Первая на русском языке книга Мари Саат, одного из авторов сборника «Эстонская молодая проза», содержит основную часть до сих пор ею написанных произведений. Четыре рассказа, открывающие книгу, представляют собой как бы развернутые психологические этюды. В повести «Катастрофа» анализируются прежде всего этические проблемы; в повести «Как быть с матерью?» наряду с этическими существенное место отводится и социальным вопросам, особенно касающимся жизни современной эстонской деревни.
Этот белый, с шелковистой шерстью пудель жил на втором этаже двухэтажного деревянного дома, неподалеку от Кадриоргского парка.
Дом был старый, но хорошо сохранившийся — не так давно его покрасили в коричневый цвет, крыша была покрыта прочным толем, на окнах висели чистые тюлевые занавески.
Пудель жил в двухкомнатной квартире, с кухней и плитой, которую топили дровами. Можно сказать, что собака эта выросла на диване. Правда, постоянное место пуделя находилось под столом — там было тихо, темно и уютно. Но когда ему надоедало сидеть под столом или хотелось посмотреть телевизор, он забирался на диван и устраивался рядом с хозяйкой. Хозяин с хозяйкой жили вдвоем, детей, если не считать пуделя, у них не было. Днем они уходили на работу и запирали пуделя в квартире. Прежде у них жил еще большой черный кот, но кот умер, и хозяйка сказала, что, кроме пуделя, ей никто больше не нужен.
Пуделю, разумеется, это польстило, но, с другой стороны, жить вместе с котом было куда интереснее.
Еще в щенячьем возрасте ему втолковали, что нельзя приставать к коту, лаять на него и гоняться за ним; но уже тогда пудель начал понимать, что, когда тебя никто не видит, ты можешь делать что хочешь. Кот не мог на него наябедничать. Поэтому надо было подождать, пока они останутся одни. И тогда пес, подкравшись к коту, хватал его за хвост. Ему нравилось, как кот фыркает. В несколько огромных прыжков он загонял кота на стул, оттуда на стол, а иной раз и на шкаф, и караулил, чтобы кот не задремал или не слез вниз. Дразнить толстого черного кота доставляло пуделю тайную радость. Только следовало соблюдать осторожность, чтобы кот не слишком разозлился и не заехал ему лапой — он расцарапал бы ему нос и все бы раскрылось.
Вечерами, когда хозяева занимались своими делами, пудель не обращал на кота никакого внимания, будто его и не было.
Когда кот умер, пудель несколько дней тосковал, даже скулил и выл потихоньку. Он понимал, что кот никогда больше не вернется и уже никто не будет, дразня его, ходить по комнате, вспрыгивать на стул, оттуда на стол, на шкаф и шипеть, как сердитый кофейник.
Задним числом пудель, можно сказать, полюбил кота и даже испытывал муки совести из-за того, что так безжалостно издевался над ним.
— Гляди-ка, наш пудель оплакивает кота, — сказала хозяйка, — а ведь какой-нибудь другой собаке было бы все равно. — И она принялась утешать пуделя.
Пудель, однако, довольно быстро смирился с одиночеством. Не так уж это и долго — восемь-девять часов продремать под столом. Затем возвращались хозяин или хозяйка и выпускали пуделя погулять во двор.
Двор был обнесен высоким прочным забором с воротами. За домом росли пять яблонь и несколько кустов крыжовника; перед домом была песочница и висели качели; посыпанная щебенкой дорожка бежала по утоптанной траве от входных дверей к воротам.
В доме жили еще две собаки: умная овчарка Берта и маленькая глупая шавка Квин. Иногда все трое встречались во дворе. Квин обожала Берту. Она пыжилась, воображая себя и впрямь королевой, и лаяла, как ей казалось, с достоинством и так же басисто, как овчарка. Тем не менее чувствовалось, что Берта относится к ней свысока, с легким презрением. Пудель и Берта ладили между собой. Хотя пудель и не питал к Берте никаких особых чувств, он был расположен к ней дружелюбно, как и ко всему вокруг (лишь мелкие твари вроде Квин и кота раздражали его), и, похоже, Берта ценила интеллигентность пуделя. Случайные собаки во двор не забегали, потому что вокруг был прочный забор, а ворота всегда на запоре. Не соприкасался с ними пудель и на улице. Он шел всегда на поводке, рядом с хозяевами, поэтому он ничего не знал о жизни вне дома и двора — все остальное было прогулкой, картинками, время от времени сменявшимися перед его взором.
Обычно они гуляли в парке. Народу там было мало. Но чтобы попасть в парк, надо было пройти мимо старого развалюхи-кафе и пивной будки, вокруг которой вечно толпились гогочущие мужчины. Иногда от толпы отделялся какой-то кособокий и косоглазый человек, покачиваясь, подходил к ним и наклонялся, пытаясь погладить пуделя: «До чего же красивый белый пудель!»
Хозяин резко тянул пуделя вперед и говорил хозяйке, что по таким местам следовало бы пройтись бульдозером. Пудель послушно вышагивал рядом с ними.
Как-то в полдень пудель дремал в одиночестве под столом и прикидывал, сколько еще осталось до вечерней прогулки. Неожиданно он услышал на лестнице шаги. Пудель насторожился — в эти часы большинства жильцов обычно не было дома и они не ходили по лестнице, да и шаги были чужие.
Шаги все приближались и наконец замерли у дверей его квартиры. Шелковистая шерсть пуделя встала дыбом. Неужто вор! Что же делать? Будь хозяйка дома, пудель помчался бы к дверям и оглушительно залаял, чтобы показать, какой он верный пес. Но как быть сейчас?
В замочной скважине заскрежетал ключ. Дверь скрипнула и тихонько отворилась. Пудель замер под столом, стараясь казаться как можно меньше, и горящими глазами оглядел вошедшего с ног до головы: грязные сбитые полуботинки, зеленовато-синие, не знавшие утюга брюки с бахромой, тяжелое серое пальто и большой красный нос. Пудель заметил, что мужчина клонится вправо, а его глаза над пунцовым носом смотрят в разные стороны… Да это же тот самый косоглазый, который у пивной будки каждый раз порывался погладить его! Пудель совсем струхнул, он почувствовал, как внизу живота у него все сжалось — это было давно задуманное вторжение! Теперь бандит убьет его и очистит квартиру, унесет телевизор, вышитую диванную подушку, и хозяйка, когда вернется домой, найдет лишь окровавленный труп своего любимого белого пуделя. Пудель так ясно представил себе это, что в ужасе взвизгнул.
— Ну-ну, — сказал мужчина и наклонился к нему.
Вытянув руку, мужчина почти залез под стол. Пудель прижался к стене и негромко зарычал, но мужчина словно пытался ободрить его, как будто о н был здесь хозяином. Пудель дрожал от напряжения: его возмущало наглое поведение мужчины, но в то же время оно сулило и какую-то надежду. Он предостерегающе рычал, готовый в отчаянье не то вцепиться мужчине в лицо, не то еще глубже забиться в угол, и от волнения даже не заметил, как на его шее оказался поводок и его выволокли за дверь — лишь лапы пуделя еще пытались оказывать какое-то сопротивление.
Только очутившись за воротами, пудель понял, что случилось: самое ужасное из всего, что вообще могло случиться. Он, страж квартиры, вместо того, чтобы задержать вора и защитить квартиру, сам дал похитить себя. А ведь еще вчера он рвался из рук хозяйки и как лев пытался вонзить клыки в горло почтальону, который принес телеграмму. Все это было так ужасно, что пудель, охваченный безумным стыдом, поджал хвост, как будто он был голый и стеснялся этого.
Мужчина шагал спокойно, покачиваясь из стороны в сторону, и понемногу пудель начал приходить в себя. До него дошло, что из квартиры похищен только он. Даже дверь снова закрыта на ключ! Но ведь это, должно быть, неспроста: значит, этот тип явился именно за пуделем. Пудель знал, что у него красивая курчавая шерсть, и какой-то внутренний голос тут же шепнул ему: этому человеку нужна собачья шапка.
Таким образом, из-под кухонного стола пудель попал в водоворот самых противоречивых чувств, в положение, при котором люди, как правило, начинают искать веревку и крюк; потому он так послушно и ковылял рядом с незнакомцем, ничего не замечая вокруг: ни дребезжащего трамвая, ни других собак, что-то вынюхивавших на аллее, ни бродячих кошек, ни даже первой, еще сонной весенней мухи на собственном носу. Если бы ему вздумалось сейчас пожелать чего-нибудь, то он наверняка пожелал бы, чтобы явился собаколов и в два счета покончил с этой запутанной, жуткой и позорной историей.
Наконец кружными путями они добрались до пивной. Мужчина встал в очередь и отпустил поводок. Пудель мог бы убежать, удрать куда угодно. Он уже собрался было так и сделать: мышцы его напряглись, он недоверчиво взглянул, правда ли ремешок лежит на земле, вздрогнул. И понял: бежать некуда. Он без всякого сопротивления отступился от своих дел, своих обязанностей, своего дома, только скулил и дрожал под столом, и вот теперь остался за дверьми. Как ему оправдаться перед хозяйкой?
Пудель уселся у пивной будки, уселся прямо в пыль, чистым белым задом в лужицу пролитого пива. Со всех сторон слышались рыгания, причмокивания, грубые раскаты смеха.
— Ну-ну, Бобик, разлегся тут! — сказал мужчина и пнул его ногой в бок.
Они снова пошли: по какой-то улице, через какой-то двор, поднялись по какой-то лестнице, и вдруг пудель понял, что стоит перед дверью собственной квартиры. Он завизжал, заскребся в дверь и так яростно стал хватать зубами дверную ручку, что мужчина еле вставил ключ в замочную скважину.
Наконец-то пудель снова оказался дома, замок за его спиной защелкнулся, и он, тяжело дыша, начал приходить в себя после такого небывалого чуда. Он был в своей квартире, дверь заперта на ключ, а мужчина и не подумал войти вслед за ним. Да, шаги спускались вниз по лестнице. Пудель забрался передними лапами на подоконник и выглянул в окно. Мужчина вышел из ворот; слегка покачиваясь, он неторопливо шел по узкой улице, пока не исчез из виду.
Но кто знает, может, квартиру за это время ограбили? Пудель тщательно обследовал кухню и обе комнаты. Его блестящая эмалированная миска для еды была на месте, цветастая подстилка тоже, и диван, и телевизор, и кресла, и фикус… Все вещи, как и положено, стояли на своих местах. И, что самое главное, — в доме не было чужого запаха, если не считать еще державшегося у кухонной двери слабого духа его похитителя.
Пудель улегся под столом и с тревогой стал ждать возвращения хозяев. Все-таки они поймут, не сомневался он, поймут по каким-то особым приметам, которых ему никогда не постичь. Возможно, они уже заходили домой?..
Вернулась хозяйка. Пудель подскочил к ней и принялся лизать руки.
— Фу! — воскликнула хозяйка, отгоняя его.
Она все знает и сердится, заподозрил пудель и робко помахал хвостом. Но хозяйка дала ему птичью кость. Она ничего не знала и ничего не заметила, даже того, что невинный и всегда чуть рассеянный взгляд ее любимца стал тревожным, а глаза беспокойно бегают по сторонам.
Ночью пуделю мерещилось всякое: бесконечная узкоколейка среди облезлых заборов и старых покосившихся домов; грязь, жухлая трава и пробивающиеся зеленые стебельки; портовые краны и маслянистое плещущееся море; потом протяжно завыла сирена и черные стоптанные полуботинки, подняв облако пыли, прошлепали мимо него; затем откуда-то появилась свора похотливых бродячих собак, и ему пришлось обороняться, он отчаянно задрыгал передними и задними лапами и проснулся.
Он лежал на своей цветастой подстилке, ясное утро заглядывало в окно, и пудель решил, что все происшедшее с ним было лишь скверным видением, дурным сном. А если это и случилось наяву, то ведь все кончилось благополучно, так что невозможно сказать, что это за история — плохая или хорошая, кошмар или же волнующее, дурманящее приключение. Весь день он продремал на своей подстилке, снова и снова переживая вчерашние впечатления, и обнаружил, что время пробежало быстрее, чем во все предыдущие дни вместе взятые, и даже быстрее, чем в те дни, когда еще был жив кот.
Через день на лестнице опять послышались шаги. Те же самые шаги. Пудель вскочил и в тревоге закружил по квартире. Это был не сон. Незнакомец уже ковырялся в замке.
Мужчина стоял на пороге. Пудель замер, глядя на него. Мужчина стоял, все в том же пальто, опустив руки, волосы у него были встрепаны; голову он держал немного набок и смущенно улыбался. В кухонное окно светило солнце, и во рту мужчины, справа, ослепляюще сверкал стальной зуб.
— Ну, мой тайный пудель, — хрипло произнес мужчина.
Пудель вильнул хвостом и, как и мужчина, осклабился. Эти негромкие хрипловатые слова были ему куда больше по душе, чем недавнее «бобик».
— Ну, пошли прогуляемся!
Мужчина надел на пуделя поводок и вытащил его за дверь. Пудель о б я з а н был хоть немного посопротивляться, и хотя в нем неожиданно пробудилась какая-то симпатия к мужчине, он не смел полностью утратить бдительность. Ибо кто знает. На всякий случай он слегка поупирался и тихо, чтобы не услышал кто-нибудь из соседей, случайно оказавшихся дома, зарычал; он сделал это главным образом для того, чтобы усыпить в себе чувство долга. Да и что ему еще оставалось? Не пристало же кусать знакомого и тем более лаять на него. К тому же мужчина запер, как положено, дверь.
Что произойдет сегодня, вернется ли он домой? — размышлял пудель, охваченный легким волнением. Но небо было такое голубое и воздух такой чистый, свежий, что все тревоги казались пустыми.
Они шли по парку. Оглушительно, как тысяча маленьких трамваев на повороте, свистели зяблики и синицы. Мужчина отпустил поводок, и теперь пудель мог прыгать и валяться на зеленой траве, что всегда очень не нравилось его хозяину. Затем они добрались до моря. Пудель гулял здесь и раньше, но никогда прежде не видел он столько синевы, сходящейся сверху и снизу, казалось, его поместили в бездонную голубую миску. На песчаном краю миски, на камнях, сидели большие белые птицы. Пудель с лаем устремился к ним, птицы взмыли в воздух и злобно закричали. Пудель совсем потерял голову, птицы волновали его куда сильнее, чем кот. Он заливался лаем и прыгал среди птиц, горя желанием рвать, кусать, трепать… Мужчина, стоя поодаль, смеялся. Пудель не замечал ничего, кроме чаек, и все-таки смех мужчины дошел до него, внутри у пуделя все задрожало, будто там зазвенели кофейные чашки.
— Бобик-Бобик-Бо-обик, — дразнил его мужчина.
Пудель подлетел к мужчине и, не помня себя от возбуждения, зарычал, запрыгал.
— Ну-ну! — словно испугавшись, воскликнул мужчина и отдернул руку — с нее капала кровь.
Пудель пришел в ужас. Он заскулил и, пытаясь загладить свою вину, лизнул мужчину. Но тот как будто был недоволен, он щелкнул пуделя по носу и вытер руку о пальто.
Они пришвартовались у пивной будки. Пудель никак не мог отдышаться. Высунув язык, он чуть было не уселся тут же в пивную лужу, но вовремя вспомнил о своей белоснежной шубе. К тому же он увидел толпу галдящих мужчин, от которых разило пивом. Пуделю стало стыдно.
Он отступил в сторону, к окну кафе, и осторожно, чтобы не запачкать зад, присел. Мужчина и его приятель, с пивными кружками в руках, остановились рядом с ним. Пудель охотно спрятался бы за угол, сделав вид, что не имеет с ними ничего общего. Но это было бы невежливо по отношению к человеку, который столько дал ему и в руках которого были ключи от его квартиры. Так что он попытался лишь укрыться за мужчинами, которые о чем-то громко говорили. Из кружек на голову пуделя плескалось пиво, это было неприятно, он встряхивался и начинал быстро моргать глазами. Хотелось домой. В горле стало больно и горько, пасть его раскрылась сама собой, и он заскулил.
— На, Бобик, — сказал мужчина и кинул ему огрызок колбасы.
Колбаса сильно отдавала чесноком; только сам хозяин иногда ел такую колбасу, а пудель, как и его хозяйка, терпеть не мог запаха чеснока. Вот до чего он докатился, да еще и «бобиком» его обозвали. Он лег на живот и, поскуливая от собственного бессилия, принялся грызть отвратительно вонявшую колбасу.
— Ну-ну, — вдруг воскликнул мужчина, — хватит валяться! — И схватил поводок.
С той поры пудель стал вести двойную жизнь.
С утра он ждал мужчину: когда он думал о солнце, траве, о прогулке, его охватывало приятное, теплое, волнующее чувство. Мужчина являлся всегда в одно и то же время, около полудня. Если он не приходил, пудель начинал беспокойно бегать взад-вперед по комнате, не понимая, в чем дело. Почему мужчина опаздывает? В конце концов, потеряв всякую надежду, пудель заключал, что мужчина не придет.
Но почему же? — с грустью думал пудель, сидя у плиты. Ему надоели прогулки? Он больше не хочет?
И тут пуделя осеняло: мужчина нашел себе новую собаку! Но как же так? И он озадаченно покусывал свою мохнатую ляжку.
Разве я не красивый?
Кого бы мог предпочесть мужчина? Какую-нибудь напыщенную мадаму вроде Берты или шавку, похожую на Квин? Так вот он какой. Этот пройдоха и ворюга в излохмаченных штанах, которые никогда не видели утюга, шляется по городу и выманивает порядочных собак из их домов! Пудель ненавидел мужчину. Он рычал, он готов был схватить его за ноги, вцепиться в перекатывающийся кадык, как только мужчина войдет в комнату. Он бы гневно залаял, раздайся за дверью хоть малейший шорох.
Но в доме стояла тишина.
Пудель был пленником. Ему не оставалось ничего иного, как скулить.
Пудель улегся на свою подстилку.
Мужчина не придет, успокаивал он себя. Это позорное приключение подошло к концу. Наконец-то все встало на свои места: хозяйка хлопочет на кухне, в плите потрескивает огонь.
И все-таки в душе пуделя затаилась непонятная грусть, похожая на легкую туманную дымку, и постепенно перед его глазами замелькали картинки: сперва в тягучую темноту стали вползать неясные расплывчатые фигуры, какие-то тени, затем они начали обретать очертания, стали ярче, пока наконец все не превратилось в пеструю карусель; он несся впереди стаи бродяг — за ним по пятам охваченные страстью псы; задыхаясь, его нагоняла приземистая криволапая дворняга с огромной челюстью и мощной грудью; белоснежный мячик катился впереди, не давался; им владела одна мысль; я самый красивый; чем больше собак жаждало его, тем красивее он становился в собственных глазах; несколько ловких приемов — и он оторвался от стаи, подлетел к мужчине, закружился у его ног.
— А ты псина что надо, — сказал мужчина и сдавил ему горло.
Пудель очнулся — оказывается, у него на голове лежала подстилка; он выбрался наружу — хозяин с хозяйкой были на работе. Пудель почувствовал, как внутри у него что-то затрепетало, и, стыдно признаться, он опять был готов идти. Его манили загаженные окрестности пивной будки, запах пива и осоловелые мужчины. Он с какой-то затаенной радостью ждал именно этого конечного пункта прогулки.
Особый, очень похожий на пивной, запах постоянно обволакивал мужчину; сильнее всего пахло изо рта, когда он разговаривал с пуделем. Так пахло от мужчины не только около пивной будки; этот запах усиливался, стоило мужчине лечь в тени под деревьями где-нибудь в укромном месте и приложиться к маленькой сверкающей бутылочке. Лежа рядом с ним и размышляя, пудель начал догадываться, что это не мужчина пахнет, как пивная будка, а наоборот: мужчина сам и з д а е т этот запах и передает его пивной будке, другим людям, даже хозяину пуделя, потому что временами пудель и у него замечал слабый намек на этот запах. Мужчина превращался в глазах пуделя в божество. Одно было плохо: чем сильнее тот старался пахнуть, тем слабее и сонливее он становился, такое выделение запаха, которое было не под силу пуделю, казалось очень нелегким делом, и однажды мужчина так перестарался, что не смог подняться на ноги.
Приближался вечер. Пуделя охватило беспокойство: ведь ему давно пора домой. Он тихонько повизгивал, тянул мужчину за рукав, но тот лишь мычал. Пудель пришел в отчаянье. Кто впустит его в дом? Кто откроет дверь и закроет ее за ним?
Вдруг пудель почувствовал, что хозяйка уже на пути к дому. Ей оставалось пройти всего несколько кварталов! Забыв о мужчине, пудель припустил со всех ног. Что-то как бы подтолкнуло его на этот поступок. Он несся быстрее такси и мощным прыжком перемахнул через ворота. Но тут он беспомощно остановился — в квартиру-то не попасть.
И тогда он увидел Берту.
Берта сидела у своего окна и с презрительным достоинством смотрела пуделю прямо в глаза. Пудель съежился, непроизвольно поджал хвост. Итак, теперь его тайная сущность известна Берте.
Хозяйка вошла в ворота, всплеснула руками, вскрикнула. Пудель завизжал от отчаяния, заметался вокруг хозяйки и завыл, как пароходный гудок.
Хозяйка, сопровождаемая пуделем, с шумом взлетела по лестнице, подергала дверную ручку, но дверь была заперта. Она открыла дверь, ворвалась в квартиру, обошла ее. Все было в порядке. Тем не менее хозяйка страшно рассердилась. Пудель предусмотрительно забился под стол, по хозяйка сердилась не на него.
— Бедный пес! — воскликнула хозяйка, искупала пуделя в ванне, накормила его. А нагорело хозяину, когда тот вернулся домой: как это он оставил собаку во дворе.
Из всего этого пудель сделал для себя полезный вывод: если он окажется за дверью, то ругать будут не его. Так что в любом случае лучше вернуться домой, нежели опоздать. Этот урок придал ему уверенности: он уже не так зависел от ключей мужчины; он мог привередничать, даже огрызаться, удирать вперед или отставать, вовсе терять мужчину из виду. Теперь он зависел только от того, выведут ли его на прогулку. Это увеличивало его свободу и усиливало тоску по мужчине. И все-таки он понимал лучше, чем когда-либо прежде, всю безнравственность своих помыслов: он потерял уважение Берты.
Вечером, играя во дворе, Берта старалась держаться от него подальше, не замечала его. Квин, подлизываясь к Берте, буквально захлебывалась в презрительном тявканье. Однако поведение Квин пробуждало в пуделе ядовитую радость: он был сильнее их. Ему казалось, что он стоит посреди широкого поля, а за ним собаки, тысячи собак, все собаки, сколько их вообще есть на свете, и все они словно застыли по стойке «смирно», задрав лапу, и в этой угрожающей тишине слышно, как ветер шуршит в траве. В стороне, под деревьями, притулились Квин и Берта. Он еще немного выжидает, наслаждаясь этой тишиной, а затем лает: вся тысячеголовая стая кидается на этих двоих и, как кошку, загоняет Квин на дерево! Пусть она там потрясется, толстая, изнемогающая от страха и усталости, а они, разинув пасти, ждут внизу, клыки их обнажены, как лес отточенных кухонных ножей. Пудель стоит на холме, за ним криволапая дворняга; Берта, припав мордой к земле, на брюхе ползет к нему; пудель — маленький, белоснежный — стоит, расставив лапы, ветер треплет его шерсть, а за ним угрожающе рычит черно-буро-белое поле. Но пудель отпускает Берту и даже позволяет Квин слезть с дерева — он выше их.
У мужчины была странная привычка, с которой пудель никак не мог примириться: он любил шляться по задворкам и воровать с веревок сохнувшее белье.
Пудель не отставал от мужчины. Он нехотя ковылял за ним по пятам и ворчал: человек, который умеет так искусно управлять своими запахами, занимается столь низменными делами.
Эта привычка и погубила мужчину. Однажды стиравшая белье женщина поймала его на месте преступления. Огромная, как дорожный каток, она с криком набросилась на мужчину, и тот ничего не смог поделать, потому что как раз перед этим он снова отдал немало сил сверкающей бутылочке.
Запутавшись в веревках с бельем, они свалились наземь, увлекая за собой шесты, простыни, штаны, рубахи, и забарахтались в этой бело-розовой куче, поднимая клубы пыли.
Пудель забился в угол двора и беспомощно рычал. Мужчина был его другом, но не мог же пудель кинуться на выручку застигнутому на месте преступления вору.
Вскоре их окружила толпа. Появились и люди в серой форме. Они поставили мужчину на ноги и, взяв его под мышки, куда-то потащили.
Пудель по-прежнему сидел в углу двора. Мужчину увели, но пудель не решился пойти вслед за ним, потому что догадывался: мужчина утратил независимость, он уже не идет куда хочет, поэтому он не может вести за собой и пуделя. Пуделя могли бы повести за собой люди в серой форме, но пудель не был с ними знаком.
Он потрусил к дому и обнаружил, что ворота заперты. Правильно, ведь они всегда заперты. Как же он в прошлый раз попал домой? Пудель, дрожа, уселся перед запертыми воротами и тщетно пытался вспомнить, каким же образом он тогда оказался во дворе.
На этот раз хозяйка побранила его, и пудель понял еще одну истину: когда он ждет у дверей, попадает хозяину, а у ворот ждать нельзя — в этом случае виноватым оказывается он сам.
