная профессия которых восходит как минимум к V веку до н. э. (когда прославились греческие спасатели Скиллид и его дочь Гидна[616]), смогли найти сокровища Децебала. Но помимо несчастных случаев, присущих этому опасному занятию, поднимавших клады водолазов иногда попросту убивали, чтобы заставить их навеки умолкнуть после успешного погружения[617]. Помогая себе в возможных будущих спасательных операциях, люди прибегали и к некоторым мерам предосторожности. Так, в 56 году до н. э. Катон Младший захотел отправить в Рим почти 199 тонн награбленного им серебра[618]. На случай несчастья он предусмотрительно разложил клад по отдельным сундукам, к каждому из которых привязал длинную веревку с огромной пробкой на конце, чтобы деньги можно было найти даже в случае кораблекрушения.

Нумизматам хорошо известно, что на фоне своей размеренной повседневной жизни, древние люди не переставали накапливать сокровища, прятать их, торговаться за них и даже убивать других людей с целью овладения ими. Как мы видели, следы этой деятельности можно найти во многих произведениях классической литературы. Средневековая и современная литература продолжили рассказывать такие истории, часто добавляя к ним новые мемы в виде бдительных лепреконов, жадных эльфов или злобных драконов, как например, на японских бумажных деньгах начала XIX века, дракон на которых обвился вокруг иероглифа «сокровище» (рис. 7.4). Из скандинавской мифологии мы знаем о драконе Фафнире, ревностно охраняющем свое золото, а поэма о Беовульфе рассказывает нам об Огнедышащем Драконе, знакомом фанатам настольной игры «Подземелья и драконы». Многие знают Дрогона и Визериона из «Игры престолов», норвежского горбатого дракона Норберта из «Гарри Поттера» и, конечно же, дракона Смауга из «Хоббита» Джона Рональда Толкина.

Рис. 7.4. Японская банкнота, 1827–1828 гг. Дракон вокруг иероглифа 寶 хō «сокровище» / Дайкокутэн[619]. ANS 1937.179.31069. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Перу Толкина принадлежит и стихотворение под названием «Клад»[620]:

В гулкой черной пещере жил старый — престарый гном, Весь век просидел под горою над золотом и серебром. С молотом и наковальней расстался он только тогда, Kогда от вечной работы высохла в кость рука. Чеканил одни лишь монеты и звенья богатых цепей, Hадеясь, что купит этим могущество королей.

Затем пришел дракон, чтобы убить гнома и на долгие века забрать сокровища, охраняя их пока не прибудет новый герой, что бросит вызов зверю:

Звон кольчуги раздался, но дракон не слыхал, Как юный отважный воин вызов на битву кидал. Зубы — кинжалы у змея, а шкура тверда, как рог, Hо полыхнул в подземелье яркий заветный клинок.

Впрочем, со временем придет черед погибнуть и убийце драконов. Последние строки стихотворения рисуют мрачную картину:

Лежит в глухом подземелье древний — предревний клад, За всеми забытой дверью ничей не смущает он взгляд, К этим угрюмым воротам смертных следы не ведут, На старых могильных курганах травы забвенья растут. Мертвых сон не тревожат трели птиц в вышине, Дует соленый ветер в чистой небес синеве, Дует над темной горою, где Hочь хранит древний клад, Пока круг времен завершится и эльфы вернутся назад[621].

Создается впечатление, что Толкин читал пергаменную рукопись, хранящуюся в Марселе, в историческом архиве департамента Буш-дю-Рон, в которой были описаны события, произошедшие недалеко от города Турв в девять часов утра 12 июня 1366 года[622]. Этот средневековый латинский документ сообщает, что трое мальчиков, игравших на старой проселочной римской дороге в Провансе, наткнулись на своего соседа, спящего среди стада овец. Разбудив его, они в изумлении увидели невероятное зрелище — из крошечной дырочки в куче травы рядом с ним внезапно хлынули серебряные монеты! Текст гласит «evomentem pecuniam argeanteam», буквально означая, что земля изрыгала серебряные монеты. Мальчики приняли эти монеты за обычные игровые жетоны, называемые пеляуки́ны[623] и набили ими свои карманы, а затем попытались заткнуть дыру голыми руками. Как и в случае с юными голландцами, затыкавшими пальцами дамбу[624], это лишь привело к прорыву поблизости еще одной бреши. Второй каскад из монет лился, как вода из фонтана («flueret pecunia ipsa ad modum fontis»), пока, по общему мнению жителей соседних городов, клад не достиг веса, для транспортировки которого потребовалось более двадцати мулов. Такой вес был эквивалентен почти трем тоннам серебра или примерно четырем миллионам древних монет. Но потом внезапно все монеты исчезли. В документе утверждается, что мимо проходила незнакомая женщина и потребовала долю клада. Когда она потянулась, чтобы взять несколько монет, все они, кроме тех немногих, что были в детских карманах, немедленно ушли в землю. Запись об этом происшествии завершается утверждением, что случившееся породило множество злых пророчеств.

Некоторые нумизматы приняли эту историю за чистую монету. Например, один из них связывал внезапное появление клада с наводнением, которое вызвало обрушение насыпи, хотя дождь в рукописи не упоминался[625]. Другой утверждал, что все деньги (кроме монет, прикарманенных мальчиками) ускользнули в новооткрывшууюся подземную трещину; а третий предположил, что металл распался на открытом воздухе или же кристаллизовался и рассыпался при грубом обращении — опять-таки, за необъяснимым исключением монет в карманах детей[626]. Поиск рационального объяснения появления и исчезновения трех тонн монет может утомить наше воображение, но некоторые аспекты этой истории звучат правдоподобно. Так, документ включает в себя точный рисунок конкретной серебряной монеты, отчеканенной в древней Массалии — греческой колонии, на месте которой сейчас стоит приморский Марсель. Рисунок соответствует реальной монете, показанной на рис. 7.5.

Рис. 7.5. Серебряный обол, Массалия. Профиль / Колесо. Этот монетный тип нарисован в турвском документе. ANS 2012.49.114. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Фольклорный вымысел, возможно, вторгся в истину, но убрав сверхъестественное и преувеличенное, мы, вероятнее всего, остаемся с реально найденным кладом. Конечно, с каждым новым рассказом история его фактического открытия все разрасталась и украшалась, что и побудило власти прибыть для расследования дела и, возможно, конфискации монет. И все, что могли сделать местные жители в ответ, так это добавить злую ведьму, чтобы объяснить отсутствие монет для сдачи властям. Однако судя по рисунку, несколько монет в карманах находчиков были вполне реальными.

Понимание того, как люди приукрашивают правду исключительно важно для понимания самой правды. Для этой цели нумизматам, наравне с изучением древних и средневековых источников, в поисках подсказок стоит исследовать и современную литературу. Среди таких уроков, безусловно, будут рассказы о знаменитых пиратах — еще одних великих скрывателях кладов, как реальных, так и вымышленных[627].

Рис. 7.6. Серебряные 8 реалов Филиппа IV, Мехико, 1650 г. Герб / Крест. Монета, найденная после кораблекрушения. ANS 1964.158.1. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Поп-культура создала нерушимую связь между закопанными или затонувшими сокровищами (рис. 7.6) и пиратами, предстающими перед нами с повязкой на глазу, деревянной ногой, говорящими попугаем на плече и с выцветшими географическими картами[628]. Своим происхождением эти мемы во многом обязаны знаменитому роману Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ», который был опубликован в 1883 году. Роман способствовал появлению множества рыбных ресторанов и различных фильмов, включая высокорентабельную диснеевскую франшизу «Пираты Карибского моря». Тема пиратов прозвучала и в наиболее прибыльном рассказе Эдгара Аллана По «Золотой жук», посвященном расшифровке карты сокровищ капитана Кидда.

Сэр Вальтер Скотт опубликовал в 1813 году длинную эпическую поэму «Рокби», в которой пиратская добыча связывалась с могилами и призраками:

Мне был знаком один старый кормчий, когда я еще находился на корабле «Моргане». Он часто говаривал нам за столом о Рэйли, Форбишере и Дрейке, трех славных и храбрых мореходцах, которые с обнаженными в руках мечами умели принуждать гордого кастильянца к выдаче золота. Товарищи, повторял нам опытный старик, не доверяйте никогда ни капитану, ни другу вашу часть добычи; нет, ищите места пустынного, в коем бы слабый луч месяца освещал оставленные кости мертвеца. Там выкопайте могилу, положите в оную сокровища и предоставьте охранение оных тени усопшего. Верный страж вечно будет защищать их. Если же не найдете такого места, то заколите раба или пленника, заколите там, где ваши сокровища, и прикажите окровавленной тени его стеречь оные во время ночи[629].

Во многих культурах поддерживается связь между духами-хранителями и захороненными кладами. Это отмечалось как в древности, например, в комедии Плавта «Клад», так и в наше время — сообщалось, что в современном Афганистане кладоискатели просят милости у защитника сокровища, принося ему в жертву цыпленка и капая его кровью на монеты[630].

Надо сказать, что происхождение такого соединения могил, призраков и монетных кладов скорее всего связано с неправильным толкованием денежных подношений, захороненных в могилах. Нам вовсе не нужны пираты, чтобы объяснить, почему монеты иногда находят рядом с мертвыми телами — такое может происходить, например, из-за древнего обычая класть монету в рот умершему. С другой стороны, добычу действительно имеет смысл прятать на приморских кладбищах. Дело в том, что эти места легко найти для сокрытия клада (а затем снова найти для возвращения клада), поскольку рядом с ними есть крупные постоянные постройки, а на их территории есть неуничтожаемые каменные маркеры. Более того, кто заподозрит неладное, увидев свежевырытую землю на кладбище?

Такой же может быть ход размышлений и в отношении клада из Харкирке, обнаруженного на землях Уильяма Бланделла в апреле 1611 года. Бланделл жил в поместье под названием Кросби-холл, в нескольких милях к северу от Ливерпуля, недалеко от моря[631]. Когда умер его бедный сосед, католик Уильям Мэтьюсон, Бланделл по доброте душевной похоронил его в своем поместье[632]. Дело в том, что в яростно протестантской Англии Бланделл и сам был бунтовщиком, отказавшимся отречься от папства и обратиться в англиканство, так что он тайно похоронил Мэтьюсона, поскольку приходское кладбище для католиков было закрыто. Выбранное им место было названо Харкирке, что значит «полуразрушенная старая церковь»[633]. Возможно, когда-то это была освященная земля, особенно подходящая для тайного католического кладбища, которым она отныне стала[634].

Уже на следующий день молодой слуга Бланделла по имени Томас Райс заметил несколько старых монет, лежащих в грязи возле свежей могилы. Он обратил на это внимание Бланделла, который обыскал это место и обнаружил около восьмидесяти средневековых монет. Позже, возможно, в его руки попало еще больше монет, поскольку внук Бланделла писал: «Когда он впервые растревожил землю … то нашел в ней несколько сотен старых англо-саксонских монет»[635]. В глубине души Уильям Бланделл был антикварием, поэтому он приложил большие усилия, чтобы записать и опубликовать открытие[636]. Он тщательно зарисовал монеты и написал длинное историческое эссе, основанное на его понимании сокровища. Бланделл даже заказал гравировку на медной пластине, иллюстрировавшую многие найденные монеты, о которых его внук позже написал: «они разлетелись за границы нашей страны»[637].

Достойные всяческой похвалы усилия Бланделла по продвижению нумизматических исследований с неизбежностью выдали тайну католического кладбища. Бланделл был наказан за то, что предоставил место для захоронения неверных, и в 1624 году отряд из тридцати человек во главе с шерифом Ланкашира разграбил его кладбище[638]. Это нападение могло быть мотивировано религиозной нетерпимостью, но свою роль могла сыграть и находка монет, ведь раскопки кладбища предоставили властям удобный предлог для поиска новых сокровищ. Несмотря на эти беспорядки, записи Бланделла и медная пластина все еще существуют и они до сих пор являются основой для продолжающихся исследований и анализа нумизматами и историками[639]. Клад из Харкирке и другие, подобные ему сокровища, укрепили предполагаемую связь между местами погребения и местами захоронения сокровищ, и, возможно, не без оснований на то — ведь если в таких местах намеренно прятали монеты, так это потому что некогда эти места представляли собой освященную землю.

Некоторые из кладов, оставляющих наиболее тягостное впечатление, были раскопаны в Помпеях и Геркулануме[640] — в первом было обнаружено почти 33 000 монет, а во втором число найденных монет достигает нескольких тысяч. Однако сравнение этих находок между собой весьма проблематично из-за совершенно различной истории раскопок в каждом из этих мест и того факта, что Помпеи пережили более медленную смерть, что сопровождалось большим числом погибших, достигшим около 1200 человек[641].

Жители Помпей любили свои деньги, да так, что один из них, Публий Ведий Сирик, выложил у входа в свой дом мозаику, провозглашавшую всем проходившим «SALVE LVCRV[M]» («Приветствую тебя, прибыль!») (рис. 7.7). Большинство раскопанных в Помпеях монет происходят из случайных потерь, оказавшихся в строительных отвалах во время весьма активной городской жизни — это своего рода монетные беглецы из денежного обращения, спрятавшиеся при падении на землю[642]. Но есть и несколько кладов, найденных вместе с погибшими, которые слишком замешкались с эвакуацией из погибающего города. Например, в Доме золотого браслета археологи обнаружили молодую семью из четырех человек, которая искала укрытие в нише на первом этаже. Мать этого семейства носила золотой браслет, в честь которого и было названо все здание.

Рис. 7.7. Мозаика с текстом SALVE LVCRV[M] («Приветствую тебя, прибыль») у входа в Дом Публия Ведия Сирика, Помпеи. Источник: Andrea Izzotti/shutterstock.com.

Очевидно, она была богатой женщиной, поскольку вокруг нее была найдена значительная сумма — 40 золотых ауреусов и 172 серебряных денариев. Но супруги и их дети слишком медлили, пока все не было окончательно потеряно — очертания их тел сохранили следы смертельных страданий, настигших семейство в этой затемненной нише (рис. 7.8). Другие жители погибали вне своих домов, настигнутые во время бегства по ночным улицам или вдоль городских стен. Одна жертва, вероятно, задохнулась в падающем вулканическом пепле, имея при себя тринадцать монет и некоторые украшения; другой споткнулся и умер, имея при себе большой клад из монет, украшений, серебряной тарелки, двух ключей и небольшого куска веревки[643]. Недавно под массивным упавшим камнем были обнаружены останки одного помпейца, сжимавшего в руке кожаную сумку с двадцатью бронзовыми и серебряными монетами. Данные об инфекционном заражении его ноги могут объяснить неспособность этого горожанина вовремя эвакуироваться из Помпей.

Рис. 7.8. Гипсовые отливки семьи из четырех человек, погибшей в Доме золотого Браслета, Помпеи. Источник: Silkia M. Solis/shutterstock.com.

Схожие картины бедствия мы наблюдаем в Геркулануме. Здесь молодежь и старики, здоровые и больные, сгрудившись в полночь вдоль местного пляжа, с тревогой ожидали свою судьбу. По-видимому, эти люди в полной темноте помогли друг другу дойти до берега, так как в узких проходах и на крутых лестницах, спускающихся на берег, к укрывшим их эллингам[644], нет растоптанных толпой тел (рис. 7.9)[645].

Рис. 7.8. Геркуланум с изображением ряда эллингов (внизу), стоявших на береговой линии во время извержения. Источник: Onairda/Shutterstock.com.

Несмотря на то, что сотни геркуланцев опасно припозднились, похоже, они вполне организованно добрались до береговой линии. Однако здесь они все погибли после первого же пирокластического выброса, который представлял собой волну из горячих газов, фрагментов лавы и пепла, выброшенных в результате провала под собственной тяжестью 25-километрового языка лавы. Внезапный взрыв и последовавшая за ним волна, температура которой достигала 700 °C, сожгла все живое на пляже и в лодках[646]. Недавние исследования обугленных скелетных остатков продемонстрировали весь ужас гибели этих людей: некоторые ученые считают, что их мягкие ткани и телесные жидкости мгновенно испарились, а мозг вскипел и разорвал черепа[647].

Это мгновение стало концом всей жизни в городе — всех, кто не эвакуировался и всех, кто уже умер в течение двенадцати часов, прошедших с момента начала извержения, кремировало на месте[648]. Среди погибших на береговой линии было около трехсот человек, некоторые из которых еще не родились, а также две лошади и несколько собак. Мы не знаем, почему эти взрослые жители города столь долго медлили. Может, кто-то из них посмеивался над своими запаниковавшими соседями, которые бежали еще при первом намеке на опасность? Или, может, они были одними из последних среди тех, кто понял, что разворачивается сценарий «завтра не наступит»? Или они потратили слишком много времени на приведение в порядок своих дел, в том числе на укладку своих ценностей? Возможно, некоторые из них были рабами, которым приказали остаться, чтобы защитить имущество богатого хозяина? Их мысли нам недоступны, в отличие от их вещей.

У некоторых из жертв с собой были деньги — таинственные спутники их повседневной жизни, которые, разделив со своими хозяевам последние моменты их жизни, пережили их. Для людей привязанность к монетам до самого конца означала жизнь в тени смерти, мерцающую надежду на то, что их монеты еще понадобятся им завтра для покупки еды или оплаты крова. Деньги представляли собой будущее — хоть какое-то, но будущее, — однако за ними никто не пришел. Мы стали очевидцами событий, произошедших с обычными людьми в необычную ночь. Прямо на берегу, лежащим лицом вниз, был обнаружен крупный, хорошо вооруженный мужчина, несущий мешок, полный столярных инструментов, а также деньги — пятнадцать серебряных денариев и три золотых ауреуса[649]. Неизвестно, был ли он солдатом или матросом, призванным для поддержания порядка на берегу и захватившим свой заработок? Или он был бережливым строителем — возможно, корабельным плотником, защищавшим свои сбережения кулаком и мечом? Может, он был предприимчивым мародером или же хулиганом, вымогающим деньги за защиту у напуганных отстающих? Его монеты не скажут нам, кем он был или почему он умер относительно богатым. В эллингах за его спиной другие скелеты смешались со своими лампами, монетами, столовым серебром, инструментами и драгоценностями. Здесь же, в Эллинге 11 был обнаружен клад сплавленных вместе бронзовых и серебряных монет, все еще сохраняющий форму плетеной корзины, в которой они находились, когда взрыв докатился до этого места[650]. Но почему кто-то вообще использовал для переноса денег корзину? Не сложно ли ее было нести в темноте и сколько денег выпало из нее по пути? Что вообще в ей лежало — чьи-то сбережения или дневная выручка городского магазина? А что мы можем сказать насчет тех геркуланцев, которые ждали спасения не имея ни единой монеты? Как они собирались дальше жить, если каким-то образом пережили бы эту ночь?

Впрочем, они ее не пережили. Эти люди — как бедные, так и богатые, решили задержаться в городе и погибли, выехав из него слишком поздно. Их бедственное положение можно увидеть в строках античной поэмы об извержении сицилийского вулкана Этны:

Воистину так: в каждом живом человеке Алчности силы стремятся спасти все богатства. Вот — человек изнывает под бременем злата, А рядом упрямец, что с шеи своей не снимет доспехов, Третий же еле идет под ношею собственных виршей, И только проворный бедняк спешит с легкой поклажей: Так каждый из них убегает от смерти Под грузом того, что им дорого в жизни[651].

Но некоторые свидетельства об извержении Этны отражают и другую сторону человеческой жизни, прославляя сострадательный выбор двух братьев из Катаны[652], Анапия и Амфинома, которые спасли вместо накопленного богатства своих престарелых родителей. Этот самоотверженный поступок был увековечен во многих статуях и во множестве стихов[653]. Героические братья, несущие на спине своих родителей, появляются и на монетах Катаны (рис. 7.10).

Рис. 7.10. Бронзовая монета, Катана. Дионис / Катанские братья несут своих родителей в безопасное место. ANS 1944.100.8376. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Картину личных страданий, пережитых скрывателями клада, можно найти в двух наиболее известных описаниях кладов в английской литературе, одно из которых касается реального сокровища (клад Пипса), а другое — вымышленного (клад Марнера).

Сэмюэл Пипс, автор знаменитых дневников, был воспитан в традициях деловой страсти к монетам и даже как-то подсчитал, сколько их уходит из обращения в британские клады[654]. Когда в 1667 году голландские военные корабли угрожали Лондону[655], Пипс собрал собственный огромный клад. В своем дневнике он сообщает, что 12 июня он с тревогой обсуждал с женой и отцом безопасность своих денег, поэтически заключая: «Я лег спать в страхе и испуге, так за ночь глаз и не сомкнув». На следующий день Пипс отправил жену и отца в свой загородный дом «примерно с 1300 фунтов стерлингов золотом в их ночной сумке. Молю, что бы Господь позволил им благополучно добраться и позаботиться о надежном укрытии денег». Позже, Пипс отправил им еще золота, а себе смастерил пояс для денег, чтобы постоянно иметь 300 фунтов наличными.

19 июня Пипс с нарастающим гневом и тревогой выслушал рассказ своей жены о том, как были спрятаны деньги:

Несколькими месяцами спустя, 10 октября, Пипс глубокой ночью приступил к поиску клада:

Мы редко встречаемся со столь подробной историей настоящего сокрытия монетного клада и тех душевных страданий, которое оно вызвало у всех участников действия.

Чтобы получить более обстоятельную информацию, обратимся к художественной литературе. В романе «Сайлес Марнер» Джордж Элиот (Мэри Энн Эванс)[657] мастерски рассказывает историю человеческой трагедии, случившейся вокруг одного клада. Марнер — невезучий ткач, страдающий от предательства и ложных обвинений, что заставляют его стать скупым старым отшельником, прячущим накопления под полом своего дома. Его монеты берут на себя роль живых существ, чей «яркий блеск» служит единственным другом Марнера в жизни, заменяя ему человеческое общество[658]. Сайлес начинает думать о своих монетах как о «знающих его» и наслаждается общением с ними, как если бы они были вполне живыми[659]. Ткач каждую ночь беседует с ними и любит их всех как детей, но больше всего ему нравятся тяжелые золотые гинеи[660].

Когда Сайлес Марнер обнаруживает, что вор нашел и украл все его сокровища, страдания вновь настигают его. Лишь много лет спустя он узнает, что преступление было совершено Данстеном Кессом, местным бродягой, который пошел с украденными деньгами по смертельно опасному краю заброшенной каменоломни. Тем временем Марнер нашел цель жизни в заботе о подброшенной сиротке Эппи. Она заменила его привязанность к исчезнувшему кладу, так что он только и мог сказать: «Деньги ушли, не знаю куда, и явилось дитя, не знаю откуда»[661]. К тому времени, когда кости Кесса были найдены вместе с украденными монетами на дне карьера, Марнера больше не волновала та потеря — такова была его отеческая преданность теперь уже выросшей Эппи. Роман заканчивается вполне благополучно — счастливая Эппи выходит замуж за местного кавалера.

Как это часто бывает с литературой, из этого романа можно извлечь ценный нумизматический урок. Представьте себе, что мы бы нашли и изучили тот вымышленный клад, что лежит в основе этой истории. Будь он найден в кожаных кошельках под кирпичным полом лачуги Сайлеса, или шестнадцать лет спустя с костями Данстана Касса на дне осушенного карьера, сам клад никогда не смог бы рассказать нам о той драматической истории, что окружала его. Основываясь только на монетах, нумизмат никогда не узнает ни о мучительной жизни Сайлеса, полной злонамеренных обвинений, ни о его горьком отступлении от религии и близких друзей, ни о его ночных свиданиях со спрятанным золотом и серебром, ни о потере клада благодаря Дунстану, ни об искупительной заботе Сайлеса по отношению к златовласому подкидышу, ни о том двойственном чувстве, что он испытал при возвращении своего богатства. Это истории, которые известны лишь романисту, но не нумизмату. Мы можем назвать это «парадоксом Марнера» — жизнь владельцев сокровищ редко раскрывается через их клады, если только нет посредника в виде рассказчика. Таков был сюжетный тупик, из которого по-другому выходили Лусций Ланувин, а позже и Джек Уайт, которые использовали вложенные к сокровищам записки, для того чтобы рассказать через них свои истории. Литература легко снабжает нас тем, чего так часто не хватает в нумизматике — сведениями о владельце, которые сокрыты за его кладом.

Клады любого состава важны для историков, археологов, экономистов и нумизматов, нуждающихся в материальных свидетельствах прошлого. Будучи практически повсеместным побочным продуктом взаимозависимости монет и людей в течение последние 2600 лет, клады предоставляют нам несколько ключевых типов информации. Во-первых, они являются основным источником большинства нумизматических материалов, доступных для изучения. Поскольку отдельные монеты и монетные типы предоставляют огромное количество информации как о жителях государств, которые их использовали, так и о самих государствах, которые их чеканили, следует помнить, что эти предметы попадают в музеи и к исследователям в основном через клады. Случайные находки отдельных монет из драгоценных металлов чрезвычайно редки при археологических раскопках, в ходе которых обычно встречаются разрозненные мелкие бронзовые монеты младших номиналов, потерянные в ходе повседневной торговли[663]. Так что если бы не клады, большинство государственных и частных коллекций древних монет стояли бы практически пустыми и в особенности — без серебряных и золотых монет (таких, как, например, монета из египетского клада, представленная на рис. 8.1).

Рис. 8.1. Золотой ауреус Септимия Севера с изображением его сына Геты, Рим, 198–200 гг. Из египетского клада 1914 года. Гета / Богиня счастья и успеха Фелицитас приветствует Гету. ANS 1944.100.51738. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Такое положение дел является результатом успешного ускользания монет из обращения и их выживания на протяжении длительного времени вплоть до обнаружения в наше время.

Кроме того, если клады оказываются не рассредоточенными или уничтоженными, а их удается должным образом задокументировать, то они предоставляют ценные возможности для анализа определенных групп монет, совершенно не случайным образом оказавшихся в нем. Какой бы ни была первоочередная причина объединения монет в клад — будь то ощущение неминуемой опасности, тяжесть пройденного пути или запланированное заранее приданое, последняя монета клада устанавливает terminus post quem — «время, после которого» его захоронили. Кроме того, пристального внимания заслуживает связь каждой монеты с ее соотечественницами. Таким образом, при помощи монет с известными годами чеканки можно установить время выпуска для тех из них, что ранее не были хронологически упорядочены. Следовательно, клады — это капсулы времени, необходимые нам для датировки и передатировки монет[664]. Относительная частота нахождения монет в кладе может указывать на производительность различных монетных дворов, высвечивая сильные стороны экономики различных регионов, а также может указывать на торговые союзы между ними.

В романе Вальтера Скотта «Антиквар», написанном в 1816 году, есть намек на то, как исследовать клады. Он появляется в связи с обсуждением нескольких монет, выкопанных на старом кладбище и показанных пожилому эксперту:

Ученые точно также ищут ответы на вопросы «кто, что и почему?» в отношении каждого клада. Вопрос «что?» кажется достаточно простым, однако согласие относительно того, что именно составляет клад все еще отсутствует[666]. Придерживаясь максимально широкой точки зрения, мы можем сказать, что клад возникает (как это обсуждалось в предыдущей главе) всякий раз, когда две или более монеты находят вместе и неважно, преднамеренно или случайно они находятся вместе. Монеты, закопанные для безопасности, принесенные в жертву, утерянные в канаве или лежащие в трюме после кораблекрушения, могут представлять собой различные виды кладов, но все они представляют собой потенциально значимые скопления артефактов, которые можно разделить на восемь категорий (рис. 8.2)[667].

Рис. 8.2. Восемь типов накоплений.

Чтобы разобраться в этих восьми категориях, представьте, что некто несет в банк кучу мелочи, скопившейся в тесной банке — это его сберегательный клад (второй тип накоплений). Кассир переносит эти монеты в хранилище, где они присоединяются к более крупному институциональному банковскому кладу (четвертый тип). Затем три мешка с монетами, в одном из которых находится часть бывшего содержимого тесной банки, крадет из банка вор. Он убегает с тем, что мы называли бы криминальным кладом (третий тип). Однако его груз слишком тяжел, а поскольку правосудие неминуемо, преступник в отчаянии прячет один мешок за прачечной, чтобы забрать его позже и создает таким образом резервный клад (первый тип)[668]. Затем грабитель укрывается в городском парке. Здесь он устраивает передышку и благодарит свою счастливую звезду, бросая горсть монет в пруд или колодец желаний, что формирует из части сокровища намеренно брошенный клад (пятый тип)[669]. Но вдруг он слышит сирены и вновь бежит, роняя один из оставшихся мешков при перелезании через высокий забор. Так получается случайный клад (шестой тип). Преступник крепко сжимает последний мешок, теряя из него лишь одну монету, которая падает сквозь небольшую щель в канаву, где оседает в грязи вместе с другими потерянными деньгами (восьмой тип). Наконец, мошенник достигает своего безопасного убежища, где добавляет украденные монеты к цели всей своей жизни — к накоплению, которое он и не собирается когда-либо тратить. Это психиатрический клад вора (седьмой тип), за пересчитыванием которого его и настигает на следующий день полиция[670]. В случае если бы сыщики не разграничивали эти клады и рассматривали бы их как однотипные, возможно, они никогда и не обнаружили бы той маниакальной тяги к краже монет, что была у вора. Подсказки, ведущие к тайному убежищу грабителя, имеет смысл рассматривать только в виде серии разнотипных сокровищ, формировавшихся из-за разных обстоятельств, которые отвечают на вопрос «что?» на пути вора.

Однако археологи и нумизматы сталкиваются с более серьезными проблемами. Дело в том, что вопросы такого рода как правило остаются нераскрытыми, ведь контексты и связи между ними очень редко бывают настолько очевидны как в приведенном примере. Не только отнесение разных кладов к одному человеку бывает невозможно, но и датировка монет клада может оказаться непростым занятием, к тому же и место находки клада нередко остается неизвестным. Проблемы такого рода легко выявляются, например, при анализе современного стандартного нумизматического справочника, например, «Инвентаря греческих монетных кладов» («Inventory of Greek Coin Hoards» или сокращенно IGCH)[671], в котором каталогизировано 2387 кладов различных типов, обнаруженных до 1973 года[672]. Ученые, опирающиеся на эту базу данных, сталкиваются со многими исследовательскими препятствиями. Так, лишь 7 % находок в IGCH имеют ясный контекст происхождения, в то время как даже некоторые археологические находки занесены в разряд сомнительных[673]. Не менее тревожно и то, что редакторы относят 48 % кладов к имеющим неизвестное или частично известное содержание. Впрочем, «точный» состав и остальных кладов не всегда бесспорен. Например, IGCH приводит данные о 101 кладе, найденном в Египте, причем подозрительно высокий процент из них имеет точно перечисленное содержимое с фиксированными круглыми числами количества монет, такими как 100, 1000 и т. д. Кроме того, текущее нахождение 29 % всех кладов в IGCH классифицируется как «неизвестное» или «рассредоточенное». Если бы детективам, ведущим дело патологического вора, ограбившего тот банк, пришлось столкнуться с такими статистическими ограничениями при поиске восьми кладов, они вынуждены были бы признать в суде, что их доказательства оказались существенно недостаточны. В лучшем случае они точно знали бы только где и когда был найден лишь самый последний клад, а также точное содержание половины кладов и то, что три спасшихся клада исчезли полностью и более не могут быть исследованы. Они могли быть полностью уверены лишь в единственном звене в череде улик, а именно — в тех монетах, что находились до ограбления в банке, так что обвиняемый несомненно вышел бы на свободу.

Случай этого патологического вора все объясняет только потому, что в нем для ясности (как это иногда делается при поиске научного решения) выдумана некая идеализированная вселенная, свободная от усложняющих ее переменных. Но нумизмат реального мира имеет дело с условиями, далекими от идеальных — такими, как исчезающий клад из Турва (IGCH 2369) или многострадальный клад из Харкирке, обсуждавшиеся в предыдущей главе[674]. Сведения, предоставляемые реальными кладами, зачастую беспорядочны и неполны — этот факт не следует приукрашивать в ходе исторического расследования. Например, когда злополучный клад из Хишт-тепе (IGCH 1826; см. седьмую главу) был впервые опубликован нумизматом Эдрианом Биваром, тот трезво признал, что, «конечно, невозможно высказать какое-либо предположение об условиях, в которых он был захоронен»[675]. Однако уже через одно предложение Бивар, по-видимому, передумал:

Игнорируя свое собственное первоначальное предостережение, Бивар постулирует ответы на вопросы «кто, когда, где и почему?» в отношении этого клада, используя такие фразы, как «могли привести», «можно предположить» и «могло произойти», за которыми довольно резко следует вывод «он был вынужден». Чтобы избавиться от неизвестности, Бивар придумывает захватывающий, но по большей части лишенный реальных фактов сценарий. Хотя нумизматам иногда требуется воображение, чтобы «увидеть» то, что им пытаются сказать источники, насколько далеко они должны идти по этому пути? С равным успехом мы могли бы представить себе сцену Бивара совсем по-другому, заменив ее историей о сбережениях или же о кладе грабителей, оставленном в лагере согдийскими наемниками, охранявшими реку Окс. Первый порыв Бивара избежать догадок, безусловно, был правильным, ведь он не обнаружил каких-либо экстраординарных доказательств вроде тех, что были нацарапаны на некоторых монетах в одном кладе из Центральной Греции[677]. Граффити на монетах этого клада подсказали нам, кто их закопал и почему — ровно так же, как и вымышленные записки, вложенные в клады, что легли в основу сюжетов Лусция Ланувина или Джека Уайта. В противном случае накопление должно быть окутано тайной, что хорошо знал Сэмюэл Пипс. Лишь сам тезваратор[678] мог догадываться об ответах на вопросы о том, что, где, когда, кто и почему спрятал.

В недавней книге об изучении монет как исторических свидетельств, превосходный классицист Питер Тоунманн справедливо замечает о кладах следующее: «причины создания сокровищ, вероятно, были разными, и их редко можно с уверенностью восстановить, анализируя археологические слои (выделено мной — Ф. Х.)»[679]. Это — сдержанное и правильное суждение, но, как и Бивар, автор слишком рано игнорирует парадокс Марнера (см. седьмую главу). Из четырнадцати кладов, обсуждаемых в книге, почти половину Тоунманн приписал конкретным лицам и определенным обстоятельствам — паломнику, купцу-мореплавателю, фальшивомонетчику, а также трем солдатам, возвращающимся с войны[680]. Эти догадки не то чтобы плохи, дело лишь в том, что они основаны на очень скудной информации.

Рассмотрим случай с кладом из Синан-паши[681], которым Тоунманн начинает свою книгу. Этот клад (IGCH 1395) никогда не изучался целиком в том виде, как он был найден, поскольку само его существование, как и существование многих других монетных кладов, было постулировано лишь на основании отдельных монет, появлявшихся на нумизматическом рынке. Анализируя разрозненные коммерческие партии монет, купленные в течение девяти лет у дилеров в Лондоне, Афинах и Нью-Йорке, редакторы IGCH предположили, что кто-то обнаружил в Турции клад, а затем распродал его по частям[682]. Первоначальный состав клада, равно как и фактическое место его находки остались неизвестны. Некоторые монеты, относящиеся к этому кладу, до сих пор можно увидеть в музеях, как, например, монету из Нью-Йорка, представленную на рис. 8.3.

Рис. 8.3. Серебряная драхма Филиппа III Арридея, Абидос, 323–300 гг. до н. э. Зарегистрирована как происходящая из клада из Синан-паши. Геракл / Зевс. ANS 1944.100.84594. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Тем не менее, Тоунманн пишет, что этот предполагаемый клад «почти наверняка принадлежал … седому ветерану экспедиционной армии Александра»[683]. Тоунманн добавляет, что «весьма вероятно» в этом кладе находились остатки его зарплаты и вознаграждений, сохраненные после того как он решил «повесить свою са́риссу[684] на стену, находясь в уютной компании ветеранов-македонцев»[685]. Тоунманн определяет воображаемого накопителя еще более конкретно, видя в нем «израненного в боях македонского пехотинца», который якобы потратил на «свои последние кутежи, женщин, выпивку и хороший большой загородной дом» 8000–9000 драхм за пять лет или чуть меньше того (т. е. в 320–317/316 годах до н. э.)[686]. Детали, добавленные как почти что достоверные к голым данным, известным об этом предполагаемом кладе, превратили его в эпический рассказ о человеческом разврате. Конечно, нельзя сказать, что македонские солдаты никогда не играли в азартные игры, не пили, не нанимали проституток или не демонстрировали свой расточительный образ жизни каким-либо иным образом[687]. Спорным является лишь предположение о том, что всякий большой клад того периода по умолчанию, «почти наверняка», принадлежал бы такому человеку, которого описал Тоунманн.

Тоунман создал увлекательное описание старого, покрытого шрамами македонского пехотинца, к тому же пьяницы и развратника, однако эта выдуманная биография может вообще не иметь ничего общего с IGCH 1395. Настоящего владельца сокровища с легкостью можно представить как в виде здорового молодого фригийского зодчего, так и в образе скупого и чопорного старого писидийского купца. Когда дело доходит до такого клада, как этот — не зарегистрированного полностью и лишь косвенно реконструированного, то и речи не может быть о каких-либо сведениях из жизни его владельца — будь то его возраст, профессия, этническая принадлежность, место жительства, здоровье, сексуальная активность или отношение к алкоголю. Этот, возможно некогда существовавший клад, будучи плохо задокументированным в наше время, превратился в литературный клад, так что его история стала почти столь же поучительной, как история клада из «Сайлес Марнера».

Нарративный импульс в современных исследованиях кладов — это прискорбное наследие, доставшееся от антиквариев, стремившихся угадывать личности по монетным портретам. Обратите внимание на мощное выражение, придаваемое личности возможного владельца того, что могло быть кладом, найденным вероятно недалеко от Синан-паши. Точно так же все, думающие о пиратских сокровищах, воображают, что они принадлежат некому прохвосту, будь то Капитан Кидд[688] или Джек Воробей. Да, действительно, монеты рассказывают сказки, но гораздо лучше они охраняют секреты тех, кто спрятал их, оказав тем самым им большую услугу.

Предыдущее повествование показывает, что клады лучше служат истории в своей совокупности, нежели по отдельности. В качестве примера вернемся к ужасам, пережитым в Геркулануме в ночь извержения Везувия, произошедшего в 79 году (см. седьмую главу). Сотни мужчин, женщин и детей укрылись в ненадежных эллингах, расположенных вдоль берега, в ожидании так и не прибывших спасателей (рис. 8.4). Одной из них была тридцатисемилетняя женщина с артрозом и больными зубами. Она держала при себе три монеты, когда первая пирокластическая волна испепелила всех, находившихся в Эллинге 10. В таких — надо сказать, совершенно особых обстоятельствах, — ответы на вопросы «что, где, когда и почему» относительно ее клада не представляют проблемы, а ее останки открывают нам некоторые факты о том, кем она была[689]. Но как далеко может завести нас лишь только один клад ее монет? Является ли количество монет в ее кладе беспристрастным отражением того числа монет, что было с собой в ту ночь у каждой обреченной души? Очевидно, что нет. Одиночный клад никогда не является достаточным в нумизматике: чем больше кладов, тем лучше для проведения надежного статистического анализа[690].

Рис. 8.4. Останки скелетов жертв в эллинге Геркуланума. Источник: Алексей Лебедев/Shutterstock.com.

Давайте обратимся к числам. Всего в Эллинге 10 археологи обнаружили тела сорок одного человека[691]. Среди них было шестеро детей, восемь подростков и двадцать семь взрослых. Средний возраст всей группы был двадцать восемь лет, самый младший из них только что родился, а самому старшему было всего тридцать девять. Среди женщин самой старшей была женщина с плохими зубами. У большинства из этих жертв — даже у взрослых — вообще не было с собой денег. Лишь у девяти погибших (пятерых мужчин и четырех женщин) были монеты:

Как видно, женщины имели с собой больше богатств, чем мужчины, однако ни у кого из этих людей вообще не было золотых монет. Женщина с плохими зубами (№ 9) не особенно выделялась на фоне остальных людей этой группы, но она была финансово более обеспечена, чем не имевшие ни одной монеты двадцать шесть подростков и взрослых, умерших вместе с ней. И все же, она имела при себе лишь небольшую часть от тех денег, что были найдены у вооруженного мужчины, погибшего на пляже. Но и его сбережения, в свою очередь, не сравнятся с накоплениями женщины из Дома золотого браслета в Помпеях (см. седьмую главу). Такие несоответствия сразу бросаются в глаза.

Очевидно, что изучение кладов — это игра с числами[692]. Но к сожалению, числа иногда маскируются под вещи, которыми они не являются[693]. Нумизматы, естественно, приходят в восторг всякий раз, когда обнаруживаются многочисленные клады, характерные для некоторого времени и места. Такая кластеризация кладов указывает на то, что произошло нечто исторически значимое. Но что именно? В Геркулануме и Помпеях ответ очевиден — на жителей этих городов обрушилось мощное извержение вулкана, однако другие случаи менее очевидны. В недавнем исследовании Ричарда Хоббса из Британского музея был поставлен интересный вопрос: «Что в конце IV века вызвало внезапное и резкое увеличение количества захоронений драгоценных металлов по всей Британии?»[694]. Основываясь на том, что он называет «региональными темпами выпадения», Хоббс предлагает такие мрачные сценарии, как несколько волн вторжений из-за Северного моря или же различные формы массовых гражданских беспорядков в самой Британии[695]. Эти предположения вполне разумны если рассматриваемые захоронения относятся к типу чрезвычайных кладов. Однако картина могла бы быть совершенно иной, если бы эти клады были типологизированы иначе. Например, в ответ на улучшение экономических или политических условий уровень накоплений мог возрастать и тогда, в эпоху мира и процветания, люди могли откладывать больше сбережений (тип 2), могли носить с собой больше кошельков, наполненных с серебром, которые время от времени терялись (тип 6), или же могли забирать с собой в могилу большее количество подношений (тип 5). Так что увеличение темпов выпадения кладов вовсе не обязательно должно рисовать некую зловещую картину.

Некоторое разъяснение должно быть сделано в отношении использования Хоббсом того обычного для нумизматики легкого пути, что восходит к великому историку и нумизмату XIX века Теодору Моммзену. Моммзен, единственный историк, когда-либо получавший Нобелевскую премию[696], напрямую связывал накопление сокровищ с политическими и военными беспорядками, приравнивая число зарытых кладов к числу найденных[697]. Равным образом поступил и Хоббс, задающий свой вопрос так, как если бы на основании количества обнаруженных кладов можно было сделать вывод о «внезапном и резком увеличении количества захоронений драгоценных металлов по всей Британии». Он совершенно точно не лукавит, но если мы хотим понять сокровища, то было бы разумным помнить к чему ведет этот легкий путь. Дело в том, что темпы выпадения чрезвычайных кладов в древности невозможно ни наблюдать, ни количественно оценить. Сокрытие денег, равно как и возвращение спрятанных богатств их хозяевами, как правило, является тайной деятельностью, защищенной от тщательного исторического изучения. Мы никогда не сможем узнать, сколько кладов было зарыто. Мы лишь приблизительно знаем сколько из них так и не было извлечено владельцами. Поэтому важнее вопроса «почему этот клад здесь?» другой вопрос — «почему этот клад все еще здесь?». Ответ на него может прояснить кое-что об исторических обстоятельствах того времени.

Давайте будем более конкретными и введем простое уравнение[698]:

D − R − U = X.

В любом месте и в любое время сокрытие кладов приводит к формированию некого общего количество кладов D. Эта цифра, означающая число сокрытых кладов, археологически неизвестна. Почему? Потому что ненаблюдаемая нами часть этих кладов, обозначенная через R, позже будет возвращена в обращение своими владельцами или их современниками. Из оставшихся кладов некоторая, неизвестная их часть до сих пор все еще не обнаружена — обозначим ее через U. В результате мы имеем сведения лишь об X кладах, которые были нами обнаружены и зарегистрированы. Было бы очевидной ошибкой приравнивать X к D, что делает Хоббс, когда пишет: «Мы уже видели, что приблизительно до 395 года в Британии наблюдается постепенный рост числа кладов, однако позже это число возрастает очень резко»[699]. У нас нет прямых свидетельств о числе D в Британии в IV веке — по сути автор подразумевает под ним только X.

Утверждение Хоббса может быть верным только в том случае, если в отношении кладов типа 1–3, а иногда и 4 каждый раз перед словом «клад» добавлялось бы прилагательное «неудачный». Под неудачным мы подразумеваем клад, который не служит первоначальной цели его владельца[700]. Действительно, чрезвычайный или сберегательный клад, который позднее был извлечен владельцем, был успешным с точки зрения человека, тогда как клад, который не был возвращен, не удовлетворяет потребностей его владельца. Таким образом Хоббсу было бы правильнее утверждать, что в Британии примерно до 395 года происходило постепенное увеличение неудачных накоплений, после чего уровень неудачных накоплений резко вырос. Интуитивно мы можем предположить, что люди больше копят в смутные времена, но мы не можем дать количественной оценки этого процесса, если только не предположим, что частота невозвращения накоплений постоянна, что противоречит любому объяснению, основанному на росте опасностей. Очевидно, что измеряемыми и показательными оказываются лишь провалившиеся попытки сокрыть клады, а не собственно случаи скрывания кладов.

Для чрезвычайных и сберегательных кладов X представляет собой исторически значимый индекс человеческого несчастья. Владельцы большинства монетных кладов намеревались их в конце концов вернуть[701], так что их неспособность сделать указывает это на некоторую трагедию, вмешавшуюся в процесс. Если страх закапывает наше богатство в землю, то реализованный страх удерживает его там. Накопитель, не вернувший клад, скорее всего, стал жертвой чего-то ужасного — будь то вторжение, революция, бунт, перемещение населения, стихийное бедствие, настигшее его слабоумие, болезнь или смерть. Радость, которую мы выражаем, когда находим сокровище, компенсируется чужим несчастьем. Пример этого показывает так называемое «Кольмарское сокровище», спрятанное в стенах еврейского дома в городе Кольмар когда Черная смерть[702] достигла в 1348 году Франции[703]. Этот большой клад содержал в себе драгоценности и монеты, а захоронившая их семья погибла либо из-за пандемии, либо же вследствие погрома, в ходе которого евреи были сожжены заживо обвинявшими их соседями. Тайник был открыт только в 1863 году рабочими, взрывавшими старое здание, которым неожиданно улыбнулась удача, тронутая трагической историей.

Если большое количество неудачных кладов X было обнаружено в определенной области и датируется определенным периодом, это означает, что в период нестабильности и опасности несчастье одного владельца клада разделили многие другие. Например, хронологическое упорядочение известных американских кладов по дате захоронения показывает три пика: начало 1780-х, 1860-е и 1930-е годы[704]. Эти периоды соответствуют Войне за независимость, Гражданской войне и Великой депрессии. Понятие индекса несчастья в равной степени применимо и к Римской республике, во время существования которой число неудачных кладов резко выросло в периоды опустошительных войн — Второй Пунической, Союзнической и Гражданской[705].

Значение R в нашей формуле отражает клады, которые были успешно возвращены их владельцами или были найдены современниками владельцев. Эти результаты археологически невидимы, поскольку их доказательства стерты, хотя в исключительных обстоятельствах мы можем увидеть их тени. В дневнике Пипса мы узнаем, что большая часть его клада была благополучно извлечена (R), и лишь небольшая часть (U) осталась где-то во дворе. В 1930-х годах бывший техасский раб по имени Боб Мейнард вспомнил о старом кладе (D), спрятанном плантатором во время Гражданской войны в США, и впоследствии извлеченном (R):

В Помпеях и Геркулануме некоторые жертвы, без сомнения, были застигнуты при извлечении своих сокровищ (R) во время организации побега. Такова была тяжкая участь богача, описанная в стихотворении об извержении Этны из седьмой главы. На самом деле D и R — это два мощных ответа на любое надвигающееся бедствие. Люди склонны либо спрятать свои ценности для последующего изъятия — это стратегия «прячь и беги» (Stow-and-Go), либо убежать в безопасное место, не обращая внимания на свое имущество — это стратегия «немедленно беги» (Just-Go), либо же извлечь и унести все свои сокровища — это стратегия «хватай и беги» (Grab-and-Go). В целом, стратегия «прячь и беги» увеличивает выпадение кладов D. «Немедленно беги» не увеличивает число кладов D, но может оставить большее число тайников, которые позже могут быть обнаружены, т. е. U + X. «Хватай и беги», благодаря росту R, снижает как частоту археологических последствий D, так и число U + X. Есть соблазн предполагать, что в большинстве кризисов осуществлялась только реакция «прячь и беги», но по мере распространения тревоги среди пострадавшего населения все возрастающий ужас мог провоцировать и другие реакции. Таким образом, из-за галопирующего распространения практики извлечения сокровищ при столкновении со сценарием «завтра не наступит», теоретически возможно обнаружить меньше кладов в тех местах, что подверглись самым серьезным потрясениям.

Если вернуться к жертвам, погибшим в Эллинге 10 в Геркулануме, то здесь мы становимся свидетелями именно такого поведения. Везувий извергался уже около двенадцати часов, когда эти люди в кромешной тьме достигли побережья, неся с собой детей, ключи, лампы, фонари и некоторые ценные вещи, такие как драгоценности и монеты. У взрослых было достаточно времени, чтобы решить, как справиться с кризисом — если, конечно, некоторые из них не были рабами, не имевшими выбора. Скудные суммы денег, которыми обладали тридцать пять взрослых и подростков в Эллинге 10 (лишь пятеро из которых имели при себе более двух-трех бронзовых монет), наводят на мысль, что они либо были слишком бедны, чтобы иметь больше, либо же стремительно убежали к морю в составе группы «немедленно беги». Одна женщина (№ 7) стоит особняком среди этих беглецов как самая богатая из них. Она кажется лучшим кандидатом на поведение «хватай и беги». Ее коллекция из трех бронзовых и семнадцати серебряных монет намекает на то, что перед бегством она достала спрятанные деньги.

Некоторые исследователи сравнивали ситуацию вокруг извержения Везувия в 79 году с ситуацией внутри башен-близнецов Всемирного торгового центра девятнадцать столетий спустя[707]. Бежать или остаться, забрать ценности с собой или бросить их — таковы были те ужасные решения, что были навязаны древним римлянам и современным нью-йоркцам, исполненным смятения в своих тлеющих городах. Через несколько дней после 11 сентября газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что под обломками башен-близнецов лежит клад золота и серебра на сумму в 231 миллион долларов[708]. На этом месте было найдено много личных вещей, брошенных в офисах или трагически обнаруженных у жертв, пытавшихся спастись из того ужасного положения, в котором они оказались. Еще один сценарий «завтра не наступит» произошел 15 апреля 1912 года, когда в ледяных водах Северной Атлантики затонул «Титаник». На его борту было много сокровищ, но большинство пассажиров в конце концов поддались реакции «немедленно беги». Поэтому неудивительно, что экспедиция 1987 года подняла со дна океана хорошо сохранившийся кожаный саквояж производства фирмы «Гладстон», набитый деньгами и драгоценностями. В первоначальных сообщениях находка была определена как криминальный клад — украденное, а затем потерянное в хаосе последних часов жизни корабля сокровище[709]. Позднее этот саквояж демонстрировался в передвижном шоу «„Титаник“: Выставка артефактов», но, как теперь полагают, он был частью операции «хватай и беги», осуществленной членами экипажа, имевшими свой целью спасение части вещей пассажиров.

Хотя этот так называемый «клад судового казначея» был найден всего лишь через 75 лет после затопления, по очевидным причинам его содержимое не было возвращено в оборот. Чтобы найти в пределах R несколько случаев кладов, возвращенных в обращение ближайшими современниками, мы должны опереться на письменные источники. Так, мы знаем, что в VI веке король остготов Теодорих[710] приказал извлечь золото и серебро из гробниц, объявив преступлением оставление денег мертвым, когда они еще могут послужить живым[711]. В предыдущей главе упоминалось несколько сообщений о находках и об оспаривании права собственности на клады — и, надо сказать, такие события происходило настолько часто, что для их рассмотрения требовались специальные законы[712].

Каждая часть нашего уравнения важна, но физические доказательства сохранились прежде всего для X. Нумизматы количественно определяют эту переменную используя стандартные справочные работы, такие, как вышеупомянутый «Инвентарь греческих монетных кладов» (IGCH), представляющий собой кульминацию проекта, некогда начатого Сидни Но[713]. Выпустив в 1920 году небольшую работу под названием «Монетные клады», Сидни Но исследовал причины, по которым люди прятали свои монеты, а также то, какую историческую ценность может иметь обнаружение кладов[714]. В начале он сосредоточился лишь на девяти кладах. Вскоре Но расширил свои исследования, создав систематический список находок кладов, в котором с особым вниманием отмечал находки древнегреческих монет. В работе 1937 года он каталогизировал уже около 1200 кладов, что примерно вдвое превышало их количество в предыдущем томе 1925 года[715]. В 1973 году, через четыре года после смерти Сидни Но, Международная нумизматическая комиссия (International Numismatic Comission) поддержала его наследие публикацией IGCH, содержащего 2387 кладов. К этому количеству можно добавить еще десять дополнительных томов в продолжающейся серии под названием «Монетные клады» («Coin Hoards» или CH, тт. I–X)[716].

Каково же тогда текущее значение X с точки зрения кладов древнегреческих монет? Как известно каждому, кто работал с IGCH и десятью томами СН, ответ на этот вопрос гораздо сложнее простого суммирования одиннадцати частей некоего общего[717]. Некоторые клады повторяются из одного тома в другой для исправления или обновления их данных. Некоторые числа в списке кладов случайным образом пропущены — например, в CH, VII нет клада № 83. Некоторые тома (например, CH, VI) включают в свой состав и негреческие клады, другие же перечисляют «клады», содержащие только одну монету (CH, IX, 549). Под номером CH, IV, 3 записано: «Восемьдесят кладов домонетарной бронзы из Италии». Должны ли мы считать это сообщением об одном кладе или о восьмидесяти? Это вообще монетный клад? И если да, то разве он греческий? Неустанное просеивание этих данных дает цифру в 4274 клада древнегреческих монет, зарегистрированных к 2010 году. Ключевое слово зарегистрированных, поскольку многие искатели эгоистично скрывали то, что было найдено, равно как и места монетных находок. Тем не менее, тщательное изучение монетных кладов является одним из величайших достижений нумизматики в современную эпоху. Конечно, древние авторы упоминали о кладах и об их тезавраторах, но делали это лишь вскользь. Настолько же редки и записи о кладах, происходящие из исторических источников Средневековья или эпохи Возрождения — всего лишь менее двадцати из 4274 кладов греческих монет в IGCH и CH были зарегистрированы до 1800 года. Самые ранние документы о монетном кладе, найденном в Британии, датируются коронерским расследованием 1435 года[718]. Фактически же исследования монетных кладов восходят только к XVII веку — в общем к тому же периоду, когда Бланделл опубликовал клад из Харкирке[719]. Сейчас нумизматы понимают, что монеты — это не обязательно одиночные существа, которых так любовно каталогизировали антикварии эпохи Возрождения. Монеты любят собираться в социальные группы, которые так же важны для изучения, как и отдельные экземпляры. Сегодня клады являются основой большинства наших лучших исследований, освещающих широкие исторические и экономические вопросы.

Продолжающиеся усилия по составлению и публикации инвентарей монетных кладов позволяют нам скорректировать некоторые сильные, но вводящие в заблуждение впечатления, проистекающие из анализа других видов исторических источников. Так, рассмотрение исторических описаний античных кладов, упоминавшихся в седьмой главе, позволяет предположить, что чаще всего пряталось золото (см. рис. 8.5).

Во всех одиннадцати случаях, когда указывалось содержание кладов, мы встречаем исключительно или по преимуществу только золото. Является ли это результатом литературного вымысла, избирательной предвзятости авторов или же отражением того, что действительно происходило в античном обществе? С одной стороны, авторы литературных произведений могли отдавать предпочтение упоминанию золота, а не серебра, для того чтобы вызвать больший интерес у читателя. С другой стороны, в соответствии с законом Грешема (который обсуждался в четвертой глава), действительно, в сберегательные клады с большей вероятностью должны были отбираться лучшие и более ценные экземпляры.

Рис. 8.5. Античные клады, описанные в литературных источниках.

Как же выяснить истинное положение дел? Что мы обнаружим при рассмотрении данных о кладах, сокрытых, начиная с позднеклассического и вплоть до эллинистического периода (379–30 года до н. э.), — то есть в то время, которым ученые условно датируют наибольший прилив золота в греческую и, соответственно, в римскую экономики вследствие массового ограбления Персии Александром Македонским[720]? Из 4274 греческих кладов, каталогизированных к настоящему времени в IGCH и CH, I–X, к этому периоду относятся 3372 клада, которые были обнаружены на территории, простирающейся от Италии и далее на восток. Из этих кладов только 5 % содержали золотые монеты — либо исключительно золото, либо золото вместе с серебром и (или) бронзой[721]. Рисунок 8.6 отражает распределение металлов в известных кладах в течение семи полувековых периодов[722].

В то время как общее количество неудачных кладов увеличивалось или уменьшалось, реагируя на сбывавшиеся страхи и опасения, наблюдение за долей кладов, содержащих хотя бы несколько золотых монет, опровергает то впечатление, что сложилось после чтения античных авторов. Если мы предположим, что хозяева кладов каждые полвека закапывали в землю репрезентативную выборку из обращавшихся на тот момент сокровищ, то колебания того, сколько из этих кладов осталось ненайденными их владельцами, не должны влиять на долю золотых монет, присутствовавших в экономике.