Пудель, глубоко задумавшись, лежал под столом. Ведь в конце концов все кончилось благополучно. Эта история и так зашла слишком далеко. Берта и Квин презирают его, дважды он оказывался за порогом — а в последний раз мог запросто угодить и в руки собаколову: кто бы доказал, что он сидит у своих ворот?
И все-таки, сколько бы он ни думал и ни объяснял себе эту историю, он уже не находил в комнате покоя. Дни по-прежнему бежали один за другим, но воспоминания о мужчине и тайной жизни не угасали. Наоборот, они становились все сильнее, как запах, который испускал мужчина, и причиняли боль.
Мужчина все время стоял у него перед глазами, и в то же время пудель никак не мог увидеть его отчетливо. То вспоминались ему ботинки, то забавные косые глаза и стальной зуб, но ни разу не смог он представить мужчину целиком и ясно. Пуделя охватила тоска, образ мужчины преследовал его: он вдруг увидел в нем как бы нескольких хозяев. Один из них был настороженный, крадущийся тайком, стреляющий по сторонам глазами; другой какой-то смущенный, будто в чем-то виноватый перед пуделем; третий рассеянный, изможденный, воняющий чем-то невыносимо кислым — он пребывал в каком-то ином, недоступном для пуделя мире; и, наконец, истинный хозяин, идущий вперевалку, из-под ног его разлетаются голуби, он идет куда хочет, идет так далеко, как хочет. Пуделю недоставало этого мужчины. Он вдруг обнаружил, что в комнате тесно и душно. Он беспокойно бегал взад-вперед, скулил и не мог дождаться, когда наконец вернутся хозяева и выпустят его во двор. Но и во дворе было не легче. Двор был окружен высоким забором. Здесь некуда было устремить взгляд.
Пудель заметил, что ему уже плевать на уважение Берты, плевать на хозяина и хозяйку, на кухню и вообще на все. Ему хотелось только увидеть мужчину, потому что все эти чувства, эти отдельные детали преследовали его, не давали покоя.
Как-то воскресным утром, когда пуделя спозаранку выпустили во двор, скрипнули ворота — это вошел почтальон с газетами и забыл прикрыть калитку. Пудель на миг заколебался, а потом выбежал на улицу. В эту минуту он почти ничего не ощущал — ни страха за последствия побега, ни особой тоски по мужчине. Утро было ясное, солнечное, теплое, и он просто бежал, привычно принюхиваясь.
Через несколько часов, вдосталь набегавшись, он вдруг осознал, что произошло: он убежал от своей прежней жизни, и теперь нет у него ни той, ни другой. У него больше нет хозяев.
Пудель беспомощно остановился на лужайке посреди парка. Он понял, что свободен, совершенно свободен и может делать что хочет. Для него нет больше никаких обязанностей, никаких запретов, приказаний, и ему не надо ни за кем бежать. Но что же делать теперь, куда идти? И тут он почувствовал, что ему недостает того мужчины совсем по другой причине — пуделю хотелось иметь товарища. Им мог быть только мужчина. Он сумел понять пуделя и никогда не стал бы стеснять его свободу: он никогда не водил пуделя на поводке, разве что раза два в самом начале, — вместе с ним можно пойти куда угодно, можно пойти куда угодно и без него, чтобы потом, описав круг, встретиться где-нибудь в другом месте.
Может, он все-таки найдет мужчину возле пивной будки?
У будки, как обычно, гудела толпа. Пудель, принюхиваясь, кружил вокруг, его волновал запах — запах мужчины, и пуделю все казалось, что его мужчина находится где-то здесь, рядом.
— Глянь-ка, пес ищет своего дружка, — заметил кто-то из толпы и пнул его носком ботинка.
Пудель подался прочь, потрусил по улице к центру города. Какая-то коротконогая дворняга увязалась за ним, пытаясь цапнуть за ляжку. Но пудель даже не заметил этого. Мир вдруг стал необычно тихим и пустым. Его окружали звуки шагов, шум машин, голоса, пыль, звон трамваев, а внутри было пусто и темно.
Неожиданно он уловил на другой стороне улицы все тот же знакомый запах. Тоска по мужчине волной обдала его, и пудель устремился на мостовую.
Что-то с грохотом обрушилось на него. Пуделя пронзила дикая боль, он взвизгнул и почувствовал, как теплой лужицей растекается по асфальту.
Первые шесть лет моей жизни прошли в большом каменном доме. Я помню, что в этом доме были красивые квартиры с блестящими паркетными полами и ванными. Двор был просторный и пыльный. Помню продолговатую, похожую на буханку хлеба горку, столбы для бельевых веревок и кучу угля у окон подвала. Я никогда не играла во дворе, лишь проходила по нему, держась за руку старенькой тети — до парка и обратно. Поэтому я не знала ребят со двора, разве что со слов мамы или старшего брата. Но я помню, что завидовала им, когда они зимой съезжали с горки: лежа животом на санках, на лыжах, просто на собственном заду. Они кричали и смеялись.
Когда мы переезжали, к моему брату зашли проститься два мальчика, Эндель и Хендрик. Мне было известно, что они братья. Эндель — приземистый, белый и пухлый, как тесто для булки, был на полголовы ниже меня, хотя и старше на несколько лет. Он без конца смеялся, широко разевая рот, сверху у него не было ни одного зуба. Хендрик был выше и старше Энделя, даже выше моего брата, со светлыми встрепанными волосами. Я знала, что Эндель плохой мальчик, самый хулиганистый в нашем дворе, Хендрик же был серьезным. Это приводило меня в замешательство, я думала, что большие мальчики должны быть хуже маленьких.
Окончив школу, я устроилась на работу в плановый отдел одного учреждения. Оказалось, что в этом учреждении работает и Хендрик. Я видела его только один раз в жизни, семнадцать лет назад, когда он и Эндель приходили прощаться с моим братом, и узнала его лишь по фамилии; моя мать была знакома с его матерью по работе и потому в нашем доме иногда упоминалась их фамилия и говорилось об их семье.
Хендрик был инженером по НОТ. Никто не знал, чем он толком занимается и что вообще входит в обязанности инженера по НОТ, полагали, что эта должность — одно очковтирательство; однако сам Хендрик считался человеком умным. То было общепринятое мнение, в котором никто не сомневался, ни те, кто относились к нему хорошо, ни те, кто его терпеть не могли. В учреждении многие питали к нему неприязнь, потому что он всегда поступал так, как считал правильным, и, простодушно улыбаясь, выкладывал прямо в лицо все, что думал, — в общем, вел себя весьма нагло. Я не знаю точно, что такое настоящий ум, но мне кажется, что Хендрику были присущи честный, бесстрашный ум и ясное свободное мышление, не обремененное и не затуманенное самолюбием. На такого человека можно смело положиться в беде, и рядом с ним дети не боятся темноты.
Обычно на работе бывает так, что когда сидишь за столом и глядишь в окно, тебя считают бездельником, а если выйдешь за дверь покурить, никто не станет смотреть косо — это считается удовлетворением естественных потребностей. Я и еще одна девушка выходили покурить каждый час. В коридоре стояли большие мягкие кресла. То и дело по коридору прохаживался взад-вперед и Хендрик. Он не курил — слонялся просто так. Иногда моя приятельница пыталась втянуть его в беседу, но получала лишь односложные ответы, да и то на неоднократно повторенный вопрос. Но иной раз Хендрик сам подходил к нам и вступал в разговор. Ему нравилось говорить о джазе. Я знала его прежде всего по фамилии, но именно потому, что я знала, с кем имею дело, он казался мне хорошим знакомым: коренастый, хотя и высокого роста, со светлыми встрепанными волосами, и улыбался он теперь так же, как когда-то его брат Эндель, обнажая испорченные синеватые зубы и нездоровые десны. Мне были не совсем приятны его слишком уж мужественная фигура, открытая теплая улыбка и то, что, входя в азарт, он брызгал в лицо собеседника слюной. И тем не менее я испытывала разочарование, когда не видела его в коридоре или же, если и видела, не могла с ним поговорить.
Однажды Хендрик не вышел на работу. Пронесся слух, что он будто бы свихнулся, выпрыгнул из окна третьего этажа и сломал руку… Теперь многим стало казаться, что он и прежде нес чепуху, что, в сущности, он никогда и не был вполне нормальным. Эти перешептывания и пересуды сопровождались смущенными улыбками.
Спустя несколько месяцев Хендрик снова появился на работе. Рука у него срослась неправильно и осталась искривленной. Он как будто замкнулся в себе, казался подавленным и стал похож на прежнего серьезного мальчика Хендрика. Думали, что его гнетет сознание того, что его считают сумасшедшим; полагали, что он знает о своей болезни; и в то же время все искренне сочувствовали ему, как самому обыкновенному человеку, у которого неправильно срослась рука. Он продержался несколько недель, а затем снова пропал. Самой мне работа вконец осточертела, вернее, мне стало невыносимо изо дня в день сидеть как проклятой на одном и том же месте, и я пошла учиться дальше. И там, в другом городе, я познакомилась с Энделем. Эндель уже не смеялся, как прежде, во весь рот; большей частью уголки его губ подергивались в легкой усмешке, и лишь изредка, слишком уж развеселившись, он принимался что-то тихо напевать. И вообще я познакомилась с ним как с совсем новым человеком; мне ни разу не пришло в голову связать его со своим детством или с Хендриком. Я не расспрашивала его о Хендрике. Не потому, что боялась причинить ему боль — просто мне и в голову не приходило, что он может сообщить мне что-нибудь о своем брате. Однако бывая дома и встречаясь с бывшими сослуживцами, я всегда справлялась о состоянии Хендрика — он по-прежнему находился в больнице.
И вот как-то ночью я увидела сон: я увидела Хендрика. Он то широко улыбался, обнажая испорченные зубы и брызгая слюной; то казался подавленным, съежившимся, будто ему холодно; я смотрела на его встрепанные волосы, пряди которых торчали в разные стороны; я знала, что временами он ненормален, и все-таки не боялась его, ощущала прежнюю детскую доверчивость к нему. Мы говорили о его брате, хотя и сейчас, во сне, я не воспринимала их как братьев — скорее, Хендрик представлялся мне моим собственным братом. Я как будто искала у него помощи; говорила, что люблю Энделя, что он не просто нравится мне или я в него влюблена, а что ничего подобного со мной никогда не случалось, что он близок мне, как-то по-особенному близок, и если он чувствует то же самое, то нельзя же нас за это осуждать. Я видела, что Хендрик готов нам помочь, что он на нашей стороне, и в то же время я чувствовала, что он слишком слаб для того, чтобы можно было на него положиться, казалось, я всем своим существом ощущала, как ему плохо: у него высокая температура, его бросает то в жар, то в холод, голова странно гудит; ему трудно воспринимать реальность как реальное, верить, что он бодрствует, трудно заставить себя нести за что-то ответственность. Я понимала, что на самом деле не сплю, и я сказала Хендрику: «Все бы ничего — самой смерти я не боюсь, но мне не по себе от сознания, что меня убьют».
Я почему-то знала, что меня убьют, и меня действительно охватил ужас оттого, что срок, когда явится женщина-убийца, уже определен, и я не могу его изменить; к тому же сознание этого угнетало меня, во всем этом было что-то унизительное — смерть не придет неожиданно, случайно, как к дикому животному, она наступит как будничное явление в заранее назначенный час — будто я боров, откормленный на рождество.
Мы разговаривали на улице. Шел мокрый снег. Было скользко. Вдоль длинной белой дороги бежали черные ледяные полосы. Мы стали кататься по ним. Одну из улиц преградила продолговатая горка, похожая на буханку хлеба. Хендрик почему-то стал съезжать с нее на животе, головой вперед. В это мгновение я подумала, что самое большое счастье на свете — это умереть сумасшедшей. Может быть, из-за ужаса, все еще не покидавшего меня, я представила себе блаженное забытье, куда не сможет проникнуть страх, где смерть разом перережет киноленту, а сон продолжится еще секунду после того, как лента перерезана.
Хендрик съезжал с горки на животе, головой вперед, и я увидела, что он превращается в бабочку. Его большое серое тело в теплом пальто скользило куда-то вниз по улице; все удалялось, уменьшалось по мере того, как из него выпрастывалась яркая бабочка, поначалу с трудом, еле-еле поднимаясь в воздух. Мой сон был до этого черно-белым, кроме яркой бабочки — коричнево-сине-оранжево-желтой. Я видела высоко в небе бабочку, теперь уже не скованную, и видела в то же время серое тело внизу на улице; меня вдруг охватило грустное и одновременно сладкое чувство, а в плечах появилась удивительная легкость.
Затем я пошла по аллее парка. Под зеленым кустом на поблекшей осенней траве я увидела странную вещь или существо: сверху до пупка оно походило на куклу, на блестящего пластмассового или фарфорового ангелочка, далее шло мохнатое коричневое тело личинки, а откуда-то с середины вырастали и расстилались по траве широкие сверкающие крылья бабочки. На самом же деле это было не живое существо, а лишь тело, снизу уже начавшее разлагаться.
Я долго смотрела на это странное тело, а потом подумала: хорошо, что кусты скрывают его и оно не беспокоит прохожих.
Прежде Катарина жила вдвоем с матерью. Но как-то, после одной из поездок в город, мать вернулась вместе с мужчиной. У них была с собой бутылка вина, и мать сказала, что этот мужчина — друг ее юности.
Вино было темно-красное, крепкое и сладкое. Катарина захмелела, и ей захотелось спать. Она начала зевать и отправилась в постель, а мать с гостем продолжали разговаривать в передней комнате.
Обычно Катарина пила молоко и ела черный хлеб; к кофе и вину она не привыкла — хотя ей и хотелось спать, сон почему-то не шел. И она еще долго прислушивалась к смеху и голосам, доносившимся из соседней комнаты, но в конце концов все-таки уснула, будто под шум дождя или тихое бульканье супа на плите.
Под утро она очнулась от нестерпимой жажды, прошла через переднюю комнату в кухню попить и увидела, что мать спит на широком диване рядом с этим мужчиной. Спросонья она не сообразила, что к чему, а утром, пробудившись окончательно, подумала, уж не приснился ли ей странный сон.
Катарина осторожно приоткрыла дверь в переднюю комнату. На широком диване, меж белых простыней под пестрым лоскутным одеялом спал чужой мужчина. Мать возилась на кухне, и по тому, как пылали ее щеки, Катарина вдруг поняла, что все это не было сном.
Мужчина уехал. Они с матерью больше не вспоминали о нем, но каждый раз, когда отправлялись утром в коровник, а вечером возвращались с работы или же когда сидели друг против друга за кухонным столом и ели, а солнце светило через окно прямо на масленку, Катарине казалось, что мать хочет ей что-то сказать. И вот однажды вечером, когда они укладывались спать, мать высказала то, что ее давно тяготило: тот чужой мужчина был отцом Катарины.
Катарина поначалу испугалась и не знала, что ей теперь и думать. Ведь ей было известно, что ее отец воевал в Красной Армии и пропал без вести, из-за чего она с самого рождения и носила фамилию матери. Она свыклась с этим. Но когда мужчина приехал снова и Катарина разглядела его повнимательнее, у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что все обстоит именно так, как сказала мать.
Мать была когда-то хрупкой женщиной. Теперь она располнела, живот оплыл, груди обвисли; пальцы были скрюченные, ноги у нее постоянно болели и опухали. Но все же, несмотря на больные ноги, походка у нее оставалась легкой и плавной; когда она улыбалась, глаза у нее подергивались влагой, и было в ней что-то очень нежное, а запястья так и остались тонкими, хотя она не один десяток лет доила коров. Руки матери не были созданы для доения, потому пальцы у нее и скрючились и болели. Катарина могла разом захватить одной рукой все вымя, все четыре соска. Ноги у нее не опухали, просто они были большие и немного кривые, а фигура крепко сбитая, с широкой костью, глаза постоянно какие-то сонные. Она ничего не унаследовала от матери, она как две капли воды походила на этого мужчину, значит, он действительно был не кто иной, как ее отец.
Катарина любила мать, потому что мать оберегала ее, заботилась о ней, несмотря на то, что Катарина была большая и намного крепче матери. Порой Катарина думала, что она будто какой-то подарок для матери, безымянная и случайная находка, правда, находка не совсем удачная; и вдруг перед ней предстал мужчина, который полностью отвечал за ее существование, и могло ли это ее радовать? Даже мать казалась ей теперь виноватой. Да, конечно, мать виновата, что выбрала ей такого отца. И теперь она не стесняется снова спать с этим мужчиной!
Мало того, что фигура у отца была неуклюжая и волосы стояли торчком, он к тому же, как казалось Катарине, был грубым и пошлым. Он говорил, что работает шофером на междугородных перевозках и потому не может слишком часто бывать у них, но уже вскоре повел себя хозяином. До всего ему было дело; стоило ему появиться, как он тут же начинал прикрикивать на Катарину: «Чертова девка», — будто и вправду у него было на это какое-то право.
Он говорил матери: «Еще пару годков, и выйду на пенсию, буду жить у вас. Стану разводить пчел», — и словно в подтверждение своих слов, привез матери из очередной поездки розовые лаковые туфли.
Ни Катарина, ни ее мать никогда прежде не видели подобных туфель: они блестели как зеркало; каблук полувысокий, сверху ажурная пряжка, и, вместо обычного резкого запаха кожи, от них исходил какой-то нежный аромат, так что мать сказала: «Их будто с розового куста сорвали!»
— Куда я в таких пойду? — смутилась она и нерешительно взглянула на Катарину.
Катарина опустила глаза.
— Недостаточно хороши, что ли? — со злостью спросил отец.
— Ох, ну что ты! — воскликнула мать, затем, не выпуская из рук туфли, немного помолчала и добавила:
— Они скорее для девушки, — и снова украдкой взглянула на Катарину.
— Может, примеришь? — спросила она Катарину, но не протянула ей туфли, а прижала их к своей груди.
— Нечего тебе тут канючить! — со злостью произнес отец. — Готова последнее у матери отнять! Погляди лучше, какие у тебя ноги, кривые, как автомобильная баранка!
У Катарины задрожала правая щека, ее и без того маленький серый глаз совсем закрылся, пару раз странно дернулся, а затем наполнился влагой, как след от ноги, оставленный на мокром весеннем поле; она заплакала и, прижимая к щекам кулаки, убежала в другую комнату.
Катарина отвела стадо на пастбище, где росли можжевельники. Лучше было бы пустить коров на только что скошенное кукурузное поле, однако этого она не могла сделать: дорога туда шла через рожь, но изгороди, поставленные для защиты полей, развалились, а собаку Катарины, которая, лая, удерживала коров на дороге, застрелил какой-то горожанин, приняв ее за бродячую. У собаки была дурная привычка: в свободное время она рыскала по лесу, другой же такой собаки взять было неоткуда. Правда, можно было обзавестись щенком, только поди знай, какая собака из него вырастет.
На пастбище коровы следовали за Катариной сами: Мирья вышагивала первой, гордо подняв голову, ступала легко, будто коза, за ней Пярья, Пучеглазка и Лийзу. Они всегда шагали по пятам за Катариной, куда бы она ни направлялась, а за ними длинной чередой медленно тянулось все черно-белое стадо, проплывало враскачку через ольшаник, шуршало и мелькало среди ярко-зеленых кустов, оставляя позади несчетные землисто-бурые тропки.
Катарина брела по буйно разросшемуся кустарнику, время от времени пригибаясь под низко нависшими ветвями, и представляла себе, что она — генерал вьетнамских партизан, который ведет свои войска через джунгли по тропам, проложенным дикими слонами. Она миновала кустарник и, гордо вскинув голову, дыша полной грудью, направилась по скошенному лугу к видневшимся вдалеке можжевеловым зарослям. Добравшись до пастбища, Катарина откинула прясла и посмотрела назад: беспорядочный походный строй стекался к ней небольшими группками; некоторые коровы уже сворачивали в загон, другие все еще мелькали среди кустов, задерживались на лугу, похрустывая травой, но, заметив, что отстали, вприпрыжку, словно преследуемые оводами, бросались догонять стадо. Собака такого не допустила бы. Собака всегда бежала в хвосте стада и ревностно, даже с какой-то злостью следила, чтобы строй не распался. А сейчас вислоухая Майму, единственная в стаде рыжая корова, все еще ошивалась на опушке, будто не имела к другим коровам никакого отношения. Катарина, размахивая куском проволоки, помчалась к корове, и та, огретая по заду, затрусила в загон, с затаенным бесстыдством частной коровы поглядывая на Катарину.
Катарина не любила хозяйских коров, которые, позванивая колокольцами, забредали иногда в стадо. Ее коровы держались вместе, все время были настороже. Чтобы они слушались, достаточно было шлепнуть их слегка по боку или просто погрозить кнутом, а уж если погладить такую корову по морде, то глаза у нее тут же делаются влажными. Хозяйские коровы были упрямы, их приходилось хлестать по нескольку раз, прежде чем они соображали, что им надо убираться восвояси. Катарине казалось, что они ведут себя так же бесцеремонно и надменно, как чуждый ей отец. Майму напомнила Катарине об отце, и она почувствовала, как глаза ее снова наполняются горькой влагой.
Будто сама она не знает, какие у нее ноги и что некуда ей пойти в таких туфлях, потому что она уже превращается в старую деву и на танцах никто ее не приглашает. Впрочем, здесь и нет такого парня, с которым бы ей хотелось танцевать! Эти туфли она взяла бы с собой на пастбище. И пока коровы будут спокойно пастись, она сядет на камень, наденет туфли на ноги и станет ими любоваться. Глядя на розовый лак, такой же бездонный и в то же время непроницаемый, как это ясное небо над головой, она поднимется к облакам своей мечты, где детектив — умный и отважный англичанин, зажав в зубах трубку, мчится на гордом коне, а изысканная леди, хрупкая и бледная, с огромными серыми глазами и блестящими иссиня-черными волосами кружится под звуки вальса по парку, подобно белому лебедю на пруду. Разве туфель убудет, если она станет сидеть и любоваться ими? Только Катарина не попросит туфель ни у отца, ни у матери. Она не возьмет их, даже если мать сама предложит, потому что отец обидел ее.
Приезжая к ним, отец каждый раз спрашивал у матери, когда та наденет туфли. Мать отвечала, что осенью, когда в колхозе будет большой праздник и станут раздавать почетные грамоты, или зимой, когда их повезут на автобусе в театр, — тогда она возьмет туфли с собой.
И туфли лежали в шкафу в коробке, как книжка с картинками, которую держат под замком.
Как-то теплым августовским вечером, когда разгоряченное дневной жарой тело все еще продолжало исходить потом, у матери страшно заболела нога. Катарина только что вернулась со двора и увидела, что мать стоит в кухне над тазом, по пояс раздетая, с намыленной шеей, и упирается застывшими руками прямо в дно таза. Ноги у нее и прежде побаливали, но то была тупая боль, разве что мешавшая заснуть; время от времени резкая боль сжимала и сердце. Тогда она принимала валидол и еще какое-то лекарство и выпивала маленькую рюмку коньяка, потому что отец говорил: водка — отрава, а коньяк — лекарство для сердца. Он сам привез матери бутылку коньяка, и мать хранила ее в аптечке.
На этот раз унять боль в ноге не смогло никакое лекарство. Ночью боль стала невыносимой, и, когда мать начала кричать диким голосом, перепуганная Катарина вскочила на велосипед и помчалась к почте, где был телефон.
Через несколько дней после того, как мать увезли на «скорой помощи» в районную больницу, приехал отец. Было около девяти вечера, рабочий день Катарины закончился, подоенные коровы находились в хлеву. Катарина опустилась на корточки перед шкафом, вынула туфли из коробки и стала разворачивать папиросную бумагу, в которую они были упакованы. С тех пор как Катарина осталась дома одна, она почти каждый вечер разглядывала туфли, примеряла их и кружилась по комнате. Взять туфли с собой на пастбище она не решалась, боясь, что отец нагрянет домой в дневное время и обнаружит пропажу. Но и того, что она кружила в них по комнате вечерами, было достаточно, чтобы она могла грезить весь следующий день.
Катарине представлялись сияющие замки из розового и белого мрамора, дивные парки с подстриженными живыми изгородями, кустами роз, фонтанами и лебедиными прудами, или же такие изысканные яства, как бананы, огромнейший торт «безе» и шампанское. И где-то там попыхивал сигарой умный и не ведавший страха детектив, который в то же время был сказочно богатым лордом, а порой чуть ли не королем, умиравшим от безумной любви к очаровательной чернокудрой леди. Иногда детектив надоедал Катарине, и тогда действие перемещалось в рыцарские времена, где дева становилась блондинкой, отнюдь не менее прекрасной. Рыцарь уже не был красив как картинка, лицо у него было не столь возвышенное, как у лорда-детектива, глаза не такие большие и темно-карие. Зато он был невероятно силен и голыми руками мог задушить медведя; и хотя в светлых узких глазах рыцаря мелькало порой туповатое выражение, а волосы были жестки и черны, за всем этим крылась истинно благородная натура. Он был всеми гоним, но любил златовласую красавицу, и за нее, свою королеву, отдал жизнь.