Рис. 8.6. Греческие монетные клады, 379–30 гг. до н. э.

На рис. 8.7 с шагом в полвека представлен процент содержания золота в неудачных кладах, сокрытых с 379 по 30 года до н. э.[723]. Заметный всплеск с 5 % в предыдущие полвека до 12 % приходится на период 329–280 годов до н. э. В течение следующих 50–100 лет доля кладов с золотом возвращается к уровням позднеклассического периода, достигая 6 % и 5 %, соответственно. А в течение следующих 150 лет доля спрятанного золота становится еще меньше, падая до 1–2 %. Все это показывает, что «александрово» золотое влияние на денежное обращение было, конечно, существенным, но вряд ли оно было постоянным. Эти данные не подтверждают и заявления о том, что «огромные суммы золота и серебра, которые он захватил в персидских царских сокровищницах Суз и Вавилона и пустил в обращение, навсегда изменили экономику древнего мира»[724]. Возможно, такой вывод справедлив относительно серебра, но точно не в отношении золота.

Рис. 8.7. Доля кладов, содержащих золото.

Основываясь на свидетельствах, собранных в IGCH и CH, I–X, можно утверждать, что золото Александра стало инъекцией в древнюю монетарную экономику, эффект от который исчез в течение нескольких поколений, так что золото никогда не являлось доминирующим металлом, оседающим в кладах. Государства-преемники империи Александра выпускали в эллинистическую эпоху все меньше и меньше золота, о чем можно судить по продукции монетных дворов Селевкидов и Птолемеев[725]. Такая ситуация актуализирует еще один вопрос. Учитывая внутреннюю ценность золота, его исчезновение из одной группы предметов предполагает, что нам следует искать его где-то еще. Очевидные направления поиска включают предметы роскоши, такие как золотые украшения и золотая посуда[726]. Но, к сожалению, среди опубликованных кладов мы встречаем лишь намеки на такое явление, поскольку очень редко рядом с монетами фиксируется наличие украшений. Обычно ювелирные изделия опускают при описании клада, хотя некоторые описания кладов (например, IGCH 289, IGCH 1731 и IGCH 2016) содержат указания на содержавшиеся в них золотые предметы. Можно, конечно, привести документальные и литературные свидетельства о такого рода совместных находках, но они, естественно, будут единичны[727]. Полный же список сокрытых в кладах драгоценностей и посуды был бы весьма желанным дополнением к нумизматическим данным[728]. Пока же мы должны полагаться на мнение искусствоведов и археологов, утверждающих, что «золото в основном использовалось для ювелирных изделий, чему эллинистический период дает множество роскошных примеров»[729].

К счастью для нумизматов, на протяжении тысячелетий многие миллионы монет были спрятаны и потеряны, что дало исследователям непревзойденное наследие вещественных и письменных свидетельств. Создание такого хранилища информации было непростым делом, поскольку первооткрыватели сокровищ часто не решаются поставить историческую значимость их находок выше рыночной стоимости, предпочитая заполнять кассовые аппараты, а не инвентари кладов, таких как IGCH и CH. Ученые должны осознавать как ограничения, присущие этим сборникам, так и их огромный потенциал, а также те жертвы, что сделали возможным их существование[730]. Эти обстоятельства, конечно же, поднимают целый ряд этических и эпистемологических вопросов, с которыми сталкиваются все нумизматы.

У монет нет совести. Они ставят собственный безжалостный интерес выше какого-либо альтруизма, чтобы гарантировать собственное выживание и дальнейшее воспроизводство своих мемов. Их сотрудничество с людьми зависит лишь от благоприятного баланса компромиссов и совершенно не отягощено какой-либо моральной ответственностью самих монет. И если такая схема вредит людям, так пусть выживет сильнейший в этом дарвиновском мире пятачков и даймов!

Напротив, люди все время мучаются вопросами о добре и зле, поэтому они должны относиться к деньгам этично, помня не только о словах из эпиграфа к этой главе, но еще одну строку из песни «О’Джейс»: «Вы хотите делать что-то, делать что-то, делать что-то, делать с ними что-то хорошее». Так вот — должны ли люди собирать монеты, которые могли быть незаконно выкопаны и увезены с места находки? Являются ли университеты и музеи хорошими хранителями денежных артефактов? Можно ли опубликовать исторически значимую монету, если ее происхождение не может быть задокументировано? Угрожают ли археологи праву собственности коллекционеров? Должны ли вообще ученые-нумизматы общаться с коллекционерами и продавцами монет? Несмотря на то, что монетам не нужны ответы на эти вопросы, все мы сегодня должны ими озаботиться.

Надо сказать, что ответы на эти вопросы значительно изменились с эпохи Возрождения и вовсе не потому, что изменились монеты, а потому что изменились мы. Наш этос и наша этика изменились настолько, что испанский гуманист XVI века Антонио Агустин-и-Альбанель никогда не смог бы даже представить себе таких перемен. Этот арагонский архиепископ написал влиятельную работу «Диалоги о монетах, надписях и других древностях», адресованную широкой публике, которая была опубликована в 1587 году, уже после его смерти[733]. Книга Агустина, написанная в форме диалога между лектором и его учениками, формулировала антикварианистские взгляды того времени. Используя тот же дидактический подход, но приходя к другим результатам, приводимый далее диалог представляет пример исследования того, как и почему современные нумизматы занимаются коллекционированием[734]. Целью такого диалога является поднятие ключевых вопросов и открытое обсуждение различных точек зрения и интересов, связанных с темой, которая зачастую игнорируется или обсуждается лишь с одной стороны.

Студенты переминались с ноги на ногу в университетском коридоре, не желая беспокоить безупречно одетого джентльмена, уже сидевшего внутри класса. Никто из них не опознал в нем кого-либо из преподавателей, но из-за его преклонного возраста было маловероятно, что он был потерявшимся студентом. Он просто смотрел прямо перед собой сквозь стильные бифокальные очки, перебирая пальцами по поверхности большого портфеля, который держал на коленях. Когда озадаченные студенты все же стали рассаживаться по своим местам, тихо двигаясь вокруг него, он продолжал стоически сидеть, дожидаясь профессора. Когда тот вошел в класс, то пожал руку старому джентльмену и представил его:

— Студенты, — начал он, — нам повезло, что сегодня мы принимаем нашего почетного гостя.

В хорошо отрепетированном вступлении преподаватель сообщил всем, что этот человек был вышедшим на пенсию морским биологом, известным в нумизматическом сообществе своей обширной коллекцией монет, посвященной водной флоре и фауне, а также историческим кораблям. Старый джентльмен улыбнулся, открыл портфель и начал расставлять на столе пронумерованные коробки. Он надел чистую пару белых хлопчатобумажных перчаток и выдал такой же комплект преподавателю и каждому ученику. Он подождал, пока все закончат надевать перчатки, прежде чем снять крышки с коробок, каждая из которых была наполнена монетами в отдельных квадратных пластиковых пакетиках. Позже студенты узнали, что это были специальные флипы (двойные пакетики) музейного качества, каждый из которых состоял из двух кармашков. Согнув пакетик его можно было закрыть, а разогнув — раскрыть и вынуть монету. Затем гость положил на стол блокнот в кожаном переплете, на котором было оттиснуто его имя, и первоклассную лупу с подсветкой. Каждое его действие было методичным, как будто пожилой ученый все еще работал в своей исследовательской лаборатории. Казалось, уже прошло несколько часов с момента его представления, когда он просто сказал: «Спасибо, что пригласили меня» и снова подождал, пока заговорит преподаватель.

— Прежде чем мы рассмотрим часть коллекции нашего посетителя, может быть, вы расскажете нам, как пришли к этому хобби? — подсказал профессор.

Посетитель пристально посмотрел на него.

— Но это уже не хобби, не так ли? И вам лучше всех это знать, профессор. Это страсть и работа всей моей жизни, такая же часть моей профессиональной карьеры в морской науке, как и мои исследования водной среды… Все началось в начале 1960-х годов, когда я исследовал изменения морской флоры и фауны, происходившие в акватории Средиземного и Черного морей[735]. Мне пришло в голову, что мой методологический план должен включать в себя сравнения с известной древней биотой, поэтому я прочитал все работы Аристотеля, Плиния и других античных авторов по этой теме. Затем я узнал, что моллюски, ракообразные, китообразные, рептилии и рыбы, обитавшие в тех же водах, что я изучал, но тысячи лет назад, очень часто изображались на монетах — например, морские черепахи присутствуют на некоторых из самых ранних греческих монет (рис. 9.1). Так я начал собирать античные монеты для изучения и скажите, сэр, похоже ли это на праздное времяпрепровождение?

— Думаю, что нет, — согласился профессор.

Рис. 9.1. Серебряный статер, Эгина. Морская черепаха / Инкузный штамп. ANS 1944.100.25288. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

— Первой литературой, — продолжил гость, — которую я прочитал на эту тему, стала статья Фредерика Цойнера, палеонтолога и эксперта в области истории животных и экологической археологии. В 1963 году, уже незадолго до своей смерти, Цойнер опубликовал статью «Дельфины на монетах классического периода»[736]. В ней он подверг критике некоторых ведущих нумизматов за то, что они ошибочно приняли дельфина на иберийской монете за акулу-молот, а других нумизматов за то, что перепутали дельфинов со слонами на бактрийских монетах. Это меня заинтересовало. Отталкиваясь от этой статьи, я перешел к монетам с изображениями и других морских видов — Euthynnus alletteratus, Octopus vulgaris, Pinna nobilis, Dermochelys coriacea и иных.

Студенты чувствовали себя безнадежно потерянными, но не решались прервать говорящего. Им на помощь пришел профессор.

— Из наших студентов только один специализируется по биологии, так что, возможно, вам стоит показать нам всем, что вы имеете в виду, — сказал он.

— О, конечно, — согласился гость, открывая свой кожаный блокнот и доставая коробку с монетами.

Он терпеливо обратился к классу.

— Я уверен, что ваш профессор рассказывал вам о ранних монетах Ольвии в форме дельфинов, — посетитель взял рукой в перчатке несколько монет, показанных на рис. 2.2, и осторожно отправил их по классу.

— Будьте осторожны с ними, — предупредил он, — давайте не повредим хрупкую спинку древнего китообразного.

Он подчеркнул, что, хотя на греческих монетах изображалось много животных, но помимо классической круглой, монете могли придавать только форму дельфина.

— Эти бронзовые монеты отливались в формы и обратите внимание, что млекопитающее изображено выпрыгивающим из воды, как если бы грек увидел его рядом со своим кораблем. Дельфины были постоянными спутниками моряков, и я полагаю, что деньги в форме дельфина значили многое в приморском сообществе. Имейте в виду, эти монеты не всегда точны с точки зрения анатомии китообразных — например, хвостовые плавники зачастую изображались вертикальными, а не горизонтальными, поскольку греки боролись с художественными ограничениями плоской формы монеты.

Старый джентльмен сверился со своей записной книжкой и перешел к содержимому следующей коробки. Вынув из нее несколько пакетиков, он достал из них монеты и разложил их по столу. Среди монет была потрясающая гекта из Кизика с изображением тунца, загнанного между двумя дельфинами, а также монета из Сиракуз с реалистично извивающимся осьминогом (рис. 9.2)[737].

Монеты переходили их рук в руки и возвращались к своему владельцу, после чего он аккуратно вкладывал их обратно в предназначенные для них места в коробках. Это дало одному из студентов время для формулировки вопроса и, решившись, он задал его:

— Сэр, но разве что-то изменилось с тех пор, как греки чеканили все эти монеты?

Рис. 9.2. Серебряная литра, Сиракузы, 466–460 гг. до н. э. Аретуса / Осьминог. ANS 1944.100.55709. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Посетитель дважды пропел под нос слово «монахус», снова пролистал блокнот и вытащил из коробки три маленькие монетки. Внимательно посмотрев на одну из них (фототабл. 13) с помощью своей лупы с подсветкой, он сказал:

— Да, вот они… Это монеты из электра, отчеканенные в Фокее в VI веке до н. э., — начал он рассказ, осторожно передавая монеты ближайшему студенту. — Город Фокея[738] получил свое название от греческого слова фо́ке (φώκη), что означает «тюлень», изображение которого вы видите на монетах. Это средиземноморские тюлени-монахи Monachus monachus — игривые, доверчивые, восхитительные морские млекопитающие, некогда в изобилии водившиеся в греческих водах. Древние монеты и тексты свидетельствуют о важности тюленей для живших рядом с ними людей, но сейчас эти животные близки к исчезновению. На протяжении многих лет своих исследований я не смог увидеть ни одного из них. Потеря среды обитания и безжалостная охота могут уничтожить последних их представителей еще на вашем веку, а быть может и в течение моей жизни. Вместо того, чтобы собираться на пляжах и рожать детенышей, они вынуждены сегодня прятаться в отдаленных морских пещерах и спасаться от людей[739]. Я делаю все, что могу, чтобы спасти их, в противном же случае монеты могут стать нашим единственным напоминанием о том, что они некогда существовали.

Настроение в классе становилось все мрачнее, пока ученый размышлял об угрозах и другим средиземноморским видам. Наш профессор задумчиво спросил, поспособствовали ли древние монеты современным усилиям по сохранению морского разнообразия?

— О да, — оживился посетитель. — Например, Pinna nobilis и Pinna rudis, два вида двустворчатых веерных мидий, которые обитают в солоноватых водах Капо Пелоро и озера Фаро на Сицилии и находятся под угрозой исчезновения. Это охраняемые виды, но их культурное значение значительно возросло после того, как биологи доказали, что они появлялись еще на античных монетах этого региона[740]. Вот, например, греческая монета из лежащего неподалеку города Кумы[741] с изображением такой мидии (рис. 9.3). Знание того, что эти существа обитали в тех же самых озерах на протяжении тысячелетий, существенно затрудняет их утрату сегодня — никто не хочет быть частью поколения, которое обмануло ожидания средиземноморской экологии.

Рис. 9.3. Серебряная дидрахма, Кумы. Женская голова / Раковина мидии. ANS 1957.172.38. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

— Еще мы изучали клады, — заметил один студент. — Есть ли у вас что-то в таком роде?

— Да, у меня есть часть одного клада, — ответил биолог, роясь в одном из ящичков, из которого он достал запечатанный мешок, набитый крошечными серебряными монетами. Он осторожно высыпал часть содержимого на руку в перчатке и переложил монеты на стол (рис. 9.4).

— Эти маленькие монетки были отчеканены на греческом острове Кос во II веке до н. э. Вы видите здесь два номинала: драхмы с бородатым Гераклом на лицевой стороне и гемидрахмы с тем же Гераклом, но более юным и безбородым. У меня есть шесть драхм и двадцать восемь гемидрахм и у всех на реверсе изображен краб, из чего и проистекает мой интерес к ним.

Рис. 9.4. Часть клада серебряных монет с острова Кос. Предоставлено автором.

Он показал, что на каждой монете написан их этникон — ΚΩΙΟΝ (т. е. «косская [монета]»), а также имя магистрата, например, Эпиника или Диогена[742]. У большинства монет клада соосность штемпелей составляла 12:00. Когда его спросили о штемпельных связях между монетами, морской биолог признался, что он не исследовал этот вопрос, но по его предложению студенты начали сортировку монет. Это заняло некоторое время и в конце концов класс выделил два набора штемпелей — одну пару для лицевой стороны и другую для оборотной; причем первая пара связала выпуски разных магистратов (рис. 9.5). Эти выводы были подтверждены профессором и записаны в блокнот старого джентльмена. Класс стал обсуждать, как штемпельные связи могут помочь ученым установить хронологическую последовательность косских магистратов.

Рис. 9.5. Монеты из клада с острова Кос (рис. 9.4) с одноштемпельными лицевыми сторонами (верхняя пара) и одноштемпельными оборотными сторонами (нижняя пара). Предоставлено автором.

— Сэр, вы сказали «часть одного клада» — значит ли это, что вы купили не весь клад? — спросил студент, проходивший криминалистику.

— Верно, — подтвердил посетитель. — Я приобрел эту группу монет у одного дилера в Чикаго еще в конце 1960-х годов. Он сказал мне, что у него есть целый клад, общим числом в 83 монеты, который он приобрел в маленьком глиняном горшке у другого продавца. Я просмотрел его монеты, и, действительно, у него было 13 драхм и 70 гемидрахм. В конечном итоге я купил из них эти 34 штуки.

— А почему вы не купили весь клад? — спросил кто-то.

— Я бы хотел купить, — ответил он рассудительно. — И вы не представляете, сколько раз я ругал себя за то, что не купил всю группу монет целиком. Да и горшочек тоже — нумизматы постоянно спрашивают меня, почему я не приобрел этот монетный контейнер для экспертизы. Вне всяких сомнений, я серьезно промахнулся при этой покупке.

Один из студентов сменил тему:

— А крабы и другие морские обитатели появляются на современных монетах?

Посетитель перелистал свой блокнот, чтобы найти несколько примеров, прежде чем подтвердить это. Затем, достав из коробки, он пустил по рукам немецкую монету города Данцига с изображением выпрыгивающей рыбы (рис. 9.6); серебряную монету Сейшельских островов номиналом 50 рупий с четырьмя рыбами-белками, плавающими среди кораллов; двадцатифранковую монету Коморских островов с изображением латимерии, которая, как считалось, вымерла 65 миллионов лет назад; монету Королевства Тонга в 50 сенити 1975 года с надписью «Вырастим больше еды», одна сторона которой была заполнена изображением пятидесяти рыбок; а также монету, выпущенную Палау в 2015 году в рамках серии «Защита морской жизни», в которую была инкрустирована настоящая жемчужина.

Рис. 9.6. Медные десять пфеннигов, Вольный город Данциг, 1932 г. Рыба / Вольный город Данциг. ANS 0000.999.28561. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Пожилой биолог сделал на мгновение паузу, а затем продолжил.

— Обычно мы думаем о монетах как о продукции, сделанной на материке, но монетную чеканку и море связывает долгая история. Морская нумизматика, иногда называемая «нумизнавтика», исследует эту естественную, многовековую связь. Надо сказать, что благодаря кораблям и водолазному снаряжению люди также являются и водными животными. Вот почему я собираю монеты на эту тему[743].

— А вы это делаете просто для развлечения? — спросил один из студентов.

— Знаете, все началось с древних монет, на которых были изображены военные корабли, как, например, на серебряной монете, отчеканенной в финикийском городе Сидоне[744] (рис. 9.7). Она есть у меня… да, вот она — шестая коробка, номер 809.

Рис. 9.7. Серебряный двойной шекель Стратона III, Сидон, 342–332 гг. до н. э. Военная галера / Персидский царь с возничьим на колеснице. ANS 1967.152.574. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Эта монета поразила всех изысканной детализацией изображения весел, бьющих по волнам. Посетитель едва этому улыбнулся и, кивнув, решительно сказал: «Это хорошая монета». Он рассказал, как его интерес к коллекционированию продолжал развиваться, учитывая необычайное разнообразие монет, которое он обнаружил на рынке.

— И кроме того, я провел так много времени, работая на борту кораблей, что мне захотелось задокументировать и мореплавание. Можно сказать, что это занятие ближе к хобби, но я и его считаю занятием историей. Я начал собирать корабли, прочитав книгу о греческих монетах на морскую тематику— а в ней было перечислено более шестисот их разновидностей[745].

Он показал студентам несколько монет, в числе которых был прекрасный сестерций Нерона с изображением оживленной римской гавани в Остии[746], заполненной кораблями (рис. 9.8). Затем он перешел к современным монетам, изображения на которых варьировались от шхун до роскошных лайнеров. Студенты поразились большому немецкому пропагандистскому медальону, на котором было изображено потопление «Лузитании»[747], чья палуба перед самым отправлением была неудачно загружена боевыми боеприпасами. Среди монет студенты узнали и обычный американский четвертак с изображением трех судов («Сьюзен Констант», «Годспид» и «Дискавери»), которые основали в 1607 году Джеймстаун[748]. Интересная история была связана с китайской монетой 1932 года, несущей изображение двухмачтовой джонки, плывущей к восходящему солнцу. Правительство было вынуждено изменить этот красивый рисунок, потому что он, казалось бы, намекал на благоприятные отношения с Японией. Старый джентльмен показал образец нового дизайна этой монеты 1933 года, уже лишенной восходящего солнца, и напомнил классу: «Иногда то, что не изображено на монете, тоже имеет историческое значение».

Рис. 9.8. Бронзовый сестерций Нерона, Рим, 62–68 гг. н. э. Нерон / Гавань Остии с кораблями. ANS 1967.153.118. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Через несколько минут, передавая одногруппнику эстонскую монету 1934 года с изображением военного корабля викингов, один из второкурсников поднял руку и спросил:

— Сэр, а какой самый странный корабль вы когда-либо видели на монете?

Посетитель откинулся на спинку кресла, приложил руку к подбородку, закрыл глаза и крепко задумался — он молчал гораздо дольше, чем, казалось, того заслуживал этот вопрос. Наконец, не торопясь, старый ученый пролистал свой блокнот и нашел местонахождение бронзовой монеты из Апамеи. Вытащив ее из пакетика, он объяснил:

— Эта монета была отчеканена в правление римского императора Филиппа Араба, в III веке[749]. Вот сам император, изображенный на лицевой стороне монеты, а вот — знаменитый корабль на ее оборотной стороне. Кто из вас сможет опознать судно?

— Но мы даже не видим корабля, — стали жаловаться первые несколько студентов, взявших монету в руки.

Посетитель передал им свою лупу, но ответа на вопрос так и не было. Он намекнул на важность полета птицы с оливковой ветвью в когтях и на тот факт, что пара — муж и жена — были показаны на корабле, а затем при выходе из него, пока корабль плыл по волнам. Он даже написал на доске то, что было выбито по-гречески на ящикообразной лодке: NΩE.

— Но? — прочитала легенду студентка, изучающая классическую историю. — Разве это не фамилия известного нумизмата, который изучал клады?

Профессор похвалил ее за то, что она помнит Сидни Филипа Но, однако, поскольку монету и нумизмата разделяет примерно 1700 лет, он посоветовал ей произносить это слово по-гречески и медленнее: «Но́э».

— Ной! — выпалил студент, проходивший журналистику. — Это должен быть Ноев ковчег? Но почему на римской монете?

— Все верно, — согласился ученый. — Определенно, это самый необычный корабль, который я когда-либо видел на монете, по крайней мере, до сих пор. На ней изображены 600-летний Ной с женой и голубкой, подающей сигнал о том, что найдена суша и закончился Великий потоп[750]. Эта история пришла прямо из еврейской Библии и была отчеканена на монетах языческого правителя Рима.

Пока студенты рассматривали необычную монету, старый джентльмен рассказал, что предполагаемое место остановки Ковчега находится на горе Арарат[751], недалеко от Апамеи Фригийской[752], а бронзовая монета увековечила местную еврейскую легенду, которая была родом из далекого уголка Восточной Римской империи. Покопавшись в своих заметках, посетитель добавил, что античный географ Страбон (12.8.13) знал греческое прозвище Апамеи Фригийской «Киботос», что значит «ковчег» или «ящик», форму которого имела и лодка на монете.

— А где вы взяли эту монету и сколько вы за нее заплатили? — спросила одна из студенток. Профессор бросил быстрый взгляд на девушку и слегка покачал головой, однако гость ответил без раздумий.

— Я купил ее пару лет назад на выставке-продаже монет в Нью-Йорке, — он обратился за подробностями к своей записной книжке и продолжил, — всего за 21 500 долларов, что в общем-то неплохо. В таком состоянии эти монеты относительно редки, и, конечно же, все, что связано с Библией, пользуется большим спросом у коллекционеров.

В комнате стало очень тихо, и студенты осторожно передали монету обратно ученому, как если бы она внезапно превратилась в настоящую гранату. Биолог на пенсии наконец-то усмехнулся, забавляясь тем, как цена монеты все изменила. То, что мгновение назад было лишь древними деньгами, представлявшими большой исторический интерес, вновь монетизировалось и стало неприкосновенным.

— А что такое выставка-продажа монет? — раздался в конце концов чей-то вопрос.

В ответ коллекционер обрисовал яркую картину таких мероприятий, регулярно проводимых в отелях, конференц-холлах и других местах. Он рассказал о чем-то, похожем на биржу — с открытым демонстрационным залом, в котором ряды столов ломились под тяжестью стеклянных витрин, отдельных ящиков и склоненных ламп. Перед каждым столиком стояли стулья, на которых располагались страстные и зачастую состоятельные коллекционеры, корпевшие над нумизматическими товарами и направляемые подшучивающими дилерами с зорким взором. Когда студенты начали злословить про этих «жадных продавцов», биолог не преминул высказать им свое сочувствие — ведь они должны были просчитать все свои расходы, чтобы получить прибыль на таких выставках-продажах, учитывая при этом налоги, траты на проживание, питание, транспорт, взносы за место на выставке и за аренду выставочного оборудования, возможные кражи, задержки из-за погоды, а также несостоявшиеся продажи в собственных магазинах, закрытых на время отсутствия хозяев на выставке. Он добавил, что авторитетные дилеры работают под эгидой «Гильдии профессиональных нумизматов», основанной в 1955 году с целью разработки этического кодекса, подчиненного девизу «Знание, добросовестность и ответственность». По классу пронесся шепот, что «авторитетные дилеры» — это оксюморон, но посетитель, похоже, его не услышал.

— Думаю, на такие выставки коллекционеры приходят, чтобы купить лучшее из лучшего, как, например, вашу дорогую монету с Ноевым ковчегом, — заметил один из студентов, все еще ошеломленный ее ценой.

— Или лучшее из худшего, — загадочно добавил старый биолог. — Не забывайте о коллекционерах бракованных денег — о людях, собирающих ошибки чеканки и другие нумизматические причуды.

Он с чувством поведал о «формалиновом лагере»[753] в сообществе коллекционеров — имперфекционистах, разыскивающих банкноты с несовпадающими серийными номерами, перевернутыми сторонами, надпечатками, чернильными пятнами или наоборот с чистыми местами, прорезающими изображение из-за замятия листа. Среди монет эти коллекционеры высоко ценили такие странности, как брокажи, мулы, монеты с забитыми штемелями и ошибки двойного номинала — как, например, монета в одиннадцать центов, получившаяся в результате случайной чеканки цента с Линкольном на десятицентовой монете с Рузвельтом (рис. 9.9).

Посетитель упомянул, что видел на крупной монетной выставке «пенни ценой в два миллиона долларов» — очень редкий алюминиевый цент 1974 года со знаком монетного двора «D», который не должен был выпускаться в этом металле.

Рис. 9.9. Серебряный цент / дайм США, 1946 год. Монета с ошибкой, т. н. «одиннадцать центов». ANS 2010.22.4. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Это был мутант, напоминающий ошибки природы, наподобие тех, что собирают и хранят в формалине биологи, увлеченные двуглавыми змеями, шестиногими котятами и прочими неестественными диковинками. С мемами ученый был знаком меньше, чем с генами, поэтому не смог осознать значение своей аналогии. Каждый эгоистичный мем, составляющий алюминиевую монету, был точно таким же, как у «обычных» центов, за исключением одного — металла. Этот единственный испорченный мем способствовал возникновению всех остальных, случайным образом создав нумизматический эквивалент самого быстрого гепарда или пятой Черепашки-ниндзя. Алюминиевый цент Линкольна — заформалиненная и неспособная воспроизводиться аномалия: эта редкая супермонета обязательно должна была быть защищена своими человеческими хозяевами.

Убрав монету с Ноевым ковчегом, коллекционер посмотрел на полные энтузиазма молодые лица и торжественно заявил:

— Никогда не позволяйте цене быть единственным, что вы помните о монете.

— Хорошо! — пообещали они, но было видно, насколько они заинтригованы приобретением, а также изучением монет. Тут вмешался профессор, дав наставление студентам:

— Деловая сторона дела нас не касается, — сказал он. — Пожалуйста, давайте придерживаться научного обсуждения.

Затем он извинился перед морским биологом.

— Не волнуйтесь об этом, — возразил он. — Пусть они спрашивают у меня все, что хотят, лишь бы сдержали свое обещание.

В течение следующего получаса посетитель рассказывал о других типах продаж: с фиксированной ценой, через ставки, отправляемые по почте, на публичных и частных аукционах, а также другими способами[754]. Он подчеркнул важность собирания аукционных каталогов наряду с коллекционированием монет, и повторил мантру всех серьезных коллекционеров: «Сначала купите книгу, затем купите монету», подчеркнув таким образом необходимость изучения товара перед его покупкой. Он говорил о важности на монете патины — слоя красочного окисления на старых монетах, который защищает их и добавляет им ценности. Посетитель рассказал о правилах проверки подлинности и оценки монет, а также о своих личных методах ведения учета. Он с гордостью показал свой кожаный блокнот, в котором тщательно записывал каждую монету. Он даже раскрыл некоторые секреты торговли, например, то, как дилеры и коллекционеры зашифровывают цену покупки, чтобы не понести убытки при продаже. Иллюстрируя свой рассказ, он написал на доске одно такое обозначение: «GBHSS».