Впрочем, этот внешне непривлекательный и невезучий рыцарь долгое время был единственным героем фантазий Катарины. Детектив появился позднее, после того как Катарина посмотрела в поселковом кинотеатре фильм «Моя прекрасная леди». Теперь детектив вклинивался в рыцарские истории лишь от случая к случаю, как некий изысканный десерт. Однако еще до рыцаря, когда Катарина училась в начальных классах, она то и дело думала о собаке, у которой кот украл шапку, и часто плакала, жалея бедного пса. Но вот однажды, когда она получила двойку по математике, перед ее взором возник отверженный рыцарь. Рыцарь стал приходить к ней на уроках математики, в которой она ничего не смыслила, или весной на пастбище, где она готовилась к переэкзаменовке. Все то время, пока Катарина ходила в школу, она не помнила ни одной весны и осени, чтобы у нее не было бы переэкзаменовки по математике. Каждую осень мать Катарины отправлялась в школу уговаривать учителей, чтобы Катарину перевели в следующий класс: не может же она — такая верзила — сидеть за партой вместе с малышами. Таким образом Катарина кое-как окончила семилетку, лишь однажды оставшись на второй год и с помощью копченого окорока получив на выпускном экзамене по математике тройку. Но еще долго, на протяжении многих лет эта страшная школа преследовала ее во сне, и ей снилось, что она, большая и неуклюжая, бродит по школе; снились пронырливые мальчишки, среди них Артур Вярав, прицепивший к ее спине листок со словами «КАТА-ДУРА». Катарине казалось, что самое лучшее место на свете — это пастбище ранней осенью, где она может быть совсем одна со своими коровами, хотя отец и дразнил ее, без конца повторяя, что Катарина так и проживет всю жизнь среди коров.
Вдруг Катарина услышала в прихожей шаги отца. Она вздрогнула, швырнула туфли в шкаф, захлопнула дверцу и встала, плотно прижавшись к ней спиной.
Отец ходил взад-вперед в передней комнате; со стуком опустил на пол что-то тяжелое — наверно, свой рюкзак, потому что каждый раз, приезжая из города, он привозил с собой что-нибудь вкусное: торт, вино. Он еще некоторое время постоял, а затем, громыхнув стульями, сел. Катарина проскользнула в дверь.
— Ну, а где мать? — спросил, как показалось Катарине, недоверчиво отец, в голосе его слышалась злость, будто Катарина была виновата в том, что матери нет дома.
— Мать в больнице, — ответила Катарина и медленно, с трудом выдавливая из себя слова, словно вытягивая репу из вязкой борозды, рассказала, что у матери образовался на ноге тромб и теперь ей делают уколы, чтобы кровь стала жиже, и сердце тоже лечат, потому что сердце у нее никуда не годится, как у курильщика.
На это отец сказал:
— Ну да! Она же не курит?
Катарина пожала плечами и умолкла: мать и вправду не курила.
Отец сам закурил. Катарина, пока рассказывала, незаметно для самой себя опустилась на стул напротив отца и теперь не решалась встать. Так они довольно долго просидели друг против друга за столом, отец смотрел в окно на заходящее солнце, в его глазах отражались два оранжевых шара, в руке тлела папироса из пачки «Беломора».
Катарине было не по себе. Она украдкой корябала стул и думала, не следует ли что-нибудь сказать отцу — хотя бы предложить ему чаю. Или сперва дать поесть, а может, и то и другое? Но затем она вспомнила, что ничего, кроме хлеба и молока, в доме нет… Вдруг у нее в голове мелькнуло, что она сидит наедине с мужчиной и за четверть километра вокруг нет ни одной живой души. Ей вспомнились разные ограбления и еще более жуткие истории, случавшиеся на одиноких хуторах; внутри у нее все сжалось от страха, и она вцепилась пальцами в стул — волосы у отца были ежиком, подбородок тяжелый, нос большой; он казался таким сильным — смогла бы Катарина справиться с ним?
— Ну, так я пойду, — сказал отец, загасил окурок о ножку стола и сунул его в карман.
— Ночевать не останешься? — как бы невзначай спросила Катарина, и тут же ей стало неловко от своих слов.
— Мне здесь нечего делать, — ответил отец.
До самого последнего мгновения Катарина ощущала легкий, волнующий страх. Но стоило отцу оказаться вместе со своим рюкзаком за воротами, как ее охватила ужасная тоска, так что даже губы скривились от обиды: отец пренебрег ею! А ведь она намного моложе матери. Во всяком случае, для стриженного ежиком отца она достаточно хороша! Затем до нее дошло, что отец — это ведь ее отец и потому не пристало думать о подобных вещах. Только это было слабое утешение: лишь робкая стыдливая фраза, которую невзначай обронила мать. Ни в каких бумагах это не значится. Да и знал ли об этом сам отец? Ведь он наверняка остался бы поболтать с Катариной, может, и еще что-нибудь предпринял, если бы Катарина была кем-то другим.
Она подошла к зеркалу. В нежных сумерках лицо ее казалось гладким и свежим, глаза большими и темными, щеки слегка горели — Катарина решила, что она весьма недурна.
Когда Катарина пришла в больницу навестить мать, она тотчас же сообщила, что к ним приходил отец. Но для матери это не было новостью — отец и здесь уже побывал.
Мать спросила, как Катарина справляется с домашними делами, и Катарина тут же начала жаловаться на свои невзгоды. Дома так тяжело: вставай до восхода солнца и тащись в коровник, дои группу материных коров, потом выгоняй стадо на пастбище, вечером снова надо доить, мыть доильный агрегат, выгребать навоз, а поздно вечером возись к тому же дома со свиньей — вари целый котел картошки.
— Попроси Эдгара зарезать свинью, — сказала мать, — хоть она и маловата еще…
Катарина задумалась было об этом, но когда мать стала учить ее, как договориться с Эдгаром, сколько водки купить для него, что потом делать с мясом — подержать несколько дней на холоде, а после этого засолить и закоптить, у Катарины побежали по спине мурашки; она решила, что уж лучше каждый вечер разводить в плите огонь и варить картошку, нежели взвалить на себя все эти хлопоты.
— Постарайся как-нибудь справиться, — сказала мать, — когда я вернусь из больницы, станет полегче.
Словно в утешение, она дала ей апельсин, который принес отец, но Катарине от этого стало еще горше: мать лежит на белых простынях, отец навещает ее, а она, Катарина, должна вкалывать. И она позавидовала матери.
Мать вернулась из больницы, но легче Катарине не стало, во всяком случае, не настолько легче, как обещала мать или как было прежде. Колено у матери все еще болело, хотя тромб вроде бы рассосался. Она не могла толком ни согнуть, ни выпрямить ногу; была не в силах поднимать тяжелые корзины, кастрюли и ведра; к тому же она жаловалась, что ничего не может делать левой рукой — сразу же начинало болеть сердце. Поэтому Катарине приходилось помогать ей и во время дойки. Она ничего не говорила матери, но про себя думала: до больницы мать все могла делать, и боли в сердце терпела, а в больнице она научилась болеть.
Катарина работала больше, чем ей хотелось. Она становилась все мрачнее и раздражительнее, и, когда скребла доильный агрегат, ее не оставляла назойливая мысль: если мать действительно так больна, как прикидывается, то скоро ей, Катарине, достанутся в наследство розовые лаковые туфли.
Мать хотела, чтобы Катарина отказалась от работы пастухом. Все равно уже осень, и скотина могла бы в крайнем случае оставаться в коровнике. Пусть к весне подыщут нового пастуха. С этим справился бы даже хромой Таавет, надо лишь починить изгороди. Они развалились, поэтому телята за все лето, можно сказать, дневного света не видели. К тому же доярки намного больше зарабатывают.
Когда мать заводила такие разговоры, Катарина притворялась глухой. Она ни на что на свете не променяла бы работу пастуха. Пастбище — единственное место, где можно сидеть тихо и спокойно, ничего не делать и не бояться, что на нее взвалят еще какую-нибудь работу. Потому что от стада нельзя отходить: коровы могут пролезть сквозь жердины, потравить посевы и объесться так, что заболеют; а лесные пастбища и вовсе не огорожены — они тянулись одно за другим семью прямоугольниками, разделенные небольшими полосками кустарника, от леса их отделяла глубокая осушительная канава; коровы разбредались по семи выгонам; большинство держалось вместе, но некоторые ухитрялись перелезть через канаву к большому лесу, и тогда приходилось кнутом пригонять их к остальным. Больше всего Катарина любила пастбище, поросшее можжевельником: огромное голое пространство, по краям которого росли купы можжевельников, исчезавшие вдалеке среди зарослей орешника и елей. С трех сторон выгон был обнесен еще довольно крепкой изгородью, здесь можно спокойно оставить коров и послоняться по лесу или даже вздремнуть на опушке. Когда она тихо сидела на земле, обняв руками колени, ее мечты начинали бежать особенно стремительно — от легкого, волнующего томления до бушующих страстей; в эти тихие предвечерние часы, когда стадо спокойно пережевывало жвачку, отверженный рыцарь претерпевал ужасные приключения. Он мучился на скамье пыток, охлаждал безнадежное пламя любви к прекрасной белокурой деве со страстными негритянками, и его боевой путь был отмечен окровавленными трупами. Время от времени Катарина настолько возбуждала себя этими видениями, что несколько дней после этого была не в состоянии переживать их заново. Тогда ее голову наполняли тихие мысли; она наблюдала за маленькой неподвижной ящеркой, гревшейся на камне, и откуда-то из пыли школьной библиотеки в памяти всплывал огромный ящер «бантозавр». Ей представлялось, что он вот-вот выйдет из можжевеловых зарослей, огромный, выше силосной башни, и угрожающе качнет головой, венчающей длинную змеиную шею. Плавно скользившего в поднебесье ястреба можно было принять за птицу со смешным названием «контора», она казалась маленькой только потому, что была так высоко, на самом же деле она подстерегала Катарининых коров. Думая обо всем этом, Катарина чувствовала себя сильной, способной защитить своих коров, и если бы уж, скользнувший в траву, оказался таким же большим, как змея анаконда, Катарина из одного только любопытства поймала бы его. Она даже начинала прыгать среди можжевельника, изгибаться и размахивать руками, воображая, что ловит громадную змею.
Катарина не хотела отказываться от места пастуха. Сидя у костра, разведенного среди можжевельников, она снова и снова представляла себе, как пасет коров и нет у нее никаких других обязанностей, и дома нет ни свиньи, ни овцы, ни коровы — только кошка у плиты да несколько кур. Ведь мать была так добра к ней, до тех пор пока не появился отец. Мать отдавала ей самые красивые вещи, сама все делала за нее; а теперь она даже не замечает Катарину, только и знает, что прислуживает отцу, когда тот приезжает. И когда отец придирается к Катарине, мать всякий раз соглашается с ним. Даже спустя несколько дней после отъезда отца мать смотрит на Катарину как на какую-то помеху, ее раздражает даже то, что Катарина чавкает во время еды, невзначай шмыгает носом или при ходьбе шаркает туфлями. И тогда, словно тихо укоряя ее, мать произносит: «Разве так можно, ведь ты уже девица на выданье!»
Корень всех зол, конечно же, отец, потому что раньше мать относилась к ней по-иному. А если бы матери не стало, то и отец не приезжал бы. И она жила бы совсем одна, делала бы что хотела, а в долгие зимние вечера рисовала бы акварельными красками, чередуя нежно-розовое, голубое, желтое, и, соприкасаясь с голубым, желтое превращалось бы в ярко-зеленое. Ей правилось наносить на бумагу краски и представлять себе происходящую в них жизнь; и эти розовые туфли тоже достались бы ей. Судя по тому, что мать зачастую просыпалась по ночам, принимала валидол и, задыхаясь, склонялась над столом, прижав руку к груди, можно было предположить, что ждать осталось не так уж долго.
Слякотной поздней осенью у матери снова разболелась нога, да так сильно, что она уже больше не могла ходить, даже не могла доковылять по нужде до прихожей. Но дороги так развезло, что машина с врачом не смогла бы добраться до них. Мать успокаивала Катарину, что все пройдет само собой, надо лишь несколько дней спокойно полежать.
Катарине надоела болезнь матери, ведь, кроме работы в коровнике, ей приходилось ухаживать и за больной матерью, и не только выгребать навоз и задавать корм колхозным коровам, но и еще дома варить картошку для свиньи. Катарина недовольно ворчала, когда спешила утром в непроглядной тьме и непролазной грязи, преодолевая ветер и ледяные порывы дождя, к коровнику; ворчала, когда со злостью скребла вечно жирную, с приторно-сладким запахом доильную установку. И думала, что непременно огреет первую же попавшуюся корову или нагрубит матери. Но когда она входила в коровник и ее встречали живое тепло и тихое мычание, и когда корова спокойно вверяла ей свое вымя, Катарину наполняло какое-то совсем иное чувство. Такое же странное чувство охватывало ее, когда она сидела у постели матери и та, будто невзначай, задерживала свою руку в ее ладони. Катарину вдруг окутывало сладкое, пахнувшее навозом тепло коровника — словно корова ткнулась ей мордой в ладонь, лизнула языком и закосила на нее своим влажным карим глазом. Вечером, ложась спать, она вспоминала, что уже несколько дней у нее не было времени подумать о рыцаре, не говоря уж о красавце детективе, но у нее не было сил рассердиться на себя за это — слишком хотелось спать.
Как-то в полдень, когда Катарина пришла домой обедать, потому что стадо она уже не выгоняла на пастбище, мать начала говорить, что все это дело слишком уж затянулось. Хотя врач строго-настрого запретил употреблять водку и даже коньяк, отец все же советовал другое. Неужели врач знает лучше отца, что творится у нее внутри?
Катарина глубоко задумалась об этом, настолько глубоко, что почти забыла о том удивительном чувстве, которое охватывало ее, когда она держала в своей ладони руку матери, — она ощущала только чувство огромного покоя, — и она решила, что одна рюмка коньяка и вправду может пойти на пользу: заставит кровь быстрее бежать по жилам, и тогда заработает сердце, а если в ноге опять возник какой-то комок, доставляющий столько страданий, то и он, благодаря такому подстегиванию, сдвинется с места.
— Ну как, полегчало? — спросила Катарина, когда мать проглотила немного коньяка, налитого на дно кружки.
— Да, — ответила мать и вдруг, неожиданно охнув, повалилась на спину.
Катарина неподвижно сидела на стуле — мать и прежде, бывало, лежала так же тихо, не храпя, но сейчас Катарина знала, что мать отошла. Она все еще не отрываясь смотрела на мать, когда в дверь вкатилась похожая на сморщенный гриб-дождевик пыллуская Хильда.
— Я пришла узнать, ты что, сегодня в коровник больше не придешь? — запыхавшись, спросила она.
— Не-е, — протянула Катарина. — Не-е, — еще раз протянула она. — Вишь, говорили, говорили. — И, видимо, испугавшись, разревелась.
В бане было не топлено, потому что женщины обмывали здесь покойницу. Катарина стояла в углу у двери и не знала, что ей делать. Неожиданно весь дом и баня заполнились людьми — они приходили и уходили. У врача, участкового уполномоченного, председателя колхоза — у всех вдруг нашлись тут дела. И у всех были такие серьезные и важные лица, будто здесь готовились к какому-то торжеству. В доме мужчины пропустили несколько рюмок за упокой души усопшей и помянули ее добрым словом — время от времени то один, то другой вытирал рукавом глаза.
Женщины обряжали умершую.
— Чего ты стоишь в углу и глядишь, — заворчала на Катарину маленькая подвижная преэстриская Лидия, — пойди принеси матери чулки!
Катарина быстро побежала в заднюю комнату. Она выхватила из шкафа связку чулок, села на диван и стала искать чулки поновее и поцелее. Но никак не могла найти. Снова и снова взгляд ее останавливался на рукаве кофты, которую вязала мать, и почему-то перед глазами все подергивалось туманом. Она ожесточенно мяла пальцами украшенное воланами диванное покрывало, но и это покрывало было сшито матерью, и Катарина расплакалась. Мать покинула ее, бросила как чужую в этой суете; она была здесь совсем одна, никому нет д о н е е дела! Мать должна была бы жить, пусть даже в постели, но заботиться о ней, защищать ее, устраивать ее жизнь; а теперь она лежит в бане, холодная, как деревянная колода, и ей еще меньше дела до Катарины, чем всем другим здесь. Катарина горько всхлипнула. Но чем больше она себя жалела, чем более одинокой себя чувствовала, тем сильнее, казалось ей, она становилась: вырастала, словно высокое развесистое дерево среди равнины, и в то же время она думала, не забыли ли из-за этих хлопот подоить коров. Ведь все женщины здесь, вспомнит ли кто-нибудь и о коровах?
Катарина натянула на ноги покойной чулки, а затем и туфли. Сделать это было не легко, потому что ноги окоченели, а ей не хотелось их слишком сжимать и делать больно. Но когда она приподняла ноги — они оказались мягкими и пружинящими, как податливый сырой камень, и холодными, и Катарина вдруг поняла, что матери уже нет здесь, как нет больше в этих блестящих розовых туфлях ни рыцаря, ни прудов, ни живой изгороди. И все-таки она чувствовала близость матери в чем-то другом, во всем широком пространстве вокруг себя.
Женщины столпились за спиной Катарины и все разом принялись горячо спорить.
— Мертвой надевать туфли на ноги! — воскликнула преэстриская Лидия. — Это никуда не гоже!
Все тараторили, перебивая друг друга, высказывали, что каждая об этом думает. А Хелье, скрестив на груди руки, сказала:
— За границей для мертвых делают специальные тапочки! У нас тоже делали, в буржуазное время.
Однако снимать с покойной туфли никто не стал, и они так и остались на ногах матери, как два розовых распускающихся бутона.
Как только учительница сообщила, что Мари-Анн из-за болезни легких будет теперь учиться в санаторной школе, Эстер, сидевшая за первой партой, вскочила и спросила, можно ли ей перебраться к Инге. Эстер была очень плохой девочкой. На первой парте она сидела в наказание, потому что совсем не слушала, что говорят учителя, колола карандашом или булавкой соседа по парте и сидящих впереди и дралась на переменах. Инга же училась на одни пятерки и была самой тихой девочкой в классе. Поэтому учительница, основательно все взвесив, сказала:
— Ну ладно, может быть, Инга сумеет повлиять на тебя.
Эстер схватила под мышку свои вещи, чтобы помчаться к задней парте, где сидела Инга, но учительница остановила ее:
— Погоди, пусть лучше Инга пересядет на первую парту! А последнюю парту мы потом вынесем, и в классе станет просторнее!
Похоже было, что старая толстая и неповоротливая учительница не прочь всех детей посадить за первые парты — поближе к себе, однако парты, к сожалению, стояли в три ряда. Ну, по крайней мере, забияка Эстер и лопоухий лентяй Пауль, и маленький вредный Алари должны были находиться в радиусе ее досягаемости.
Инге ни капельки не понравилась перемена места. Конечно, она хотела бы сидеть на первой парте, но только без соседей: тогда бы класс остался у нее за спиной и она могла бы обо всех забыть, чувствовать себя совсем одной или разве что вдвоем с учительницей; никто бы не пихал ее локтем и не надоедал болтовней. Она не любила таких, как Эстер, кто стремились разделить с кем-нибудь свою парту — им скучно в обществе самих себя. Каждое утро по дороге в школу она про себя мечтала о том, чтобы Мари-Анн заболела, тогда она весь день будет полной хозяйкой своей парты. Теперь так и было бы — много-много дней подряд, если бы Эстер все не испортила. Она ненавидела Эстер! Ей стало жаль себя и даже Мари-Анн. Правда, Мари-Анн любила поболтать, но в общем была тихой девочкой. Инга могла повлиять на нее — та тотчас умолкала, стоило Инге сердито взглянуть в ее сторону. И та и другая терпеть не могли уроков физкультуры. Мари-Анн, долговязая и сутулая, казалась старше других, Инга же была самой маленькой в классе — обе они во время физкультуры держались в сторонке. Мари-Анн потирала руки, почесывала голые ляжки и смущенно улыбалась; Инга с отчаянием загнанного в угол зверька косилась на коня, козла, брусья и прочие чудовища и на не знавшую пощады учительницу физкультуры. Зато Эстер стрелой взлетала вверх по канату под самый потолок. И мяч ловила, как кошка, и насмехалась над недотепами. Смех у нее был особенный. В нем было что-то противное: будто по полу с шуршанием бежали серые мышки.
Инга исподлобья оглядела Эстер. Вид у Эстер был неопрятный. Рукава голубой форменной блузки стали серыми, ногти длинные, как у ястреба, и под ними траурная кайма, впрочем, два ногтя обгрызаны; черные как вороново крыло волосы забились за воротник — может, в них и белые букашки копошатся? Хотя вряд ли, совсем недавно врач проверяла, нет ли вшей. И все-таки при этой мысли у Инги мурашки пробежали по спине и она отодвинулась от Эстер подальше. Эстер сидела спокойно, только сопела, но именно это угнетало Ингу сильнее, чем тихая болтовня Мари-Анн. Это сопение заставляло Ингу все время быть настороже. И не зря — в конце занятий Эстер-таки неожиданно сообщила хриплым голосом:
— Училка велела, чтоб ты подтянула меня по математике!
— Ладно, — сказала Инга, потому что по школьным правилам слово учителя — закон.
— Приходи к нам! — сказала Эстер.
— А где ты живешь?
— Ха, в школе, конечно.
Верно, иначе и быть не могло, ведь мать Эстер работала в школе техничкой и где-то в этом доме у них была квартира, служебная квартира. Эстер казалась неотделимой от школы. Правда, в их классе она училась не все время. Она пришла к ним, оставшись на второй год, то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году, Инга уже не помнила точно, да и никто в их классе не помнил, потому что все с самого начала привыкли к ней, как привыкли к дяде Рашпилю, к рыжей школьной кошке и прочему школьному инвентарю.
Инга думала, что Эстер живет где-нибудь в подвале, в гардеробе, в котельной или же на чердаке. К ее удивлению, Эстер распахнула совсем незаметную грязновато-белую дверь здесь же, на первом этаже; точно такую же, как двери классов, только одностворчатую.
— Входи! — толкнула Эстер Ингу в плечо.
И вдруг школы не стало, не стало этого длинного, похожего на пенал здания, к которому привыкла Инга. На нее навалились полумрак и тяжелый спертый воздух. Инга чуть не задохнулась. Сначала она не поняла, почему в этой комнате так темно, словно сумерки наступили, хотя на самом деле был разгар дня. Потом она заметила, что на окнах висят плотные гардины. Эстер не стала их полностью отдергивать, а лишь настолько, чтобы на край стола упала полоска света. Туда она и усадила Ингу.
Вся эта комната казалась какой-то не такой. Не то чтобы необычной, этого Инга не сказала бы, потому что комната была как комната и вещи в ней как во всякой комнате, но и вещи были какие-то не такие. Они наводили на странные мысли: в углу распластался похожий на дорожный каток диван; посреди комнаты, одним краем у окна, другим доходя почти до дверей, стоял огромный круглый стол; окно и дверь были очень узкие, непривычно высокие и узкие. Как внесли сюда этот стол и этот диван? Одно из двух: либо эти вещи были сделаны в этой комнате, либо они были поставлены здесь еще когда не было комнаты, а потом вокруг возвели стены — замуровали их. Оба варианта казались нелепыми. И эта сероватая занавеска с гномиками, единственное светлое пятно в комнате, она скрывала какой-то закуток, в котором исчезла Эстер. Что там? Еще одна комната или кухня? Или там дверь, через которую втащили стол и диван? Что-то было не так; то ли что-то напутано, то ли спрятано…
Эстер вынырнула из-за занавески.
— Как тебе у нас нравится?
Инга вздрогнула.
— Нравится, да, нравится, — испуганно пробормотала она.
— А что тебе нравится? — хитро спросила Эстер.
Инга еще раз окинула взглядом комнату.
— Занавеска, эта занавеска с гномиками, — сказала она и запнулась, поняв, что сказала не то. — Мне нравятся гномы, — попыталась она объяснить, но почувствовала, как еще больше запутывается.
— Ах эти! Фи, они злюки! — презрительно воскликнула Эстер. Прозвучало это так, будто гномики были какие-то ущербные. И Инга с испугом заметила, что гномики закивали головами. Они все так же горбились, выражение лиц у них не изменилось, с той же легкой ухмылкой висели они на занавеске, и только их головы покачивались туда-сюда и, как будто с усмешкой, они повторяли про себя: ты-смотри-ты-смотри-ты-смотри…
— А этот коврик? Тебе нравится этот коврик? — поинтересовалась Эстер, прыгая на диван, и взгляд Инги, вопреки желанию, последовал за ней: над диваном и впрямь висел коврик. Он был таким темным, что сливался с обстановкой и с коричневато-лиловым рисунком обоев, наверно, потому Инга его сразу и не заметила. Из темной глубины коврика выплывали три белых пятна — три лебедя.
— Тебе хотелось бы полетать на них? Ночью? — произнесла Эстер неожиданно мягким, мечтательным голосом. И когда она это спрашивала, она была совсем как Мари-Анн, словно бы Мари-Анн вдруг вернулась и улыбается, робко, смущенно, и глаза у нее такие же темные, как мягкий коврик за ее спиной. Рука Эстер скользнула по коврику, по лебединой шее. Шея изогнулась, как будто лебедь боялся щекотки. Инга видела это совершенно ясно.
Что же это? — недоумевала Инга.
Вначале, по дороге домой, начиная приходить в себя от испуга, она была возбуждена: теперь она знала нечто такое, о чем другие и не подозревают. Школа стала для нее чем-то бо́льшим. Но тут она мотнула головой — она уже не маленькая, чтобы обманывать себя. Такого не бывает, слишком уж все это похоже на сказку, а сказка оттого и сказка, что в ней бывает то, чего на самом деле не бывает. Значит, на самом деле ничего такого нет. Но она же видела? А что она, собственно, видела? Может, ей все причудилось? Разве не могла занавеска колыхнуться от сквозняка, а ковер шевельнуться оттого, что к нему прикоснулась Эстер? Просто создалось такое впечатление?.. Она широко раскрыла глаза, чтобы отчетливее вспомнить все происшедшее, и снова перед ее взором возникли кивающие гномики, и снова ей стало не по себе.