— Вы часто будете видеть закодированную цену, подобную этой, написанную на этикетке и, возможно, хранящуюся вместе с монетой в ее пакетике. Продавец обязательно взглянет на нее, прежде чем договорится с вами о цене монеты. В данном случае он увидит, что приобрел монету за 3600 долларов и ни за что не расстанется с ней за меньшее.

— Каков же этот секретный код? — спросил кто-то.

— В нашем случае это фраза «CABIN HOMES», — ответил он. — Хитрость заключается в том, чтобы выбрать известное только вам слово или фразу из десяти неповторяющихся букв, так что каждая из них будет представлять цифры от одного до нуля. Чтобы сбить других с толку, вы можете вставить случайную букву, например, G, в любое место шифра. Таким образом, игнорируя G, вы получите цену: 3-6-0-0.

— Скажите, а получаете ли вы удовольствие от выигрыша монеты на аукционе? — спросил старика специалист по маркетингу.

— Признаюсь, да. Но вы никогда не должны быть слишком азартны. Вам надо заранее проделать домашнюю работу и предварительно изучить каталог торгов, потому что темп у аукциона быстрый и он не прощает ошибок. Каждый час может продаваться порядка двухсот и более лотов.

— А можно ли передумать на аукционе? — поинтересовался второкурсник.

— Нет. Если участник торгов поднимает руку или делает ставку, а молоток аукциониста падает, то сделка совершена. Впрочем, я никому из вас не советую покупать монеты на каких-либо аукционах, распродажах, выставках-продажах или в магазинах. Я здесь не для того, чтобы поощрять вас к коллекционированию и я не пропагандирую хобби. Я прибыл по приглашению вашего профессора, чтобы продвигать дело истории. Пусть такие люди, как я, собирают монеты, ваше же дело — изучать их.

— Но должны ли мы? — спросила студентка, занимающаяся классической историей. Вопрос смутил всех, поэтому она уточнила его. — Должны ли мы позволить вам или кому-либо еще, кроме музеев, собирать такие монеты?

Она указала на открытые коробки на столе.

— Имеет ли вы право владеть ими?

Класс был потрясен, услышав, как старый ученый, как всегда размеренно, ответил ей:

— Вот вопрос, достойный нашего внимания. Спасибо, что задали его.

— Ну, — продолжила студентка, просматривая свои записи, — наш профессор несколько недель назад рассказал нам об учебнике по археологии, в котором говорится «коллекционеры — это настоящие грабители», и что эти две группы больше не ладят друг с другом.

Студенты, стоявшие вокруг стола, согласно закивали.

— Это верная точка зрения, — несколько иронично согласился посетитель, сидя среди своих сокровищ. — Я ученый и я защитник природы, поэтому я часто думаю о своих этических обязанностях. Мне не годится осуждать незаконную охоту на тюленей-монахов с одной стороны, в то время как с другой стороны разграбляются древности. Ограбление есть ограбление, будь то морские существа или монеты.

— Так зачем вы это делаете? — осмелился спросить один из студентов.

— Собираю или граблю? — пикировал в ответ посетитель.

— Но ведь это одно и то же, верно? — ответил студент.

— А давайте узнаем, — принял вызов биолог, обращаясь при этом к профессору.

— Это сложный вопрос, — пробормотал тот. — Вот, например, я — историк, который опирается и на нумизматику, и на археологию, поэтому я бы предпочел, чтобы они уважали друг друга. Но это сложно, потому что в каждой группе есть подгруппы, придерживающиеся противоположных взглядов. Вы помните, мы обсуждали с вами множество фракций в современной археологии. Нумизматы менее разделены, но в 1921 году Берендт Пикк выделил в их среде два лагеря: «чистую» или «основную» нумизматику и «прикладную» или «исследовательскую» нумизматику[755]. К «основной» группе он отнес серьезных коллекционеров и любителей, чьи интересы были сосредоточены на классификации и описании монет, подобно первоначальным антиквариям. «Исследовательская» группа состояла из ученых, придерживавшихся научных целей и научных стандартов, что сделало их работу важной для истории и экономики (то есть практической), а не делавшейся лишь ради удовольствия.

— Итак, — предположил студент, указывая на двух джентльменов в комнате, — вы в группе «прикладной» нумизматики, а он в группе «чистой» нумизматики?

— Но разве наш гость собирает монеты просто для удовольствия? Или у него все же есть научные цели? — возразил профессор.

— Я думаю, по-немногу от того и другого, — прокомментировал студент. — Все зависит от монет. В современных монетах не так много науки, но я понимаю, сколько было достигнуто в результате изучения древних монет.

— Есть возражения против того, чтобы он собирал современные монеты? — спросил профессор.

— Конечно, нет, — ответил студент. — Проблема заключается в старых монетах.

— Тем не менее, — возразил профессор, — вы сами сказали, что его древний материал был собран с научной целью. Какова же ваша позиция? Этичны его действия или нет?

Студент не был уверен в своем ответе и попросил больше информации. Другой же студент захотел узнать, должны ли основная и исследовательская нумизматика быть взаимоисключающими категориями. Профессор ответил: «Не всегда» — и рассказал классу о Филипе Грирсоне, недавно скончавшемся профессоре нумизматики Кембриджского университета, который в 1975 году опубликовал очень влиятельную монографию под названием «Нумизматика»[756]. Формально, Грирсон должен принадлежать к лагерю прикладных нумизматов, но в своей книге он, тем не менее, связывает коллекционирование монет и коммерческую деятельность с нумизматическими исследованиями, что совершенно противоречит дихотомии Пика. Дэвид Селлвуд в рецензии на книгу Грирсона отмечал: «Грирсон тепло и заслуженно воздает должное той жизненно важной роли, которую ответственные дилеры и аукционисты играют в продвижении дела изучения монет»[757]. Совсем недавно, как процитировал лектор, было аргументированно показано, что «нумизматика является необычной академической областью, в которой прогресс базовых знаний по-прежнему связан с важной ролью коллекционеров-ученых и ученых-торговцев»[758].

Несколько студентов нахмурились, как будто не одобряя сказанного, но посетитель продолжал сохранять невозмутимость. Студент-старшекурсник поднял руку:

— Я думаю, мы все согласимся с тем, что собирать обычные монеты — это нормально. Это действительно не хуже собирания пуговиц или карточек с покемонами. А использовать древние монеты для изучения таких вещей, как жизнь в океане, — это красиво и, вероятно, необходимо. Но вот в чем дело: зачем ими владеть? Почему бы просто не пойти в музей, чтобы провести такое исследование? — он посмотрел на морского биолога и искренне добавил: — Извините…

— О, никогда не извиняйтесь за честное любопытство, молодой человек, — сказал посетитель. — Я нахожу этот разговор очень поучительным — меня устраивает мой выбор, но я хочу услышать мнение каждого.

Профессор поднял тему, затронутую в начале семестра[759].

— Археология прошла XX век с боевым кличем: «Археология — это антропология, или она — ничто». Но должны ли мы в XXI веке заявлять, что нумизматика — это «археология или ничто»? Некоторые ученые, по-видимому, именно и думают.

Он рассказал классу, что в 2011 году Европейский центр нумизматических исследований в Брюсселе начал издавать «Journal of Archaeological Numismatics»[760]. Редактор журнала предварил его первый выпуск своим эссе под названием «Археология и нумизматика: можем ли мы примирить „враждующих братьев“?»[761]. В нем, отметил профессор, нумизматов призвали быть более археологическими, и, надо сказать, эту точку зрения разделяют многие другие ученые[762].

— Вне всяких сомнений, это верно, — признал профессор, — но возникает вопрос — что делать с сообществами коллекционеров, изучающих монеты? Должны ли исследовательские журналы отклонять статьи коллекционеров-любителей? Должны ли нумизматические общества разделять внутри себя ученых от любителей, вычищая из своих рядов коллекционеров и дилеров и считая их ничем не лучше мародеров? Поступают ли исследовательские журналы ответственно, когда отказываются публиковать монеты сомнительного происхождения вне зависимости от потенциальной ценности этой информации для науки[763]?

— Да, — согласился с ним один из студентов, — это правильный путь.

— Но нумизматы, которые покупают и продают монеты, — возразил ему профессор, — довольно часто не согласны с тем, что их деятельность угрожает прошлому и возмущаются ограничениями их права частной собственности на древние артефакты, за что теперь ратуют их бывшие союзники по исследованиям античности. Некоторые коллекционеры настаивают на том, что монеты не являются артефактами в том же смысле, что и скульптуры, вазы или мозаики — ведь последние, как правило, представляют собой уникальные художественные творения, а вовсе не серийные предметы повседневного обихода, каковыми являются большинство монет. Им возражают археологи, считающие что нумизматы в первую очередь стремятся собирать те монеты, которые являются произведениями искусства, вроде золотого ауреуса Траяна с изображением храма, украшенного скульптурами (фототабл. 14), который достоин сравнения с лучшими античными артефактами. Археологи ссылаются и на текущие аукционные каталоги чтобы доказать, что коллекционеры по-прежнему придерживаются антикварианистских принципов Луи Жобера, а именно того, что редкость определяет ценность монеты. Нумизматы же, в свою очередь, обвиняют археологов в том, что те мало заботятся о монетах, видя в них лишь хронологические маркеры, которые, скорее всего, плохо очищены и небрежно хранятся в университетах, где над ними чахнут скрытные хранители, не стремящиеся выставлять их на обозрение благодарной публике. Археологи в ответ замечают, что эта «благодарная публика» зачастую превращает монеты в бижутерию, тщательно полируя их, или же хранит монеты в дорогих шкафах из дуба или кедра, что тоже со временем может испортить монетный металл.

Тут студенты вспомнили зашифрованные обозначения цен, объясненные их гостем и некоторые стали ссылаться на них как на доказательство того, что его монеты были безвозвратно коммерциализированы. Однако раздались голоса, напомнившие всем, что они дали гостю обещание рассматривать монеты строго как исторические источники и научные данные, а не как дорогие безделушки.

— Но разве под силу человеку сдержать это обещание? — спросил один студент. — Я согласен с археологами, которые даже не прикоснутся к монете, находящейся в частных руках. Лично я считаю, что здесь вообще ни одной монеты не существует!

— А станут ли мои монеты внезапно существовать, если я подарю их музею? — вслух спросил посетитель. — Тогда в чем же заключается разница, позвольте спросить?

— Музеи являются общественными и принадлежат всем, — заявила старшекурсница.

— Нет, вовсе не все музеи таковы, — поправил профессор.

— Но ведь все они некоммерческие, верно? — студентка попробовала дополнить свою аргументацию.

— Нет, — последовал ответ, на этот раз от студента, специализирующегося на искусствоведении. — Откуда же, по-вашему, музеи берут древности? Они их покупают, обменивают, берут взаймы и даже захватывают на войне.

— Верно, — подтвердил посетитель. — Некоторые из моих наиболее красивых монет в настоящее время находятся в аренде у государственных музеев.

— Может, было бы лучше просто подарить всю коллекцию музею, как думаете? — предложил один студент.

— Вы имеете в виду сделать это, чтобы легализовать коллекцию? — спросил старый джентльмен.

— Да, думаю, так, — ответил студент. — Таким образом, вы поделились бы монетами с другими.

— Как это я делаю и сейчас? — напомнил ему посетитель, подняв бровь.

— Но ведь вы можете завтра их продать, — возразил студент. — А в музее они в безопасности и хранятся вечно.

— Нет, это не так, — спокойно заявил посетитель. — Президенты Джон Адамс[764] и Джон Куинси Адамс[765] собирали различные монеты, от античных до современных, и со временем все они были переданы Историческому обществу Массачусетса. Так вот эта коллекция была продана на публичных торгах в 1971–1973 годах. Некоторые из этих монет сейчас находятся в музеях, но большинство снова в частных руках.

— Почему же их продали? — спросил пораженный студент.

— Потому что музею нужны были деньги, — сказал биолог, — и потому что коллекция никогда серьезно не изучалась. Она находилась на хранении в Музее изящных искусств в Бостоне, ничего не привнося в нумизматическую науку. Я сам делал ставки на несколько лотов из нее. И такое происходит постоянно. Музеи называют это «отказом от инвентаризации», проводя таким образом консолидацию своих фондов и получая прибыль. Картина Ван Гога или египетская статуя не взаимозаменяемы, но вот доллары — взаимозаменяемы. Разве я был не прав, купив монеты у музея, который больше не хотел их хранить?

Студенты были поражены тем, что ученый только что употребил термин «взаимозаменяемый», чем чуть не обрушил значимость предмета своего коллекционирования. Что бы удостовериться, что студенты понимают, что музеи тоже являются коллекционерами, исторически играя ведущую роль на арт-рынке, в разговор вступил профессор[766].

— Расскажите им о коллекции Гарретта, — посоветовал посетитель профессору и тот прочел мини-лекцию о Джоне Уорке Гарретте.

— Гарретт, отпрыск богатой семьи промышленников и филантропов, собрал огромную частную коллекцию монет, представляющую почти все исторические периоды и географические области. Он одалживал монеты исследователям, предоставлял к ним доступ студентам, жертвовал деньги и монеты Американскому нумизматическому обществу и помогал с подготовкой программы изучения штемпельных связей. В 1942 году он завещал свою великолепную коллекцию, насчитывающую тысячи монет и стоившую миллионы долларов, Университету Джона Хопкинса[767].

— Вот! Это как раз то, о чем я говорил, — повторил тот студент. — Пожертвовать все!

Профессор продолжил.

— Университет запер коллекцию в банковском хранилище за пределами кампуса, где она хранилась десятилетиями. По иронии судьбы, монеты были доступны для исследования, пока они находились в руках Гарретта, но перестали быть доступными перейдя в крупное исследовательское учреждение. В итоге, с 1976 по 1985 год Университет Джона Хопкинса продал с аукциона пожертвованную ему коллекцию, потому что ею никто не пользовался, а университет нуждался в деньгах (рис. 9.10)[768].

Рис. 9.10. Аукционные каталоги, посвященные продажам коллекции Гарретта. Предоставлено автором.

— А коллекция Хантингтона? — продолжил гость.

— Верно, — согласился профессор. — Арчер Хантингтон унаследовал целое состояние и потратил его на коллекционирование монет и других произведений искусства, демонстрирующих влияние испанской культуры. Он основал Испанское общество Америки, которому пожертвовал свою огромную коллекцию из почти что 38 000 монет. Однако в 2012 году Испанское общество исключило все эти монеты из своего фонда.

— А коллекция Уорда? — продолжал гость.

Профессор вздохнул.

— Да-да, нечто подобное произошло с великолепной коллекцией Джона Уорда, которую Джон Пирпонт Морган приобрел в подарок Метрополитен-музею в Нью-Йорке. А в 1973 году музей продал эту коллекцию с аукциона[769].

Студенты заспорили, были ли в этих историях злодеи. Поначалу они возлагали вину исключительно на музеи и университеты, выставлявшие на рынок коллекции монет, что имеют большое академическое значение. Но «распродажа есть распродажа», как язвительно заявила студентка-литературовед. Однако когда студенты узнали, что эти учреждения были неспособны содержать активы такого рода и не могли должным образом их курировать, маятник качнулся в другую сторону. Они поняли, что некоторые музеи отказываются от подаренных коллекций в первую очередь из-за трат, связанных с их содержанием. «Действительно, тогда лучше выставить монеты на аукцион, чем навсегда их похоронить», — решил один из студентов. Критиковать Гарретта казалось несправедливым, если только не быть последовательным и таким же образом отнестись ко всем остальным антиквариям, начиная с Петрарки.

— Да, где бы мы были, если бы не все эти коллекционеры? — спросил студент-историк, перелистывая страницы своей тетради и произнося имена Орсини, Пеллерена, Томсена…

— Жаль что правительства не стали раньше действовать против коллекционеров! — сказал второкурсник, решительно хлопнув по столу.

— Но ведь они сами были первыми коллекционерами, — поправила его однокурсница, добавив к своему замечанию целый список королей, князей и пап.

— Чистыми остались только археологи, — заметил студент-архитектор, ожидая всеобщего одобрения.

Но другой студент, музыковед, разбил его надежды:

— Ну есть еще один список коллекционеров — Гарднер, Питри, Эванс, Хьюм, Маллован… И все они археологи.

— Но ведь сейчас положение дел уже не таково, — парировал второкурсник. — Теперь археологические ассоциации строго следуют правилам, категорически запрещающим куплю-продажу культурных ценностей.

Однако его уверенность пошатнулась, когда он узнал о «Сокровище из Хараге» — содержимом египетской гробнице примерно 1900 года до н. э., которое было выставлено на продажу через аукцион в 2014 году. Эти древности были предоставлены на продажу не каким-то частным коллекционером, а группой, связанной с престижным Археологическим институтом Америки[770].

— Все не так просто, как кажется, — резюмировал профессор. — Не все в лагере археологов, музейщиков или нумизматов имеют безупречный послужной список хранителей прошлого, так что один набор правил вряд ли урегулирует все возможные обстоятельства. Я мог бы встать здесь и заявить, что как археолог, лично я никогда не буду владеть древней монетой, но я по-прежнему являюсь соучастником владения монетами каждый раз, когда использую чью-то коллекцию для обучения или в исследованиях. Так что и моя шея в петле — если, конечно, такая петля есть.

— Но ведь этот джентльмен является тем человеком, чье коллекционирование побуждает людей раскапывать древние города и продавать то, что они находят, — один из студентов продолжал настаивать на своей оценке гостя.

— А вы когда-нибудь делали это? — спросил профессор у старого ученого.

— Нет, я не покупаю монеты напрямую в странах происхождения и никогда сознательно не приобретал незаконные артефакты, — ответил он.

— Не напрямую и не сознательно, — повторил студент с ударением. — Разве этого достаточно? Посмотрим правде в глаза, будут ли грабить археологические раскопки, если мы все откажемся покупать эти вещи?

— Да, будут, — парировал младшекурсник. — По крайней мере из-за того, что существует огромный рынок драгоценных металлов, так что мародеры могут легко переплавить монеты и получить прибыль от неотслеживаемых слитков. Вам не кажется, что это хуже, чем продавать монеты коллекционерам?

Класс, казалось бы, не знал, что ответить. Никто не одобрял мародерство, но можно ли было его предотвратить неким разумным способом, который не был бы с одной стороны фарисейским, а с другой стороны не создавал был монополию? Смогли бы музеи и университеты справиться со всеми частными нумизматическими коллекциями мира, если бы они внезапно их получили? Да и хотят ли они этого? Было ли неправильным сохранение у коллекционеров той массы монет, что уже была обнаружена? Где тогда должна была быть проведена черта, разделяющая одни монеты от других, и каким образом ее можно было бы провести? Если на рынке вдруг появится важная новая монета подозрительного или незадокументированного происхождения, должны ли ученые отказываться говорить о ней, изучать ее или даже признавать ее существование? Применялись бы такие ограничения, если бы артефактом был свиток папируса, содержащий утерянную пьесу Еврипида, или же текст утерянной «Истории Александра» Птолемея I Сотера[771]?

— Какой идиот будет притворяться, что их не существует? — усмехнулся старшекурсник-классик.

Когда посетитель начал, по-своему дотошно, собирать обратно коробки, он заглянул в свой кожаный блокнот и, не обращаясь ни к кому конкретно, спросил у класса:

— Итак, имею ли я право владеть этой коллекцией монет или нет? Если да — то какова моя моральная ответственность за владение монетами? Если нет — то всегда ли было неправильно собирать монеты или же был некий момент в истории, после которого это стало неправильным? Могу ли я на законных основаниях собирать одни разновидности монет, а не другие? Кто это решает?

Студенты по-разному отреагировали на его монолог, но большинство из них, как и прежде, пребывали в неопределенности.

— Признаюсь, мне понравились ваши комментарии, и я серьезно отнесся к ним, — сказал старый джентльмен, — но прежде чем уйти, я бы хотел услышать и мнение вашего профессора по этому вопросу.

— Хорошо, — кивнул преподаватель. — Должно быть всем очевидно, что, пригласив нашего гостя и попросив его поделиться с нами своей коллекцией и знаниями, я признаю его право владеть этими монетами. Его покупки были законными, или по крайней мере я надеюсь на это, а его использование монет было этичным. Однако это, конечно же, не относится ко всем коллекционерам. Есть бездушные личности, которые без колебаний скупают награбленные монеты и украденные артефакты — и все они заслуживают осуждения. Но между этими полюсами много тех, кто просто не знаком с этими вопросами и еще не удосужился подумать о своих обязанностях хранителя прошлого. Частная собственность на культурные ценности имеет слишком длинную и сложную историю, чтобы ее можно было отрегулировать одним документом, и даже «Конвенция о мерах, направленных на запрещение и предупреждение незаконного ввоза, вывоза и передачи права собственности на культурные ценности», принятая ЮНЕСКО в 1970 году[772], не положила конец спорам. С обеих сторон есть страстные лоббисты, отстаивающие свои позиции[773].

— Значит, действительно, у этого вопроса нет решения? — спросила расстроенная ученица от имени своих одноклассников.

— Насколько мне известно, хорошего решения нет, — признался ее профессор и добавил, — но некоторые решения лучше других. С одной стороны, нумизматика не может существовать, если мы признаем и будем изучать только несколько монет, раскопанных археологами. Но с другой стороны, даже если бы мы захотели, музейных площадей не хватило бы чтобы вместить монетные коллекции всего мира. Кроме того, сами кураторы сказали бы вам, что, вопреки известному утверждению Индианы Джонса, не всем артефактам место в музее. Например, образцовая британская «Программа движимых предметов старины»[774] на протяжении десятилетий лишь отслеживает и управляет обнаружением сотен тысяч древностей, многие из которых были монетами. Точно так же Управление древностей Израиля руководит национальной коллекцией монет, 87 % которой имеет известное происхождение[775]. Но как «чистые», так и «прикладные» нумизматы могут в качестве приемлемой модели обратиться к такой научной области, как палеонтология[776].

— Вы имеете в виду выкапывание динозавров? — уточнил студент.

— Точно! — ответил он. — Первые коллекционеры монет иногда искали окаменелости для своих кунсткамер, что придает нумизматике и палеонтологии общее антикварное происхождение (рис. 9.11)[777]. Но что еще более важно, так это то, что исследовательские методологии нумизматики и палеонтологии довольно похожи — начиная таксономией и заканчивая гипсовыми слепками. И, кстати, палеонтология также зависит от конечного и невозобновляемого источника материальных свидетельств, находящихся в земле — ведь несмотря на популярную франшизу «Парк юрского периода», динозавров, продуцирующих кости для изучения их учеными, больше не существует.

Класс дружно посмеялся над этой мыслью профессора.

Рис. 9.11. Древние монеты, ископаемые растения и трилобиты. Предоставлено автором.

— Во многих учреждениях палеонтология в первую очередь представляет собой дисциплину, которой руководят кураторы, исследующие и изучающие собранную коллекцию. Например, в знаменитом Музее Филда в Чикаго работают ученые-исследователи с докторской степенью, чья карьера следует типичной университетской модели — от штатного ассистента до полноправного штатного куратора[778]. Как и в случае с профессорами-археологами, эти кураторы должны соответствовать тем высоким требованиям, что предъявляются и к издателям коллекций, и к преподавателям. Кураторы участвуют в конкурсах на исследовательские гранты от Национального научного фонда и от других агентств, организуют и посещают международные конференции, на которых обсуждаются последние открытия и новые теории. Но, в отличие от археологии, палеонтология остается во многом описательной дисциплиной, с открытым и симпатизирующим отношением как к охотникам за окаменелостями, ищущим прибыль, так и к частным коллекционерам — это сродни позиции, занятой Грирсоном и Селлвудом в отношении коммерциализированной нумизматики.

— Но кости динозавров не так ценны, как монеты, — заявил один студент.

— А вы когда-нибудь слышали о тираннозавре Сью? — сказал посетитель. — Ее кости были куплены на аукционе чикагским Музеем Филда более чем за восемь миллионов долларов[779].

Класс ахнул и профессор продолжил.

— В коммерческих каменоломнях сегодня работает немалое число рабочих, раскапывающих миллионы окаменелостей к большому удовольствию одних ученых и разочарованию других.

Профессор выудил из портфеля книгу и зачитал из нее:

Коммерческий и научный сбор окаменелостей на важных палеонтологических памятниках является деликатным вопросом. Самые крайние позиции по отношению к этому вопросу варьируются от открытого разрешения коммерческой добычи окаменелостей на всех землях, как государственных, так и частных, до запрета на коммерциализацию окаменелостей, поскольку она представляет угрозу для науки[780].

— Это написал Лэнс Гранде, ведущий палеонтолог, который выступает за академическо-частное сотрудничество, привлекая частных коллекционеров и профессиональных поставщиков в качестве партнеров в палеонтологических исследованиях[781]. Он признает, что применимость этого подхода должна решаться в каждом конкретном случае, и что сам этот подход не безопасен. Но тираннозавр Сью легко могла бы оказаться на частном складе какого-нибудь богатого коллекционера и продолжала бы оставаться для всех нас столь же недоступной, как и в день, предшествовавший ее обнаружению. Эта опасность присуща коммерциализации ключевых научных данных, оставляя открытым вопрос безопасного сотрудничества коллекционеров и ученых. Но это ситуация иллюстрирует и проблему ухода некоторых музеев с рынка, в результате чего все будущие находки по умолчанию уступаются частным покупателям.

Профессор посмотрел на часы и начал стирать с доски.

— Так что если нумизматика когда-либо займет свое академическое место среди гуманитарных и точных наук наравне с археологией и палеонтологией, то она должна будет либо отделить своих коллекционеров и дилеров от своих ученых, как это сделали археологи, либо же следовать кураторской модели палеонтологов, которые допускают некоторую коммерциализацию, а также признают частную собственность на прошлое. Движение по второму пути не чуждо некоторым европейским университетам, а также нескольким крупным музеям. В идеале, однако, университеты во всем мире должны рассматривать нумизматику как палеонтологию, создавая исследовательские коллекции, должным образом курируемые учеными с профессорским статусом. И конечно не следует продавать монеты — лучше нанять в штат нумизматов! Как это уже делают палеонтологи, академические нумизматы по возможности стали бы курировать деятельность коллекционеров-любителей, а в случае необходимости и контролировать их. Слепки важных монет, находящихся в частных коллекциях, должны собираться, каталогизироваться и курироваться вместе с учебным и исследовательским материалом — точно так же, как это происходит с динозаврами и другими окаменелостями.

Посетитель, казалось, согласился, но подождал, пока профессор закончит свое выступление.

— Будущее нумизматики, — продолжил профессор, — зависит от нахождения золотой середины между археологией, с одной стороны, и палеонтологией, с другой. Изучение монет должно быть предметом теоретических и методологических дебатов, сродни тем, что имели место среди археологов, но оно также должно установить своего рода практику академическо-частного сотрудничества по модели палеонтологов, которая охватила бы как «чистую», так и «прикладную» нумизматику. Наивно полагать, что коллекционирование может быть этичным в зонах конфликтов, таких как Сирия и Афганистан, но также наивно требовать, чтобы каждая древняя или средневековая монета принадлежала музею. Здесь требуются особые меры предосторожности[782]. Нумизматы должны перенять лучшее из кураторских практик и археологических моделей, в которых нужно строго документировать контекст открытия и цепочку владения. Они должны действовать в интересах монеты. Если коммерческие дилеры и частные владельцы хотят действовать этично и заслужить к себе уважение, на которое они претендуют как частные ученые, то они должны заботиться о том, откуда берутся монеты и куда они уходят. Подмигивания и намеки об источнике и провенансе должны быть изгнаны из всех форм нумизматики. Необходимо неукоснительно соблюдать конвенции ЮНЕСКО и оказывать поддержку странам происхождения артефактов в их праве регулировать экспорт всех предметов старины, включая монеты.

— Это очень интересный замысел, профессор, — сказал старый биолог, захлопывая портфель. — Некогда палеонтолог помог мне стать коллекционером, а теперь я думаю, что палеонтология вновь может стать моим проводником.

С этими словами гость поклонился и удалился.

У нашего исследования, основанного на конкретной истории старого коллекционера, нет счастливого конца. Мало кто будет оспаривать его право владеть недавними монетами, которые (пока что) не имеют отношения к археологическим памятникам. Большинство ученых, вероятно, оправдают и его научный интерес к древним монетам, но только не его стремление владеть ими. Однако заядлые коллекционеры не усмотрят ничего плохого в том, чтобы присоединиться к торговле монетами, за исключением продажи явно награбленного материала, хотя и на это бывает легко закрыть глаза. В то же время непреклонные археологи согласились бы только на строгое соблюдение конвенций ЮНЕСКО, а некоторые потребовали бы значительно большего.