Это надо проверить, обязательно проверить, решила она, чтобы избавиться от страха.
Вечером она была готова тут же обо всем порасспросить Эстер. Однако утром, по дороге в школу, все представилось ей не то чтобы сном, а просто комната Эстер со всеми своими чудесами отдалилась куда-то, так что было бы смешно спрашивать, кивают ли гномики и почему… Эстер еще высмеет ее. Инга решила, что можно ведь снова пойти туда и еще раз во всем убедиться, но когда Эстер в конце занятий спросила, придет ли она сегодня заниматься с ней, у Инги как будто само собой слетело с губ:
— А не лучше ли сегодня ко мне? Давай будем по очереди — один день у нас, другой у вас!
— Ладно, — согласилась Эстер.
В коридоре, у лесенки, которая вела из раздевалки во двор, около двери котельной стояла техничка и разговаривала с истопником. Техничка, или Эстерина мама, или Элла-звонариха, как ее прозвали, потому что она давала звонки на урок и с урока, что-то раздраженно доказывала дяде Рашпилю, смотревшему под ноги и почесывавшему затылок. На нянечке был застиранный синий халат, из-под которого виднелся подол красного цветастого шелкового платья. Ноги у нее были тоненькие, как спички, и неуклюжие мальчишечьи ботинки казались на них копытами. Великан-истопник был в высоких резиновых сапогах, на голове — восьмиугольная шоферская фуражка. На заросшем щетиной лице поблескивал единственный маленький глаз, второй глаз был закрыт, и из него сочился гной.
Эстер бросилась вниз по лестнице навстречу Инге и крикнула:
— Пошли!
— Ну-ну, куда это! — рассердилась мать Эстер, неожиданно повернувшись к девочкам.
Инга заметила, что у нее яркие красные губы и большие, как тарелки, глаза, светившиеся на худощавом лице.
— Я пойду к Инге заниматься, — объяснила Эстер. — Это та самая умная девочка, что будет подтягивать меня по математике.
— Ясно, — произнесла мать Эстер, и глаза ее потухли.
Дети группами возвращались домой. Некоторые шли вниз по аллее, другие вверх, шли впереди и позади Инги и Эстер. От компании мальчишек отделился Алари, побежал за девочками и начал дразниться:
— Элла-звонариха, старая кудлариха, дринь-дринь!
Эстер резко обернулась, зашипела, как кошка, и замахнулась портфелем, но Алари оказался проворнее. Большими козлиными прыжками он вернулся под защиту компании мальчишек. Эстер и не пыталась его преследовать. Она спокойно ступала рядом с Ингой и даже усмехалась про себя. Инга была ошарашена: Эстер, задира и забияка, так спокойно отнеслась к тому, что дразнят ее мать! Если бы Алари просто крикнул: Элла-звонариха! А ведь он сказал куда хуже. И Эстер… Будто так и должно быть.
Инга жила на втором этаже большого каменного дома. У них были просторные комнаты и светлый паркет. Из кухни приковыляла бабушка — в одной руке у нее была палка, другой она опиралась о косяк, — выглянула в прихожую и позвала: «Иди обедать!»
— Я не могу, — возразила Инга. — Сперва я должна позаниматься с Эстер.
Инга разозлилась: вечно бабушка пристает со своей едой в самое неподходящее время.
Комната Инги была прямо-таки создана для занятий: у правой стены стояла доходившая до самого потолка книжная полка, письменный стол под окном был покрыт зеленой бумагой — говорят, это полезно для глаз… Эстер уселась за стол, раскрыла тетрадку по математике, погрызла шариковую ручку и неожиданно спросила:
— Это твоя бабушка?
— Да, бабушка, — ответила Инга.
— Она с вами живет?
— Конечно, с нами.
— А на кухне у нее сушатся травы?
— Какие травы? — не поняла Инга. Ей показалось, что Эстер, вместо того чтобы учить уроки, решила подразнить ее.
— Ну, разные травы, которые она собирает, — хитро усмехнулась Эстер.
— Моя бабушка никаких трав не собирает! — отрезала Инга.
— Ха-ха, — засмеялась Эстер. — Кого ты дурачишь?
— Не собирает!
— Ты хочешь сказать, что она не сушит тра́вы у вас на кухне и не варит из них всякие зелья? — прищурившись, спросила Эстер.
— Не варит!
— Значит, она варит их где-то в другом месте. Просто ты не знаешь. У моей бабки в деревне вся кухня забита травами, они свисают с потолка и растут прямо на полу, мне то и дело приходится полоть пол, а когда бабка начинает их варить, она выгоняет меня из кухни и сама все время что-то бормочет. Ты понаблюдай как-нибудь за своей бабушкой, — Эстер перешла на шепот. — Когда она ночью встанет с постели. Старухи — они хитрые. Она будет ждать, пока ты заснешь, а ты не засыпай, выглядывай из-под одеяла и, как только она вылезет в окно, выскочи из постели и посмотри, в какую сторону она пошла!
— Моя бабушка не лазает по ночам в окна! — громко ответила Инга. Эстер еще что-то советует ей, будто знает ее бабушку лучше, чем сама Инга!
— Тсс! — поднесла Эстер палец к губам и захихикала: — Откуда тебе знать, что она не лазает, видела, что ли?
— Что?
— Ну, что она вылезает в окно.
— Нет, не видела!
— Так откуда же ты знаешь, если не видела? — с издевкой произнесла Эстер и расхохоталась.
Инга разозлилась, но постаралась ответить так же насмешливо и так же холодно, как Эстер:
— Ты что, дурой меня считаешь? Я не маленькая, чтобы верить в такие вещи!
— Чему же ты не веришь? — спросила Эстер, снова хитро прищурившись.
— Вот ничему не верю! А ты просто сумасшедшая, если говоришь такую ерунду и сама в нее веришь!
— Ну и пусть. А ты зато дура, — хладнокровно возразила Эстер.
— Почему дура? — спросила ошарашенная Инга.
— Потому, что тот, кто не сумасшедший, тот просто дурак!
Инга потрясла головой. Слова Эстер привели ее в замешательство.
Эстер тихо, как кошка, придвинулась к Инге и зашептала прямо в ухо:
— А ты веришь, что в котельной стоят котлы и под ними горит огонь, и что у дядьки Рашпиля на голове рог, веришь? Ну что? Или хочешь сама убедиться?
Инга сумела взять себя в руки.
— Ничего я не хочу! — крикнула она. — И вообще, убирайся отсюда, я не хочу тебя видеть, сейчас же уходи.
Эстер была такая противная, грязная, и вообще, — что все это значит! Вместо того чтобы учиться, Эстер изводит ее идиотскими сказками — и она им верит! Она должна заниматься с Эстер, а не слушать ее! Именно теперь, когда Эстер, высокомерно пожав плечами, выплыла за дверь, до Инги дошло: ведь Эстер должна учиться. Что бы там ни было, но она должна решить задачу по математике и выучить стихотворение на русском языке. И она, Инга, обязана проследить, чтобы Эстер приготовила уроки, значит, все же Эстер должна подчиняться ей, а не наоборот!
Мне надо пойти и проверить, занимается ли она. Это мой долг, хотя, возможно, мне это и неприятно! — так рассуждала Инга вслух. И где-то в глубине души у нее поднималось скрытое торжество.
Инга поспешила к школе и постучалась в узкую белую дверь на первом этаже. Ей никто не открыл. Она подергала ручку — дверь оказалась запертой. У второй смены как раз была перемена. Инга решила подняться на третий этаж, где был звонок, наверняка мама Эстер там. Она, надо думать, знает, где Эстер.
На лестнице Ингу обогнали старшеклассники. Когда-нибудь и она будет такой же умной, как они, даже умнее, чем они сейчас. С каждым годом она будет становиться все умнее, так как выучит все, что написано в книгах. На стене между вторым и третьим этажами висел плакат, гласивший, что сияющих вершин науки достигнет только тот, кто бесстрашно преодолеет крутые тропы. Сам плакат был голубым, а белые буквы на нем сияли и впрямь как снежные пики. Этот плакат всякий раз вселял в Ингу бодрость. Она станет ученым, человеком, который знает все!
Как только Инга занесла ногу на последнюю ступеньку, зазвенел звонок — на кнопку нажимала Эстер, рядом стояла ее мать.
— Нам задали на завтра по русскому длинное стихотворение, я пришла проверить, выучила ли Эстер, — объяснила Инга.
— Как же, она да выучила! — воскликнула мать Эстер. — А ну, марш учиться!
Эстер скакала впереди Инги вниз по лестнице, вид у нее был далеко не обиженный. Похоже, она вовсе не сердилась на Ингу. Она, как и в прошлый раз, усадила Ингу за круглый стол, сама села напротив и сказала:
— Ты читай мне по одной строчке, а я буду повторять, так я лучше запомню.
На самом же деле Эстер просто не хотела читать, поскольку плохо разбиралась в русских буквах. Инга это знала, но решила не спорить и начала читать:
— За морями, за горами…
— Ой, погоди, — сказала Эстер, — так я ничего не запомню. Я лучше прилягу на эту улиткину софу, а ты читай. Так я в момент запомню!
— Это не улиткина софа, — поправила ее Инга, — это вовсе диван-улитка.
— Ну, тогда улиткин диван, — ответила Эстер, сладко зевая и потягиваясь, так, что хрустнули все ее косточки и даже спинка дивана.
— Не улиткин диван, а диван-улитка, — снова поправила ее Инга, — потому что он не улиткин, а просто такой диван.
— Нет, именно улиткин, — с жаром возразила Эстер.
— Нет! — крикнула Инга. Эстер не понимает самых простых вещей!
— Улиткин! — завизжала Эстер, вскакивая с дивана. — Улиткин, потому что улитка приползает сюда и ложится, когда ей вздумается!
Инга на мгновение оцепенела.
— К-какая улитка? — заикаясь, произнесла она наконец.
— Улитка, — повторила Эстер, уставившись на Ингу. Рот у нее был раскрыт, будто она была поражена, что Инга еще нуждается в каких-то пояснениях, и тут она словно бы и сама испугалась. — Большая улитка, огромная, как куча компоста, — добавила она уже шепотом.
Инга быстро оглянулась. Там ничего не было, и все же ей показалось, будто по ее спине ползет что-то холодное и скользкое.
— Она появляется не оттуда, — успокоила ее Эстер, — она вползает через дверь.
Инга вздрогнула и посмотрела на дверь.
— Нет, не отсюда, — сказала Эстер.
— А откуда?
— Откуда? — повторила Эстер и, жутко вращая вытаращенными глазами, затараторила: — Из маленькой двери, маленькой коричневой двери… Ты ищешь, где эта дверь? — зашипела она.
— Нет, — поспешно возразила Инга, — нет-нет. Мне некогда, я заглянула лишь на минутку напомнить тебе, чтобы ты выучила уроки. Меня дома ждут!
Она попятилась к двери, прежде взглянув, белая ли она. Для одного дня было более чем достаточно!
Господи, зачем все это? — в отчаянии восклицала она, спеша домой и то и дело оглядываясь назад. Ей все время казалось, что по аллее вслед за нею ползет что-то огромное и бесформенное. В конце концов она не выдержала, повернулась и остановилась, плотно прижавшись спиной к дереву. Она не могла просто так обратиться в бегство, если чего-то очень боялась, она должна была смотреть прямо в глаза опасности. Если бы она сумела схватить страх! Если бы она была большой-большой и широкой, как тонкий лист бумаги, если бы она смогла схватить страх и обернуться вокруг него! Нет, так ничего не выйдет, с одной стороны она завернет его в себя, а с другой все-таки останется открытой… Если бы можно было разделиться на два листа и свернуться сразу в обе стороны… то незащищенный тыл оказался бы между двумя листами. Она должна бы стать круглой! Шар, и со всех сторон глаза — тогда бы она видела страх так далеко, насколько хватает глаз. И если бы она стала шаром, она могла бы двигаться во все стороны, потому что движение в одном направлении значило бы, что она отступила от других направлений… Мимо прошел мужчина с большим черным портфелем, затем невысокая женщина с маленькой сумочкой и зеленой авоськой, из которой выглядывали кочан капусты и пакеты с молоком. Прошагали мимо старшеклассники, те самые, что чуть не сбили ее с ног в школе, когда она поднималась по лестнице. Все они так спокойны. Неужели они ни о чем не догадываются или просто не придают этому значения? Не может быть, чтобы они не знали, кто-то все же знает — ведь они не слепые. И почему Алари обозвал Эстерину мать? Но учителя-то должны знать! А если они не верят? Ведь и она не верит, вернее, не хочет верить, но не может оставаться спокойной… Неужели она не в состоянии идти, как идут другие, и не подавать вида, не озираться по сторонам, не мчаться в комнату Эстер и не думать — главное, не думать о таких вещах!
На следующее утро Эстер явилась в класс одной из первых.
— Я уж решила, что ты проспишь! — крикнула она Инге. — Иди быстрее, помоги мне! У меня гениальная идея!
Она сунула Инге под нос большой лист ватмана и потребовала:
— Напиши-ка здесь это стихотворение, только крупными буквами и четко, и пиши эстонскими буквами!
— Зачем? — спросила Инга и недоверчиво поглядела на Эстер — она была уже по горло сыта этими «гениальными» идеями Эстер.
— Давай быстрее! Ведь толстуха сказала, что ты должна помогать мне, сказала же!
Инге пришлось подчиниться. Эстер велела ей еще нарисовать рядом со стихотворением несколько зайчат и прикрепила лист к стенгазете, что висела справа, рядом со столом учителя.
— Читай как по книге! — радовалась она, репетируя у доски.
Восхищенные мальчишки топтались возле газеты, а Лийна, мягкая и круглая, как пышка, пискливым дрожащим голосом заявила:
— Я все скажу учительнице!
Эстер схватила Лийну за руку и сжала ее своими тонкими пальцами как клещами, так что та потешно пискнула.
— Только попробуй! — сказала Эстер и оттолкнула Лийну в сторону.
— Все равно учительница заметит, — вслух подумала Инга, — случайно посмотрит и заметит.
— Эта дубина! — воскликнула Эстер. — Да ей и голову не повернуть, все следит, как бы кто не подсказал!
Русский язык, если не считать физкультуры, был единственным предметом, который вела не их классная руководительница, а другая, веснушчатая долговязая учительница. У нее дрожали руки, лицо то и дело покрывалось красными пятнами. Возможно, она плохо слышала, во всяком случае, она никого не спрашивала с места, а вызывала к доске, сама же во время ответа неотрывно следила за классом: не шевелит ли кто-нибудь губами как при подсказке.
Давно уже прозвенел второй звонок, но учительницы все не было. Мальчишки толпились в дверях класса. По коридору, задрав хвост, прогуливалась рыжая школьная кошка. Лопоухий Пауль лениво подошел к ней, проворно схватил за шкирку и притащил в класс, на учительский стол.
Тут только все заметили, что в дверях стоит маленький сутулый старичок.
Класс замер, затем раздался шум, и все в один прыжок оказались на своих местах. Только кошка, удобно устроившись на столе, с наслаждением покусывала свою ляжку.
Этот учитель обычно давал уроки в старших классах. Он был очень маленького роста, сухощавый, но почему-то все боялись его — стоило ему во время перемены появиться в коридоре, как тут же устанавливалась гробовая тишина. Сейчас он прошел по гулкому от тишины классу, спихнул со стола кошку, но за дверь ее не выгнал, а наоборот, ухмыльнулся, как будто был с кошкой в тайном сговоре, и, не пускаясь ни в какие объяснения, уселся за стол.
— Эстер, почему у твоей фамилии стоит галочка? — спросил он, листая журнал.
— Н-не знаю, — запинаясь пробормотала Эстер.
— Так-так, — протянул учитель и снова едва заметно усмехнулся, — я думаю, что учительница хотела тебя сегодня вызвать и, чтобы не забыть об этом, поставила галочку. Не так ли? — Он как будто читал мысли Эстер.
— Может быть, — промямлила Эстер.
— Гм, — хмыкнул учитель, — ну что ж, или, читай стихотворение.
Эстер поплелась к доске. Она побледнела до синевы, но все-таки принялась храбро декламировать. Маленький учитель следил за ней, усмехался и кивал головой. Он сидел сгорбившись. Его голова медленно, как маятник часов, покачивалась взад-вперед, и Инге показалось, что он повторяет про себя: ты-смотри-ты-смотри… Вдруг учитель оказался рядом с Эстер, схватил ее за ухо и, подмигнув, сказал:
— Выдумки у тебя хватает, но для этого фокуса нужно прежде всего научиться читать!
Довольно посмеиваясь, маленький сгорбленный учитель сорвал листок со стенгазеты, сложил его пополам и сунул во внутренний карман пиджака.
— Все они сговорились! — со злостью кричала Эстер.
В чем дело? — пыталась понять Инга. В том ли, что маленький сгорбленный учитель показал в учительской стихотворение, или в том, что классная руководительница подняла из-за этого шум и нажаловалась матери Эстер, и та выпорола ее… Но Инге не хотелось больше думать, потому что на чердаке было холодно. Свет проникал сюда только через крохотные оконца. Прямые солнечные лучи падали тонкими полосками, оставляя в тени закоулки огромного помещения. Инга, съежившись, дрожала в углу от холода. Зачем она сюда пришла? Из-за того, что Эстер сказала, будто Инга ее единственная подруга, только Инге она доверяет и никого другого никогда не приведет на чердак, в свое тайное убежище? Но она и не подумала спросить, хочет ли Инга стать ее подругой, словно это подразумевалось само собой.
Инга ковыряла носком туфли каменную крошку, толстым слоем покрывавшую пол.
Мари-Анн точно так же пыталась навязать ей свою дружбу. На каждой перемене она цеплялась за локоть Инги, сама раскачиваясь из стороны в сторону, так что Инге стоило немалого труда удерживать равновесие. Но попробуй их оттолкнуть — тут же обидятся. Будто у нее нет права выбора. Лично она и не желает никого выбирать. Ей никакие подруги не нужны. Лучше всего быть самой по себе…
— Как они смеют бить меня! — снова закричала Эстер.
Инга вздрогнула, нить ее мыслей прервалась. Она съежилась еще больше — Эстер так противно кричит. Сама она всегда умела сдерживаться.
— Эта чертова толстуха! Сама бить не смеет, так мамке жалуется! Из-за всякого пустяка! Просто им нравится изливать на меня свою злость! Только я сыта этим по горло! Я им еще покажу…
Она шагала взад-вперед, грызя кулаки, и бормотала:
— Если бы я была, если бы я была… — Она подскочила к Инге. Глаза ее дико горели… — тигром! — прошипела она.
— Тигр-р-р-а-у-у… — перешел ее голос в жуткое рычание, и мимо Инги промелькнул огромный черный зверь, пасть разинута, язык как пламя, левое ухо обгрызано… И вот она уже мчится по чердаку, а по пятам за ней — дикое мяуканье, словно паровозный свисток… Она споткнулась, упала и осталась лежать на какой-то куче мусора.
— Чего ты испугалась, дура!
Это был голос Эстер. Инга украдкой глянула через плечо. Там действительно не было никого, кроме Эстер.
— Ну что, здорово?! — воскликнула Эстер. — Я могу, я могу! — Она визжала и хлопала в ладоши: — Теперь я никого не боюсь! Всех загрызу!
— Ой, — прошептала Инга.
— Да-да, всех уничтожу, а потом возьму тебя на спину, и мы сбежим в Африку!
— О-ой, — снова прошептала Инга.
— Ты что, не хочешь! — угрожающе крикнула Эстер и тут же начала извиваться, вращать глазами и уговаривать: — Разве ты не хочешь красивого полосатого тигра?
То была уже явная насмешка.
— Если бы это был тигр! — чуть не плача воскликнула Инга.
— Так ты не веришь? Ты что, ничего не видела? Хочешь еще раз посмотреть?
— Нет-нет, — испугалась Инга. — Я только подумала, мне кажется… Все равно ты не сможешь их всех загрызть! С учительницей, может, и справишься, а потом тебя поймают, пожарники погонятся за тобой, и тебя запихают в клетку, в зоопарке! До Африки далеко, по пути тебя все равно схватят!
— Тогда я снова превращусь в саму себя, — хитро сказала Эстер. — Детей ведь не держат в клетках!
— Держат! — перебила ее Инга. — Тебя запрут в сумасшедший дом! Потому что ты не такая, как все. И на тебя наденут смирительную рубашку, потому что ты особо опасная сумасшедшая!
— Ха, тоже мне, — буркнула Эстер. Однако восторг ее, похоже, поостыл. Она больше не пыталась повторить свой трюк. Вместо этого Эстер подошла к окну и наполовину высунулась наружу.
— Глянь, училка! — крикнула она.
Инга подбежала и тоже по пояс перевесилась через подоконник. Под самым ее носом, шумно хлопая крыльями, пролетел голубь; ветер трепал челку Эстер, развевал красные галстуки; насколько доставал глаз, их окружала голубая синева, и где-то далеко внизу, на дне светлого сосуда, семенила их учительница. Она перекатывалась среди школьников, как большое яйцо между маленькими снующими муравьями. Все они казались удивительно маленькими, как из магазина игрушек. Однажды Инге приснилось, что она летела вниз с такой же высоты, как и сейчас, падала, парила и вдруг побежала по воздуху. Ей почудилось, что она и теперь смогла бы точно так же пробежать над городом.
— Ага, — с жаром воскликнула Эстер, — ну, сейчас она у меня получит! — И бросилась к куче хлама. — Ну хоть бы один-единственный стоящий камень! — пришла она в отчаяние, так как в куче мусора не было ничего, кроме мелкой силикатной крошки, каких-то дощечек и картонок — возможно, все это осталось здесь со времен строительства школы. — Ой, что это! — крикнула она: на ладони у нее сверкал маленький серебристый шарик. — Что это? — повторила она шепотом.
— Шарик. — сказала Инга.
— Дура! Я и сама вижу, что шарик! Но мне интересно, как он сюда попал?
— Наверно, кто-то потерял, — предположила Инга.
— Кто? Тут никого, кроме моей мамки, не бывает. Она сушит здесь белье, и я никогда не видела у нее никаких шариков! Хотя и у дядьки Рашпиля есть ключ! Ага, значит, это он тайком приходит сюда на чердак и теряет свои шарики! Вот у него-то и спросим!
Эстер опрометью кинулась вниз по лестнице, и Инга изо всех сил старалась не отстать — она боялась остаться одна на чердаке. Дверь котельной была открыта настежь. Здесь Эстер, словно испугавшись чего-то, остановилась. Она глубоко вздохнула. Инга из-за ее спины заглянула вовнутрь: это была еще никакая не котельная, дверь вела в длинный узкий коридор. Эстер снова перевела дух и затем осторожно, крадучись шагнула в коридор. Инга, колеблясь, последовала за ней — она уже жалела, что пришла сюда, могла бы и в раздевалку пойти… даже на чердаке, пожалуй, было бы не так страшно… На потолке сияли в ряд электрические лампочки, сияли подозрительно ярко, будто их специально повесили здесь, чтобы они слепили глаза. Покрытые зеленоватым налетом каменные стены дышали сыростью. В конце коридора была маленькая коричневая дверь. Но Эстер открыла вовсе другую дверь — массивную, с левой стороны. И вот она, котельная. Были ли там котлы? Этого Инга не заметила. У нее зарябило в глазах от переплетения труб и баков. Пламени она тоже не увидела, хотя здесь было жарко. От пара и пыли свет лампочек казался тусклым. Рядом с одним из баков, за маленькой партой, сидел дядя Рашпиль и что-то мастерил, колотил по чему-то звенящему. Его фуражка лежала на столе.
— Смотри же! — прошептала Эстер, и взгляд Инги непроизвольно упал на стриженый затылок дяди Рашпиля. Там, справа, чуть выше уха, действительно была видна какая-то шишка… Дядя Рашпиль обернулся.
— Но-но! — произнес он, поспешно натягивая на голову фуражку и направляясь в их сторону, мрачный и грозный, как большая черная туча. Инга окаменела — она хотела побежать, но не могла сдвинуться с места… Эстер быстро протянула вперед руку, в которой был шарик, и спросила:
— Послушай, дяденька Рашпиль, ты не знаешь, что это за шарик?
Истопник сморщил брови, наклонил голову, осторожно взял шарик двумя пальцами и стал разглядывать его на свет.
— Да-а, — пробурчал он про себя и сунул шарик в карман широкой брезентовой куртки.
У Эстер отвисла нижняя челюсть, но она тут же овладела собой, мотнула головой и капризно повторила:
— Скажи, что это за шарик!
— Какой шарик?! — рявкнул дядя Рашпиль. — Какой, к черту, шарик! А ну, брысь отсюда, и чтоб духу вашего здесь не было!
Наконец-то Инга смогла оторвать ноги от земли, но угнаться за Эстер было не так просто; даже в коридоре их еще преследовал голос дядьки Рашпиля: «Путаются тут под ногами…»
Инга опомниться не успела, как они оказались в комнате Эстер.
— Черт, отобрал! — не могла отдышаться Эстер. — Погоди, я пойду погляжу, может, удастся вернуть…
Она толкнула Ингу к дивану, а сама выбежала из комнаты.
Инга начала потихоньку приходить в себя. Вот она снова в комнате, в которой, как она поклялась, ноги ее больше не будет. Но сейчас она чувствовала себя здесь более уверенно, чем на чердаке или в котельной. Конечно, на самом деле ничего за всем этим могло и не быть, одни лишь дурацкие выдумки Эстер. Та штука на голове дяди Рашпиля — всего лишь опухоль, и ничего страшного, что изогнутая и заостренная на конце. А главное, одна, хотя рогов должно быть два! Это уже козырь!.. Но ведь и глаз у него только один? — зазвучал у нее в ушах издевательский шепот Эстер. Нет-нет! Она начинает рассуждать совсем как Эстер! Ничего нет! И на чердаке ей все просто приснилось — там было тепло, светило солнце, и она задремала… Да, но на чердаке было вовсе не тепло, она ведь дрожала от холода. И Эстер тоже все видела! Хуже того — ведь это была Эстер!.. Ну да, вот в чем загвоздка, как же она раньше не додумалась — Эстер сама поверила, что она такая, внушила это Инге, и Инга увидела. Бывают же такие люди, которые могут внушить другим то, во что сами верят. Папа рассказывал. Это телепаты. Эстер самая настоящая телепатка, а все остальное — чистое внушение!.. Эстер решила, что она тигр, а Инга увидела… Инга увидела просто кошку, кошку с обгрызанным левым ухом — школьную кошку! Ну да, школьную кошку с обкусанным ухом, только огромных размеров. Но ведь школьная кошка — рыжая? А если она просто изменилась, если это не было внушением, что ей стоит поменять цвет… Кому? Эстер или кошке? Какой кошке — рыжей или черной? Что останется, если одно превратится в другое, что изменится, что существует на самом деле? С неожиданной решимостью Инга посмотрела на занавеску — это сероватая занавеска с гномиками что-то скрывает! Все занавески для того и есть, чтобы что-то скрывать. Инга подкралась к занавеске и резко отдернула ее. Там были плита, примус на табуретке, гора кастрюль, блестящие эмалированные и старые с вмятинами алюминиевые кастрюли. Капал кран. Раковина, под ней ведро — может быть, оттуда и шел этот странный запах. Куча тряпок. Справа в углу… дверь! По спине Инги пробежали мурашки. Она стояла перед маленькой коричневой дверью, точно такая же дверь была в котельной, она хорошо помнила. Это та же самая дверь, улиткина дверь! Именно за нею разлеглась огромная улитка, напирает на дверь — разве не блестит там что-то в дверной щелке, что-то похожее на слизь улитки, просачивается сквозь дверь! Она отступила в комнату и оглянулась — напротив нее на стуле сидела Эстер, следила за ней и ухмылялась. И беззаботно перекидывала с одной ладони на другую шарик.
— Где ты его достала? — спросила Инга, приходя в себя.
— Ха, там, где он был, разумеется!
— Дядя Рашпиль отдал его тебе?
— Так просто ничего не отдают, — ответила Эстер тоном умудренного жизнью человека, как будто она сама была маленьким сгорбленным учителем, — ничего не отдают, но все берут!
— Как же ты его получила? — настойчиво допытывалась Инга. В ней пробудился безумный интерес к шарику, интерес ко всему, кроме маленькой коричневой двери.
— Ха! — воскликнула Эстер. — Ты думаешь, он что-нибудь замечает, если с ним немножко поворковать!
Эстер кружилась перед Ингой, пританцовывала, извивалась, растопырив пальцы — два пальца сжимали шарик, на мгновение ее губы показались Инге огненно-красными…
— Я знаю, что это за шарик! — зашипела Эстер, вытягивая шею. — Это шарик-превращалик!
— Что-что? — испугалась Инга.
— Шарик-превращалик! Если кинуть его кому-нибудь в рот, то человек тут же превращается в лужу! Я своими глазами видела, как дядька Рашпиль кидал их им в рот, и все они тут же растекались.
— Кто? — не понимала Инга. — Кто растекался?
— Все! Ну, теперь я от нее избавлюсь!
— От кого?
— Ха, от училки, конечно!
— Ой, ты бросишь ей в рот шарик? — спросила Инга.
— А ты как думала? Ведь и ты этого хотела!
Разве я вообще чего-нибудь хотела! — чуть не крикнула Инга, но вместо этого провела языком по губам и осторожно спросила:
— А не лучше ли сперва проверить, на всякий случай?
— Как бы не так! — презрительно воскликнула Эстер. — Шарик тоже превратится в лужу, а новый где возьмешь?
— Да нет, я хотела сказать — потренироваться, — попыталась Инга загладить свое явно глупое предложение, хотя толком и не понимала, чего же хочет Эстер. — Рот ведь маленький, надо сперва поупражняться, чтобы попасть в цель!
— Это идея! — обрадовалась Эстер. Она тут же нашла лист плотной бумаги, прорезала в нем небольшую круглую дырку, дала бумагу Инге, а сама отступила на несколько шагов в сторону. Инга судорожно сжимала рот, но в этом не было никакой надобности — все броски Эстер попадали в цель, шарик снова и снова пролетал сквозь отверстие в бумаге…
— Спать! — велела бабушка.
— Мне еще надо позаниматься! — возразила Инга, и уж если она так сказала, то это значило, что никакая сила не оторвет ее от стола.
Она сидела за столом над раскрытым учебником истории и пыталась собраться с мыслями. Какой ужас! Эстер собирается бросить учительнице в рот шарик, может быть, она и сейчас, поздно вечером, тренируется в своей комнате. От учительницы останется только лужа! Это уже не просто шалость. Это что-то чудовищное — если не самое жуткое, что может быть. И наказание за это, наверно, самое страшное — колония? Но сам проступок казался ужаснее наказания. И Инга — соучастница, ведь она должна влиять на Эстер, значит, она окажется виноватой больше Эстер, потому что Эстер глупая… А если пойти и рассказать сейчас же все учительнице? Но что рассказать? Что ей хотят бросить в рот шарик? Какой шарик? — закричит учительница, заорет так же, как дядя Рашпиль. Она решит, что Инга дурачит ее, или, что еще хуже, подумает, что Инга сошла с ума. Если уж быть откровенной до конца, то и сама Инга во всем этом сомневается. И вообще все так запутано… Прежде всего надо бы самой разобраться, понять, что к чему… Надо как следует все продумать! Отец всегда говорит, что все станет ясным, если подойти к делу трезво: совершенно спокойно, с самого начала! С комнаты Эстер! Нет, даже раньше, с классной руководительницы — ведь это она пересадила Ингу к Эстер… Или все началось с Мари-Анн? Если бы у Мари-Анн не образовалась в легком дырка, то она не ушла бы от них, и все было бы по-прежнему… Отчего вообще появляются дырки в легких — оттого, что там микробы, или для этого надо сперва простудиться, и только тогда микробы смогут взяться за работу? Мари-Анн вечно куталась и никогда не потела, и все-таки постоянно простужалась. Или она простужалась оттого, что в ней уже сидели микробы и потому она была слабой? Нет, так вконец можно запутаться и не найти никакого начала. Надо взяться с другого конца! Следует разобраться в том, что странно или кажется странным… Она нарисует на бумаге все, что кажется ей непонятным!
Инга вырвала из альбома для рисования лист бумаги, достала из ящика стола коробку с цветными карандашами и приступила к делу: сперва то, что кажется странным, но не пугает — белоснежные лебеди на коврике. Они были странными потому, что изгибали шеи и шевелили крыльями — вышитые и нарисованные лебеди не должны двигаться. По той же причине странными казались и гномики на сероватой занавеске. Инга нарисовала в ряд трех гномиков, они горбились, а их рты-черточки усмехались. И Инга отметила, что рядом с ними лебеди вовсе не кажутся странными, в гномиках было что-то такое, отчего становилось не по себе… Маленький сгорбленный учитель… Маленький сгорбленный учитель кивал головой: ты-смотри-ты-смотри… В голову Инги закралось страшное подозрение: этот учитель с в я з а н с ними! Его надо бы нарисовать рядом с гномиками! Но она отогнала эту мысль — учитель не может быть странным! К тому же гораздо проще нарисовать металлический шарик. Хотя тогда она должна бы нарисовать и дядю Рашпиля… или вовсе опухоль у него на голове? На самом деле ей следовало бы нарисовать всю котельную. Но комната Эстер еще более странная. Там коричневая дверь! И в конце коридора, что вел в котельную, тоже была коричневая дверь… Дверь сама по себе — вещь не странная, но то, что за дверью… И почему она решила, будто там что-то есть? Там может ничего не быть — она-то ничего не видела! Инга рассеянно набросала несколько коричневых дверей, и вдруг ее рука с карандашом замерла. На разрисованном цветными карандашами листе соседствовали черная и рыжая кошки, весьма неуклюжие лебеди, похожие больше на уток, сгорбленные человечки, двери… и каждый был сам по себе, как ягоды в желе, она не могла уловить между ними никакой связи, наоборот, то, что они находились рядом, еще более все запутывало. Чем дольше она смотрела на лист, тем бо́льшая путаница возникала в ее голове и все представлялось каким-то дурным сном. А если и в самом деле все это снится ей?! И надо лишь дождаться пробуждения! Но когда это будет? Этот сон кажется таким долгим, он длится по меньшей мере с тех пор, как учительница сообщила, что Мари-Анн будет учиться в санаторной школе… Впрочем, на самом деле Мари-Анн может и не быть в санаторной школе! Но ей-то нельзя ждать до бесконечности: вдруг она так и не проснется, и кто знает, сон ли это вовсе… Герои древних сказаний щипали себя, чтобы убедиться, что они не спят… Как-то странно щипать кого-то, хотя бы и саму себя. Но ведь можно уколоть себя иголкой! Если почувствуешь боль, то либо проснешься, либо уже не спишь!
Она отыскала в бабушкиной жестяной коробке для рукоделия иголку, кольнула себя и тут же отдернула руку — больно. Значит, это все-таки не сон. А разве нельзя чувствовать боль во сне и не просыпаться? Откуда ей знать, так это или не так, если до сих пор не случалось сталкиваться ни с чем похожим? Да нет, это же голос Эстер нашептывает ей такую чушь, чтобы вывести ее из себя! Нельзя же во всем сомневаться! И даже если это сон, то нет никакого смысла ждать просто так, потому что если выяснится, что это все-таки не сон, то это ожидание окажется потерянным временем… Она воткнула иголку в подушечку и начала рассеянно рыться в коробке. Чего тут только не было! Пестрота, как на ее рисунке — красные, синие, белые, зеленые, ярко-желтые, лиловые пуговицы, катушки с нитками, кнопки, мулине, обрывки шерстяных ниток, какие-то старинные монеты, защипы для занавесок, блестящие металлические шарики… Если их разложить по цветам: черные, лиловые… вплоть до желтых и белых — то они не будут совпадать по форме — нитки окажутся в одной куче с пуговицами… Что же в них общего? То, что они нужны бабушке, когда она шьет? А металлические шарики… Шарики! Такие же шарики, что и у Эстер! Инга вздрогнула, кинулась к своей постели, забилась в уголок и посмотрела на бабушку. Оказывается, Эстер знала ее бабушку лучше, чем она сама! И Инга, близорукая дурочка, не замечала того, что происходит в ее собственном доме!.. Однако бабушка спокойно лежала на спине, дышала открытым ртом, время от времени всхрапывала… Может быть, это все-таки не те шарики? Инга стала рассматривать их на ладони. Они были точно такие, как шарик Эстер… Нет, надо непременно все выяснить! Тут же! Но как? Что делать, с чего начать? Ведь все кругом полно непонятных вещей, те же коричневые двери могут быть в любом доме, и как узнать, какая из них просто дверь, а за какой притаилась огромная улитка? Или любая маленькая коричневая дверь — и есть та? Или надо отыскать самую маленькую дверь, потому что маленькая — по сравнению с другими, значит, по-настоящему маленькая — это самая маленькая… Нет, все перепуталось…
Инга пристально поглядела на луну. Перед глазами что-то замелькало — белые точки, они неслись все быстрее и быстрее, так забавно, словно зайчики танцуют… или гномики… смешные и сгорбленные… но как только она решила рассмотреть их получше, все они слились в одно белое пятно. Пятно стало приближаться, неслось на нее все быстрее, становилось все меньше и острее на фоне черного волнующегося пространства, затем потухло, а на его месте сразу же возникло новое, и опять перед глазами замелькали точки. Инга тряхнула головой, заморгала — все встало на свои места. На столе горела лампа. В двери четко вырисовывалась черная щель, и Инге стало страшно — дверь вот-вот откроется, может быть, она уже открывается, еле-еле, так что этого невозможно заметить, и оттуда медленно вваливается что-то огромное, туманное… Инга не отрывала взгляда от двери, и в какое-то мгновение до ее сознания дошло, что бабушка храпит. Инге стало легче. Комнату наполнял однообразный шум, казалось, от него дрожит даже Ингина кровать. Вдруг один за другим раздались два громких всхрапа. Инга вздрогнула — что-то словно оборвалось. В комнате наступила гробовая тишина. Дыхания бабушки не было слышно, сколько Инга ни напрягала слух. Неужели бабушка больше не дышит? Вдруг бабушкина кровать заскрипела, и Инга услышала жуткое бормотание — это не мог быть голос бабушки! Хотя он и доносился оттуда, где лежала бабушка, он был гулким, будто шел откуда-то из-под земли или из пустого тоннеля. Бормотание и скрип кровати смолкли, долгое время царила тишина, а затем снаружи послышалось тихое жалобное поскуливание — будто кто-то забыл на улице под фонарем ребенка, и, словно в ответ на этот условный сигнал, бабушка села на кровати. На ней была светлая ночная рубашка; ее волосы, днем серовато-седые, сейчас казались черными как смоль, ее лицо зеленовато светилось. Она медленно жевала губами… Инга хотела закричать, но что-то сдавило ей горло. Она лишь крепче сжала потную ладонь… Ну конечно, она сжимала шарики!
Только попробуй встать! У меня есть шарики, шарики! — стучало в ее голове… Бабушка снова легла.
Инга вздохнула и, вся дрожа, окинула комнату взглядом победителя. Нет, ничто не может ее напугать! Она извлечет на свет все непонятные вещи, выскребет все темные закоулки! Пусть только попытаются еще играть с ней в прятки — их козыри в ее руках! Она знает с чего начать: завтра она пойдет в школу и велит Эстер бросить шарик в рот учительнице! Это как раз то, что надо: учительница такая большая и сильная! Если бы в лужу превратился маленький Эрвин, то едва ли бы кто заметил это. А учительница — это доказательство. И тогда она заявит: вот видите, что вам грозит — если даже классная руководительница не смогла ничего поделать. Да, я принесла ее в жертву, но эта жертва была необходима, чтобы раскрыть ваши глаза, чтобы встряхнуть вас! Теперь вы больше не считаете меня сумасшедшей? Мы должны подчинить себе эти силы, под моим руководством, потому что мне они известны! Может, вы решили, что этот мерзкий шарик исчез вместе с учительницей? Но это ничего не значит, потому что за всем этим стоит улитка. Вот именно! Ведь слизь исходит от улитки! Как она раньше до этого не додумалась — это же так просто! Потому что шарики, кошки, гномики по отдельности будто ягоды в желе, — это и есть желе, слизь улитки, которая их соединяет. За всем этим кроется страшная улитка! Почему страшная? Что она делает? Просто так разлеглась за коричневой дверью или пытается проникнуть вовнутрь, чтобы все превратить в слизь? Она не обязательно плохая, но и хорошей она не может быть, так как про нее никто ничего не знает! И до тех пор она будет страшнее тигров и кошек ростом со стол! Завтра они все вместе, всей школой отправятся на штурм дверей, всех коричневых дверей в коридорах, в закоулках подвала… Не только школа, весь мир будет вовлечен в это, и она, маленькая школьница, пойдет впереди всех. А потом, когда люди смогут перевести дух, сядут, радостные и усталые, отложив в сторону пожарные насосы, гранаты, топоры, ломы и лопаты, когда вокруг снова станет тихо и чисто, она, Инга, выступит по радио, даст интервью…
Инга спешила в школу. Утро казалось чудесным. Светило солнце, воздух был легким-легким. Ей представлялось, что стоит ей захотеть, и она побежит по воздуху, все выше и быстрее… У нее было такое чувство, будто ей предстоит написать очень важную контрольную работу. Хотелось, чтобы все поскорее началось, чтобы уже просвистел шарик… Впереди маячила чья-то широкая спина. Очень знакомая спина. Учительница, классная руководительница! С каким достоинством она ступает! Так степенно, уверенно. Неужели с ней действительно случится что-то подобное? Все это весьма сомнительно. Был бы то Эрвин или хотя бы отличница Терье Трасс, но только не их грозная классная руководительница… Если бы попытка не удалась, если бы это был просто обыкновенный железный шарик, то все осталось бы так, как есть. Все, что до сих пор было настоящим, таковым бы и осталось. Можно было бы спокойно заучивать то, что написано в книгах, не надо было бы ломать голову. А Эстер можно было бы просто высмеять… Вжик — пролетела мимо легковая машина. Учительница замерла, вздрогнула и отскочила назад. У Инги свело живот — теперь она знала: это произойдет точно так же!
Господи, такая большая и могучая — и вдруг только лужа! А потом мама Эстер разотрет ее тряпкой! Как вообще можно замышлять подобное! Ведь это же кощунство!
Инга стремительно обогнала учительницу. Пусть она думает о ней все что угодно, только быстрее в школу, отнять у Эстер шарик, даже, если надо, силой! Не снимая пальто, она влетела в класс. Там было пусто. Зеленые парты выстроились, как солдаты, в три стройных ряда. Вторая смена привела класс в порядок, и ей оставалось только намочить тряпку… Но сейчас не это важно, хотя она и дежурная. Она спешила сюда совсем по другому делу. А собственно, по какому? Отобрать у Эстер шарик? Но в школу-то она торопилась совсем с иной целью?.. Инга выглянула в окно — ей хотелось увидеть учительницу и по ее внушительной фигуре что-то уяснить для себя, принять какое-то решение.
Улица была залита солнцем. Странное свечение — будто все плывет по воде. У небольшой площади напротив школы остановился автобус. Ожидающие на остановке гурьбой устремились к задним дверям, высыпавшие из передних дверей люди растекались по площади. Все они спешили, каждый в свою сторону, но сверху все казалось бессмысленной суетой. И вдруг в этом мельтешенье Инга увидела полосатого тигра, самого настоящего тигра, который, лениво помахивая хвостом, брел по площади. Люди не обращали на него никакого внимания. И это было вполне естественно — тигр ступал так мягко, пружиняще, так неприметно среди людей, шлепавших в своих резиновых сапогах по лужам или неуклюже перепрыгивавших через них; тигр и правда двигался так плавно, что его трудно было заметить. Но вот он скрылся за красным кирпичным зданием почты… Инга вздрогнула и мотнула головой. Нет, в этом надо разобраться! Сперва самой, а потом объяснить все другим. Но как? Сунуть шарик с е б е в рот? Это, пожалуй, было бы правильнее всего. Но если она превратился в лужу, она исчезнет, и никто никогда не узнает, почему ее не стало! Что может быть ужаснее! Если только… если только в этом и не состоит весь фокус — может, кое-кто и до нее побывал в комнате Эстер и видел все это, и по простоте душевной все они провели опыт на себе, и от того, что они узнали, осталась только лужа…
— Почему ты в пальто? И в ботах! А сама еще дежурная! — послышался чей-то тоненький дрожащий голосок.
Инга обернулась — в дверях класса стояла Лийна, круглая, как пышка, удивленная, возмущенная.
Скоро начнутся уроки, а она даже пальто не сняла — какой позор! Инга побежала вниз по лестнице, но по дороге подумала: может, Эстер еще у себя в комнате, спит, она запросто может проспать, даже если и дежурная. Или тренируется, кидает шарик.
Инга постучала в узкую дверь. Никто не открывал. Она дернула ручку — дверь была заперта. Где же Эстер, ведь и в классе ее нет? Или она не слышит? Инга собралась было заглянуть в замочную скважину — в столь запутанном положении такой проступок извинителен, — но почему-то обернулась: перед ней стояла мать Эстер.
— Э-эстер дома? — заикаясь произнесла Инга.
— А с чего бы ей быть дома? — вместо ответа спросила мать Эстер, как-то презрительно или обиженно скривив губы. Она стояла перед Ингой, как столб, затем оттолкнула Ингу и, прежде чем та успела закрыть рот, скользнула в комнату. Узкая дверь снова оказалась запертой. Переминаясь с ноги на ногу, Инга постояла у двери, а затем, оскорбленная и ничего не понимающая, спустилась в раздевалку.
Дверь в коридор, ведущий к котельной, была распахнута настежь. Откуда-то доносились голоса и звонкий смех. Инга прислушалась. Да это же голос Эстер! Немного поколебавшись, Инга решительно вздохнула и медленно пошла вперед. Шаги четко и гулко отдавались в пустом коридоре, казавшемся бесконечным. Инга кашлянула, эхо откликнулось так странно, хрипло, словно кто-то засмеялся рядом с ней. Инга не решалась ни побежать вперед, ни кинуться назад. Только так, шаг за шагом, могла она продвигаться дальше. Большая тяжелая дверь котельной была приоткрыта. Инга прошмыгнула в нее. Электрический свет казался здесь еще более тусклым, чем в прошлый раз. Дядя Рашпиль сидел за своей маленькой партой, на затылке смешно торчала восьмиугольная шоферская фуражка, как будто ее повесили на крючок. На краю стола сидела Эстер. Прислонившись спиной к массивной, как колонна, трубе, она болтала ногами. Над ее головой, как сверкающее облако, висели хлопья пыли. Эстер исподлобья уставилась на Ингу. Не зло и не презрительно, как обычно, а с каким-то угрюмым равнодушием, которое сковывало Ингу.
— Чего ей надо? — спросил дядя Рашпиль и зловеще сверкнул своим крошечным воспаленным глазом.
— Мне нужен шарик, — поспешно объяснила Инга и подвинулась к Эстер, — дай, я только посмотрю!
— На! — сказала Эстер и швырнула ей шарик.
Шарик упал и некоторое время катился по каменному полу, пока Инга не схватила его. Она достала из кармана бабушкины шарики. Они были точь-в-точь такие же. Инга покатала их на ладони, затем украдкой взглянула на Эстер и на дядю Рашпиля. Эстер спокойно улыбалась про себя, как некий загадочный цветок в чащобе. Дядя Рашпиль, как бы скучая, вытянул губы трубочкой. Они смотрели на нее, но так, словно е е они не видели. Будто им было не до нее. Но Инга почувствовала в этом равнодушии напряженность. Ее ладони вспотели, шарики жгли кожу, горло пересохло, а и х лица стали как застывшие фотографии: губы дяди Рашпиля вытянуты в трубочку как буква «о»… Инга подбежала и сунула шарики в рот дяде Рашпилю.
Истопник расхохотался.
Инга непонимающе посмотрела на него и выбежала вон. Вслед за ней по коридору несся дикий смех — громкие раскаты дяди Рашпиля и звонкое кудахтанье Эстер…
Только не в раздевалку — там, наверно, полно детей! Инга взбежала вверх по лестнице и проскользнула в дверь актового зала. Зал был пуст. Она постояла, опустив руки; затем медленно, усталым шагом подошла к окну; выглянула наружу — и на улице было пусто: только шли люди, ехали машины, стояли дома… И вдруг ее осенило: так ведь дядя Рашпиль сам из тех, кто кидает другим в рот шарики, — на него они и не могут подействовать!..
ОЛЕВ бредет по лесу. Высокий, худощавый, смуглый, он ступает неторопливым широким шагом, заложив руки за спину и подавшись вперед, словно преодолевает ливень, но погода тихая, настолько тихая, что не шевельнется даже хвоя на соснах.
Неподалеку от него семенит маленькая светло-коричневая собачка: то забегает вперед, то отклоняется в сторону, что-то вынюхивает в кустах, задирает левую лапу, а затем спешит за хозяином, деловито опустив нос к земле.
Когда мать принесла собаку, Олев заявил: «Держать в городе собаку! Да это настоящее варварство, уж лучше кормить голубей на площади Победы!» Его раздражают все крохотные, беспомощные или глупые существа, все то, что не имеет конкретного применения; Олев терпеть не может комнатных собачек, при их виде у него мурашки пробегают по спине. Конечно, с другой стороны, собака — неплохое средство самовоспитания. Олеву нравится воспитывать себя: изучать скучные предметы; начать курить, чтобы тут же бросить; притвориться другом собаки и, вместо предвкушаемого удара, погладить ее… Впрочем, собака, наверное, никогда и не считала его другом — это и ни к чему, но хозяином — да. Олев — единственный, кого собака слушается. Стоит ему лишь раскрыть фотосумку, взглянуть на собаку, нахмурить брови, и та — прыг! — уже в сумке. Каждый раз, когда они ехали на дачу, Сирье упрашивала взять собаку с собой. И, заведя мотоцикл, Олев сажал ее в фотосумку. Когда же они отправлялись на отцовской машине, Сирье брала собаку на руки. И что она так привязалась к этой собачонке? Непонятно. Правда, Олев совсем не знает Сирье — она живет в каком-то своем, замкнутом мире: даже будучи с Олевом, она все равно как бы стоит в дверях, на пороге; за спиной у нее остается некое недоступное для Олева пространство.
Олеву никак не удается подчинить ее себе, взять над нею верх.