Возможно, взгляды различных сторон на этот вопрос и не изменились в ходе вышеприведенного диалога, но некоторые из этих взглядов могли стать несколько менее предвзятыми. И это — важный первый шаг. Работающие компромиссы, даже в рамках палеонтологической модели, по-прежнему трудно реализовать в нумизматике и еще труднее настаивать на их реализации. Тем не менее, несмотря на все подводные камни, для будущего нумизматики необходим выход из этого тупика. Впрочем, у ее будущего есть и другие измерения, которые стоит изучить в нашей последней главе.

В глубочайших коридорах истории находятся темные комнаты с древностями. Эти комнаты полны потаенных уголков, в которых царит тишина, ведь находящиеся в них артефакты далеки от нас и недоступны нам, будучи отделены языковым и временным барьером, а также различиями в наших обычаях. И хоть в этих комнатах прошло более 70 % истории человечества, из миллионов людей, живших в них, лишь тяжелая поступь некоторых царей, цариц и завоевателей, таких как Александр, Клеопатра, Цезарь или Константин, до сих пор отражается эхом от их разрушающихся стен. Бесчисленные же подданные этих лиц остаются безмолвными и невидимыми, как будто их вовсе и не было. Напротив, в нашем конце коридора, что окружен множеством небольших, но ярко освещенных комнат, представляющих недавнюю историю, нас попросту оглушает шум от их безымянных обитателей. Благодаря переписям населения, газетам, дневникам, блогам и многому другому их повседневная жизнь доступна нам в мельчайших подробностях. Историки, интересующиеся жизнью неэлитарных групп, редко уходят далеко от настоящего и уж меньше всего заходят вглубь исторических коридоров, где так мало можно увидеть и услышать, — если, конечно, искатель приключений не путешествует со специальным светильником, способным освещать пустоту и высвечивать забытые людские массы.

Одним из таких светильников является когнитивная нумизматика (cognitive numismatics) — новейшая методология исследования доисторических людей, живших и творивших до появления традиционных источников. Такой подход может показаться контринтуитивным, ведь по самой своей природе монеты являются продолжением высшей власти. Они — артефакты привилегий и самолюбования, распространяемые заполонившими всю историю императорами, монархами и магистратами. «Чье это изображение и надпись?» — спросил Иисус у учеников фарисеев, и получил исчерпывающий ответ — «кесаревы». Монета принадлежала императору, потому что на ней были изображены его портрет, имя, титулы, его деяния и его божества, а вовсе не странствующий учитель со своими слушателями. Некоторые люди, присутствовавшие на этом уроке нумизматики, могли быть живы и сорок лет спустя, когда стали свидетелями трагической кульминации того разговора с Иисусом, увидев имя и лицо другого кесаря на монете с надписью «IVDAEA CAPTA» («Иудея завоевана») вокруг изображения женщины в трауре, олицетворявшем Иудею (рис. 10.1)[783]. Очевидно, что, следуя указу римского сената, этой монетой также платили кесарю.

Рис. 10.1. Бронзовый сестерций Веспасиана, Рим, 71 г. н. э. Веспасиан / Иудея в образе женщины в трауре. ANS 1944.100.41594. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Таким образом, нумизматика кажется лишь исследованием самолюбования элит. По этой причине ее обычно рассматривают как иерархически организованную дисциплину, сконцентрированную преимущественно на правителях, а не на обществах, которыми те правили. Как выразился недавно один нумизмат, «совершенно естественно, что монеты ставят в центр внимания правителей, которые их выпустили, а не знание об обществах; но это то ограничение, которое мы должны принять как данность»[784]. Когнитивная нумизматика решительно отвергает эту предпосылку. Не отказываясь от всего того, чему монеты могут научить нас в качестве государственных средств массовой информации, обсуждаемая далее когнитивная нумизматика ищет в них также и проявления низших слоев общества, что является следующим шагом в продвижении наших знаний вглубь самых темных бездн истории.

Этот шаг следует рассматривать как часть продолжительного эволюционного процесса. В эпоху Возрождения антикварии использовали элементарный, но надежный подход, который можно было бы назвать «списочной нумизматикой» (checklist numismatics)[785]. Коллекционеры работали со списками правителей, взятыми из литературных источников, и стремились найти монеты, представляющие тех или иных династов. По мере появления новых монет они искали соответствующих им правителей, так что царский список превращался в монетный кабинет. Тот же подход можно было использовать для коллекционирования монет греческих городов или олимпийских богов. Хотя это и не способствовало глубокому историческому или экономическому анализу, сосредоточенность на списках помогла упорядочить все возрастающее число обнаруживаемых монет и сослужила хорошую службу для классификации монет в качестве фундамента будущих исследований. Многие коллекционеры до сих пор занимаются списочной нумизматикой, заполняя ячейки в готовых альбомах монетами различных серий, например, центами США или евроцентами (рис. 10.2).

Рис. 10.2. Пример списочной нумизматики — готовый для заполнения альбом коллекционера-нумизмата. Источник: Lost_in_the_Midwest/Shutterstock.com.

Со временем, усилия по объединению монет во все более крупные системы взаимосвязанных монетных выпусков способствовали развитию «систематизирующей нумизматики» (framework numismatics), что было особенно важно в тех областях, где следование литературным данным имело ограниченные возможности. Иногда обнаруживались монеты правителей, которых не было ни в одном известном династийном списке, и это заставляло нумизматов расширять существовавшие практики систематизации при работе с «новым» царем или «новой» царицей. Например, в 1872 году один афганский крестьянин нашел древнюю монету с портретом царя по имени Платон Богоявленный и передал ее местному торговцу древностями Чандре Моллу. Чандра, в свою очередь, предложил находку Джеймсу Джорджу Делмерику, британскому чиновнику из Равалпинди. Не имея возможности купить монету, Делмерик сообщил об открытии секретарю Азиатского общества Бенгалии[786]. В течение нескольких месяцев Британский музей в экстренном порядке собирал средства для покупки этого уникального экземпляра[787]. Затем началась настоящая детективная работа, связанная с соперничеством ученых за помещение этого царя и его монеты в соответствующий исторический и нумизматический контекст. С учетом дополнительных открытий, сделанных в рамках систематизирующей нумизматики, этот выпуск был отнесен к эпохе Евкратидидов — династии, правившей в Бактрии во II веке до н. э. (рис. 10.3).

Разыскания в области хронологии, генеалогии, типологии, географии и других аспектов нумизматического анализа привлекали все новые методы исследования, в силу чего современная нумизматика стала диверсифицироваться. Ученые изучали клады, штемпельные связи и другие технические характеристики, а также более эффективно делились своими открытиями через научные общества и журналы. Они использовали фотографирование и другие технологии — от спектрометрии до компьютерной обработки данных. Эти подходы высветили некоторые новые, совсем неочевидные ранее и весьма важные знания о том мире, что простирался за воротами древних дворцов, и в особенности о его общеэкономическом состоянии. Однако основное внимание по-прежнему продолжало уделяться династиям, диктаторам и деспотам.

Рис. 10.3. Серебряная тетрадрахма Платона, Бактрия, II век до н. э. Платон / Гелиос на квадриге. ANS 1995.51.88. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Монеты, которые нелегко было вписать в существовавшие системы, должны были рассматриваться как аномалии в рамках нумизматики новшеств (novelty numismatics). К такого рода примерам можно отнести экземпляры необыкновенных размеров, как, например, серебряные двойные декадрахмы Аминты Завоевателя из Хишт — Тепе (фототабл. 4–5) или уникальную золотую монету в двадцать статеров Евкратида Великого — это самые крупные серебряные и золотые монеты античного мира. Другого типа новшества включают монеты неожиданного дизайна — как, например, спорный золотой медальон со слоном, относимый ко времени жизни Александра Македонского и демонстрирующий его божественность (рис. 10.4). Из-за редкости и непохожести на остальные монеты, аутентичность таких новшеств часто подвергается сомнению, но в случае подтверждения их подлинности они способны переписать историю[788]. Например, в 1900 году во Франции была найдена уникальная монета, свидетельствовавшая о правлении неизвестного ранее римского императора Домициана II[789]. В течение столетия это открытие подвергалось сомнениям, что высказывались в отношении подлинности монеты, пока в 2003 году в надежном археологическом контексте не был обнаружен второй экземпляр монеты Домициана II, штемпельно связанный с первым[790].

Рис. 10.4. Золотой медальон Александра Македонского. Александр с рогами Аммона, в скальпе слона и эгиде / Слон. Предоставлено Осмундом Бопеараччи.

Вторая монета Домициана II была недавно обнаружена в большом кладе с распаханной территории недалеко от Оксфорда. Исторически так сложилось, что чем агрессивнее люди обрабатывали землю и строили на ней, находясь под давлением из-за роста численности населения, тем больше земли они перелопачивали и тем больше монет находили. Каждый день обнаруживается все больше и больше кладов, причем в основном крестьянами и строителями, а не археологами. Появление надежных и доступных металлоискателей привело к созданию по всему миру целых клубов охотников за сокровищами, что имело вполне предсказуемые результаты. Законы в разных странах, а довольно часто и в разных регионах одной страны отличаются своими определениями в отношении находок потерянного, спрятанного или брошенного имущества[791]. В то же время везде, где рушатся национальные и международные правовые системы, как, например, в нестабильных районах Ближнего Востока, Африки и Центральной Азии, вероятным результатом таких процессов становится мародерство. Непрекращающиеся войны, бушующие от Сирии до Афганистана, служат прикрытием для множества грабителей, вооруженных высокотехнологичными приборами. По этой причине за последние четыре десятилетия спасательная нумизматика превратилась в крайне необходимую суб-дисциплину. Чтобы сохранить то, что возможно, можно ускорить кропотливые методы исследования или же пересмотреть их с целью извлечения максимальной пользы в неблагоприятных ситуациях. Спасательная нумизматика аналогична спасательной археологии, за исключением того, что последняя зачастую заранее организуется на строительных площадках и привлекает обученных копателей, тогда как большинство монетных кладов, к сожалению, появляется неожиданно и подвергается высокому риску кражи и тайного рассредоточения.

В целом же, наиболее распространенной формой академической нумизматики, особенно распространившейся с конца XIX века, является нарративная нумизматика (narrative numismatics). Ее цель состоит в создании описательных историй, основанных на монетах, что является особенно смелым предприятием при отсутствии другие источники. Использование монет для написания нарративной истории вполне естественно и даже желательно, но методология этой работы требует осторожности. Как уже указывалось, было бы ошибочно снабжать неизвестных правителей некими личностными качествами, необходимыми для создания нарративов об их жизни, и особенно посредством обращения к монетным портретам. Точно так же ошибочно создаются и нарративы, для которых плохими доказательствами являются монетные клады — как, например, воображаемые истории о жизни людей, которые их спрятали. Так что хотя нарративная нумизматика — по крайней мере в некоторых случаях — и проявляет все возрастающий интерес к неэлитарным слоям общества, она используется не всегда ответственно, в особенности когда ею занимаются люди с небольшим нумизматическим образованием или вовсе без него.

Сэр Уильям Вудторп Тарн[792] — историк, обладавший смелым воображением, являет собой пример, достойный в этой связи нашего внимания. В начале XX века Тарн привлек монеты для создания самой фантастической истории о греках, поселившихся в древней Бактрии и Индии. Он перенял от ведущих нумизматов своего времени, таких, как Эдвард Ньюэлл, безудержное убеждение, что царские монеты раскрывают через свои портреты личности самих царей[793]. Поэтому Тарн без колебаний писал[794] об «абсолютной правде и реализме» бактрийских монетных портретов, созданных неизвестным художником, которого он назвал X. Он добавлял: «Одна из характеристик работы X — бескомпромиссная правдивость и верность фактам»[795]. Но откуда Тарн мог это знать? Достоверность портретов может быть установлена только путем сравнения с реальными людьми, с другими современными изображениями или хотя бы с описаниями, чего у нас абсолютно нет для тех, кого изображал X. С такими притязаниями на истину и факты Тарн вместе с другими историками оживил древнюю Бактрию, наполнив ее весьма интересными личностями — царями практичными и царями избалованными, царями беззаботными и царями мудрыми, царями жестокими и царями слабохарактерными — и все они превратились из своих монетных портретов в тех людей, что были нужны современному рассказчику для создания его повествования[796]. Так, например, Тарн, взглянув на вышеописанную монету царя Платона Богоявленного, высказал мнение, что у него «было детское тщеславие», которое его брат Евкратид, возможно, удовлетворил, дав ему «для игры один или два города»[797].

Обраставшим подробными деталями царям зачастую требовался и набор второстепенных персонажей, с которыми они могли взаимодействовать, поэтому Тарн выдумывал царям сестер, жен, вдов и мачех. Давайте проследим ход рассуждений Тарна о первой бактрийской династии Диодотидов, обозначив домысленных им персонажей курсивом: сын основателя династии имел незасвидетельствованную источниками злую мачеху, которая была сестрой (о чем молчат источники) сирийского царя; эта ничем не подтвержденная мачеха была недовольна, когда на престол взошел второй царь. У нее была некая, неизвестная по источникам дочь от первого царя, и поэтому она выдала эту предполагаемую сводную сестру второго царя замуж за предполагаемого военачальника Бактрии. В результате злая мачеха, сговорчивая сводная сестра и честолюбивый полководец сговорились убить второго царя из Диодотидов и захватить власть. Так была создана складная история, каждое слово в которой представляет собой фантазию из недоказанных предположений, история, сплетенная из того, что Тарн называет «совершенно определенным фактом», основанным на монетах — что, конечно же, абсолютно неверно[798]. К сожалению, у такого рода нарративной нумизматики и поныне сохраняются приверженцы[799], а результатом их работы являются исторические вымыслы о неблагополучных царских семьях — своего рода нумизматические аналоги «Игры престолов».

Появление когнитивной нумизматики предлагает более стабильные основания для изучения древнего мира снизу вверх, а не сверху вниз[800]. Эта переориентация начинается с той безымянной рабочей силы, что трудилась внутри монетных дворов — с людей, среди которых Тарн возвысил некого таинственного мистера Х, даже не задавшись вопросом о том, как этот ремесленник выполнял свою повседневную работу. К счастью, сегодня ученые хотят знать все, что только возможно, о процессе монетного производства. Такие всемирно известные нумизматы, как Франсуа де Каллатай, Осмунд Бопеараччи, Джон Дейелл и Тома Фошэ особенно внимательно исследовали эти вопросы[801]. Монеты больше любых других материалов, массово производившихся в древности, предоставляют в наше распоряжение долгий и непрерывный список данных о том, как изо дня в день работала одна группа людей. Какие же мысленные паттерны руководили их работой? С какими трудностями и стрессами они сталкивались? Как менялся их опыт с течением времени? Когнитивная нумизматика ставит эти вопросы и отвечает на них. Вооруженная новыми исследовательскими возможностями, она проливает свет на миллионы часов труда, необходимых для создания государственных денег. Эти процессы затрагивают когнитивную жизнь монет, а также когнитивную деятельность людей. Обе они активны и обе обладают субъектностью[802].

Что мы знаем о том, как люди делают монеты и о том, что монеты делают с людьми? Такого рода свидетельств, что доступны нам относительно части средневековых и большинства современных операций по монетной чеканке, от античной эпохи не сохранилось[803]. И хотя исследователи знают немногое о кадровом составе типичного греческого монетного двора, похоже, что большинство его рабочих было рабами[804]. Совершенно случайно мы сталкиваемся на монетном дворе с мойщиками полов, которые откладывают себе наметенное серебро[805]. Мы знаем, что на монетном дворе в Афинах работал «воздуходув», поскольку некто закопал табличку с проклятиями, осуждающими этого мужчину и его жену; и, следовательно, мы понимаем, что был некто, ответственный за кузницу[806]. Для Рима свидетельств несколько больше, но они довольно противоречивы. Известна насыщенная подробностями фреска из Дома Веттиев в Помпеях, на которой изображена обработка металлов, происходившая, возможно, внутри монетного двора, однако персонал на ней изображен в виде ангелоподобных купидонов. Та же неопределенность и на римских надгробиях, на которых не всегда возможно отличить ремесленные инструменты чеканщика от инструментов ювелира. Сохранилось сообщение о крупном восстании рабов на римском монетном дворе во время краткого правления императора Аврелиана (рис. 10.5) в III веке[807]. Утверждение, что взбунтовавшиеся рабочие монетного двора убили семь тысяч солдат кажется сильно преувеличенным, но даже упоминание об этом восстании в наших источниках свидетельствует о его серьезности. Средневековые документы лучше передают ощущение масштабов монетного двора. Так, в Венеции на переломе XIII и XIV веков, когда в производстве монет все еще сохранялись античные технологии, на монетном дворе при его пиковой производительности работало около 250 человек, что, возможно, делало его «величайшим производственным предприятием Европы того времени, располагавшемся в одном здании»[808].

Рис. 10.5. Серебряный антониниан Аврелиана, Рим, 270–275 гг. н. э. Аврелиан / Сол с пленниками. ANS 1977.208.2. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Итак, хотя древние монеты производились в промышленных масштабах, сохранившихся документальных свидетельств недостаточно для полного изучения этого процесса, из-за чего исследователи должны обращаться к самим монетам[809]. К счастью, процессуальные археологи научили нас видеть артефакт в динамике, а не только в статике. Каждое изделие (будь то горшок, наконечник копья или монета) представляет собой некий совокупный процесс, необходимый для его создания и для его уничтожения — от приобретения сырья и производства до использования, выбрасывания или переработки (рис. 10.6). Эта последовательность называется «операционной цепью» (франц. chaîne opе́ratoire) артефакта. Что касается монет, то их операционная цепь начиналась в ходе добычи полезных ископаемых. После того, как необходимая руда была обработана, а затем очищена в ходе бесчеловечных процедур, выполнявшихся рабами (как это описывалось в третьей главе), металлы под усиленной охраной поступали на монетный двор.

Рис. 10.6. Жизненный цикл изделия как операционная цепь. Источник: Dusit/Shutterstock.com.

Находившиеся здесь печи были окружены тяжелым горячим воздухом, повсюду раздавался шум и лязг инструментов, а глаза слезились от дыма и химикатов. Люди здесь потели от жара и ругались между собой в темных, унылых и не прощающих ошибок условиях. Опасности таились как в высоких температурах плавления золота (1064 °C), серебра (961 °C) и меди (1085 °C), так и в обращении с тяжелыми и острыми предметами, в неспособности четко слышать или видеть коллег, а также в отсутствии средств защиты, таких как очки. Раненые работники с ожогами и тупыми травмами рук, ног и глаз, должно быть, были обычным явлением на монетном дворе. Воистину печальным зрелищем была работа этих металлургов, присутствовавших при рождении монет.

Рис. 10.7. Заготовка серебряного тетробола, Халкида, 225–200 гг. до н. э. ANS 1944.100.20297. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

В таких условиях отмеренные количества расплавленного металла заливались в каменные или глиняные формы для получения монетных заготовок (рис. 10.7). В качестве альтернативного способа монетные заготовки могли быть выпилены или вырублены из металлических стержней подходящего диаметра, а затем сплющены молотком[810]. Для производства золотых и серебряных заготовок с приемлемым разбросом веса требовалось больше усилий, чем для чеканки монет из менее точно отмеряемых фидуциарных медных сплавов, но для плавления и чеканки меди требовалось больше усилий и топлива. Руководители монетного двора должны были следить за каждой оффициной (мастерской), а, возможно, и за каждым рабочим местом. Руководствуясь базовыми знаниями в металлургии они контролировали температуру печи (или печей) в зависимости от состава использовавшегося сплава — будь то бронзовый сплав с 12 % олова или иной медный сплав с 5 % свинца. Полученные затем монетные заготовки помещались между штемпелями и чеканились, и некоторые современные эксперименты наводят нас на мысль, что чеканка происходила по холодным, а не горячим заготовкам (впрочем, этот вопрос еще требует окончательного решения)[811].

Чем же чеканились заготовки? На протяжении более двух тысячелетий ответ был одним и тем же. Вот что говорит нам об этом Ибн Халдун, автор XIV века:

Это делается с помощью штемпеля из железа[812], на котором выгравированы в обратном порядке изображения или слова. Штемпель вдавливается [в заготовку], и выгравированные рисунки появляются на монете четкими и правильными … Неарабы гравировали на своих монетах определенные изображения, например, правителей своего времени, крепостей, каких-либо животных, продуктов или других вещей. Такова была практика неарабов до конца их господства[813].

Уцелевшие штемпели для лицевой или оборотной стороны — редкие и удивительные артефакты (фототабл. 15). Их вырезание требовало от художника нескольких навыков. Во-первых, гравер должен был иметь талант, отличное зрение и твердую руку, чтобы выгравировать крошечные буквы и мельчайшие фигурки — например, лошади или божества размером с ноготь. Эта задача была под силу в первую очередь молодым и близоруким работникам (хотя некоторые художники, возможно, полагались на плосковыпуклую линзу для увеличения изображения). Помимо этого, граверы должны были уметь использовать резцы, пробойники, шила и другие инструменты, необходимые для вырезания штемпелей. И, наконец, у ремесленника должна была быть когнитивная карта — мысленный шаблон или операционный мем для выполнения поставленной перед ним задачи. Воссоздание этой карты позволяет нам проникнуть в сознание анонимных работников монетного двора. К счастью, нумизматам не нужен сам штемпель для проведения такого исследования, поскольку каждая монета сохраняет точную ДНК своих родительских штемпелей.

Как объяснял Ибн Халдун, штемпели должны быть выгравированы «в обратном порядке», чтобы правильно передать рисунок на монету. Какой бы эффект гравер ни желал изобразить на монете, он или она всегда должны были отображать на штемпеле его противоположность: высокий рельеф вырезался глубоко, а низкий рельеф напротив должен был быть высоким, тогда как легенды и изображения наносились в зеркальном отображении. Студенты на моих занятиях, которым я поручал создать монету и вырезать необходимый штемпель, используя кусок мыла вместо бронзы, могут наглядно продемонстрировать борьбу с этими издавна существующими условиями работы граверов. Только когда учащиеся видят свое творение, отраженное в зеркале или отпечатанное в мягкой глине, они могут заметить допущенные ошибки. Но иногда и профессиональные древние граверы ошибались. Например, на некоторых монетах буквы расположены зеркально, поскольку гравер вырезал их «прямо», как в обычном тексте[814]. Такие оплошности объясняются тем, что эти граверы не копировали предварительно подготовленный эскиз штемпеля, а держали в уме или перед глазами только конечный рисунок монеты. Возникновение многочисленных ошибок такого рода на монетном дворе ставит перед нами ряд интересных вопросов[815]. Почему к штемпелям проявлялось такое безразличие или небрежность? Как неудачные продукты этих штемпелей — монеты с ошибками — попадали в обращение? Были ли граверы и их руководители неграмотными или равнодушными к своей работе, а может они были сильно загружены работой?

Когнитивная нумизматика проявляет большой интерес даже к мельчайшим подсказкам о том, как эти анонимные работники выполняли свое дело[816] и некоторые трудности на этом пути вполне очевидны. Например, то, как буквы в конце легенды сползают с линии на которой они писались очень походит на нехватку места при написании чернилами, что подсказывает нам направление мышления резчика. На монете с рис. 10.8 имя царя Александра (ΑΛΕΞΑΝ∆PΟΥ) начинается с четких букв, расположенных с хорошим межбуквенным интервалом, но заканчивается буквами меньшего размера и съехавшими вниз, поскольку гравер заметил нехватку места на штемпеле. Это означает, что он вырезал надпись справа налево от А до Υ, а не слева направо от Υ до А. Большинство из нас, естественно, сделают то же самое, если нас попросят написать наши имена в зеркальном отображении: мы напишем имя «ИВАН» справа налево, начиная с перевернутой буквы И и заканчивая перевернутой буквой Н, мысленно произнося это слово по мере продвижения от буквы к букве[817]. Мы думаем в одном направлении, а вырезаем буквы в другом, потому что для нас имеют значение слова, а не форма букв. Это предполагает у резчика некоторую базовую грамотность, поскольку он не просто копировал то, что уже было перевернуто и лежало перед его глазами в качестве модели.

Рис. 10.8. Серебряная тетрадрахма Александра III Македонского, Амфиполь, 336–323 гг. Слева — оборотная сторона, справа — ее зеркальное отражение, т. е. изображение штемпеля. ANS 1944.100.27545. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Когнитивная нумизматика напоминает нам, что ошибки гораздо более информативны, нежели безупречная работа. Если даже одна ошибка средневекового писца, переписывавшего «Сатирикон» Петрония, говорит нам о многом (вспомните рассказ об этом из четвертой главы), то представьте, что можно выяснить анализируя сбои на монетных дворах, выпускавших миллионы монет. Когда мы замечаем, что легенды искажаются, чтобы заполнить место вокруг изображения, это значит, что в операционной цепи создание изображения предшествовало созданию текста (рис. 10.9)[818].

Рис. 10.9. Бронзовая монета Александра III Македонского, 336–323 гг. до н. э. Бюст / Лошадь, вокруг которой была вырезана надпись. ANS 1944.100.26580. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Поскольку изображение уже было хорошо вырезано, гравер не хотел отказываться от штемпеля из-за проблем с легендой. Мы наблюдаем и такие случаи, когда сбившийся гравер пытался стереть ошибку в надписи и выгравировать ее заново[819]. А вместо того, чтобы из-за смены монограммы вырезать новый штемпель, перегруженный работой гравер мог просто стереть старые монограммы и добавить новые к существующему штемпелю, как это видно на оборотной стороне монеты на фототабл. 16 — слева от стоящей фигуры и между правой надписью и краем монеты.

Иногда в легенде случайно пропускались отдельные буквы, а в одном случае некоторые пропущенные буквы попросту были вырезаны в другом месте штемпеля, как будто их расположение не имело никакого значения[820]. Несколько реже встречаются буквы, вырезанные не по-порядку, как, например, на римской монете императора Максимина I Фракийца[821] с текстом SALVS AVGVSIT вместо SALVS AVGVSTI (рис. 10.10). Орфографические ошибки на монетах позволяют предположить, что умы работников монетного двора витали в облаках, как это происходит и сегодня. Так, в 2013 году Ватикан отозвал тысячи золотых, серебряных и бронзовых медалей с изображением папы Франциска и латинской надписью, в которой была допущена ошибка в написании имени Иисуса. Латинское имя должно было начинаться с буквы I вместо J (читатели могут вспомнить, что Индиана Джонс совершил аналогичную ошибку, которая чуть не стала причиной его гибели в конце фильма «Индиана Джонс и Последний крестовый поход»), однако итальянский монетный двор отчеканил «LESUS», а не IESUS или JESUS. Ошибку заметили только после того, как медали поступили в продажу, что, конечно же, привело в восторг «формалиновый лагерь» коллекционерского сообщества. Человеку свойственно ошибаться; но ошибка на монете или медали — это историческое событие.

Рис. 10.10. Бронзовый ас Максимина I Фракийца, Рим, 235–236 гг. н. э. Максимин / Салюс с надписью SALVS AVGVSIT вместо SALVS AVGVSTI. ANS 1941.131.441. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Познание — это поучительный процесс. Монеты показывают, что одни и те же вещи в разных культурах иногда воспринимаются и воспроизводятся различным образом. Так, люди на протяжении всей истории сталкивались с молниями, но, по-видимому, происходило это совершенно по-разному. Хотя молния и в древности и сегодня выглядела одинаково, вы могли бы не узнать ее на античных монетах или в других произведениях античного искусства. В нашей культуре молния обычно визуализируется как линия из трех штрихов, напоминая вытянутую букву Z — это общепризнанный мем, который повсеместно мелькает в рекламе в качестве обозначения скорости или электрической энергии. Но всякий раз, когда современные люди видят древнюю монету с изображением молнии — а это один из самых распространенных монетных типов греко-римского мира, — они сталкиваются с совершенно другим мемом, который зачастую неправильно истолковывается как изображение жука или некого растения (рис. 10.11)[822]. Греческий и римский мем снабжал молнию стилизованными зазубринами, рукоятками и крыльями, представляя ее как атрибут Зевса, использовавшийся в качестве оружия (рис. 10.12). Мертвые люди, животные и расколотые деревья заставляли предполагать, что молния имела значительную массу и импульс, представляя собой нечто вроде мощного копья или топора. До сих пор в Греции удар молнии называют астропеле́ки, что значит «небесный топор».

Рис. 10.11. Серебряный статер, Олимпия. Орел / Удар молнии. ANS 1957.172.1462. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 10.12. Серебряные восемь литр, Сиракузы, 214–212 гг. до н. э. Афина / Удар молнии. ANS 1944.100.57196. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Мемы выступают в качестве представлений и действий, внедренных в культурную память и передаваемых в ее пространстве. Из нескольких способов, которыми можно увидеть и проиллюстрировать некое явление или же выполнить некую повторяющуюся задачу, человеческие общества, как правило, выбирают один способ и передают его из поколения в поколение. Внешний вид удара молнии — лишь один из нумизматических примеров такого поведения. Другой пример — использование направляющих точек. Граверы больших штемпелей использовали специальный инструмент, чтобы в начале набить на штемпель пару концентрических пунктирных кругов, которые послужат направляющими для размещения рисунка и надписи. Эта процедура применялась для гигантских двойных декадрахм царя Аминты: часть этих пунктирных кругов можно увидеть в нижней части верхней правой монеты на фототабл. 5. Кроме того, греческие надписи на монетах и монограммы обычно образовывались путем соединения ряда точек в буквы, что является культурным мемом, распространенным во всем греческом мире и хорошо заметном на фототабл. 16[823]. Фактически, направляющие точки были настолько глубоко просверлены на этом образце, что их невозможно было стереть вместе с более ранними монограммами.

Иной подход применялся при производстве монет, отчеканенных в других культурах — финикийской[824], сикуло-пунической[825] (рис. 10.13), римской или индийской. Различия между ними становятся особенно очевидными когда мы обращаемся к удивительным гибридным выпускам индо-греческих монет, возникшим при встрече индийской и греческой монетных традиций в Южной Азии. При рассмотрении этого случая когнитивная нумизматика проливает свет на многоязычное, разнородное сообщество, включавшее помимо прочего анонимных работников царских монетных дворов, которые как-то договаривались между собой о своей идентичности и об образе мыслей. Эти работники отчеканили много двуязычных монет, на которых мы обычно видим точки, используемые для написания греческих букв, но не для написания букв индийского пракрита[826]. Каждая сторона монеты создавалась, следуя собственной когнитивной карте, и даже когда греческая монограмма находится рядом с индийским текстом, способ их гравировки различается. Это ясно видно, например, на маленькой серебряной монете индо-греческого царя Аполлодота I (рис. 10.14)[827].

Рис. 10.13. Золотая сикуло-пуническая монета, 320–315 гг. до н. э. Танит (Артемида) / Лев. ANS 1997.9.123. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Еще более четко это различие проявляется на редких двуязычных серебряных монетах царя Агафокла, на одной стороне которых помещена греческая легенда, а на другой — легенда, выполненная письмом брахми. Гравер, вырезая греческую легенду с буквой лямбда, соединил три точки двумя линиями, чтобы получилась буква Λ. Но когда в тексте на брахми появляется точно такая же по форме буква, обозначающая слог «га», резчик не использовал точки. Как видно на рис. 10.15, когнитивный процесс при написании буквы Λ или менялся в уме мастера в зависимости от языка, на котором он работал.

Рис. 10.14. Серебряная драхма Аполлодота I, Индо-греческие царства, 175–165 гг. до н. э. Слон / Бык. Zeno 90471. Воспроизводится с разрешения Базы данных восточных монет Zeno.Ru.

Сохранение этих синхронных, но тем не менее обособленных мемов можно отследить на протяжении столетий чеканки в Южной Азии вплоть до так называемого индо-скифского периода, когда уже и негреческие буквы стали писаться из соединенных точек. Однако до этого времени, даже если на одной стороне монеты есть и греческая, и индийская монограмма, то греческая будет образована точками, а индийская — нет (рис. 10.16).

Рис. 10.15. Форма букв на серебряной индо-греческой драхме Агафокла, Бактрия, II век до н. э. Предоставлено автором.

Рис. 10.16. Серебряная индо-греческая монета, показывающая различные методы гравировки греческих и индийских монограмм на одном и том же штемпеле. Предоставлено автором.

Единственная причина, по которой эти буквы вырезались по-разному, имеет культурный, а не механический характер. Это сродни тому, как если бы курьер, доставляющий одну и ту же пиццу по одному и тому же адресу, каждый раз выбирал бы свой маршрут в зависимости от того, кто должен был ему открыть дверь.

Античные работники монетного двора понятия не имели о том, что нумизматы в далеком будущем будут прочесывать коллекции по всему миру, занося в каталоги каждую их привычку и каждую неудачу. Так, специалисты кропотливо отследили, как граверы, вырезавшие на монетах изображения Арки Нерона[828], постепенно искажали ее внешний вид, допуская все новые и новые ошибки при копирования[829]. Древние рабочие удивились бы, насколько нам сегодня важны их неудачные дни, когда они подолгу возились с зеркальным отображением, забывали букву, исправляли испорченное слово или же когда им не хватало места на штемпеле. Они никогда не могли бы и помыслить, что через эти мучения мы ищем возможность заглянуть в их жизнь, узнать об их грамотности и об их приверженности мемам. Справедливости ради надо сказать, что обычно они безошибочно справлялись со своей работой и за это мы им тоже благодарны, ведь ученые не смогли бы прочитать пракритские тексты древней Индии, если бы не двуязычные монеты, которые Джеймс Принсеп и другие исследователи использовали в XIX веке при расшифровке письменностей брахми и кхароштхи. На противоположном конце классического мира, в Испании, Мануэль Гомес Морено, в значительной степени опираясь на нумизматические исследования, расшифровал кельтиберскую письменность (впрочем, это задача все еще не может считаться окончательно решенной)[830]. Монеты использовались и при изучении языков и письменностей Аравии[831], Аксума[832] и Кушанского царства[833].

Лингвистам очень повезло найти на монетах обширную серию сообщений, документирующих общение людей друг с другом. Это особенно важно, поскольку эволюция античных монет со временем вела к использованию на них все большего количества текста. Как правило, эллинистическая тетрадрахма несет на себе больше слов, чем более ранние монеты Афин или Коринфа, а римская императорская монета (рис. 10.17) более многословна, чем республиканская (рис. 10.18)[834].

Рис. 10.17. Золотой ауреус Траяна, Рим, 103–111 гг. н. э. Траян / Император пронзает копьем дакийского врага. Тексты: IMP TRAIANO AVG GER DAC P M TR P COS V P P / SPQR OPTIMO PRINCIPI. ANS 1944.100.43520. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Рис. 10.17. Серебряный денарий, Рим, 211 г. до н. э. Богиня Рома в шлеме / Диоскуры. Текст: RОМА. ANS 1944.100.77. Воспроизводится с разрешения Американского нумизматического общества.

Все чаще монеты не только показывали, но и говорили, отражая рост грамотности обществ по крайней мере в аспекте ограниченного словаря нумизматических легенд. Монетная иконография становилась все более утонченной, так что сегодня она является важным инструментом исследования взаимодействий между могущественными эмитентами и скромными потребителями монета как на греческих и римских улицах, так и вне их[835]. Что, например, думал центральноазиатский кочевник, живший где-то рядом с Шелковым путем, о римской императорской монете из далекого Лугдунума (современного Лиона), которую он унес с собой в могилу, что расположена в землях Афганистана[836]? Что можно сказать о большом количестве римских монет, обнаруживаемых в Индии и о всего лишь нескольких таких монетах из Китая[837]? Как они видоизменялись или истолковывались на этой стадии их операционной цепи? Ведь независимо от своего происхождения и своего состояния, каждая монета должна была прожить свою жизнь до конца.

Британский писатель Роберт Грейвс[839] опубликовал в 1925 году стихотворение «Обрезанный статер», посвященное вымышленному путешествию греческой серебряной монеты, достигшей в конце IV века до н. э. Китая. В воображении Грейвса тетрадрахму Александра Македонского вытащили наугад из полкового зарплатного мешка и отдали простому солдату, охраняющему китайскую границу; поэтическая ирония заключалась в том, что скромным стражником был сам Александр, инкогнито служивший в китайской армии. Грейвс так описывает тетрадрахму:

В этих строках Александр так размышляет об использовании его измененной монеты народами Китая, как это мог бы делать когнитивный нумизмат. В конце концов, однако, завоеватель просто тратит свою монету «на пиршество из миндаля и рыбы», а потом возвращается на свою службу, которую продолжает нести в добровольном изгнании.

Роберт Грейвс ясно представлял себе, что монета, выпущенная в средиземноморской монетной традиции, могла быть пробита в центре, чтобы функционировать в восточноазиатской денежной системе, характерный представитель которой изображен на рис. 3.21. В Восточной Азии монета с дыркой могла циркулировать незамеченной для всех, кроме того человека, который ее чеканил. Сейчас уже невозможно выяснить, видел ли когда-нибудь Грейвс такую монету, но на протяжении всей своей жизни он питал интерес к древней нумизматике[840]. В автобиографии он рассказывает, что в детстве коллекционировал монеты, а некоторые из них до сих пор можно увидеть на выставке в его доме-музее на Майорке. Монеты с именем Александра и отверстиями в них не редкость, но обычно их просверливали с краю, чтобы использовать монеты в качестве подвесок. Совсем другое дело это дырки, сделанные в центре монеты. Мартин Прайс в каталоге коллекции Британского музея приводит изображения 1270 тетрадрахм Александра, двадцать четыре из которых имеют отверстия, пробитые по краям, но ни одна не имеет дырки, сделанной посередине[841].

Однако недавние раскопки на юге ана обнаружили значительное скопление эллинистических монет, намеренно пробитых по центру[842]. Эти монеты сближаются с другими монетами того же времени, например, с бактрийской монетой на рис. 10.19. Монеты такого рода не обнаруживаются в контекстах, предполагающих, что они были продырявлены по причине, указанной Грейвсом: «чтобы нанизать ее с ходячей мелочью на шнур», т. е. на китайский манер. Зачем же тогда кому-то надо было делать такие действия с целой группой монет? Центральная дырка не имеет смысла при переделке монет в ювелирные изделия или украшения, поскольку она уничтожает монетный дизайн. При этом пробитые по центру монеты, как правило — низких номиналов, не использовавшиеся в ювелирных целях, так что изменение таких монет совершенно обнуляет их пригодность для торговли или в создании украшений. Лишь проникнув в сознание давно умерших людей, когнитивный нумизмат может разгадать эту загадку.

Рис. 10.16. Пробитая монета царя Агафокла, Бактрия, II век до н. э. Предоставлено автором.

В поисках возможных причин появления монет с дырками давайте обратимся к повседневной жизни в Центральной Азии. Во-первых, эти монеты, возможно, служили самодельными грузилами для рыболовных сетей, которые использовались в ручьях, питавших реку Окс. Другой ответ можно искать в широком использовании маленьких колокольчиков в древней Центральной и Южной Азии — их даже можно увидеть свисающими с шеи слона на некоторых монетах Бактрии, в которых сделаны дырки[843]. Колокольчики появляются и на двугорбых верблюдах, что мы знаем по дворцовым рельефам Персеполя[844]. Для колокольчиков, конечно же, нужны металлические язычки, импровизированную замену которым можно сделать, продев шнур через центр монеты соответствующего размера. Эксперименты показывают, что такие колокольчики довольно хорошо функционируют. Отверстие в центре с меньшей вероятностью выйдет из строя, чем отверстие с краю, и если кожаный или металлический шнур завязать под монетой, а не закреплять монету петлей, то такой шнур не будет препятствовать звону при ударе по колокольчику. Отсутствующий язычок, потерянный, возможно, из-за порвавшегося шнура или цепочки, трудно было быстро заменить, тогда как модифицированная монета могла решить эту проблему с минимальными затратами времени и материалов. И, наконец, монеты с отверстиями могут функционировать как пряслица. Моя жена, искусная прядильщица, провела эксперименты с одной из пробитых в древности бактрийских монет (рис. 10.20). Опыт показал, что монета достаточно хорошо функционирует и как опора, и как грузик для вытягивания нити, даже в случае использования шелка-сырца. Надо сказать, что сегодня широко продаются и современные монеты, модифицированные в пряслица.

Рис. 10.17. Монета с отверстием, использованная в эксперименте в качестве пряслица. Предоставлено автором.

Монеты не безжизненны и не статичны — на них покупают, их зарывают, на них играют и с ними развлекаются. Они могут вращаться при прядении нити или раскачиваться в такт движениям животного с колокольчиком. И в этих движениях — не меньше, чем в движениях, сопровождавших их изготовление — монеты переносят нас в миры неэлиты. Монета, закончившая свое древнее путешествие в какой-то катастрофе, может рассказать нам неожиданные вещи. Так, монеты, находимые после кораблекрушений, могут раскрыть маршрут этих обреченных кораблей, нумизматически указав на их последние порты захода[845]. Благодаря монетам мы смогли трезво взглянуть на то, что случилось с тысячами простых людей в Помпеях, в тот совершенно особенный день 79 года. Здесь монеты стали спутниками многих из тех, кто в последний раз в своей жизни попытался спрятаться или убежать от лавы. Любопытно, что одной из наиболее широко признанных дат античной истории является дата начала этой катастрофы — 24 августа 79 года, поскольку именно об этом событии, по-видимому, пишет Плиний Младший[846], цитируя рассказ очевидца катастрофы. В таком случае мы должны ожидать, что любая монета, погребенная под этим извержением, была отчеканена до этой даты, однако два ранних денария императора Тита, который правил в 79–81 годах, обнаруженные в специальном тайнике внутри так называемого Дома Золотого браслета, поколебали нашу уверенность в датировке[847]. Возможно, извержение произошло несколькими месяцами позже и в таком случае его датировка будет зависеть от того, насколько быстро монеты могли попасть с римского монетного двора в Помпеи. Это обстоятельство может прояснить и некоторые другие вопросы, возникавшие при соотношении канонической даты извержения с ритмами повседневной жизни — касательно времени местных выборов, зрелости сезонных культур и той тяжелой одежды, что была на некоторых жертвах извержения.

Обыденное движение монет влияет и на дебаты историков по поводу другого крупного бедствия в римской истории. В 9 году н. э. император Август потерял три легиона после того, как его полководец Публий Квинтилий Вар наткнулся на крупную засаду где-то в Германии. Последовавшая за этим битва в Тевтобургском лесу потрясла Римскую империю, а XIX веке стала предметом национальной гордости немцев. Древние источники рассказывают мрачную историю уничтожения армии и ее последствий, в том числе повествуют о посещении римской армией места битвы несколько лет спустя:

Точное место катастрофы со временем было утеряно и еще недавно ученые вели о нем бесконечные споры. Лишь в 1987 году британский офицер Тони Кланн, сканируя с помощью металлоискателя территорию вокруг деревни Калькризе, наткнулся здесь на множество монет. Все они были датированы временем боя, подтверждая локализацию кровавого побоища. Прибывшие на место археологи обнаружили здесь огромное количество римского оружия — мечей, кинжалов, дротиков, наконечников стрел, камней для пращи, а также шлемов и защитных доспехов. Здесь же были найдены кольца, ведра, молотки, ключи, бритвы, кухонная утварь и даже гвозди от солдатских сандалий. Безмолвными свидетелями лежали посреди костей брошенные позиции гордой армии и только монеты поведали о них[849].

Но изучение денег — не просто академическое упражнение, посвященное старым битвам и извергающимся вулканам. Читатели, которым мало дело до того, как, где и когда умерли обычные люди в какой-то древней стране, могут по-другому взглянуть на собственное будущее, в котором деньги тоже могут сыграть определенную роль. Сегодня большинство нас больше страшится вспышек инфекционных заболеваний, нежели извержений вулканов или восстаний племен. Когнитивные нумизматы будущего смогут узнать из денег не только то, когда нас постигла какая-то катастрофа, но и то, как наличные деньги, перенося некое инфекционное заболевание, помогли ее распространению.

Будущему нумизматики суждено быть для нас настолько же странным, насколько странным был бы биткоин для Аристотеля. Возможно, нумизматика сможет стать обязательным курсом для студентов-биологов и исследователей галактик или когда-нибудь даже станет объединяющим языком для всех жителей Земли, породив новые отрасли биоэтики и уголовного права. Подобно тому, как движение за права животных, зародившееся в XX веке, выглядит логическим продолжением движения за права человека, которое началось в XVII веке, это развитие, в свою очередь, может привести в XXI веке и к новой кампании, защищающей права артефактов. Сегодняшние споры о том, «кому принадлежит прошлое», о музейной этике и об ответственном обращении с артефактами могут быть предвозвестниками совершенно нового взгляда на археологические объекты. Торговля предметами старины уже является уголовным преступлением, аналогичным торговле людьми и животными. И если сегодня активисты утверждают, что артефакты, скажем, из Египта эпохи фараонов принадлежат не нынешнему египетскому правительству, а всем нам, то следующий шаг заключается в прокламации того, что такие предметы могут и вовсе не принадлежать никому из нас.

В этом странном будущем наш нынешний акцент на «управлении культурными ресурсами»[851] может быть отброшен как уничижительный во всех его трех составляющих, поскольку артефакты перестанут быть ресурсами, которыми управляет культура присвоений. Монеты, подобно людям и другим животным, пожалуй были бы в праве сами владеть собой. Возникнут эквиваленты текущего «Проекта по правам не-людей»[852], целью которого является установление правовой защиты телесной неприкосновенности и индивидуальных свобод других видов. В октябре 2011 года организация «Люди за этичное отношение к животным»[853] подавала в суд на компанию «СиУорлд»[854] за владение косатками, обвиняя ее в нарушении Тринадцатой поправки к Конституции США, отменившей рабство. Можем ли мы представить себе день, когда сама мысль Индианы Джонса о том, что «артефакты принадлежат музею», будет осуждена активистами, которые приравняют это пленение к положению животных, выставленных против их воли в зоопарках? Это вовсе не означает, что страдания людей и косаток приравниваются к обращению с монетами и иной валютой, но развитие агентности объектов уже набрало собственную инерцию и, возможно, будет высвобождать деньги такими способами, которые мы не сможем полностью понять или контролировать.

Когда-нибудь монеты смогут сделать самый последний шаг в своей долгой эволюции, достигнув той точки, откуда они будут не просто манипулировать людьми из корыстных интересов, но и будут пользоваться полной правовой защитой. Наши суды могли бы стать великим убежищем для монеты — здесь она разорвала бы последние звенья операционной цепи, и никогда больше не была бы насильственно использована повторно или в каких-либо иных целях. В случае падения монеты на нее нельзя было охотиться как, скажем, на рысь, выпущенную обратно в дикую природу, а темные углы и придорожные канавы были бы объявлены нумизматическими заповедниками. Старые колонии монет, населяющие банки в наших шкафах, могли быть объявлены неприкосновенными и защищенными от переработки и возвращения в оборот, а выслеживание кладов с помощью металлоискателей могло быть криминализировано наподобие африканского сафари. Носить монету в качестве украшения было бы все равно, что щеголять мехом, а разбить цент в автомате по продаже сувениров или положить монетку в торговый автомат стало бы абсолютно незаконным. Гориллы, носороги, кондоры и … четвертаки — наша моральная ответственность заключается в том, чтобы никто из них не вымер, чего бы это ни стоило человеческому обществу. На самом деле, центы в вашем кармане уже хихикают — ведь это будущее наступило. Находясь в опасном положении, они все же существуют, а благодаря существенным усилиям людей они размножаются в огромных объемах, что знаменует триумф их эволюции. Они не боятся реформ или цифровой замены. Они обладают такой же выносливостью, что была у самой первой монеты и той же самоуверенностью, что была присуща лучшему золотому флорину. Если наступит день, когда их помощники исчезнут с Земли, то они будут спокойно отдыхать, пока, возможно, не прибудут другие помощники. Тот цент, который сегодня бессильно мал что бы купить что-либо в наших магазинах, будет почитаться и лелеяться инопланетной расой как самое экстраординарное устройство для обмена сообщениями в галактической истории.

Сегодня мы стоим на пороге появления вершины эволюции среди всех монет. В апреле 2020 года в Конгресс США был внесен законопроект, призывающий монетный двор произвести одну или несколько платиновых монет в триллион долларов каждая, которые бы использовались для оплаты мер по борьбе с COVID-19. Законопроект HR 6553 не стал законом, но это была очередная попытка поддержать давнюю идею выпуска не обращающихся «супермонет» для решения финансовых проблем Америки. Если люди когда-нибудь облегчат монетам этот эволюционный скачок, то монета в триллион долларов станет окончательным нумизматическим мемплексом. У нее не будет естественных врагов, не будет срока жизни, ограниченного обслуживанием или плохим обращением, и не будет страха перед исчезновением.

Она расскажет другим мирам, как мы были добры к монетам, как наши философы и религиозные лидеры глубоко размышляли о них, а также о том, как мы писали и читали мудрые книги по нумизматике — этой прекрасной науке о близких и далеких цивилизациях[855].

Абакумов В. В. Серебряные монеты Селевкидов. Науч. ред. А. А. Молчанов. М.: Нумизматическая литература, 2008.

Абрамзон М. Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской империи. М., 1995.

Абрамзон М. Г., Кузнецов В. Д., Остапенко С. Н. Деньги в повседневной жизни Фанагории (монеты из раскопок). М.: ИА РАН, 2021.

Акопян А. В. «Нумизматика сефевидского Ирана (краткий обзор)». Восток (Oriens) 1 (2021): 230–249.

Алексеев А. Н. Августейший нумизмат. М.: Лингва-Ф, 2019.

Анохин В. А. Монетное дело Херсонеса (IV в. до н. э. — XII в. н. э.). Киев: Наукова думка, 1977.

Анохин В. А. Монеты античных городов Северо-Западного Причерноморья. Киев: Наукова думка, 1989.

Байтанаев Б. А., Брагин А. О., Петров П. Н. Денежное обращение в Южном Казахстане в III–XV вв. Кн. I. Алматы: Институт археологии им. А. Х. Маргулана, 2020.

Бауэр Н. П. История древнерусских денежных систем IX в. — 1535 г. Под ред. П. Г. Гайдукова. М.: Русское слово, 2014.

Богданов А. А. Деньги, которых не было: Из истории проектирования бумажных денег в России. СПб.: Гознак, 2020.

Богданов К. А. Деньги в фольклоре. СПб.: Белл, 1995.

Бокарев Ю. П., Кучкин В. А., Степанов В. Л. и др. История денежного обращения России. Деньги России с древнейших времен до наших дней. Альбом-каталог денежных знаков. В 2-х тт. М.: Интеркрим-Пресс, 2011.

Бутырский М. Н., Заикин А. А. Золото и благочестие. М.: Индрик, 2005.

Быков А. А. Монеты Китая. Л.: Советский художник, 1969.

Вайнберг Б. И. Монеты Древнего Хорезма. М.: Наука, 1977.

Векслер А. Г., Мельникова А. С. Московские клады. М.: Московский рабочий, 1973. (2-е изд. — 1988 г.).

Гайдуков П. Г. Медные русские монеты конца XIV–XVI веков. М.: Наука, 1993.

Гайдуков П. Г. Русские полуденги, четверетцы и полушки XIV–XVII вв. М.: Палеограф, 2006.

Георгиева Н. Г. Историческое источниковедение: понятийно-терминологические и методические проблемы. М.: Проспект, 2016.

Георгиева Н. Г. Историческое источниковедение: теоретические проблемы. М.: Проспект, 2016.

Гребер Д. Долг: первые 5000 лет истории. Перевод А. Дунаева. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

Гущян Л. С., Дмитриев В. А., Засецкая М. Л. и др. Монеты в народной одежде и украшениях. Науч. ред. А. Б. Островский, А. В. Ратникова. М.: Бослен, 2019.

Давидович Е. А. История монетного дела Средней Азии XVII–XVIII вв. (Золотые и серебряные монеты Джанидов). Душанбе: Издательство АН ТаджССР, 1964.

Давидович Е. А. История денежного обращения средневековой Средней Азии (медные монеты XV — первой четверти XVI в. в Мавераннахре). М.: Наука, 1983.

Дашков С. Б. «Очерк нумизматики сасанидского Ирана». В: Дашков С. Б. Цари царей — Сасаниды. Иран III–VII вв. в легендах, исторических хрониках и современных исследованиях. Науч. ред. Л. Г. Лахути. С. 259–300. М.: СМИ-Азия, 2008.

Докинз P. Эгоистичный ген. Перевод Н. Фоминой. М.: Издательство АСТ: CORPUS, 2018. (*)

Зограф А. Н. Античные монеты. М.—Л.: Издательство АН СССР, 1951.

Ивочкина Н. В. Возникновение бумажно-денежного обращения в Китае. Эпохи Тан и Сун. М.: Наука. 1990.

Казаманова Л. Н. Введение в античную нумизматику. 2-е изд… М.: Риор: Инфра-М, 2013.

Камышев А. М. Нумизматика Кыргызстана. Изд. 2-е. Науч. ред. В. Н. Настич. Бишкек, 2014.

Керсновский Р. Монета в культуре Средних веков. Перевод Т. Ю. Стукаловой. М., 2018.

Коваленко С. А. Византийские монеты в собрании ГМИИ им. А. С. Пушкина. М., 2015.

Колесников А. И. Денежное хозяйство в Иране в VII веке. М.: Восточная литература, 1998.

Кочнев Б. Д. Нумизматическая история Караханидского каганата (991–1209 гг). Часть I. Источниковедческое исследование. Отв. ред. В. Н. Настич. М.: София, 2006.

Лебедев В. П., Марков Д. Б., Койфман А. А. Монетное дело и монетное обращение Ганджийского эмирата Шаддадидов (сер. X–XI вв.). М.: Нумизматическая литература, 2006.

Ле Гофф Ж. Средневековье и деньги: очерк исторической антропологии. Перевод М. Ю. Некрасова. СПб.: Евразия, 2010. (*)

Ломброзо Ч. Преступный человек. Перевод Д. И. Гордона. М.: Эксмо; Мидгард, 2005. (*)

Луконин В. Г. Ирана в эпоху первых сасанидов. Очерки по истории культуры. Л.: Издательство Государственного Эрмитажа, 1961.

Луконин В. Г. Культура сасанидского Ирана (Иран в III–V вв. Очерки по истории культуры). М.: Наука, 1969.

Максимов М. М. Очерк о серебре. 3-е изд. М.: Недра, 1981.

Марков А. Каталог джелаиридских монет. СПб, 1897.

Мартин Ф. Money. Неофициальная история денег. Перевод Н. Головина. М.: Синдбад, 2017. (*)

Мельникова А. С. Русские монеты от Ивана Грозного до Петра Первого. История русской денежной системы с 1533 по 1682 год. М.: Финансы и статистика, 1989.

Мельникова А. С. Очерки по истории русского денежного обращения XVI–XVII веков. М.: Стрелец, 2005.

Мельникова А. С., Бартошевич В. В., Калинин В. А. и др. Константиновский рубль. Новые материалы и исследования. М.: Финансы и статистика, 1991.

Мэттингли Г. Монеты Рима с древнейших времен до падения Западной Империи. 2-е изд. М.: Collector’s Book, 2010.

Мушегян Х. История нумизматики Армении. Ереван: Анаит, 1997.

Настич В. Н. «Художественное оформление мусульманских монет: нарушение запрета?» В: Городская художественная культура Востока. Сборник статей. Редкол.: Н. А. Каневская и др. С. 129–149. М.: Наука, 1990.

Настич В. Н. «О языке надписей на монетах „мусульманских“ эмиссий Средней Азии (средние века и новое время)». В: Подарок ученым и утешение просвещенным: Сборник статей, посвященный 90-летию профессора Анны Аркадьевны Долининой. С. 189–214. СПб.: Петербургское востоковедение, 2016.

Новосельцев А. П., отв. ред. Древнейшие государства Восточной Европы. 1994 год. Новое в нумизматике. М.: Археографический центр, 1996.

Памук О. Имя мне — Красный. Перевод М. Шарова. М.: Изд-во Иностранка, Азбука-Аттикус, 2017. (*)

Пахомов Е. А. «I, II [Предисловие]». В: Пахомов Е. А. Монетные клады Азербайджана и Закавказья. С. 3–35. Баку, Издание Общества обследования и изучения Азербайджана, 1926.

Пахомов Е. А. Монеты Грузии. Тбилиси: Мецниереба, 1970.

Петров П. Н., Байпаков К. М., Воякин Д. А. Монетное дело и денежное обращение в Великой Монгольской империи, государствах Чагатаидов и Джучидов на территории Казахстана. Алматы: Хикари, 2014.

Петров П. Н. «Деньги и денежная политика Джучидов в XIII–XV вв».. С. 616–633. В: Золотая Орда в мировой истории. Отв. ред. И. Миргалеев, Р. Хаутала. Казань, 2016.

Потин В. М. Древняя Русь и европейские государства в X–XIII вв. Историко-нумизматический очерк. Л.: Советский художник, 1968.

Потин В. М., ред. Прошлое нашей Родины в памятниках нумизматики. Л.: Аврора, 1977.

Потин В. М. Монеты. Клады. Коллекции. Очерки нумизматики. СПб.: Искусство-СПБ, 1992.

Раджабли А. Нумизматика Азербайджана (Очерки истории монетного дела и денежного обращения Азербайджана). Баку: Элм ве Хаят, 1997.

Рогофф К. С. Проклятие наличности. Перевод Ал. Белых; науч. ред. Ан. Белых. М.: Издательство Института Гайдара, 2018. (*)

Ртвеладзе Э. В., Пидаев Ш. Р. Каталог древних монет Южного Узбекистана. Ташкент: Фан, 1981.