Вот еще вчера он заставил Сирье ходить здесь, в зарослях кустарника, голой. А сам, перекинув через плечо пальто девушки, шел за нею, обгонял ее, подстерегал с фоторужьем. Любимое занятие Олева — снимать обнаженную натуру. Подобную «охоту» с фотоаппаратом он считает весьма полезной: модель непринужденно ступает по лесу, то исчезнет среди кустов, то вновь неожиданно появится. Никогда не угадаешь наперед, какой ракурс ты схватишь, но в любом случае позы естественны, не наиграны. Снятые таким образом серии Олев потом раскладывает на полу и изучает. И каждый раз в них открывается что-то новое, не замеченное прежде; всего этого заранее не предугадаешь, не добьешься искусственной комбинацией света и тени, модели и фона…
Вдруг ему почудилось, что Сирье и теперь может в любую минуту появиться из-за кустов, словно заяц или косуля, появиться и тут же исчезнуть, лишь хрустнут ветви, скатятся капли с листьев, задрожат паутинки…
«Она только притворялась независимой, — думает Олев, — ведь пальто ее было у меня на плече! Она была связана со мной этим пальто! Что она стала бы делать, если б я ушел? Заплакала, раскричалась? Интересно было бы посмотреть!»
Конечно же, это ребячество, он только унизил бы себя в глазах Сирье; но теперь все это уже не имеет никакого значения; главное — Сирье так ни разу и не обнажилась перед ним, ведь не одна одежда прикрывает человеческую наготу.
Всякий раз, когда он видел, как дрожат от волнения губы Илоны, видел ее широко раскрытые глаза, он ощущал какое-то удовлетворение и тщательно пытался скрыть его, впрочем, как и все свои чувства. Сирье ему случалось видеть радостной, даже отчаянно веселой, но ни разу ему не удалось заставить ее плакать. А если она и плакала, то только не из-за Олева, не о нем. Да и любила ли его Сирье когда-нибудь, хоть немного? Чуть сильнее, чем кого-либо другого? Раньше, даже прошлой осенью, он счел бы этот вопрос дурацким, бессмысленным; в то время подобный вопрос вообще не мог прийти ему в голову.
Минувшей осенью Олев как-то поздним вечером направился к дому Сирье. Они не уславливались о встрече, да в такой поздний час он, конечно, и не стал бы заходить к ней. Просто ему нравилось бродить по старым улочкам Пельгулинна, по аллеям серебристых ив вдоль рядов двухэтажных деревянных домов. С ним была собака. Он представил себе, как было бы здорово, если б Сирье шла сейчас домой, все равно откуда, обрадовалась и склонилась над собакой. Олев собаку недолюбливал, но ему нравилась Сирье, когда она держала ее на руках. К тому же собака неплохой предлог, если повстречается Сирье: он не собирался к дому Сирье, это собака потянула его сюда, собаке захотелось повидать Сирье; а Олеву все равно куда идти, вот он и пошел на поводу у собаки.
Сирье стояла в дверях своего дома и с кем-то целовалась. Олев остановился, не зная, что делать — отвернуться ли, пойти назад? А вдруг Сирье случайно заметила его, тогда это было бы похоже на бегство. На мгновение им овладела ярость, ему захотелось подойти к целующимся и разом поставить все на свои места. Но тут оба неожиданно обернулись в его сторону. Мужчина оказался тем самым чудаковатым горбуном — художником, который, кажется, работал по стеклу; Олев не раз видел его, когда заходил за Сирье в институт, Сирье даже назвала его как-то своим учителем. Олев вдруг осознал, что стоит носками внутрь; рядом собака, жалкая псина, — он кивнул в знак приветствия и прошел мимо.
В принципе, случившееся не поразило его. Он, по правде говоря, не верил в женскую преданность. Женщину надо постоянно завоевывать; будь то личное обаяние, сила или деньги, ее необходимо подчинять своему влиянию, не давать ей думать и смотреть по сторонам — только тогда она будет верна. У Олева на это не было времени, он должен трудиться: учиться, думать, подолгу бывать наедине с собой. И женщины и фотография — всего лишь развлечения, — это он внушил себе уже давно. Сирье оказалась лучшим вариантом среди ей подобных, а вовсе не целью! И если Сирье полагает, что ей уделяют слишком мало внимания, — в чем она совершенно права, — то пусть встречается с тем, у кого есть для нее больше времени, с кем угодно.
Но это же не кто угодно, а горбун! Мужчина средних лет с красивым до приторности лицом, с большим горбом на месте правой лопатки, обрюзгший; в довершение всего он хромал, опираясь при ходьбе на палку. И наверняка у него семья!
Олев почувствовал себя уязвленным, оплеванным.
Сирье, подумал он, как ты можешь? Неужели не нашлось никого получше? Или тебе все равно с кем?
А может, все гораздо сложнее? Вдруг Сирье не поверила, что у него с Илоной все кончено, что Илона, в сущности, была для него только моделью — когда Сирье не оказалось под рукой? И теперь Сирье в таком отчаянии, что ей все равно, с кем искать утешения, и она даже не замечает, что у того, кто заменил Олева, горб или вставные челюсти?
И как могла, как могла ты подумать, что у меня есть время для кого-то другого, если и для тебя-то у меня толком нет времени? — мысленно упрекал он Сирье, направляясь встречать ее к институту.
Олеву нравилось это здание, его длинные сумрачные коридоры. Он вошел в класс, табличка на дверях которого указывала, что тут познают искусство обработки стекла, — обычно по понедельникам Сирье можно было застать здесь с утра до позднего вечера. Олев не волновался, что может встретить того горбуна — тот обязан вести себя как преподаватель. Но в помещении, кроме Сирье и еще двух студентов, никого больше не оказалось.
Сирье вышла в коридор какая-то взъерошенная и остановилась перед Олевом. Это позабавило Олева, потому что Сирье двадцать один, она на год старше Олева, а стоит перед ним, как провинившаяся школьница.
Олев проглотил комок, застрявший в горле, и сказал:
— Твои последние снимки готовы, если они тебя интересуют. Кое-что я увеличил на матовой бумаге.
Сирье, уставившись в пол, перебирала пряди прямых светлых волос. Волосы доходили ей до груди, а груди обрисовывались под платьем, напоминая козье вымя. Сирье упрямо, а может беспомощно, молчала.
Олев почему-то снова глотнул и продолжал:
— Если тебе интересно, можешь зайти ко мне сегодня, сейчас.
— Да, — тихо ответила Сирье.
На улице он обнял Сирье за плечи. Сирье не сбросила его руки, а в комнате охотно ответила на поцелуй, так, во всяком случае, показалось Олеву.
— Тебе хорошо со мной? — спросил он сразу же после поцелуя.
— Да, — еле слышно отозвалась Сирье.
— Тогда кончай с этим!
— С чем? — спросила Сирье с таким изумлением, будто не понимала, о чем идет речь — о коробке с красками или какой-нибудь легкомысленной подруге.
— С чем! — передразнил ее Олев. — Отлично знаешь, с этим горбуном!
— С какой стати мне надо кончать с этим горбуном? — спросила Сирье, сузив глаза, как разъяренная кошка.
Потому что он горбун! — чуть не крикнул Олев. Но тут же у него промелькнуло (а может, он уловил это в вопросе Сирье): ведь человек интеллигентный не имеет предубеждений ни к горбатым, ни к неграм, ни к китайцам. И он сказал не совсем уверенно, слегка запинаясь:
— Потому что он не мужчина!
— Он мужчина! — бесстыдно заявила Сирье.
Олев уставился на нее: значит — это уже установлено! Он вынул из кармана пачку сигарет, но сигарету достать не смог.
— А я… — начал он и тут же забыл, что хотел сказать.
Сирье неожиданно пожала ему руку.
— Ты? Ты не думай, что он тебе помешает, он тебе не помеха, так мне с тобой еще лучше…
Олев оттолкнул Сирье.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, чувствуя, как хрипнет от ярости.
Сирье со страхом смотрела на него. Да, тогда Сирье была сама не своя, но и сам он был чересчур возбужден, чтобы заметить это; он невольно сжимал и разжимал кулаки, сжимал и снова разжимал их.
— Да ты, — начал он, но не сказал, кем он считает ее. Он способен был говорить грубости, пошлости, когда бывал более или менее спокоен, но в припадке ярости он подсознательно стремился вновь обрести равновесие; на мгновение в голове у него загудело, затем пальцы снова расслабились.
— В тебе нет ни капли порядочности, — проговорил он наконец устало, только бы закончить начатую фразу.
Сирье посмотрела на него с удивлением и вдруг рассмеялась. Рассмеялась настолько непосредственно, что показалось, будто теплый дождь пошел.
— Ты всегда говоришь так странно… — сказала она.
Олев поднялся с ручки кресла, на которую машинально присел, повернулся и стал смотреть в окно, скрестив на груди руки.
— Уходи, — велел он. Выгоняя Сирье, он хотел хоть как-то восстановить чувство собственного достоинства, потому что Сирье и так уже ушла. Но Олев надеялся, что она все-таки услышит его слова.
Он все еще н а д е я л с я и с ужасом отмечал про себя, что все его мысли связаны с Сирье. Он все еще чего-то ждал: он не мог поверить, что Сирье больше не вернется.
Днем еще было ничего; днем, в институте, он почти не вспоминал о ней, а если и вспоминал, то тут же начинал убеждать себя, что «любовь» — это только определенная доля секса и привычка, просто следует разложить ее на составные части, а затем по отдельности подавить их в себе. И вообще днем, на трезвый взгляд, всякие движения души казались не заслуживающей внимания ерундой. Но вечером, когда он ложился в постель, его самоуверенность и трезвость оставались на спинке стула вместе с брюками.
— Сирье, — шептал он, — я же люблю тебя!
Но тут он вспоминал, что любви не существует, и поправлял самого себя: ладно, я не знаю, но ты мне нужна! С тобой мне спокойно, мне хорошо быть с тобой, просто сидеть, молчать…
— Знаешь, — в одиночестве лежа в постели, поверял он Сирье свои сокровенные мысли, — порой мне кажется, что когда-то я бывал в иных местах, там, где мне было хорошо. А этот сухой легкий воздух и люди, мертвые вещи и этот ветер, резкий ветер — они враждебны, жестоки, они утомляют; с тобой же мне хорошо, будто я снова там…
Он пытался вспомнить, что это было за место, где ему больше никуда не хотелось. Но тщетно.
— Нет, — говорил он, глядя широко раскрытыми глазами в потолок.
Нет, было еще что-то, не только потребность в половой жизни или просто привычка, отчего он именно с Сирье, и только с ней, чувствовал себя свободно — всегда, и как только они познакомились, и в дальнейшем. Пожалуй, даже свободнее, сильнее, чем когда бывал один… Как раз тогда, когда он стоял на высоком каменистом обрыве и его расслабленная рука отдыхала на плече у Сирье, как раз тогда его мысли и мечты текли свободно.
Ему нравилось стоять высоко, особенно на том крутом обрыве при заходе солнца. Тогда он чувствовал себя всесильным. Он словно видел перед собой всю землю: закопченные промышленные города с высокими дымящими трубами; широко раскинувшиеся поселки; заболоченные луга вперемежку с лесами и полями… Эта земля создана для него, он д о л ж е н объять ее; он должен достичь вершины, какой бы высокой она ни оказалась, он будет карабкаться на нее до тех пор, пока сможет, пока будет жить! Он презирает маленьких, незаметных людей, живущих в своем доме в каком-нибудь небольшом городишке и довольствующихся нудной работой. Эти люди недостойны жить! И хотя они этого и недостойны, они все-таки должны быть, чтобы ими можно было управлять. Они копошатся в сети, прилепившись один к другому в водовороте своих взаимоотношений. Ему хочется встряхнуть эту сеть! Он презирает мелких карьеристов, стремящихся урвать каждый свою долю. И это — его доля, он это чувствует! С детских лет он как-то по-особому относился к людям: он боится их, и именно поэтому они влекут его. Нет, он боится не отдельного человека, а стада, толпы. Он никогда не страшился экзаменов, учителей, преподавателей в институте, он боялся своих сверстников. Каждый день учебы был для него словно выход на сцену. В первые школьные дни у него даже повышалась температура — так много детей было вокруг; теперь-то он уже привык, садится утром в теплый троллейбус или трамвай и отправляется в институт, как бывалый воин в бой — но все-таки как в бой. Вся его жизнь походила на сражение по поводу трех вопросов: удастся ли ему сохранить независимость, имеют ли вес его слова, удачлив ли он. Не честолюбие, не явное стремление к власти гонят его вперед, а некое особенное чувство, которое направляет его как бы извне — оно вроде бы и не является его собственной волей, но оно разрастается буквально в чувство вины, если он не делает всего, что в его силах, чтобы идти вперед!
Именно там, на высоком обрыве, когда его рука отдыхала на плече Сирье, это чувство захватывало его прямо-таки со сверхъестественной силой, и он начисто забывал о Сирье, которая стояла рядом с ним. Но ведь это-то и важно? Илону он не мог не замечать, не мог забывать о ней. Ее походка, запах, — приторный запах, как ему стало казаться впоследствии, — к ним невозможно было привыкнуть, они оставались чужими, подавляли его тем сильнее, чем больше он соприкасался с Илоной.
Когда-то он вроде восхищался походкой Илоны? Сирье скользила вперед, а Илона, как ему тогда казалось, ступала, величественно покачиваясь. Шагая рядом с ней, Олев воображал себя погонщиком верблюдов, который ведет через пустыню сказочный караван.
С Илоной он познакомился в начале прошлого лета, когда Сирье трудилась в студенческом стройотряде. Как-то Олев поехал к морю. В то буднее утро на пляже было пустынно — время отпусков еще не наступило. У Олева болталось на плече фоторужье. У него вошло в привычку носить фотоаппарат с собой — вдруг увидишь нечто такое, что захочется запечатлеть, и будет жаль, если не сможешь.
Тут он заметил на берегу девушку. Припекало солнце, девушка лежала на песке, покрытая легким загаром, влажная и прохладная, как спелая дыня. Из-под коричневой косынки, повязанной на голове тюрбаном, выбивались густые русые волосы. Девушка лежала на спине, закрыв глаза, и Олев с удивлением заметил, что бикини ей идет. До сих пор он считал, что купальники неэстетичны, уродуют естественные линии тела. Теперь же он видел девушку, которой бикини что-то прибавляло: темно-коричневые полоски подчеркивали стройную, мягкую, удивительно плавную линию бедер и свежую пышность бюста.
Обнаружив, что ее фотографирует какой-то незнакомый парень, Илона как-то по-девчоночьи запаниковала и попыталась любой ценой заполучить негативы. Такое ребячество представляло собой разительный контраст с ее зрелым телом.
Илона только что окончила школу, ей исполнилось восемнадцать, и она была невинна. Казалось, она тщательно берегла себя, как некую редкую драгоценность. А затем, в те августовские сумерки, когда пиликали кузнечики и сквозь шорох листвы, сквозь стебли тысячелистника от земли донесся едва уловимый запах крови, она призналась Олеву, что он единственный, кто у нее когда-либо был или будет. Что она терпеть не может мальчишек, которые упорно шлют ей записочки, звонят по телефону… И вот явился Олев и сказал: «У вас удивительно плавная линия бедер. Отчего вы пожимаете плечами? Не поднимайте их, они у вас и так высокие!» И с этой первой же фразы Илона поняла, что она принадлежит одному только Олеву.
В сентябре вернулась из стройотряда Сирье. Олев обещал навестить ее там, но лето пролетело быстро. Он объяснил все своей ленью: Сирье прислала ему с острова Хийумаа вызов на въезд в пограничную зону, а он поленился пойти с ним в милицию — там всегда такие очереди. К тому же один из цилиндров в его мотоцикле то и дело барахлил: он стал разбирать мотор, дошел до контактов, но те оказались в порядке. На большее у него не хватило терпения, а пускаться в дорогу на неисправном мотоцикле не хотелось. Просить машину у отца тоже не было желания: он не любит просить, все равно что или кого, в особенности своего отца, от которого он и так зависит материально. И он не любит выслушивать все эти нравоучения и наставления — как въезжать на паром и как съезжать с него; не любит он и того, что ему назначают точный срок для возвращения. Он любит точность, даже слишком любит, и именно потому ему не хотелось обещать ничего точно — всегда что-то может помешать, и тогда придется нарушить обещание, а это ему было не по душе.
Отец, конечно, не запретил бы ему взять машину, он никогда не запрещает, но каждый раз у него такой вид, будто он провожает свою машину на свалку. Для отца машина значила, пожалуй, больше, чем для львицы ее детеныш. Отец способен потерять на улице галстук или портфель, стекла очков у него мутнее грязного стакана — едва ли он видит в них лучше, чем без очков, — но машина у него должна быть в полном порядке. Вообще-то Олев знал, как заслужить доверие отца: он должен считать эту машину своей. Отцу х о ч е т с я, чтобы это была их машина, чтобы Олев не спрашивал, м о ж н о л и ее взять, а просто брал, когда машина свободна, — как ее совладелец. И чтобы заботился о ней как хозяин, любил бы машину, как и сам отец. Однако Олев не хотел считать чужое своим. Он не любил чинить чужие вещи так же, как не любил давать советы при игре в бридж; он считал унизительным предлагать свои услуги там, где и без него прекрасно обойдутся.
Итак, причин не ехать нашлось достаточно. И все же, стоя на трамвайной остановке в ожидании Сирье, чтобы пойти с ней в кафе «Тульяк», он был вынужден признаться себе, что, несмотря на барахлящий цилиндр, он накатал за лето две с половиной тысячи километров, усадив на заднее сиденье Илону, а дальше контактов он не успел добраться потому, что на даче, в переделанном из сарая темнике, без конца печатал фотографии Илоны.
И вот, снова сидя напротив Сирье, он почувствовал, будто и сам только сейчас возвратился домой из дальней поездки. Его охватило какое-то смешанное ощущение тихой светлой радости и легкого утомления, наплывавшей медленными волнами расслабленности. Из окон кафе виднелась ярко-зеленая трава; подальше, за холмом, между серебристыми ивами поблескивало море. Удивительно легко, удивительно спокойно было сидеть вот так, напротив Сирье, смотреть на нее и на столики, на ее мягкую улыбку, на толстые ветвистые ивы, будто застывшие в прозрачном сентябрьском воздухе. Все остальное исчезло где-то вдали — столь незначительное, мизерное рядом с этим великим покоем.
Об Илоне он вспомнил не раньше, чем она дала знать о себе телефонным звонком.
— Почему ты мне не звонишь? — раздался в потрескивающей трубке властный голос Илоны.
Олев не нашелся сразу, что ответить. Лето осталось позади, и ему казалось, что позади осталась и Илона. Начались лекции, вдруг появилось множество дел, надо было играть с друзьями в бридж, и вообще — для Илоны вроде бы и времени не оставалось…
— Не знаю… — неуверенно ответил он наконец.
— Ну ладно, — сказала Илона и назначила Олеву свидание.
Олев в сердцах бросил трубку на рычаг. Девчонка предписывала ему, когда прийти на свидание, и к тому же беспрекословным учительским тоном! Но он все-таки пошел, пошел лишь для того, чтобы поскорее покончить с этим делом. Строго говоря, он ничего против Илоны не имел, потому что в общем-то не видел в девушках разницы; но когда одна из них начинает что-то требовать, да еще таким тоном, то пора кончать.
В воскресенье утром, завязывая галстук, он прикидывал, о чем говорить при встрече. Но в конце концов решил: «Сориентируюсь на месте», — ведь в конечном итоге безразлично, что говорить и говорить ли вообще, результат мог быть только один — в этом Олев не сомневался.
Илона ждала его на ступенях у касс филармонии. Она еще не умела опаздывать, даже теперь, когда, по всей видимости, была сердита на Олева.
— Так куда мы направимся? — спросил Олев, привычно обнимая девушку за плечи.
Илона сбросила его руку и повторила свой вопрос:
— Почему ты не звонил мне?
В ее тоне было что-то такое, что привело Олева в замешательство.
— Я звонил, но тебя не было дома. Так что теперь твоя очередь звонить мне, — сказал он и почувствовал, как с этим уклончивым ответом его уверенность проваливается в какую-то глубокую яму: это была ложь, она лишь оттягивала объяснение.
— Кто эта девушка? — спросила вдруг Илона как-то на редкость язвительно, будто требуя, чтобы Олев смутился, смешался.
— Какая девушка? — спросил Олев, нахмурившись.
Самоуверенность начала потихоньку возвращаться — похоже, Илона совершила промах.
— И много у тебя таких, с кем ты ходишь по улице в обнимку?
Только теперь Олев полностью осознал ситуацию. Действительно, на днях он, кажется, прошел мимо Илоны, обхватив своей длинной сильной рукой Сирье. Ясно, Илона не только возмущена тем, что о ней забыли, она еще и ревнует, прежде всего — ревнует. Так что если у Илоны хватит гордости, если она не начнет скулить…
— Нет, их у меня не много, — ответил Олев; он чуть было не сказал — одна, но такой ответ был бы не совсем точен — ведь он только что попытался обнять Илону.
— Ты думаешь, я потерплю это? — спросила Илона непривычно высоким голосом — в общем-то спросила тихо, но показалось, будто она кричит.
— Это уж твое дело, — буркнул Олев.
— Что? — воскликнула Илона, вскинув брови.
— Сколько у меня девушек — это мое дело; ну а потерпишь ли ты — это твое дело, — отрезал Олев. Он стоял, выпрямившись в полный рост, и смотрел на Илону сверху вниз, словно господь бог, являющий человеку действительную картину мира.
Илона, широко раскрыв глаза, в смятении глядела на него, а затем бросилась прочь. Олев проводил ее глазами и удивился, что ничего не чувствует — ни раскаяния, ни жалости, ни вины, ни даже презрения или радости победы; лишь что-то спирающее дыхание, давящее, что всегда исходило от Илоны, — а теперь и это стало отдаляться, становилось все меньше. Он вдруг заметил, что дождь кончился, сквозь облака просвечивает солнце, легкий ветерок ерошит волосы и рябит лужи.
Спустя несколько дней — Олев только что вернулся домой и снимал в прихожей пальто — раздался звонок. Олев поспешил открыть дверь и оказался лицом к лицу с Илоной.
— Олев! — тихо сказала Илона, и из ее глаз полились слезы.
— Илона! — испугался Олев.
Он быстро втянул ее в прихожую, захлопнул дверь и принялся судорожно шарить по карманам.
— Илона! — шептал он. — Ради бога, все что угодно, только не это!
Матери, по-видимому, не было дома, не то она бы уже выглянула в прихожую; наверное, гуляла с собакой — в квартире стояла тишина… Девушка, льющая слезы на пороге их дома, плачущая из-за ее сына — лучшей темы для пересудов не придумаешь: у матери было прямо-таки болезненное пристрастие посвящать подруг в тайны своей интимной жизни, разбирать по косточкам мужа, вмешиваться в частную жизнь сына, во взаимоотношения дочери с зятем… Наконец Олев нашел носовой платок, хотя, возможно, это и была тряпка для обтирки мотоцикла. Но к чему он? Олев провел платком по лицу Илоны, быстро стянул с нее пальто, втолкнул девушку в свою комнату и запер дверь на задвижку. Ну вот, здесь она пусть хоть воет. Если мать и подойдет к двери подслушивать, она почувствует себя слишком оскорбленной, чтобы что-то у с л ы ш а т ь: сын запирается от матери — это единственное, что запомнилось бы ей, да еще и на долгое время.
Олев принялся ходить взад-вперед по комнате.
— Олев, — повторяла Илона, сжавшись в уголке дивана, — ведь ты не бросишь меня просто так?
А почему бы и нет? — чуть не спросил Олев. К чему усложнять, к чему — если все и без этого понятно?
И вдруг его будто шилом кольнуло: сейчас Илона заявит, что она беременна! Она готовится сказать ему об этом, потому так и заламывает руки…
Олева бросило в жар, в висках застучало. Не может быть! Лишь дважды была такая опасность, но это было давно, с тех пор целая вечность прошла! А вдруг? Как-то Олев дал себе слово, что в таком случае женится, на любой девушке… И он никогда не нарушал данного слова. Да он ли виноват? Чушь, у Илоны нет другого. Из-за двух раз, всего лишь из-за мимолетных, забытых уже двух раз — и такая кара. Это равносильно смертной казни через повешение за мелкую кражу! Но если Илона не ждет ребенка, то он никакой ответственности не несет, разве что моральную… Впрочем, если бы удалось внушить Илоне, что она с а м а желает избавиться от бремени, больше Олева желает, а Олев, в сущности, лишь поддерживает ее, то позднее это бумерангом бы вернулось к ней: Илона уничтожила нечто святое, чистое, что было между ними, убила в себе Олева! Да, прежде всего надо убедить ее в этом, напомнить, что она еще так молода, что не следует хоронить себя…
Илона, заламывая пальцы, по-прежнему молчала. Олеву казалось, что она молчит целую вечность. Наконец его терпение иссякло: пусть уже скорее скажет, все равно что! Он подсел к Илоне и осторожно обнял ее.
— Олев! — воскликнула вдруг Илона. — Я же люблю тебя!
Крик шел из глубины души. Олев это чувствовал: так кричат о самом главном, о том, что не дает покоя; значит, больше ей нечего сказать! Олев вздохнул с облегчением и прижался лбом к волосам Илоны. На мгновение Илона показалась ему очень чистой, милой девушкой, по отношению к которой не надо предпринимать ничего дурного.
— Олев, — молила Илона, — ведь ты меня любишь, ты же говорил! Неужели не помнишь?
— Помню, — ответил Олев.
Он знал, что никому и никогда ничего подобного не говорил. Но к чему спорить!
— Ты говорил, что я неповторимая, единственная…
Так Олев и впрямь говорил.
— Скажи, ты ведь потому не звонил мне, что думал, будто я сержусь на тебя из-за той девушки? Ну скажи! Я же понимаю, я все понимаю, у тебя их много; ведь и за мной бегают всякие… Я все прощу тебе, поверь, все! Только обещай, что бросишь их всех, если хочешь, чтобы я была с тобой! Так я не могу! Ну обещай, — умоляла Илона, вцепившись в его руку.
Олев поднял голову и, помаргивая как бы спросонья, сказал:
— Ее я не брошу.
— Как? — опешила Илона. — Почему?
Олев пожал плечами.
— Ты же не можешь ее любить… — пробормотала Илона.
— Почему бы и нет?
— Ее? — воскликнула Илона. — Эту девицу! Господи, да ты что, слепой? Она же самая настоящая ш. . . — Илона прикусила губу — так резко вдруг дернулся Олев.
— Ты что, и вправду думаешь, что она тебя любит? — продолжала Илона, тут же беря себя в руки. — Она! Она и не знает, что значит любить! Ей плевать на все, вот увидишь! Не веришь? Ах, да ничего ты не понимаешь, я пойду сама поговорю с ней!
Она вскочила.
— Нет! — воскликнул Олев, схватив ее за руку.
Они стояли лицом к лицу. В глазах Илоны мелькнул вопрос — резкий злой огонек, родившийся в глубине ее оцепенения. Олев понял: он дал Илоне козырь, показал свое слабое место! Конечно, Илона пошла бы, и Сирье тут же отодвинулась бы в сторонку, Сирье от всего готова отказаться, Олев это знает! Так что Илона ничего бы не потеряла, она даже была бы в выигрыше; если ничего другого, то хотя бы небольшая месть — самая малая взятка в игре.
— Нет, Илона! — убеждающе проговорил Олев, пытаясь смягчить положение. — Этого ты не сделаешь!
Он засунул руки глубоко в карманы и с возмущенным видом повернулся к девушке спиной, чтобы тут же резко обернуться.
— Ты подумай, — сказал он с глубоким упреком, — такая девушка, как ты, и будешь торговаться из-за парня! Чего ты думаешь этим добиться? Как мне после этого смотреть на тебя, ты себе это представляешь?
— Но я же пойду только ради тебя, — совсем тихо ответила Илона. — Олев, ради тебя я готова на все, на все!
Илона стояла сжавшись, как большое белое животное на морозе.
Что ж, посмотрим, кто кого переиграет! — подумал про себя Олев, в сущности, я не имею ничего против игры — пусть это и окажется более трудным путем. А вслух продолжал мягко, все так же настоятельно, убеждающе:
— Пойми, не могу же я бросить ее так сразу. Ведь я познакомился с ней задолго до тебя, целых два года назад! Она уезжала в стройотряд. Она ничего не знает, понимаешь, она еще ничего не знает о тебе, даже не подозревает! Ты думаешь, это не удар для нее? Ведь что-то я все-таки и для нее значу! Это ты можешь понять?
— Да-да, — возбужденно согласилась Илона. Казалось, она поверила его словам, поверила, что так может быть с любой девушкой, хоть как-то связанной с Олевом.
— Совесть-то должна быть? — упросил Олев и, пожав плечами, как будто смутившись, добавил:
— Я не хочу сцен. Терпеть не могу их. Особенно между женщинами. Представь, если она явится к тебе и устроит сцену! Я не желаю видеть тебя в драке, это не для тебя. Не к лицу тебе это, не к лицу, — повторил он, поглаживая Илону по волосам, — ты гордая. Ты д о л ж н а быть гордой!
— И все-таки ты должен бросить ее! — упрямо стояла на своем Илона.
— Должен, но не так. Я сам обязан сказать ей об этом; это мой долг. Ты не можешь решать мои дела. Тебе придется немного потерпеть, еще немного…
Сейчас важно выиграть время, а там видно будет, как дальше.
— Ты сейчас такая красивая, — продолжал он, — да, такая красивая!
Он поправил Илоне волосы, отступил на шаг:
— Вот такой надо бы тебя сфотографировать!
Илона запротестовала.
Именно тогда и был сделан последний снимок, на который согласилась Илона. Но и согласилась-то она из-за крайнего возбуждения и душевного смятения. Раздевалась она почти машинально, не замечая нагромождения различных предметов, которые Олев сваливал у одной из стен, на фоне белой простыни, а потом принес вещи и из других комнат: стулья, табуретки, два стола — все в кучу, друг на друга, а между ними — телефон, со свисающей и раскачивающейся на шнуре трубкой. Олев и сам не знал, к чему все эти предметы, однако он знал, что они д о л ж н ы быть на снимке. И на этом фоне Илона: съежившись на табуретке, плечи опущены, глаза широко раскрыты, на лице недоверие, надежда и вымученная, робкая улыбка-гримаса.
— Этот снимок ты ей не давай! — воскликнула Сирье, когда Олев показал ей фотографии Илоны.
И все-таки Илона стала преследовать Сирье, выяснила, где та живет, явилась к ней домой.
— Она и вправду милая девушка, — сказала Сирье на следующий день Олеву, — и очень красивая. Немного скованная, но это, наверно, от волнения. По-моему, она любит тебя, это у нее серьезно. Пожалуй, она права: я действительно не умею никого любить по-настоящему, даже себя… Не хочу вам мешать! Если она тебе больше меня…
— Да пошла она к черту! — вырвалось у Олева. — На кой она мне! Мне ты нужна, только ты, слышишь!
Сирье охнула.
— Господи! — сказала она, когда Олев отпустил ее запястья.
Она, чуть не плача, потерла свои руки и жалобно произнесла:
— Почему ты всегда делаешь мне больно? Стыдно в баню пойти — кругом синяки. Ты всегда делаешь мне больно! Я должна ходить в брюках, в свитере с высоким воротником и длинными рукавами. Я уверена, что когда-нибудь ты просто-напросто убьешь меня!
— Значит, такая твоя судьба, — мрачно ответил Олев, — придется тебе с этим смириться. Ты — моя. Ты не смеешь никуда уходить… А она всегда была для меня только моделью! — стал он объяснять Сирье, ужаснувшись, что Сирье вдруг действительно уйдет и ему нечем будет удержать ее, ведь у него нет никаких прав на нее. — Даже когда она была не только моделью, даже тогда она оставалась лишь моделью! Понимаешь, все остальное было только для того, чтобы раздеть ее. Не веришь?
— Верю, — сказала Сирье, — от тебя всего можно ожидать.
— Показать тебе еще ее снимки? Сейчас, я покажу все, что у меня есть!
Сирье перебирала фотографии. На одной из них девушка стояла, руки на бедрах, правая нога, вытянутая вперед, опиралась на носок, на лице застенчивая улыбка, как будто она только что кружилась и вдруг застыла на месте, задумавшись, прилично ли вот так кружиться; пышная листва вокруг нее сливалась в одно целое, возникало впечатление, словно буйная летняя природа сорвалась с места и уже никак не может остановиться…
— Словно все вращается, да? — спросил Олев. — Знаешь, сперва я снял с малой глубиной резкости, так что они немного слились, а затем решил, что вращение будет интереснее; тогда я снова снял деревья, перемещая камеру, а потом скомпоновал их. Недурно, да? Ничего модель? — спросил он, ожидая подтверждения.
Сирье кивнула.
— Угу. Она такая совершенная, можно подумать, что из какого-то заграничного сексжурнала. И снимки такие же. Только в конце концов это приедается.
— Вот именно, — согласился Олев. — И довольно быстро. Я верну ей эти снимки. И негативы тоже. Пусть делает с ними что хочет.
— Только этот снимок ты ей не давай! — воскликнула Сирье.
Она держала в руках фотографию, сделанную на фоне нагроможденных вещей. Ей не верилось, что Олев способен на подобное. Нет, этот снимок нельзя отдавать, решила она. Илона все равно ничего не поймет в нем, только рассердится и разорвет…
Позднее, оставшись один, Олев снова принялся рассматривать эту фотографию — что же в ней такого особенного? Да, действительно, он сорвал здесь с девушки все покровы, вернее, сорвал покровы со своего противника, пол не имел уже никакого значения; широко раскрытые глаза смотрели в объектив. Это был циничный снимок: в нем настолько чувствовались власть, торжество фотографа, что у Олева мурашки пробежали по спине — от восхищения самим собой.
И все-таки девушка провела его, и провела здорово. Это раздражало его больше, чем тот факт, что Сирье узнала обо всем. Так кто же кого обхитрил? Единственное, что еще интересовало Олева, — это тело Илоны перед объективом, вернее, ее фигура, линии, которые, по мнению Олева, по-прежнему оставались прекрасными. Олев не сомневался, что это тело он вскоре потеряет, поскольку все остальное его уже не интересовало. И ему хотелось снимать его еще и еще; ему казалось, что он использовал его не полностью, все еще оставались позы, ракурсы… Но Илона больше не соглашалась позировать обнаженной, она уже ни на что не соглашалась. Когда Олев просил ее, уговаривал или просто спокойно говорил, девушка становилась упрямой, капризничала, огрызалась; но стоило ей увидеть, что Олев приходит в ярость, как она уступала, была готова на все, чего бы Олев ни попросил.
Нельзя было сразу сказать: «Дай-ка я тебя сфотографирую!» Нет, сперва надо было проявить немного нежности и уж затем, как бы между прочим, высказать свое желание. Но тогда глаза Илоны наполнялись слезами, и она начинала упрекать его: Олеву она безразлична, Олеву нужно лишь ее тело… Олеву оставалось упражняться только в портрете, упражняться до оскомины, снимая сверху вниз и снизу вверх, в профиль и полупрофиль. И при этом он чувствовал, что стал жертвой дьявольской женской хитрости, разъедающего терпения.
Слава богу, теперь с этим покончено, и весьма удачно. Теперь он мог без зазрения совести выдворить Илону, она сама проложила себе дорогу. Лишь одно не устраивало Олева — то, что игра все-таки пошла по тому самому варианту, который первой предложила Илона.
Олев собрал все негативы и фотографии Илоны в один пакет, чтобы отдать их ей, когда она того пожелает, взял собаку и вышел на улицу. Собаку он недолюбливал, но ему почему-то казалось, что если он дойдет до дома Сирье, то встретит ее. Сирье возьмет собаку на руки, не обращая внимания на ее грязные лапы, погладит и улыбнется — ласково, про себя, — так, как это нравится Олеву. И скажет: «Спокойной ночи!» Однако Сирье обнималась в дверях своего дома с мужчиной, который, по мнению Олева, был человеком неполноценным.
Через несколько дней позвонила Илона, попросила свои фотографии.
— Принести их тебе или сама зайдешь? — спросил Олев.
— Нет-нет, я могу и сама прийти!
Почему-то Илона никогда не приглашала его к себе. Олев знал только дом, в котором она жила, но не квартиру.
— Думаю, что все это бессмысленно, раз я тебе совершенно безразлична.
Она прошлась по комнате Олева, прикасаясь к столу, лампе, голубому магнитофону, которым Олев обычно пользовался, занимаясь иностранными языками, провела рукой по темно-синему учебнику планирования…
— Только мне не верилось, что у тебя это так быстро пройдет. Не в силах была поверить, что такое вообще когда-нибудь может пройти… Скажи, ведь ты любил меня хоть чуть-чуть? — спросила она, неожиданно повернувшись к Олеву.
— Может быть, — ответил Олев, глядя в окно, — не помню.
— Эх, — махнула Илона рукой и снова принялась кружить по комнате. — Я только одного не могу понять: что ты в ней нашел?
И она начала говорить, что Сирье плохая, испорченная, курит, что на самом деле Олев ей безразличен. Одна девица из художественного института, говорят, спуталась с каким-то моряком и заработала себе зимние сапожки, да и все они там такие! Она сказала, что видела Сирье с разными парнями — это, конечно, чепуха, но она видела ее в баре с пожилым мужчиной! Пожилые мужчины не водят девушек в бар за спасибо и не заказывают им коньяк, и не улыбаются так, если за этим ничего не кроется!
Илона говорила сущую правду. Очевидно, она упорно преследовала свою соперницу. Олеву в общем-то не было до этого дела; тем не менее каждое слово Илоны почему-то задевало его, он даже вздрагивал время от времени. Наконец он достал из нижнего ящика письменного стола сверток с фотографиями Илоны, сунул его девушке в руки и сказал:
— Вот, здесь все твои фотографии и негативы тоже. А теперь ступай!
Илона остолбенела, уставившись на Олева, но, наверно, в нем самом или в его тоне было что-то такое, отчего Илона действительно ушла и больше не вернулась.
За ужином мать Олева решила, что в конце этой недели — последний срок заняться дровами на зиму.
— С августа месяца дрова валяются во дворе! Неужели я все с а м а должна делать! — не терпящим возражений тоном заявила она.
Мать, маленькая и худая, как зубочистка, и колет толстенные сосновые чурбаки! Олев не смог сдержать улыбки. Это окончательно вывело мать из себя.
— Ему бы только шляться со всякими девчонками, таскать их на дачу! — воскликнула она, словно жалуясь отцу, который тактично пытался спрятать свое лицо за стаканом с чаем. — Топят там печь. И не знаю чем еще занимаются! А вот чтобы приложить руки к топору, так это не для него! Все лето гоняет на мотоцикле — одна девица в седле, другая наготове! Эта длинная, про нее я ничего не скажу, по крайней мере порядочная, но эта маленькая! Не понимаю, как может девушка оставаться с парнем в лесу на ночь! В бане!
Тут она осеклась, почувствовав, что перегнула палку: Олев помрачнел. Так мрачнел он и в детстве, когда ей случалось его ударить. И мать поспешно перевела разговор на другое, вспомнила дочь и зятя и свалила всю вину на них: они всегда умеют остаться в стороне, когда родителям нужна их помощь; в баню ездить горазды, а о дровах не думают, небось и теперь найдут оправдание: то ребенок болен, то еще что…
Однако выяснилось, что против субботника никто не возражает, ни Марет, ни Арви. Даже отец поехал на дачу, прихватив на этот раз вместо своих бумаг две бутылки водки и дюжину пива.
В принципе Олев относился к загородной бане с презрением. Раньше мать вполне обходилась ванной, пока бани не вошли в моду. Тут у нее вдруг обнаружились нарушения кровообращения и она едва ли выжила бы, если б к даче срочно не пристроили баню. Теперь раз в две недели она устраивала банные вечера. Это был явный снобизм. Но, с другой стороны, если зимой вдруг требовался теплый уголок, чтобы побыть вдвоем с девушкой, то нагреть парилку не составляло особого труда. Впрочем, других возможностей и нет… Если не считать тех спокойных выходных, когда мать устраивала банные вечера и прихватывала с собой отца.
Да и просто сходить в баню, а потом посидеть вечером у камина, как сейчас, после целого дня работы, было совсем не плохо.
Сегодня Олев впервые ощущал, что и водка идет. До сих пор даже от самого незначительного опьянения он весь внутренне напрягался: казалось, будто что-то мешает ему, мысли теряли ясность и стремительность, и он уже не мог с прежней легкостью владеть собой; тогда он замыкался в себе, мрачнел, только и делал что следил за своим поведением. А теперь он поддался хмелю. Это шаг по наклонной, подумал он, но подумал лишь на мгновение, словно в тумане; затем расслабился, и его охватило приятно обволакивающее чувство превосходства над всем окружающим.
Олев не любил своего зятя. До сих пор он считал, что все дело во внешности Арви: рядом с его гордой красивой сестрой тот казался жалким, щуплым; когда он снимал очки, глаза у него оказывались маленькими, водянисто-серыми. И он вечно был чем-то недоволен и раздражен. Олев, как и многие, верил, что братьям никогда не нравятся мужья своих сестер. Но теперь он вдруг понял и более глубокую причину своей неприязни: его зять карьерист, мелкий честолюбец, которому постоянно чего-то не хватает, чья алчность превышает его возможности. Жалкая лягушка на болотной кочке, — неожиданно нашел Олев точное определение. Если он, Олев, идет вперед, то он идет, расталкивая других, наступая на них или отшвыривая в сторону, когда они оказываются на его законном пути, идет к законному, предназначенному ему природой месту. А его зять подхалим, он юлит, ловчит, суетится. Изворачивается! Разумеется, Олев не осуждает изворотливость, если все делается по плану и если этого не замечают другие. Но его зять оставляет впечатление усердного исполнителя. Только на одном исполнительстве далеко не уйдешь.
Между тобой и твоим непосредственным начальником, — принялся развивать свою теорию Олев, — должны быть легкие трения, которые постоянно держали бы его настороже, почти незаметные трения, чтобы начальник считал: это же замечательный во всех отношениях и способный парень, ну что я могу иметь против него — ничего. А другие, в первую очередь начальники этого начальника, должны чувствовать, что ты немножко больше подходишь на эту должность. В таком случае ты можешь надеяться на его место, если он стар и от него желают избавиться; если же он молод и не имеет особых шансов на выдвижение, так что его место тебе в общем-то не светит, то он не замедлит сделать все возможное, чтобы продвинуть тебя на какое-нибудь другое, более выгодное место, и ты можешь рассчитывать на него как на хорошего знакомого. Ибо в конечном счете все зависит от знакомств. Разумеется, люди не должны считать, что они помогают тебе только ради знакомства: надо, чтобы им казалось, будто именно ты — наиболее подходящий из всех, кого они могут рекомендовать. Одним словом, нужно быть способным. Кое-кто полагает, что нельзя выставлять свой ум напоказ. Чушь! Да, нельзя считать себя слишком умным и недооценивать других. Но ум и способности не спрячешь, а если станешь их маскировать, то другим это покажется скрытностью, и это уже плохо. Конечно, все зависит от обстановки, часто приходится действовать так, как тебе подсказывает твое чутье.
У Арви нет этого чутья. Ему не хватает уверенности в себе и уравновешенности. Сидя за рулем, он как ненормальный жмет на педали — без конца газует и тормозит; кто плохой водитель — тот и плохой руководитель! Точно так же он не перестает переживать из-за своей фабрики. Если бы я был главным экономистом какого-нибудь предприятия и меня донимала бы вечная спешка и нервотрепка, то уж я бы догадался, что здесь что-то неладно. Настоящий организатор умеет заставить работать своих подчиненных! Будь я директором, я бы в первую очередь позаботился о фасаде — внешних связях и саморекламе. Когда заместители подобраны правильно, то и внутренний распорядок не окажется потемкинской деревней…
Его мысли текли так же плавно, как и в тот раз, когда он стоял с Сирье на крутом обрыве. И вообще — Сирье! До чего же ничтожной казалась ему сейчас ссора с ней по сравнению с той жизнью, что ждала его впереди! Какая-то девчонка, которую он выставил! Ведь это Олев выставил е е, а не наоборот. Значит, он в любое время может и вернуть ее, если только захочет. Другое дело, если б она умерла. Да если б она даже умерла — ведь это всего лишь один человек. А людей вокруг уйма, как градин: падают и исчезают. Нельзя, чтобы они становились помехой на твоем пути; надо шагать сквозь град и помнить, что для самого тебя единственной реальностью являешься только ты сам!
Утром у Арви болел желудок — то ли от водки, то ли от вчерашнего перенапряжения, — и он потребовал молока. Марет тоже хотелось молока, видимо, такова уж особенность семей, где есть маленькие дети. Рыбак, державший пятнистую серо-белую корову, жил километрах в двух от дачи. Олев подумал, что это подходящая утренняя прогулка, взял алюминиевый бидон и велосипед, но Марет крикнула: «Я тоже с тобой!» — и Олев поставил велосипед обратно. Они решили пойти пешком по берегу моря: октябрь подходил к концу, и в это время на море можно было увидеть лебедей. Каждый год лебеди в преддверии зимы слетались сюда, к неглубоким заливам.
Маленькая светло-коричневая собачонка увязалась за ними.
— Пиуз! — крикнула, появившись на заднем крыльце, мать. Она была похожа на чертика — в огненно-красном халате, с огромным кухонным ножом в одной руке, с дымящейся сигаретой в другой. — Пиуз! Ты же не завтракал!
Но Пиуз не обратил на нее ни малейшего внимания, лишь метнул на Олева косой взгляд и потрусил дальше.
— Похоже, тебя он любит больше всех, — сказала сестра.
Олев пожал плечами:
— Он боится меня.
Любовь в данном случае явление второстепенное. Просто собаке хотелось пойти с ними. Если бы Олев сказал: «Домой!» — собака повернула бы назад; а скажи Олев: «Пошли!» — собака помчалась бы за ними и на пустой желудок; трепет перед приказанием, властью, более сильным повелевал ею, и этот же трепет порождал в ней чувство привязанности, или преданность. Ведь привязанности всегда добивается тот, кто имеет на это право, чьи слова воспринимаются беспрекословно, а право всегда принадлежит сильнейшему. Право и справедливость — это атрибуты власти, жизненной силы. Идея несправедливости может родиться лишь тогда, когда на отполированной поверхности всесилия появится первая трещина. Инквизиция была вершителем справедливости только до тех пор, пока ни у кого не возникало вопроса: так ли это на самом деле… И вот искорка сомнения оказалась первой трещиной. Никогда и никому нельзя показывать свои колебания, свои слабости, даже самому себе. Если ты в состоянии казаться достаточно сильным и уверенным в себе, если готов идти вперед и один, то всегда найдутся спутники — в этом Олев уже успел убедиться.
Выучка собаки потребовала от него много времени, труда и терпения, настойчивости, бескомпромиссной борьбы не только с собакой, но и с настроениями матери. И все же удовольствие видеть, как твоей воле подчиняется неприятное тебе существо, как оно предано тебе, стоило этих усилий.
— Не понимаю, зачем только мать купила ее, — начала Марет.
На самом деле сестра это прекрасно знала, она задала вопрос лишь для того, чтобы услышать привычный ответ Олева: «Я тоже не понимаю». Затем они поговорили бы о том, что держать в городе собаку — неразумно, как и многое из того, что делает мать; такой разговор вполне удовлетворил бы Марет. Но Олева раздражало, что ему навязывают готовые ответы, что такими хитро продуманными вопросами пытаются добиться от него поддержки. И он сказал без обиняков:
— Чего там понимать — она обижена, что ты не даешь ей нянчить своего ребенка.
— Ты вправду думаешь, что ей этого хочется?
— Так видно же, — хмуро ответил Олев.
— О господи! Очередные капризы! Мы и так бываем у вас каждую неделю, и за эти несколько часов ребенок успевает ей надоесть!
— Потому что вы приходите лишь показать ребенка. Она знает, что вскоре вы опять уйдете, и это выводит ее из себя. Если бы она должна была нянчить ребенка, он бы ей не надоел.
— Но тогда бы стоял бесконечный стон, что она обязана нянчиться!
— Она бы стонала, чтобы набить себе цену, а на самом деле ей это нравится!
— Как бы не так! — возмутилась Марет. — Она в жизни ни с одним ребенком не нянчилась. Она и понятия не имеет, что такое воспитывать детей!
— Меня-то она воспитала! — напомнил Олев.
— Тебя? Тебя тоже до трех лет воспитывала бабушка! А затем ты рос в кафе.
— Ну и чем я плох?
— Ты! — раздраженно воскликнула Марет и, словно удивившись, задумчиво произнесла: — Да, на тебя эта атмосфера не подействовала. Даже наоборот: пошла на пользу. Ты как будто сам себя воспитывал. Ты был безразличен ко всему, как и отец, когда он с головой уходит в работу. Только ему для этого нужно вдохновение, а вот ты всегда знаешь, чего хочешь.
— Не совсем уверен, что знаю, — сказал Олев. Вчерашний хмель выветрился из головы, вместо него, пришло отупение.
— Да уж знаешь! Помнишь, ты еще, кажется, в девятом классе заявил, что пойдешь на экономический. Мать даже удивилась, как такой предмет может интересовать человека.
— Он и не должен интересовать. Экономика — это простейший путь продвинуться. Есть два типа людей, — продолжал Олев, сам удивляясь той легкости, с которой он высказывает сестре свои сокровенные мысли, словно умирающий, у которого больше нет причин скрывать их, — одни занимаются делом из чистого интереса, а для других это лишь средство достигнуть цели. И так в любом деле. Например, один родился хирургом, другой главным врачом, в равной степени он мог бы быть главным экономистом, все равно кем, лишь бы главным. Если он поймет это слишком поздно, это свое истинное назначение, то ему не останется ничего другого, как попытаться стать главным врачом. Я же считаю, что если мое единственное призвание — быть руководителем, то на поприще экономики я смогу продвинуться скорейшим и наикратчайшим путем.
И вдруг он поразился, насколько ясен был ему весь его жизненный путь. Как он мог стать таким ясным? Только отчего сейчас внутри такая пустота?
Постепенно ольшаник сменился редким сосняком, затем пошли кусты шиповника — блестящие красные шарики на голых ветвях — и дорожка вывела их на берег. С потемневшего синего моря дул пронизывающий норд-ост, белая пена покрывала гребни волн. Олев любил такую погоду: сухую, холодную, ветреную. Ему нравилось шагать против ветра, видеть все перед собой в ярком солнечном свете; это придавало уверенности — было чему сопротивляться, хотя бы противостоять ветру.