Ртвеладзе Э. В. Древние монеты Средней Азии. Ташкент: Издательство литературы и искусства им. Гафура Гуляма. 1987.

Ртвеладзе Э. История и нумизматика Чача (вторая половина III — середина VIII в. н. э.). Ташкент: Media Land, 2006.

Рябцевич В. Н. О чем рассказывают монеты. Минск: Народная асвета, 1969 (2-е изд. — 1977 г.).

Сарианиди В. И. Бактрия сквозь мглу веков. М.: Мысль, 1984. (*)

Сингатуллина А. З. Джучидские монеты поволжских городов XIII века. Казань: Заман, 2003.

Спасский И. Г. Русская монетная система. Изд. 4-е. Л.: Аврора, 1970.

Спасский И. Г. Русские ефимки. Новосибирск: Наука, 1988.

Спасский И. Г. Русское золото. Сборник избранных статей. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2013.

Таньчук Р. Искусство коллекционирования. Коллекционирование как форма культурной активности. Перевод М. В. Григорьевой. Харьков: Гуманитарный центр, 2016.

Тизенгаузен В. Монеты Восточного Халифата. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1873.

Тизенгаузен В. «О саманидских монетах». Записки Императорского археологического общества 6 (1853): 1–237.

Узденников В. В. Монеты России. 1700–1917. Под ред. В. Л. Янина. 4-е изд. М.: Collector’s Book, 2011.

Узденников В. В. Монеты России XVIII — начала XX века. Очерки по нумизматике. Под ред. А. С. Мельниковой. М.: Мир Отечества, 1994.

Федоров-Давыдов Г. А. Монеты рассказывают (нумизматика). М.: Издательство АН СССР, 1963 (2-е изд. — 1981 г., 3-е изд. — 1986 г., 4-е изд. — 1990 г.).

Федоров-Давыдов Г. А. Курганы, идолы, монеты. М.: Наука, 1968.

Федоров-Давыдов Г. А. Монеты — свидетели прошлого. Популярная нумизматика. М.: Издательство Московского университета, 1985.

Федоров-Давыдов Г. А. Денежное дело Золотой Орды. М.: Палеограф, 2003.

Фенглер Х., Гироу Г., Унгер В. Словарь нумизмата. Перевод М. Г. Арсеньева, отв. ред. В. М. Потин. М.: Радио и связь, 1982.

Фергюсон Н. Восхождение денег. Перевод А. Коляндра, Н. Файбисовича. М.: Издательство АСТ: CORPUS, 2017.

Френ Х. М. Монеты ханов Улуса Джучиева или Золотой Орды. Перевод М. Волкова. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1832.

Фролова Н. А. Монетное дело Боспора (середина I в. до н. э. — середина IV в. н. э.). М.: Эдиториал УРСС, 1997.

Ховинг Т. Пусть мумии танцуют. Музей искусств Метрополитен изнутри. Перевод С. Костина. М.: Гараж, 2022. (*)

Ходжаниязов Т. Денежное обращение в государстве Великих Сельджуков (по данным нумизматики). Науч. ред. М. Е. Массон. Ашхабад: Ылым, 1977.

Щавелев А. С., отв. ред. Древнейшие государства Восточной Европы. 2015 год. Экономические системы Евразии в раннее Средневековье. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2017.

Щелоков А. А. Монеты СССР. М.: Финансы и статистика, 1989.

Щукина Е. С., Арсентьев И. Д., Введенский Н. Г. и др. Вторая жизнь. Монеты и медали в европейском прикладном искусстве. Каталог выставки. Науч. ред. О. Г. Костюк. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2012.

Янин В. Л. «К проблеме интеграции письменных и вещественных источников». В: Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. Средневековый Новгород. С. 5–21. М.: Высшая школа, 1977.

Янин В. Л., отв. ред. Нумизматика античного Причерноморья. Сборник научных трудов. Киев: Наукова думка, 1982.

Янин В. Л. Денежно-весовые системы домонгольской Руси и очерки истории денежной системы средневекового Новгорода. М.: Языки славянских культур, 2009.

Abdy R. «The Second-Known Specimen of a Coin of Domitian II Recorded in a Hoard from Oxfordshire». Revue numismatique 160 (2004): 219–221.

Abdy R. «The Last Coin in Pompeii: A Re-evaluation of the Coin Hoard from the House of the Golden Bracelet». Numismatic Chronicle 173 (2013): 79–83.

Addison J. Dialogues Upon the Usefulness of Ancient Medals. London, 1726.

Agustín y Albanell A. Dialogos de Medallas, Inscriciones y Otras Antiguedades. Tarragona: Felipe Mey, 1587.

Aitchison N. B. «Roman Wealth, Native Ritual: Coin Hoards within and beyond Roman Britain». World Archaeology 20, no. 2 (1988): 270–284.

Akerman J. Y. «Portraits on the Coins of the Caesars». Gentleman’s Magazine 4 (1835): 22–24.

Åkerman S. Queen Christina of Sweden and Her Circle. Leiden, Netherlands: Brill, 1991.

Alberti M., Ascalone E., Peyronel L., eds. Weights in Context: Bronze Age Weighing Systems of the Eastern Mediterranean. Chronology, Typology, Material and Archaeological Contexts. Rome: Istituto Italiano di Numismatica, 2006.

Alram M., «A Hoard of Copper Drachms from the Kapisa-Kabul Region». Silk Road Art and Archaeology 6 (1999/2000): 129–150.

Amandry M., Bateson D., eds. A Survey of Numismatic Research 2002–2007. Glasgow: INC, 2009.

Anderson J. Reception of Ancient Art: The Cast Collections of the University of Tartu Art Museum in the Historical, Ideological and Academic Context of Europe. Tartu: University of Tartu Press, 2015.

Angelakis E., et al. «Paper Money and Coins as Potential Vectors of Transmissible Disease». Future Microbiology 9 (2014): 249–261.

Anonymous. «Coin-Portrait of Alexander the Great». American Journal of Numismatics 19 (1884): 19.

Anson L. Numismatica Graeca. London: Kegan Paul, 1914.

Ariel D. «Coins from a Small Country: How Excavated Coins are Managed in Israel, from the Dig to the Bookshelf». In Les monnaies de fouille du monde grec (VIe-Ier s. a.C.). Apports, approches et mе́thodes. Ed. by F. Duyrat, C. Grandjean. Pp. 99–111. Bordeaux: Ausonius, 2016.

Arnold-Biucchi C., Caltabiano M. C., eds. A Survey of Numismatic Research 2008–2013. Taormina: Arbor Sapientiae, 2015.

Asif S. «The Halal and Haram Aspect of Cryptocurrencies in Islam». Journal of Islamic Banking and Finance 35, no. 2 (2018): 91–101.

Babelon E. Traitе́ des monnaies grecques et romaines. 9 vols. Paris: Ernest Leroux, 1901–32.

Babelon E. Ancient Numismatics and Its History. Trans. E. Saville. rpt. London: Spink and Kolbe, 2002.

Babelon J. Portraits en Mе́daille. Paris: Alpina, 1946.

Bacharach J. Islamic History through Coins. Cairo: American University in Cairo Press, 2006.

Balch T. «The Law of Oresme, Copernicus and Gresham». Proceedings of the American Philosophical Society 47 (1908): 18–29.

Balmuth M. Hacksilber to Coinage. New York: American Numismatic Society, 2001.

Beckmann M. Diva Faustina: Coinage and Cult in Rome and the Provinces. New York: American Numismatic Society, 2012.

Berghaus P. «Coin Hoards: Methodology and Evidence». In Numismatics and Archaeology. Ed. by P. L. Gupta, A. K. Jha. Pp. 16–19. Anjaneri: Indian Institute of Research in Numismatic Studies, 1987.

Berlin H. The Numismatourist. Irvine, CA: Zyrus Press, 2014.

Bernard P., Guillaume O. «Monnaies inе́dites de la Bactriane grecque à Ai Khanoum (Afghanistan)». Revue numismatique 22 (1980): 9–32.

Bivar A. D. H. «Indo-Greek Victory Medallions». Spink’s Numismatic Circular 61, no. 5 (1953): 201–202.

Bivar A. D. H. «The Qunduz Treasure». Spink’s Numismatic Circular 62, no. 5 (1954): 187–191.

Bivar A. D. H. «The Bactrian Treasure of Qunduz». Journal of the Numismatic Society of India 17 (1955): 37–52.

Blackmore S. The Meme Machine. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Bland R. «What Happened to Gold Coinage in the 3rd c. B. C.?» Journal of Roman Archaeology 26 (2013): 263–280.

Bland R. Coin Hoards and Hoarding in Roman Britain AD 43–c.498. London: Spink, 2018.

Boehm B. D. The Colmar Treasure: A Medieval Jewish Legacy. New York: Scala Arts, 2019.

Boehringer E. Die Münzen von Syrakus. Berlin: Walter de Gruyter, 1929.

Bonnard G., ed. Gibbon’s Journey from Geneva to Rome: His Journal from 20 April to 2 October 1764. London: Thomas Nelson, 1961.

Bopearachchi O. «Some Interesting Coins from the Pandayale Hoard». Oriental Numismatic Society Newsletter 169 (2001): 19–21.

Bopearachchi O. «Quelques observations sur la gravure des coins indo-grecs». Bulletin de la Sociе́tе́ Française de Numismatique 57 (2002): 73–75.

Bracey R. «A Flood of Fake Bactrian Coins». Journal of the Oriental Numismatic Society 196 (2008): 2–5.

Bresson A. The Making of the Ancient Greek Economy. Trans. S. Rendall. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016.

Bryson B. Made in America. New York: Harper Collins, 1994.

Budе́ G. De asse et partibus eius. Paris: Josse Bade, 1514.

Bunbury E. «On Some Unpublished Coins of Lysimachus». Numismatic Chronicle 9 (1869): 1–18.

Burke T., Čе́plö S. «The Syriac Tradition of the Legend of the Thirty Pieces of Silver». Hugoye 19 (2016): 35–121.

Burnett A., Ilisch L., Steguweit W., eds. A Survey of Numismatic Research 1990–1995. Berlin: INC, 1997.

Burnett A., Simpson R., Thorpe D. Roman Coins, Money, and Society in Elizabethan England. New York: American Numismatic Society, 2017.

Burström N. M., Ingvardson G. T., eds. Divina Moneta: Coins in Religion and Ritual. New York: Routledge, 2018.

Butcher K., Ponting M. The Metallurgy of Roman Silver Coinage: from the Reform of Nero to the Reform of Trajan. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Cahill N. Household and City Organization at Olynthus. New Haven, CT: Yale University Press, 2002.

de Callataÿ F. «Vaillant, Frölich and the Others (Spanheim, Beger, Haym, Liebe, Pellerin, Eckhel, Duane, etc.): The Remarkable Interest in Seleucid Coinages in the 18th century». In Numismatik und Geldgeschichte im Zeitalter der Aufklärung. Ed. by Heinz Winter, Bernhard Woytek. Pp. 43–77. Vienna: Selbstverlag der Österreichischen numismatischen gesellschaft, 2015.

de Callataÿ F. «Comedies of Plautus and Terence: An Unusual Opportunity to Look into the Use of Money in Hellenistic Time». Revue Belge de Numismatique 161 (2015): 17–53.

Callegher B., ed. Too Big to Study? Trieste: Edizioni Universita di Trieste, 2019.

Camp II J., Kroll J. «The Agora Mint and Athenian Bronze Coinage». Hesperia 70 (2001): 127–162.

Capasso L. «Herculaneum Victims of the Volcanic Eruption of Vesuvius in 79 AD». Lancet 356 (2000): 1344–1346.

Carlson D. «Mast-Step Coins among the Romans». International Journal of Nautical Archaeology 36 (2007): 317–324.

Carradice I. Greek Coins. Austin: University of Texas Press, 1995.

Carradice I., Price M. Coinage in the Greek World. London: Seaby, 1988.

Casey P. J. Understanding Ancient Coins. Norman: University of Oklahoma Press, 1986.

Challis D. The Archaeology of Race: The Eugenic Ideas of Francis Galton and Flinders Petrie. London: Bloomsbury Publishing, 2013.

Cheetham F. H. «Crosby Hall, Lancashire». Transactions of the Historic Society of Lancashire and Cheshire 81 (1929/30): 1–37.

Cherry J., Johnston A. «The Hunt Dekadrachm». Antiquaries Journal 95 (2015): 151–156.

Churchill W. «The Harkirke Find». Transactions of the Lancashire and Cheshire Antiquarian Society 5 (1887): 219–230.

Clain-Stefanelli E. Numismatics: An Ancient Science. Washington, DC: Museum of History and Technology, 1965.

Clain-Stefanelli E. Numismatic Bibliography. Munich: Battenberg, 1985.

Cobbett W. Paper Against Gold: Or, The History and Mystery of the Bank of England, of the Debt, of the Stocks, of the Sinking Fund, and of All the Other Trick s and Contrivances, Carried on by the Means of Paper Money. London: Wm. Cobbett, 1828.

Cohen H. Description Gе́nе́rale des monnaies de la Rе́publique romaine. Paris: Rollin, 1857.

Cohen H. Guide de l’acheteur de mе́dailles romaines et byzantines. Paris: Dumoulin, 1876.

Cohen H. Description historique des monnaies frappе́es sous l’Empire romain. 8 vols. 2nd ed. Paris: Rollin et Feuardant, 1880–1892.

Cormack J. «The Legal Tender Cases: A Drama of American Legal and Financial History». Virginia Law Review 16 (1929): 132–148.

Cotte J. «Du trе́sor au mе́daillier: le marchе́ des monnaies antiques dans la France du dе́but du XVIIe siècle». Bibliothèque de l’е́cole des chartes 154 (1996): 533–564.

Crawford M. Roman Republican Coinage. 2 vols. London: Cambridge University Press, 1974.

Crawford M. Coinage and Money under the Roman Republic. Berkeley: University of California Press, 1985.

Crawford M., et al., eds. Medals and Coins from Budе́ to Mommsen. London: Warburg Institute, 1990.

Cribb J., ed. Money: From Cowrie Shells to Credit Cards. London: British Museum, 1986.

Cribb J. «The Origins of Money, Evidence from the Ancient Near East and Egypt». In La Banca Premonetale. Ed. by G. Crapanzano. Pp. 35–78. Milan: Art Valley Association, 2004.

Crosby S. S. «The United States Cents of 1793». American Journal of Numismatics 3 (1869): 93–97.

Cuhaj G., ed. Standard Catalog of United States Paper Money. 32nd ed. Iola, KS: Krause Publications, 2013,

Cunnally J. «Ancient Coins as Gifts and Tokens of Friendship during the Renaissance». Journal of the History of Collections 6 (1994): 129–143.

Cunnally J. Images of the Illustrious: The Numismatic Presence in the Renaissance. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1999.

Cunnally J. «The Portable Pantheon: Ancient Coins as Sources of Mythological Imagery in the Renaissance». In Wege zum Mythos. Ed. by L. Freedman, G. Huber-Rebenich. Pp. 123–140. Berlin: Mann, 2001.

Cunnally J. Irritamenta: Numismatic Treasures of a Renaissance Collector. 2 vols. New York: American Numismatic Society, 2016.

Curiel R., Fussman G. Le Trе́sor monе́taire de Qunduz. Paris: Klincksieck, 1965.

Dale A. «WALWET and KUKALIM». Kadmos 54 (2015): 151–166.

Davies G. A History of Money. 3rd ed. Cardiff: University of Wales Press, 2002.

Davis G. «Mining Money in Late Archaic Athens». Historia 63 (2014): 257–277.

Davis N., Kraay C. The Hellenistic Kingdoms: Portrait Coins and History. London: Thames and Hudson, 1973.

della Porta G. De Humana Physiognomonia. Vico Equense: Iosephus Cacchius, 1586.

Denisova A. Internet Memes and Society: Social, Cultural, and Political Contexts. New York: Routledge, 2019.

Deyell J. «Greek Minting in Bactria: Engravers, Dies and Coin Production». In From Local to Global: Papers in Asian History and Culture. Ed. by K. Sheel, C. Willemen, K. Zysk. Pp. 28–50. New Delhi: Buddhist World Press, 2017.

Dolley R. «A Further Note on the Harkirke Find». Numismatic Chronicle 15 (1955): 189–193.

Domergue C. Les mines antiques. La production des mе́taux aux е́poques grecque et romaine. Paris: Picard, 2008.

Doty R. The Macmillan Encyclopedic Dictionary of Numismatics. New York: Macmillan, 1982.

Doyen J.-M. «Archaeology and Numismatics: Can We Reconcile the ‘Fraternal Enemies’?» Journal of Archaeological Numismatics 1 (2011): i — viii.

Doyen J.-M. «The ‘Charon’s Obol’: Some Methodological Reflexions». Journal of Archaeological Numismatics 2 (2012): i — xviii.

Drower M. Flinders Petrie: A Life in Archaeology. Madison: University of Wisconsin Press, 1995.

Duffy E. The Stripping of the Altars: Traditional Religion in England, 1400–1580. 2nd ed. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Duncan-Jones R. Money and Government in the Roman Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Duyrat F. «L’avenir des е́tudes numismatiques, entre numе́risation et corpus en ligne». Comptes rendus de l’Acadе́mie des Inscriptions et Belles-Lettres (April-June 2015): 867–882.

Duyrat F. Wealth and Warfare: The Archaeology of Money in Ancient Syria. New York: American Numismatic Society 2016.

Eckhel J. Doctrina numorum veterum. 8 vols. Vienna: J. Camesina, 1792–1798.

Ekman M. «The Birth of the Museum in the Nordic Countries». Nordic Museology 1 (2018): 5–26.

Elkins N. «Ancient Coins, Find Spots, and Import Restrictions: A Critique of Arguments Made in the Ancient Coin Collectors Guild’s ‘Test Case’». Journal of Field Archaeology 40 (2015): 236–243.

Elkins N. «Publicizing Victory: The Frequency and Audience of Flavian ‘Judaea Capta’ Coins from the Imperial Mints». Israel Numismatic Research 14 (2019): 117–130.

Ellis S. «Re-evaluating Pompeii’s Coin Finds». In The Economy of Pompeii. Ed. by M. Flohr, A. Wilson. Pp. 293–337. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Evans J. «The Coinage of the Ancient Britons, and Natural Selection». Notices of the Proceedings at the Meetings of the Members of the Royal Institution of Great Britain 7 (1875): 476–487.

Evans J. The Coins of the Ancient Britons: Supplement. London: B. Quaritch, 1890.

Evelyn J. Numismata: A Discourse of Medals, Antient and Modern. London: Benjamin Tooke, 1697.

Faucher T. Frapper monnaie: La fabrication des monnaies de bronze à Alexandrie sous les Ptolе́mе́es. Alexandria: Centre d’Études Alexandrines, 2013.

Faucher T. «Coin Minting Techniques in Ptolemaic Egypt: Observe, Analyze, Recreate». Notae Numismaticae 12 (2017): 71–87.

Faucher T. «Ptolemaic Gold: The Exploitation of Gold in the Eastern Desert». In The Eastern Desert of Egypt during the Greco-Roman Period: Archaeological Reports. Ed. by J.-P. Brun et al. Pp. 1–16. Paris: Collège de France, 2018.

Ferguson N. The Ascent of Money. New York: Penguin, 2008.

Fiffer S. Tyrannosaurus Sue. New York: W. H. Freeman, 2000.

Fischer S., Lind L. «The Coins in the Grave of King Childeric». Journal of Archaeology and Ancient History 14 (2015): 3–36.

Fischer-Bossert W. Chronologie der Didrachmenprägung von Tarent, 510–280 v. Chr. Berlin: Walter De Gruyter, 1999.

Fitzpatrick S. «The Famous Stone Money of Yap». In The Archaeology of Money. Ed. by C. Haselgrove, S. Krmnicek. Pp. 43–66. Leicester: School of Archaeology and Ancient History, 2016.

Focardi S. Money. New York: Routledge, 2018.

da Fonseca T. A. P., Pessôa R., Sanabani S. S. «Molecular Analysis of Bacterial Microbiota on Brazilian Currency Note Surfaces». International Journal of Environmental Research and Public Health 12 (2015): 13276–13288.

Fontana F. M. Testimoni parlanti: Le monete antiche a Roma tra Cinquecento e Seicento. Rome: Edizioni Quasar, 2009.

Franco P. Understanding Bitcoin: Cryptography, Engineering, and Economics. Chichester: Wiley, 2015.

Franzoni C. «Amphinomos e Anapias a Catania: Per la storia di due statue ellenistiche perdute». Kokalos 41 (1995): 209–227.

Freedman L. «Titian’s Jacopo da Strada: A Portrait of an ‘Antiquario.’» Renaissance Studies 13 (1999): 15–39.

Freeland C. Portraits and Persons: A Philosophical Inquiry. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Friedberg A. Coins of the Bible. Atlanta, GA: Whitman, 2004.

Friedlaender J. «Überprägte antike Münzen». Zeitschrift für Numismatik 4 (1877): 328–349.

Friedman M. Money Mischief: Episodes in Monetary History. New York: Harcourt Brace, 1994.

Fulvio A. Illustrium Imagines. Rome: Jacob Mazochius, 1517.

Galton F. «Generic Images». Proceedings of the Royal Institution 9 (1879): 161–170.

Galton F. Hereditary Genius: An Inquiry into its Laws and Consequences. London: Macmillan, 1869.

Gardner P. Autobiographica. Oxford: Basil Blackwell, 1933.

Gе́nе́brier C. Histoire de Carausius, Empereur de la Grande Bretagne. Paris: Jacques Guerin, 1740.

Gе́rin-Ricard H. de, l’abbе́ d’Agnel A. «Dе́couverte d’un trе́sor à Tourves en 1366». Revue numismatique 7 (1903): 164–168.

Gerloff W. Die Entstehung des Geldes und die Anfäng des Geldwesens, 3rd ed. Frankfurt am Main: Klostermann, 1947.

Giacobbe S., et al. «The Pelorias Shell in the Ancient Coins: Taxonomic Attribution». Biologia Marina Mediterranea 16 (2009): 134–135.

Gibson T., ed. Crosby Records: A Chapter of Lancashire Recusancy. Manchester: Charles Simms, 1887.

Goetze A. «The Laws of Eshnunna». Annual of the American Schools of Oriental Research 31 (1951–1952): 1–197.

Goetzmann W. Money Changes Everything: How Finance Made Civilization Possible. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016.

Goldin C., Lewis F. «The Economic Cost of the American Civil War: Estimates and Implications». Journal of Economic History 35 (1975): 299–326.

Goodman M. Numismatic Photography. 2nd ed. Irvine, CA: Zyrus Press, 2009.

Gordon T. The Roof of the World, Being the Narrative of a Journey Over the High Plateau of Tibet to the Russian Frontier and the Oxus Sources on Pamir. Edinburgh: Edmonston and Douglas, 1876.

Gorini G. «New Studies on Giovanni da Cavino». In Italian Medals. Ed. by G. Pollard. Pp. 45–53. Washington, DC: National Gallery of Art, 1987.

Görkay K. «Zeugma in Light of New Research». In Stephanèphoros: De l’Économie antique à l’Asie mineure. Ed. by K. Konuk. Pp. 275–300. Bordeaux: Ausonius, 2012.

Grande L. Curators: Behind the Scenes of Natural History Museums. Chicago: University of Chicago Press, 2017.

Grant M. Roman History from Coins. Cambridge: Cambridge University Press, 1958.

Green J., ed. Essays of Joseph Addison. London: Macmillan, 1965.

Grierson P. Numismatics. Oxford: Oxford University Press, 1975.

Güçlüsoy H., et al. «Status of the Mediterranean Monk Seal, Monachus monachus (Hermann, 1779) in the Coastal Waters of Turkey». Journal of Fisheries and Aquatic Sciences 21 (2004): 201–210.

Guе́guen N., Jacob C. «Nine-Ending Price and Consumer Behavior: An Evaluation in a New Context». Journal of Applied Sciences 5 (2005): 383–384.

Guе́rin I. «Le sexe de la monnaie». Journal des anthropologues 90/91(2002/2003): 213–230.

Guernsey J. H. The Lady Cornaro: Pride and Prodigy of Venice. Clinton Corners, NY: College Avenue Press, 1999.

Guzzo P., ed. Pompeii: Tales from an Eruption. Milan: Electra, 2007.

Haddon A. «Professor Flinders Petrie’s Scheme of an Ethnological Store-House». Science 6 (1897): 565–567.

Haddon A. «The Ethnology of Ancient History Deduced from Records, Monuments, and Coins». Nature 63 (1901): 309–311.

Hardouin J. Chronologiae ex nummis antiquis restitutae prolusio de nummis Herodiadum. Paris: J. Anisson, 1693.

Hardouin J. Ad censuram scriptorum veterum prolegomena. London: P. Vaillant, 1766.

Harl K. Coinage in the Roman Economy 300 B. C. to A. D. 700. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1996.

Harris W. V., ed. Rethinking the Mediterranean. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Harris W. V., ed. The Monetary Systems of the Greeks and Romans. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Hävernick W. «‘Cooperation’: Some Thoughts and Suggestions for the Intensification of Numismatic Research». In Centennial Publication of the American Numismatic Society. Ed. by H. Ingholt. Pp. 349–352. New York: American Numismatic Society, 1958.

Head B. «On the Chronological Sequence of the Coins of Syracuse». Numismatic Chronicle 14 (1874): 1–80.

Head B. Historia Numorum. Revised rpt. London: Spink and Son, 1963.

Heath S. «One-to-One Digital Photography». American Numismatic Society Magazine 2 (2003): 44–45.

Hellmann M.-C. «Wilhelm Froehner, un collectionneur pas comme les autres, 1834–1925». In L’Anticomanie: La collection des antiquitе́s au 18e et 19e siècles. Ed. by A. Laurens, K. Pomian. Pp. 251–264. Paris: École des hautes е́tudes en sciences sociales, 1992.

Hemingway S. «Seafaring, Shipwrecks, and the Art Market in the Hellenistic Age». In Pergamon and the Hellenistic Kingdoms of the Ancient World. Ed. by C. Picо́n, S. Hemingway. Pp. 85–91. New York: Metropolitan Museum of Art, 2016.

Hennin M. Histoire numismatique de la Rе́volution française: ou, Description raisonnе́e des mе́dailles, monnaies, et autres monumens numismatiques relatifs aux affaires de la France. Paris: Merlin, 1826.

Herbert K. The John Wulfing Collection in Washington University: Roman Republican Coins. New York: American Numismatic Society, 1987.

Highfield R., Wiseman R., Jenkins R. «In Your Face». New Scientist 201 (2009): 28–32.

Hill G., ed. Corolla Numismatica. London: Henry Frowde, 1906.

Hoare R. C. The Ancient History of Wiltshire. London: W. Miller, 1812.

Hobbs R. «‘Why Are There Always So Many Spoons?’ Hoards of Precious Metals in Late Roman Britain». In Image, Craft and the Classical World. Ed. by N. Crummy. Pp. 197–208. Montagnac: M. Mergoil, 2005.

Hollander D. Farmers and Agriculture in the Roman Economy. New York: Routledge, 2018.

Hollard D. «L’illustration numismatique au XIXe siècle». Revue numismatique 23 (1991): 7–42.

Holt F. «The So-Called Pedigree Coins of the Bactrian Greeks». In Ancient Coins of the Greco- Roman World: The Nickle Numismatic Papers. Ed. by W. Heckel, R. Sullivan. Pp. 69–91. Waterloo, Ont.: Wilfrid Laurier University Press, 1984.

Holt F. «Eukratides of Baktria». Ancient World 27 (1996): 72–76.

Holt F. «The Autobiography of a Coin». Aramco World 48 (September/October 1997): 10–15.

Holt F. «Alexander the Great and the Spoils of War». Ancient Macedonia 6 (1999): 499–506.

Holt F. Thundering Zeus: The Making of Hellenistic Bactria. Berkeley: University of California Press, 1999.

Holt F. Alexander the Great and the Mystery of the Elephant Medallions. Berkeley: University of California Press, 2003.

Holt F. «Bayer’s Coin of Eucratides: A Miscalculation Corrected». Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 174 (2010): 289–290.

Holt F. Lost World of the Golden King. Berkeley: University of California Press, 2012.

Holt F. «Neo-Darwinian Numismatics: A Thought Experiment». In ΦΙΛΕΛΛΗΝ. Ed. by D. Katsonopoulou, E. Partida. Pp. 1–13. Athens: Helike, 2016.

Holt F. The Treasures of Alexander the Great. Oxford: Oxford University Press, 2016.

Holt F. «Alexander’s Chin and Nerva’s Nose: On the Origins of Narrative Numismatics». Mnemon 16 (2016): 117–128.

Holt F., Bopearachchi O, eds. The Alexander Medallion: Exploring the Origins of a Unique Artefact. Lacapelle-Marival: Imago Lattara, 2011.

Hoover O. «Paper, Plaster, Sulfur, Foil: A Brief History of Numismatic Data Transmission». ANS Magazine (Spring 2012): 18–26.

Hoover O., Meadows A., Wartenberg U., eds. Coin Hoards X: Greek Hoards. New York: American Numismatic Society, 2010.

Horwitz S. The Find of a Lifetime: Sir Arthur Evans and the Discovery of Knossos. New York: Viking Press, 1981.

Hoskins J. «Agency, Biography and Objects». In Handbook of Material Culture. Ed. by C. Tilley et al. Pp. 74–84. London: Sage, 2006.

Houghton A., Lorber C. Seleucid Coins: A Comprehensive Catalogue. 2 vols. New York: American Numismatic Society, 2002.

Houlbrook C. «The Wishing-Tree of Isle Maree: The Evolution of a Scottish Folkloric Practice». In The Materiality of Magic: An Artifactual Investigation into Ritual Practices and Popular Beliefs. Ed. by C. Houlbrook, N. Armitage. Pp. 123–142. Oxford: Oxbow Books, 2015.

Houlbrook C. «Small Change: Economics and the Coin-Tree in Britain and Ireland». Post-Medieval Archaeology 49 (2015): 114–130.

Howgego C. Ancient History from Coins. London: Routledge, 1995.

Hume I. A Passion for the Past. Charlottesville: University of Virginia Press, 2010.

Huntington A. «Annual Address». Proceedings of the American Numismatic and Archaeological Society (1907): 24–27.

Huttich J. Imperatorum et Caesarum Vitae. Strasbourg: Wolfgang Köpfal, 1534.

Ialonga N., Vacca A., Peyronel L. «Breaking Down the Bullion: The Compliance of Bullion-Currencies with Official Weight-Systems in a Case-Study from the Ancient Near East». Journal of Archaeological Science 91 (2018): 20–32.

Imhoof-Blumer F. «Griechische Überprägungen». Zeitschrift für Numismatik 5 (1878): 143–150.

Iossif P., de Callataÿ F., Veymiers R., eds. ΤΥΠΟΙ: Greek and Roman Coins Seen through Their Images: Noble Issuers, Humble Users? Liège: Presses Universitaires de Liège, 2018.

Jakobsson J. «The Greeks of Afghanistan Revisited». Nomismatika Khronika 26 (2007): 51–70.

Jakobsson J. «A Possible New Indo-Greek King Zoilos III, and an Analysis of Realism on Indo-Greek Royal Portraits». Numismatic Chronicle 170 (2010): 35–51.

Jankowski L. «Studying Coin Related Objects and Redefining Paranumismatics». In XV International Numismatic Congress Taormina 2015 Proceedings. Vol. I. Ed. by M. C. Caltabiano. Pp. 179–182. Rome: Arbor Sapientiae, 2017.

Jankowski L. Les amis des monnaies: La sociabilitе́ savante des collectionneurs et numismates chinois de la fin des Qing. Paris: Maisonneuve & Larose, 2018.

Jenkins G. K. Ancient Greek Coins. 2nd ed. London: Seaby, 1990.

Jenkinson J. «Face Facts: A History of Physiognomy from Ancient Mesopotamia to the End of the 19th Century». Journal of Biocommunications 24 (1997): 2–7.

Jennings P. «Report on Resistentialism». Spectator 180 (April 23, 1948): 491.

Jensen J. «Christian Jürgensen Thomsen». Compte rendu 62 (2015): 31–40.

Jobert L. La science des mе́dailles antiques et modernes. Amsterdam: Compagnie, 1717.

Johnson C., ed. The De Moneta of Nicholas Oresme and English Mint Documents. London: Thomas Nelson, 1956.

Joseph F. «Power-Policy Numismatics and Demetrius I of Bactria’s Minting System». Ancient West and East 17 (2018): 187–201.

Kagan J. «Maximilian John Borrell (c. 1802–1870) Dealer, Collector, and Forgotten Scholar and the Making of the Historia Numorum». In ΚΑΙΡΟΣ: Contributions to Numismatics in Honor of Basil Demetriadi. Ed. by U. Wartenberg, M. Amandry. Pp. 83–95. New York: American Numismatic Society, 2015.

Kagan U. W. «The Perception of Ancient Myths: Narratives and Representations». In Words and Coins from Ancient Greece to Byzantium. Ed. by V. Penna. Pp. 53–63. Ghent: MER, 2012.

Kagan U. W. «Collecting Coins and the Conflict in Syria». Доклад на симпозиуме «Conflict Antiquities: Forging a Public/Private Response to Save Iraq and Syria’s Endangered Cultural Heritage», организованном Государственным департаментом США и Метрополитен-музеем, 29 сентября 2015 г. https://eca.state.gov/files/bureau/wartenbergsyria-coincollecting.pdf.

Kapparis K. Prostitution in the Ancient Greek World. Berlin: de Gruyter, 2018.

Keller A. Das Notgeld besonderer Art. Rpt. Munich: Battenberg, 1977.

Kelly B. The Bitcoin Big Bang: How Alternative Currencies Are About to Change the World. Hoboken, NJ: Wiley, 2015.

Kemmers F., Myrberg N. «Rethinking Numismatics: The Archaeology of Coins». Archaeological Dialogues 18 (2011): 87–108.

Kinns P. «Two Eighteenth-Century Studies of Greek Coin Hoards: Bayer and Pellerin». In Medals and Coins from Budе́ to Mommsen. Ed. by M. Crawford et al. Pp. 101–114. London: Warburg Institute, 1990.

Kleeberg J. «The Law and Practice Regarding Coin Finds: Treasure Trove Law in the United States». Compte rendu 53 (2006): 13–26.

Kleeberg J. Numismatic Finds of the Americas: An Inventory. New York: American Numismatic Society, 2009.

Kleiner F. The Arch of Nero in Rome: A Study of the Roman Honorary Arch before and under Nero. Rome: Bretschneider, 1985.

Kovalenko S. «The Law and Practice Regarding Coin Finds: Russian Legislation on Coin Finds». Compte rendu 63 (2016): 21–23.

Kraay C. «Greek Coinage and War». In Ancient Coins of the Greco-Roman World: The Nickle Numismatic Papers. Ed. by W. Heckel, R. Sullivan. Pp. 3–18. Waterloo, Ont.: Wilfrid Laurier University Press, 1984.

Krmnicek S, Chameroy J., eds. Money Matters: Coin Finds and Ancient Coin Use. Bonn: Rudolf Habelt, 2019.

Kroll J. «What about Coinage?» In Interpreting the Athenian Empire. Ed. by J. Ma, N. Papazarkadas, R. Parker. Pp. 195–209. London: Duckworth, 2009.

Kuria J. K. N., et al. «Profile of Bacteria and Fungi on Money Coins». East African Medical Journal 86 (2009): 151–155.

Kurke L. Coins, Bodies, Games, and Gold. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1999.

Kwarteng K. War and Gold. New York: Public Affairs, 2014.

Lane-Poole S., ed., Coins and Medals: Their Place in History and Art. 3rd ed. London: Elliot Stock, 1894.

Larson C. Numismatic Forgery. Irvine, CA: Zyrus Press, 2004.

Laum B. Heiliges Geld: Eine historische Untersuchung über den sakralen Ursprung des Geldes. Tübingen: Mohr, 1924.

Lavater J. C. Physiognomische Fragmente. 4 vols. Leipzig: Weidmann, Reich, Steiner, 1778.

Lazar E. «The Victims of the Cataclysm». In The World of Pompeii. Ed. by J. Dobbins, P. Foss. Pp. 607–619. London: Routledge, 2008.

Lazius W. Commentariorum rerum Graecarum libri II. Vienna: Raphael Hoffhalter et Michael Zimmermann, 1558.

Lee L. «Beads, Coins, and Charms at a Poplar Forest Slave Cabin (1833–1858)». Northeast Historical Archaeology 40 (2011): 104–122.

Leslie S., Knox R., eds. The Miracles of King Henry VI. Cambridge: Cambridge University Press, 1923.

Levey M. «Medieval Arabic Minting of Gold and Silver Coins». Chymia 12 (1967): 3–14.

Li Q. «Roman Coins Discovered in China and Their Research». Eirene 51 (2015): 279–299.

Liampi K. «ΝΙΚΑ, ΛΕΙΑ: Graffiti on Sicyonian and Theban Staters in a New Hoard from Boeotia/Beginning of 2000». American Journal of Numismatics 20 (2008): 209–226.

Lightfoot C. «Royal Patronage and the Luxury Arts». In Pergamon and the Hellenistic Kingdoms of the Ancient World. Ed. by C. Picо́n, S. Hemingway. Pp. 77–83. New York: Metropolitan Museum of Art, 2016.

Lockyear K. Patterns and Process in Late Roman Republican Coin Hoards 157–2 BC. Oxford: Archaeopress, 2007.

Lockyear K. «Mind the Gap! Roman Republican Coin Hoards from Italy and Iberia at the End of the Second Century B.C». Numismatic Chronicle 178 (2018): 123–164.

Lorber C. «The Garretts of Baltimore: Collectors and Patrons». In The Garrett Collection, Part I. Pp. 9–59. Beverly Hills, CA: Numismatic Fine Arts, 1984.

Lorber C. Treasures of Ancient Coinage from the Private Collections of American Numismatic Society Members. Lancaster, PA: Chrysopylon, 1996.

Lorber C. Coins of the Ptolemaic Empire. 2 vols. New York: American Numismatic Society, 2018.

Lovejoy A. L., Reed H. E. «Lovejoy’s Pioneer Narrative, 1842–48». Oregon Historical Quarterly 31 (1930): 237–60.

Mackay J. Key Definitions in Numismatics. London: Frederick Muller, 1982.

Malafouris L., Renfrew C., eds. The Cognitive Life of Things. Oakville, CT: David Brown, 2010.

Mallowan M. Mallowan’s Memoirs. New York: Dodd, Mead & Co., 1977.

Martin T. Sovereignty and Coinage in Classical Greece. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1985.

Martire d’Anghiera P. De Novo Orbe. Vol. 2. Trans. Francis MacNutt. New York: Putnam’s, 1912.

Mastrolorenzo G., et al. «Herculaneum Victims of Vesuvius in AD 79». Nature 410 (2001): 769–770.

Mattingly H. «The ‘Restored’ Coins of Titus, Domitian and Nerva». Numismatic Chronicle 20 (1920): 177–207.

Mattingly H. «The Restored Coins of Trajan». Numismatic Chronicle 6 (1926): 232–278.

Mattingly H. «The Mesagne Hoard and the Coinage of the Late Republic». Numismatic Chronicle 155 (1995): 101–108.

Mattingly H. B. From Coins to History: Selected Numismatic Studies. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 2003.

McConnell J., et al. «Lead Pollution Recorded in Greenland Ice». Proceedings of the National Academy of Sciences 115 (2018): 5726–5731.

McCullough D. The Wright Brothers. New York: Simon & Schuster, 2015.

McNeil C., ed. Chocolate in Mesoamerica: A Cultural History of Cacao. Gainesville: University Press of Florida, 2009.

Meadows A., Shipton K., eds. Money and Its Uses in the Ancient Greek World. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Medd C. The Value of Numismatics in the Study of Ancient History. Oxford: Shrimpton, 1865.

Meijer M. Race and Aesthetics in the Anthropology of Petrus Camper (1722–1789). Amsterdam: Rodopi, 1999.

Metcalf W., ed. The Oxford Handbook of Greek and Roman Coinage. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Milne J. G. «A Note on the Harkirke Find». Numismatic Chronicle 15 (1935): 292.

Mionnet T.-E. Description de mе́dailles antiques grecques et romaines. 16 vols. Paris: de Testu, 1806–1838.

Momigliano A. «Ancient History and the Antiquarian». Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 13 (1950): 285–315.

Mommsen T. Histoire de la monnaie romaine. Vol. 3. Paris: Franck, 1873.

Montagu H. «On Some Unpublished and Rare Greek Coins in my Collection». Numismatic Chronicle 12 (1892): 37–38.

Mooney A. The Language of Money. New York: Routledge, 2018.

Morrisson C. La Numismatique. Paris: Presses Universitaires de France, 1992.

Mueller-Reichau W. Naves in nummis. Laboe: Privately published, 1974.

Mühlenbrock J., Richter D., eds. Verschüttet von Vesuv: Die letzten Stunden von Herculaneum. Mainz: Philipp von Zabern, 2005.

Napolitano M. L. Hubertus Goltzius e la Magna Grecia: dalle Fiandre all’Italia del Cinquecento. Napoli: Luciano Editore, 2011.

Natelson R. «Paper Money and the Original Understanding of the Coinage Clause». Harvard Journal of Law and Public Policy 31 (2008): 1017–1081.

Newell E. Royal Greek Portrait Coins. Racine, WI: Whitman Publishing, 1937.

Newell E. The Coinage of the Eastern Seleucid Mints. New York: American Numismatic Society, 1938.

Nicolet-Pierre H. Numismatique Grecque. Paris: Armand Colin, 2005.

Noe S. Coin Hoards. New York: American Numismatic Society, 1920.

Noe S. A Bibliography of Greek Coin Hoards. New York: American Numismatic Society, 1935.

Noe S. A Bibliography of Greek Coin Hoards. 2nd ed. New York: American Numismatic Society, 1937.

de Nolhac P. La Bibliothèque de Fulvio Orsini. Paris: F. Vieweg, 1887.

Novacek M. Time Traveler: In Search of Dinosaurs and Ancient Mammals from Montana to Mongolia. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002.

O’Hara S., et al. «Gastric Retention of Zinc-Based Pennies: Radiographic Appearance and Hazards». Radiology 213 (1999): 113–117.

Oommen A., Oommen T. «Physiognomy: A Critical Review». Journal of the Anatomical Society of India 52 (2003): 189–191.

Orrell D., Chlupatý R. The Evolution of Money. New York: Columbia University Press, 2016.

Orsini F. Familiae Romanae. Rome: Tramezini, 1577.

Paine R. The Book of Buried Treasure. New York: MacMillan, 1911.

Parker J. The Early History of Oxford. Oxford: Clarendon Press, 1885.

Patin C. Introduction à l’histoire, par la connaissance des mèdailles. Paris: Jean Du Bray, 1665.

Patin G. C. De Phœnice in numismate imperatoris Caracallæ expressa epistola. Venetia: Franciscum Valuasensem, 1683.

Pellegrino C. Ghosts of Vesuvius. New York: William Morrow, 2004.

Penna V. «Ancient Greek Coins on Greek Banknotes». Abgadiyat 5 (2010): 50–61.

Penna V. «Coins and Words: Perception and Metaphor». In Words and Coins from Ancient Greece to Byzantium. Ed. by V. Penna. Pp. 13–18. Ghent: MER, 2012.

Perassi C. «Monete Amuleto e Monete Talismano». Numismatica e Antichità Classiche 50 (2011): 223–274.

Perassi C. «Gioielli monetali romani dai cataloghi d’asta: Un aggiornamento (2006–2016)». Rivista Italiana di Numismatica e Scienze Affini 118 (2017): 227–258.

Perrot S. «Elephants and Bells in the Greco-Roman World: A Link Between the West and the East?» Music in Art 38 (2013): 27–35.

Petrie F. «The Use of Diagrams». Man 2 (1902): 81–85.

Petrie F. The Palace of Apries. London: School of Archaeology in Egypt, 1909.

Phillips M. «Pelhauquins: Plumbeam Pecuniam de qua Luditur». Journal of the London Numismatic Society 7 (1987): 39–40.

Pick B. Aufsätze zur Numismatik und Archäologie. Jena: Frommannsche Buchhandlung, 1931.

Pinkerton J. An Essay on Medals. London: J. Dodsley, 1784.

Pointer J. Britannia Romana. Oxford: Litchfield, 1724.

Ponting M. «The Substance of Coinage: The Role of Scientific Analysis in Ancient Numismatics». In The Oxford Handbook of Greek and Roman Coinage. Ed. by W. E. Metcalf. Pp. 12–30. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Ponting M., Butcher K. The Metallurgy of Roman Silver Coinage: From the Reform of Nero to the Reform of Trajan. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Poole F. «‘All That Has Been Done to the Shabtis’: Some Considerations on the Decree for the Shabtis of Neskhons and P. BM EA 10800». Journal of Egyptian Archaeology 91 (2005): 165–170.

Poole S. L. «On the Coins of the Urtukis». Numismatic Chronicle 13 (1873): 254–301.

Popper N. Digital Gold. New York: HarperCollins, 2015.

Portères R. «La monnaie de fer dans l’Ouest-Africain au XXe siècle». Recherches Africaines 4 (1960): 3–13.

Powell M. «Money in Mesopotamia». Journal of the Economic and Social History of the Orient 39 (1996): 224–242.

Price M. The Coinage in the Name of Alexander the Great and Philip Arrhidaeus. 2 vols. London: British Museum, 1991.

Puglisi M. «Water Fauna and Sicilian Coins from the Greek Period». In SOMA 2011: Proceedings of the 15th Symposium on Mediterranean Archaeology. Vol. 2. Ed. by P. Militello, H. Öniz. Pp. 763–778. Oxford: Archaeopress, 2015.

Rambach H. «Collectors at Auction, Auctions for Collectors». Schweizer Münzblätter 60 (2010): 35–43.

Regling K. Terina. Berlin: Georg Reimer, 1906.

Renfrew C., Bahn P. Archaeology: Theories, Methods and Practice. 3rd ed. New York: Thames and Hudson, 2000.

Reynolds L. D., Wilson N. G. Scribes and Scholars: A Guide to the Transmission of Greek and Latin Literature. 4th ed. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Richardson D. Others: Third Party Politics from the Nation’s Founding to the Rise and Fall of the Greenback-Labor Party. New York: Universe, 2004.

Richter G. «Late Hellenistic Portraiture». Archaeology 16 (1963): 25–28.

Ripollès P., Singer A. «Coin Evidence for Palaeohispanic Languages». In Palaeohispanic Languages and Epigraphies. Ed. by A. Sinner, J. Velaza. Pp. 365–395. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Roberts K. The Origins of Business, Money, and Markets. New York: Columbia University Press, 2011.

Robertson A. An Inventory of Romano-British Coin Hoards. London: Royal Numismatic Society, 2000.

Robson E., Treadwell L., Gosden C., eds. Who Owns Objects? The Ethics and Politics of Collecting Cultural Artefacts. Oxford: Oxbow, 2005.

Rouillе́ G. Promptuaire des mе́dailles des plus renommе́es personnes qui ont estе́ depuis le commencement du monde. Lyon: Rouillе́, 1553.

Rowan C. «Slipping Out of Circulation: The After-Life of Coins in the Roman World». Journal of the Numismatic Association of Australia 20 (2009): 3–14.

Rowlandson J. «Money Use Among the Peasantry of Ptolemaic and Roman Egypt». In Money and Its Uses in the Ancient Greek World. Ed. by A. Meadows, K. Shipton. Pp. 145–155. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Russell I. «Objects and Agency: Some Obstacles and Opportunities of Modernity». Journal of Iberian Archaeology 9/10 (2007): 71–87.

Sanburn J. «Waiting for Change». Time 181, no. 4 (2013): 37–40.

Sayles W. Ancient Coin Collecting. 4 vols. Iola, KS: Krause, 1996.

Scarth A. Vesuvius: A Biography. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009.

Schaps D. The Invention of Coinage and the Monetization of Ancient Greece. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2004.

Schaps D. «What Was Money in Ancient Greece?» In The Monetary Systems of the Greeks and Romans. Ed. by W. Harris. Pp. 38–48. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Schlanger N. «Coins to Flint: John Evans and the Numismatic Moment in the History of Archaeology». European Journal of Archaeology 14 (2011): 465–479.

Schmidt C., Symes S., eds. The Analysis of Burned Human Remains. 2nd ed. London: Academic Press, 2015.

Schwei D. «The Reactions of Mint Workers to the Tumultuous Second Reign of Demetrius II Nicator». American Journal of Numismatics 28 (2016): 65–104.

Seaford R. Money and the Early Greek Mind. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Sehgal K. Coined: The Rich Life of Money and How Its History Has Shaped Us. New York: Grand Central, 2015.

Shell M. Wampum and the Origins of American Money. Champaign: University of Illinois, 2013.

Shelton M. An Historical and Critical Essay on the True Rise of Nobility, Political and Civil. 2nd ed. London: St. Paul’s Church-Yard, 1720.

Sheppard K. «Flinders Petrie and Eugenics at UCL». Bulletin of the History of Archaeology 20 (2010): 16–29.

Simmons M. «The Day Cash Died». Saturday Evening Post 288 (March/April, 2016): 82–85.

Soren D. Kourion. New York: Doubleday, 1988.

Spanheim E. Les Cе́sars de l’Empereur Julien. Amsterdam: François L’Honorе́, 1728.

Spelman J. Aelfredi Magni Anglorum Regis. Oxford: Theatro Sheldoniano, 1678.

Spinicci P. «Portraits: Some Phenomenological Remarks». Proceedings of the European Society for Aesthetics 1 (2009): 37–59.

Spon J. Recherches curieuses d’Antiquitе́. Lyons: Thomas Amaulry, 1683.

Spufford P. Money and Its Use in Medieval Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Stahl A. «Coinage in the Name of Medieval Women». In Medieval Women and the Sources of Medieval History. Ed. by J. Rosenthal. Pp. 321–341. Athens, GA: University of Georgia Press, 1990.

Stahl A., ed. The Rebirth of Antiquity: Numismatics, Archaeology, and Classical Studies in the Culture of the Renaissance. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009.

Stahl A. «Learning from the Zecca: The Medieval Mint of Venice as a Model of Pre-Modern Minting». Numismatic Chronicle 171 (2011): 347–354.

Stannard C., Frey-Kupper S. «‘Pseudomints’ and Small Change in Italy and Sicily in the Late Republic». American Journal of Numismatics 20 (2008): 351–404.

Stolba V. «Fish and Money: Numismatic Evidence for Black Sea Fishing». In Ancient Fishing and Fish Processing in the Black Sea Region. Ed. by T. Bekker-Nielsen. Pp. 115–203. Aarhus: Aarhus University Press, 2005.

Strada J. Epitome Thesauri Antiquitatem. Lyons: Strada and Guе́rin, 1553.

Strang V, Busse M., eds. Ownership and Appropriation. Oxford: Berg, 2011.

Stroud R. «An Athenian Law on Silver Coinage». Hesperia 43 (1974): 157–188.

Suspene A., Blet-Lemarquand M. «Un coin augustе́en d’е́poque moderne conservе́ au Louvre». Bulletin de la Sociе́tе́ Française de Numismatique 71 (2016): 34–40.

Sutherland C. H. V. Roman History and Coinage 44 BC — AD 69. Oxford: Clarendon Press, 1987.

Sydenham E. The Coinage of the Roman Republic. London: Spink, 1952.

Tarn W. W. The Greeks in Bactria and India. 1st ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1938.

Thierry F. Les monnaies de la Chine ancienne. Des origines à la fin de l’Empire. Paris: Les Belles Lettres, 2017.

Thompson J. D. A. Inventory of British Coin Hoards A.D 600–1500. Oxford: Royal Numismatic Society, 1956.

Thompson M. Alexander’s Drachm Mints I: Sardes and Miletus. New York: American Numismatic Society, 1983.

Thompson M., Mørkholm O., Kraay C., eds. An Inventory of Greek Coin Hoards. New York: American Numismatic Society, 1973.

Thonemann P. The Hellenistic World: Using Coins as Sources. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Thornton J. Africa and Africans in the Making of the Atlantic World, 1400–1800. 2nd ed. New York: Cambridge University Press, 1998.

Toll C. «Minting Technique According to Arabic Literary Sources». Orientalia Suecana 19/20 (1970/71): 125–139.

Trigger B. A History of Archaeological Thought. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Trilling L. The Liberal Imagination. New York: New York Review Books Classics, 1950.

Tselekas P. «Treasures from the Deep: Coins from Hellenistic and Roman Republican Shipwrecks». In Les monnaies de fouille du monde grec (vie-ier s. a.C.): Apports, approches et mе́thodes. Ed. by F. Duyrat, C. Grandjean. Pp. 147–156. Bordeaux: Ausonius, 2016.

Tucci P. «Where High Moneta Leads Her Steps Sublime: The ‘Tabularium’ and the Temple of Juno Moneta». Journal of Roman Archaeology 18 (2005): 6–33.

Tuplin C. «The Changing Pattern of Achaemenid Persian Royal Coinage». In Explaining Monetary and Financial Innovation. Ed. by P. Bernholz, R. Vaubel. Pp. 127–168. Cham: Springer, 2014.

Tyrer F. «A Star Chamber Case: ASSHETON v. BLUNDELL, 1624–31». Transactions of the Historic Society of Lancashire and Cheshire 118 (1966/67): 19–37.

van Alfen P. «Muddle Wrestling: Grappling for Conceptual Clarity in Archaic Greek Money». In M. Canevaro, A. Erskine, B. Grey, and J. Ober, eds. Ancient Greek History and Contemporary Social Science. Pp. 485–511. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2018.

van der Spek R. J., van Leeuwen B., eds. Money, Currency and Crisis: In Search of Trust, 2000 BC to AD 2000. London: Routledge, 2018.

Vargha M. Hoards, Grave Goods, Jewelry: Objects in Hoards and in Burial Contexts during the Mongol Invasion of Central-Eastern Europe. Oxford: Archaeopress Publishing, 2015.

Vaux W. S. W. «On an Unique Coin of Platon, a King of Bactriana». Numismatic Chronicle 15 (1875): 1–19.

Vico E. Le imagini con tutti i riversi trovati et le vite degli imperatori. [Venetia]: Enea Vico, 1548.

Vico E. Discorsi di M. Enea Vico Parmigiano, sopra le medaglie de gli antichi. Vinegia: Gabriele Giolito De Ferrari, 1555.

Vico E. Le imagini delle Donne Auguste Intagliate in Istampa di Rame. Venetia: Erasmo, 1557.

Vigna P., Casey M. The Age of Cryptocurrency. New York: Picador, 2015.

de Villenoisy, F. Le denier de Judas du Convent des Capucins d’Enghien. Enghien: Spinet, 1900.

Von Reden S. Money in Ptolemaic Egypt. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Von Reden S. Money in Classical Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Walckenaer C.-A. «Notice historique sur la vie et les ouvrages de M. Mionnet». Mе́moires de l’Institut national de France 16 (1850): 201–219.

Walker O. The Greek and Roman History Illustrated by Coins & Medals, Representing Their Religions, Rites, Manners, Customs, Games, Feasts, Arts and Sciences Together with a Succinct Account of Their Emperors, Consuls, Cities, Colonies and Families, in Two Parts, Necessary for the Introduction of Youth into All the Useful Knowledge of Antiquity. London: Croom, 1692.

Wang H. Money on the Silk Road. London: British Museum, 2004.

Warburton D. «Work and Compensation in Ancient Egypt». Journal of Egyptian Archaeology 93 (2007): 175–194.

Weatherford J. The History of Money. New York: Three Rivers Press, 1997.

Wenghofer R., Houle D. J. «Marriage Diplomacy and the Political Role of Royal Women in the Seleukid Far East». In Seleukid Royal Women: Creation, Representation and Distortion of Hellenistic Queenship in the Seleukid Empire. Ed. by A. Coşkun, A. McAuley. Pp. 191–207. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2016.

Wigg-Wolf D. «Dating Kalkriese: The Numismatic Evidence». In Römische Präsenz und Herrschaft im Germanien der augusteischen Zeit. Ed. by G. Lehmann, R. Wiegels. Pp. 119–134. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 2007.

Willey G., Phillips P. Method and Theory in American Archaeology. Chicago: University of Chicago, 1958.

Williams D. «Charlotte Sophie Bentinck, Joseph Eckhel and Numismatics». Virtus: Journal of Nobility Studies 25 (2018): 127–143.

Williams D. «Osman Bey of Constantinople: a late 18th century forger of ancient coins». Revue numismatique 176 (2019): 361–383.

Williams D., Woytek B. «The Scholarly Correspondence of Joseph Eckhel (1737–1798): A New Source for the History of Numismatics». Haller Münzblatter 8 (2015): 45–56.

Wood J. A Journey to the Source of the River Oxus. 2nd ed. London: John Murray, 1872.

Woolf D. «Little Crosby and the Horizons of Early Modern Historical Culture». In The Historical Imagination in Early Modern Britain. Ed. by D. Kelley, D. Sacks. Pp. 93–132. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Yourcenar M. A Coin in Nine Hands: A Novel. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1982.

Zeuner F. «Dolphins on Coins of the Classical Period». Bulletin of the Institute of Classical Studies 10 (1963): 97–103.

Zhou X., Kim S., Wang L. «Money Helps When Money Feels: Money Anthropomorphism Increases Charitable Giving». Journal of Consumer Research 45 (2019): 953–972.

Zwart P. Islington: A History and Guide. London: Sidgwick & Jackson, 1973.