— Но ведь есть еще и третья категория людей, — сказала сестра; ее, казалось, подкупила откровенность Олева. — Мне бы хотелось только учиться, исследовать, все равно что. Некоторые спрашивают, неужели меня и впрямь интересуют эти окаменелые козявки в известняках? А мне все равно! Если бы я занималась экономикой, меня интересовала бы экономика; главное, узнать как можно больше! Тебе не нравится, что я вышла за Арви. А с кем бы у меня еще были такие возможности, такие условия? Арви все время на страже, чтобы работа была у меня на первом месте. Возможно, это у него от честолюбия, дескать, жена — кандидат наук. Только мне все равно, главное, я могу работать! Ты подумай, за все время замужества я ни разу не ходила в магазин за продуктами, не стирала белье. И все пеленки тоже стирала свекровь! Думаешь, я дома могла бы так? Может быть, я и не люблю Арви. Но так как я никогда никого не любила, то мне и жалеть не о чем…
Однако к чему тогда все это? — чуть не спросил Олев. Зачем тогда вообще выходить замуж? Но он тут же понял, какой может быть ответ, и сказал:
— Понятно, у женщин это по-другому. Им нужен ребенок, семья…
— А чего же хотят мужчины?
— Женщину, — ответил Олев.
Собака обнюхивала на берегу что-то белое: у камня лежал мертвый лебедь. Его шея и грудь были растерзаны, красновато-фиолетовые; оранжевые перепончатые лапы неестественно и беспомощно задраны кверху. Здесь, на земле, он был похож на самую обыкновенную утку.
— Что там? — спросила Марет, заметив, что Олев задержался.
— Ничего, — ответил Олев и быстро пошел дальше.
— Интересно, а в этом году и нет лебедей? — поинтересовалась Марет.
— Они, наверно, где-нибудь в камышах прячутся, — сказал Олев. — Сегодня такой ветер.
И тут где-то далеко в воздухе прозвучал задумчивый звонкий крик: «Кий-ау».
— Смотри, — взяв сестру за руку, сказал Олев, — смотри, летят!
Вдали над морем плыли в небе белые пятна, как чайки, но они не парили в воздухе, а равномерно взмахивали крыльями, вытянув по направлению полета длинные шеи. Олев все еще держал сестру за рукав; небо было таким ясным и голубым, как в детстве; и он вдруг почувствовал, что его связывают с сестрой совсем иные отношения, чем с остальным миром. Сестра никогда не будет для него ни женщиной, ни мужчиной. Это такая связь, которой не могут коснуться ненависть и любовь, даже простой интерес; какое-то особое безразличие, для которого единственным подходящим определением могло бы быть слово «присущее». Какая-то нить из детства, холодная и суровая, как это светлое октябрьское небо, навсегда останется между ними, и когда все вокруг изменится, и сами они и их понятия, это останется неизменным; он будет говорить сестре: «Смотри, лебеди!» каждый раз одинаково — как в семь лет, так и теперь и в будущем.
В конце следующей недели отец повез коллег по кафедре на дачу праздновать свой день рождения. Благодаря инициативе матери это мероприятие стало для Олева приятной традицией. Мать уже с четверга хлопотала на кухне, отец таскал из магазина напитки, и, как всегда в таких случаях, Олева охватило радостное волнение: по крайней мере на одну ночь вся квартира в его распоряжении! Правда, особых причин радоваться не было: сейчас пустая квартира была ему ни к чему. Для разных пирушек, турниров по бриджу и вечеринок больше подходили квартиры или дачи приятелей. И все же, когда в пятницу вечером мать послала его купить уксуса, ему казалось, что и магазин, и улица полны веселого шума, а на лицах прохожих светятся затаенные мысли.
— Тебе звонила какая-то дама, — сообщила мать с плохо скрываемым любопытством, когда Олев вернулся из магазина. — Та самая, что и вчера вечером тебя спрашивала, по-видимому, дама средних лет!
— Может быть, Ээле? — предположил Олев.
Ээле была заместителем Олева, старосты группы, девушкой с кривыми ногами и большими запавшими глазами, преданно следившими за каждым шагом и движением Олева. Она представляла Олева на собраниях в деканате, куда сгоняли старост, вела журнал группы, старательно подавала его на подпись преподавателям, конспектировала под копирку лекции для Олева, когда тот отсутствовал… Каждую субботу или воскресенье она звонила вечером Олеву и спрашивала, пойдет ли Олев в понедельник на первую лекцию; если пойдет, то она бы охотно принесла Олеву журнал, потому что не уверена, пойдет ли сама… Олев каждый раз отвечал, что пусть лучше Ээле оставит журнал у себя, потому что и он не уверен… И, отвечая так, он каждый раз начинал колебаться, особенно если здесь не было Сирье: может быть, все-таки разрешить Ээле принести журнал или сходить за ним самому, или встретиться где-нибудь — Ээле была уродлива до притягательности.
— Нет, — сказала мать, — это был голос н е м о л о д о й дамы, и к тому же Ээле позвонила бы тебе в конце недели.
Олев пожал плечами, почем ему знать, кто это. Спустя некоторое время телефон зазвонил снова. Мать подоспела раньше Олева, хотя ей и пришлось мчаться из кухни, а Олев разувался здесь же, в прихожей.
— Минутку, — сказала мать, а затем обернулась к Олеву: — Та самая дама.
— Слушаю, — произнес Олев.
— Здравствуйте, это говорит мать Илоны, — послышалось в трубке. — Вы, кажется, хороший знакомый Илоны?
Олев подумал, что его разыгрывают, но это был голос не девушки, а действительно немолодой женщины. Мать Илоны? Олеву захотелось швырнуть трубку, но вместо этого он еще крепче сжал ее в руках.
— Вы слышите меня? — спросили в другом конце.
Олев смерил мать долгим укоризненным взглядом, так что та скрылась на кухне. — Да, конечно, — ответил он поспешно. — Мне надо бы поговорить с вами!
— Да, пожалуйста, — машинально ответил Олев.
— Не знаю, но мне кажется, что по телефону не совсем удобно… — нерешительно произнесла женщина, — может быть, нам лучше встретиться? Только не знаю, удобно ли у нас… мне не хотелось бы посвящать в это Илону!
— Можно у меня, — перебил Олев. У него тоже не было ни малейшего желания встречаться с Илоной.
— Хорошо! — голос женщины повеселел. — И когда?
— Завтра, то есть в субботу, в пять вечера или попозже, — оттарабанил Олев, как из пулемета. — Если, конечно, это вас устроит, — добавил он вежливо.
— Да-да, — немного испуганно ответил голос, — почему же нет. Вот только… вы не могли бы сказать свой адрес? Понимаете, в дочкиной записной книжке я нашла ваш телефон, но адреса там не было. Не в моих правилах рыться в ее записной книжке, однако тут такое дело…
— Кто это? — спросила мать как бы между прочим, когда Олев стал вынимать из сумки бутылки с уксусом.
Да так, — мог бы буркнуть в ответ Олев, но он все еще не пришел в себя и, как всегда в таких случаях, стал длинно и по-глупому врать:
— Преподавательница матпланирования.
— Преподавательница? — удивилась мать.
— Ну да, она хотела узнать, придем ли мы завтра на консультацию, которая не состоялась в понедельник.
— А при чем здесь ты?
— Как при чем? Ведь я староста.
Мать задумалась.
— А зачем ей твой адрес? — нашла она изъян в этой истории: кое-что она все-таки расслышала, хотя на плите что-то громко булькало.
— Мой адрес? — не понял Олев. — Ах да, возможно. Она, кажется, сказала, что в справочнике на нашу фамилию несколько номеров и она не знала, по какому адресу меня искать. А что?
— Ничего, — ответила мать, недовольно пожимая плечами; было похоже, что интерес к предстоящему торжеству у нее начисто пропал.
Вдруг они не уехали? — думал Олев, возвращаясь в субботу домой из института. Вдруг она отправила отца одного? Сумасшедший дом! С нее все станется! Что же тогда делать? Закрыть дверь на задвижку, как с Илоной? Но с матерью Илоны так нельзя, еще подумает — я что-то замышляю. Позвонить, предложить встретиться в кафе?.. А если ее не будет дома? Если подойдет Илона — не спрошу же я: дома твоя мать?
Ключ скрипнул в замке, но собака не заскулила, не заскреблась лапами в дверь, как обычно, когда Олев приходил домой. В квартире стояла тишина. Квартира была пуста. На столе лежали пять рублей. Это значило, что раньше чем в воскресенье вечером они не вернутся. Олев с облегчением вздохнул. И тут же его охватило отчаяние.
К черту! — подумал он. Возись с этими бабами! Будто мне больше делать нечего! В конце концов, я должен учиться! Им-то наплевать, кончу я институт или попаду в армию!
Если б только девчонки, так еще и мамаши! Кому это надо, только все усложняют! Как хорошо было бы жить вдвоем с отцом!
У Сирье, по крайней мере, нет матери! Правда, та умерла совсем недавно, в прошлом году, вернее, в конце нынешней зимы. Первый весенний дождь пополам со снегом стучал по крышке гроба… И вообще, с матерью Сирье все было бы иначе: мать Сирье никогда бы не стала вламываться к нему, умолять… Женщина, которую он ждал сейчас, представлялась ему кровожадной тигрицей, гремучей змеей, крокодилом; безумством было идти ей навстречу вот так, безоружным, неподготовленным.
Он курил сигарету за сигаретой. Давно пора бы снова бросить курение — организм уже успел привыкнуть к никотину… Пять минут шестого. Может, она попала под машину?
Олев держал в руке незажженную сигарету — чиркнувшая спичка нарушила бы драгоценную тишину, все еще окружавшую его. Он все же взял в руки коробок, однако не успел открыть его, потому что раздался звонок.
Он поспешил в прихожую, но затем остановился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и, только почувствовав, что совершенно спокоен, медленно, размеренным шагом пересек прихожую и открыл дверь.
Перед ним стояла мать Илоны. Он понял это сразу, раньше, чем она успела назвать себя: одного роста с Илоной, чуть полнее; когда она вошла из темного коридора в прихожую, Олев увидел, что ее нежную кожу, щеки, как и у Илоны, покрывает легкий румянец, волосы такие же светлые и пышные; только глаза у нее были не скучающие, не безучастные, не испуганные; ее глаза — ясные темно-серые глаза — сияли и смело смотрели на него.
Какая женщина! — подумал Олев, смутившись от взгляда гостьи. Неужели на свете бывают такие женщины? Уж не в кино ли я? Мать Илоны? Со временем Илона тоже станет такой женщиной! И о н а пришла просить м е н я!
Сердце Олева переполняла гордость, когда он вел гостью в свою комнату. Та огляделась и едва заметно поморщилась. Олев догадался: она не курит. Марет морщилась точно так же, когда приходила к ним, отчасти потому она и ребенка своего не хотела приводить сюда. Что ж, вот и хорошо, подумал Олев — легче будет от нее отвязаться! И в то же время ему почему-то не хотелось оставлять плохого впечатления.
Он предложил гостье сесть в кресло справа от письменного стола, а сам устроился на стуле за столом. Таким образом теплый ласковый солнечный свет падал из окна на лицо женщины, его же лицо, когда он смотрел на гостью, оставалось в тени.
Мать Илоны немедля приступила к делу, заговорила непринужденно и плавно. То и дело она обращалась с вопросами к Олеву; Олев опускал голову, словно смущаясь, и отвечал «да» или «нет», смотря по обстоятельствам. В остальное же время его взгляд скользил по лицу женщины — слегка пылающему, — по ее позолоченным солнцем волосам, углублялся на мгновение в ее блестящие глаза, а затем опускался по гладкой, словно выточенной из мрамора шее, задерживаясь у острого выреза платья. Какая мягкая бархатистая кожа! И все еще покрыта загаром. У Илоны такая же кожа… А дальше что — белая полоска вокруг грудей?..
— Сама я — противница столь ранних браков, — услышал он ее слова.
Брак? С ней — пожалуй, чем плохо быть мужем такой женщины, вести ее, легко поддерживая под локоть, по залам, вполуха выслушивать комплименты в ее адрес, чувствовать зависть других и испытывать удовлетворение — потому что владеть такой женщиной значит сполна наслаждаться ее внутренним богатством, гармонией и уравновешенностью, с ней даже семейные ссоры — не ссоры, и уже одно ее присутствие поднимает тебя в собственных глазах. И тебе остается лишь одна забота — думать о себе, о своей позиции, о своей карьере, дабы достойно представлять ее, и это в то же время твоя обязанность, если ты хочешь, быть ее мужем. Илона может стать такой же, для этого у нее есть все задатки. Вот именно — м о ж е т! Илона — джунгли, дебри внутренних достоинств, в которых она сама запуталась. Сумеет ли она когда-нибудь раскрыть эти богатства — этого сейчас никто не знает. Она чего-то хочет, к чему-то стремится, несется куда-то, как тяжелый танк. Если она что-то задумает, выберет цель, то уж бросается вперед, сминая все на своем пути, не думая, горячась, — пока в конце концов не очнется на груде обломков. Если бы Олев и был в состоянии превратить ее в женщину, подобную той, что сидит напротив него, то какой ценой! Отдать все свои телесные и духовные силы ее усовершенствованию, чтобы потом все-таки стать ее спутником — но каким? Смертельно уставшим жалким шутом!
Нет, у Олева одна цель — идти вперед, и он никого не потерпит рядом с собой! В наши дни есть две возможности: либо отдать чему-то свою душу и стать таким образом шутом или великомучеником, либо идти вперед, ни с чем не считаясь, даже с тем, во имя чего ты идешь! До какого разорения довел свою страну Мао, но иначе он не стал бы «великим кормчим».
— Конечно, я прекрасно понимаю вас, куда проще иметь дело с т а к и м и девушками, которые не стремятся замуж, — сказала мать Илоны, чуть заметно поморщившись, и сделала такое движение, будто отогнала муху.
У Олева дернулась рука. Он понял и намек, и к кому он относится. И тут же едва не расхохотался: ох уж эти гордые женщины! Они так уверены, что все жаждут как раз их! У них не возникает и тени сомнения в этом, это для них аксиома! И им невдомек, что кому-то, быть может, нужен просто незатейливый уголок, даже не уголок, а прихожая, тамбур, через который постоянно кто-то проходит…
Олев почувствовал неприязнь к этой женщине.
— Кого вы имеете в виду под «такими»? — сухо спросил он.
— Кого я имею в виду? — воскликнула женщина, приходя в замешательство. Она на мгновение поднесла руки к лицу, затем сжала кулаки. — Господи, кого я имею в виду! Никого я не имею в виду! — Ее руки упали на колени, растерянный взгляд остановился на Олеве. Она продолжала быстро, умоляюще: — Ведь я пришла сюда говорить не о том, что я думаю, я надеялась на в а ш у помощь! Возможно, я рассчитывала на слишком многое: я же видела вас глазами своей дочери, ведь я вас не знала! Я надеялась, что если вы и испытываете более глубокие чувства к той, другой, то вы, по крайней мере из человечности, поможете моей дочери преодолеть все это!
— Как… как я могу помочь? — смущенно спросил Олев. Он и вправду этого не знал.
— Не знаю, — ответила и женщина, — может быть… Если бы вы поговорили с ней?
Олев внимательно посмотрел на нее и поразился: как быстро та сумела справиться с замешательством и полностью преобразиться — из надменной, хотя и сдержанной наставницы превратиться в озабоченную, нуждающуюся в совете женщину. Естественно, теперь она начнет взывать к совести Олева: что ей еще остается, как не сыграть в игру, основанную на взаимном доверии? Она умный человек и, уж конечно, понимает: если хочешь схватить поросенка голыми руками, то одного крика недостаточно. Ну а что делать Олеву? Продолжать притворяться капризным поросенком? Или показать себя с более благородной стороны?
— Я не могу, — начал он, с трудом подбирая слова, — говорить с вашей дочерью об э т о м… У меня перед той девушкой есть свои обязательства… они вынуждают меня… она не поняла бы меня… так как…
— Ах вот оно что, — понимающе протянула женщина.
Ясно, о чем она подумала! Слишком односложно, слишком пошло понимает она обязательства Олева! Да, конечно, если бы Олев заговорил о ребенке, о «долге чести», эта женщина ушла бы победительницей: из-за рокового стечения обстоятельств — из-за вывиха коленного сустава — я не могу продолжать с вами игру; правда, у меня по вашей дочери слюнки текут, как у щенка по косточке, но не видать мне этого лакомого кусочка, потому что я набедокурил… И тогда его пожалеют: жалкий неосмотрительный мальчишка!
— Да, — продолжал Олев, подавляя раздражение, — у меня есть обязательства, которые не принято считать обязательными, которые не обязывают жениться, которые фактически вообще ни к чему не обязывают, которые могут показаться смехотворными тем, кто не знает, кто не пережил… — Казалось, он снова пришел в замешательство, опустил глаза. — У этой девушки умерла мать, — сказал он, устремляя на женщину широко раскрытые глаза.
И тут же сам испугался своих слов: такой причины никто бы не стал приводить, такая причина даже самому себе кажется несерьезной. Но, к своему удивлению, он заметил, что и женщина испугалась, смутилась. И в отчаянии, словно хватающийся за соломинку утопающий, Олев продолжал, запинаясь, напряженно:
— Я не знаю… вам, конечно, это может быть смешно… Но я… ведь я нес гроб! Ваша дочь красива, очень красива, и у нее есть все — все! — Он тряхнул головой, провел пальцами по волосам, коснулся ладонью лица. — Она, эта девушка, — сказал он, подняв голову, — может быть, действительно «такая», как вы ее назвали, жалкая, у нее нет ничего, и теперь… и как раз поэтому! Как вы можете хотеть, чтобы теперь я бросил ее! Разве я могу это сделать? Если бы у вашей дочери больше не было…
Он не кончил фразы. Он схватился руками за край стола, посмотрел женщине прямо в глаза и вдруг почувствовал, как по его щеке поползло что-то мокрое. Женщина виднелась как в тумане; капля скатилась к уголку рта, он слизнул ее — она оказалась соленой. Устыдившись, что зашел слишком далеко, он вскочил и уставился в подоконник.
— Должен я объяснить ей это? — тихо спросил он.
Было слышно, как женщина за его спиной поднялась. Олев обернулся; щека высохла, но он чувствовал, как уголок рта все еще подергивается.
— Нет-нет, не надо, — сказала мать Илоны, — я сама. Илона взрослая девушка, она должна понять!
Женщина протянула руку для прощания. Олев взял ее, задержал на мгновение в своей руке — сухую теплую руку. И сама женщина — ее тело, глаза — излучали тепло и, пожалуй, неподдельное сочувствие.
Моя большая победа, подумал Олев, глядя на улицу. И вправду большая победа: убедить человека, что тот заблуждается, самому сформировать его мысли, даже более — сформировать свой образ в его мыслях!
Однако он почему-то не ощущал торжества победы. Женщина удалялась, там, внизу, под опавшими каштанами, растворялась в сером дожде, и Олев ощутил, как на него наваливается какая-то тяжесть, будто вовсе не та женщина, а сам он становится все меньше и меньше. Ему хотелось удержать ее, крикнуть ей вслед, что да, Сирье беременна, от одного художника, которому наплевать на это; Олев подобрал ее в какую-то минуту сочувствия, возможно даже слабости; да, он наверняка даже сожалеет об этом, но не может бросить человека, который теперь с надеждой ухватился за него… Женщина окончательно скрылась из виду.
Я слишком взвинтил себя, подумал Олев. И вдруг он показался сам себе гадким, презренным человечишкой.
Что это? — думал он с удивлением, разве я сделал что-нибудь не так, вопреки своим правилам? Нет, я оставил о себе самое лучшее впечатление, истец сам оправдал меня. Все как нельзя лучше. Ложь — лишь средство, и в данном случае она блестяще выполнила свою задачу. Все отлично… Но только ли средством оказалась она на сей раз — ведь ему самому эта ложь была нужнее. Для самого себя воздвиг он эту потемкинскую деревню, чтобы напустить туману… Да, если б он хоть раз увидел, что Сирье не может обойтись без него, что ее надо п о д н я т ь и з п р а х а! Никогда Сирье не станет просить его, виснуть на нем… Он смаковал свою ложь, свою несуществующую власть над Сирье, как какой-нибудь одряхлевший прожигатель жизни смакует сексфильм.
Он сгорал от стыда, метался по комнате, грыз кулаки… Но где доказательства, что это н е т а к? Очень может быть, что Сирье просто не решается позвонить ему! Стоит только Олеву пойти туда… К Сирье? Нет, тогда-то он и окажется в роли просителя. А сейчас положение таково, что Олев выставил девушку, а не наоборот! Он ни перед кем не разоблачил себя. Его позору, его бессилию есть только один свидетель — он сам.
Олев вернулся к окну. Внизу уже зажглись фонари. Дождь шел не переставая… Нет, не по тебе я тоскую, упорно повторял он сам себе. Это нечто другое… Правда, мне иногда нужна женщина, но для этого годятся и другие: есть девушки более гибкие и более красивые, стоит лишь оглядеться вокруг! Но ты мне нужна еще для чего-то, в чем другие не могут тебя заменить, они надоедают и раздражают, а это обратно тому, чего ищу я… Этот чертов дождь! Не дает думать! Дождь всегда лишал его спокойствия, а сейчас этот однообразный шум был просто невыносим. Да, именно в такие вот минуты ему нужна Сирье — когда все осточертело, когда он не может найти себе места.
Не саму Сирье, а покоя жаждет он, покоя, который приносит ему Сирье. Когда Сирье с ним, у него такое ощущение, будто он пребывает не здесь. И именно в это «не здесь» ему и хочется уйти. Оно гораздо дороже ему, гораздо ближе, чем весь мир! И вообще, что ему в этом мире близко?.. Зачем я вообще живу, ведь мне здесь ничто не мило? — спрашивал он себя со все возрастающим удивлением. Совершенно случайно заброшен он в этот мир, и он не только свыкся с этим обстоятельством, но и считает его само собой разумеющимся, мечется, стремится к чему-то, хотя все это ненастоящее. Настоящее лишь то, что находится по ту сторону, — там покой, замену которому он и ищет теперь в Сирье.
Широко раскрытыми глазами он смотрел в окно. Затем снова принялся ходить по комнате, остановился… Да, он знает: его появление на свет было случайным, даже нежелательным. Его не хотели! И это «не хотели» сохранилось в нем — как отчуждение и презрение ко всему посюстороннему… И Сирье, и твоя желанная карьера — все это не что иное, как огромная потемкинская деревня, сказал он себе с горечью. Ты построил ее из страха перед уходом в небытие, из страха перед тем, чего боятся все — и ты вместе с ними. Ну а теперь, когда тебе это ясно, ты все еще хочешь обманывать себя? Нет, перед другими можно лгать сколько угодно, а перед самим собой надо быть честным!
В его голове царила такая ясность, что ему стало страшно. Он метнулся к дивану, плотно вжался в его угол. Снизу, с улицы, в комнату струился свет фонарей. Ему было неуютно в этом полумраке, который стирал очертания мебели, делал предметы нереальными, заставлял напрягать зрение. Но этот полумрак, несший в себе что-то зловещее, в то же время защищал его от самого себя, как бы оттягивал время… Если б можно было заснуть сейчас, а проснуться утром, когда все заполнено естественным мягким светом… Постепенно до его слуха опять стал доходить шум дождя; стук капель бил по мозгам; ему казалось, будто кто-то тихонько, монотонно смеется над ним… Он вскочил и зажег свет.
Ну что же это в самом деле? — спросил он себя, щурясь от яркого света. Разве меня здесь что-нибудь удерживает?
Недобро усмехаясь, он прошел в ванную, открыл краны. Вода не должна быть слишком горячей, но и слишком прохладной тоже. Он вынул из коробки с фотопринадлежностями термометр и отрегулировал температуру воды — на тридцать семь градусов — это, пожалуй, подходяще; затем разделся. У матери валялось здесь множество бритвенных лезвий. Видимо, мать брила подмышки и бросала лезвия где придется. Некоторые из них, наверно, еще были пригодны к употреблению. Но Олев все-таки вынул из пачки новое лезвие «6 morning».
«Six morning thin gold…» — пробормотал он рассеянно и закрыл кран.
Воды не должно быть слишком много; наоборот, воды должно быть совсем мало — ведь не топиться же он собрался.
Почему считается, что люди кончают с собой в порыве отчаяния? Я, например, совершенно спокоен, даже доволен собой. Почему же не исправить совершенную ошибку? Если я знаю, что это единственное место, где мне было действительно хорошо, то почему бы тут же и не покончить со всем — теперь, когда я сам могу решать вопрос о собственном существовании. Правда, это не совсем то, но ведь и утроба матери была всего-то заполненным жидкостью сосудом.
Он поболтал в воде пальцем. Вода колыхалась, тихо манила. Сейчас он в нее погрузится, и вода постепенно начнет краснеть, терять свою прозрачность; он растворится в ней, согнув колени, и это мгновение навсегда останется с ним; никто, даже его мать не сможет лишить его этого мгновения.
Он согнул в локте левую руку и отвел назад кисть — не сильно, не так, чтобы мышцы напряглись, а в самую меру, так, чтобы ясно выступили вены и белый бугорок на сгибе. Он смотрел на эти две тонкие голубые линии под кожей: чудно — через них может вытечь кровь из всего тела. Но сможет ли он сделать порез? Он решил сперва попробовать: приложил лезвие к безымянному пальцу левой руки, так что показалось, будто оно врезается в плоть, правда, не очень глубоко, затем отвернулся и резко дернул.
Зачем я отвернулся! — упрекнул он себя. Порез получился неровным; потекла кровь и заструилась с пальца в ладонь, закапала на пол, заблестела темным пятном на блекло-красных керамических плитках. Он сунул палец в ванну. Вода вокруг пальца быстро окрасилась в красный цвет, палец приятно заныл. Он снова поднял руку и согнул ее в локте. Полоснуть — само по себе не трудно; это — как летом бултыхнуться в холодную воду, просто не следует тянуть.
Откуда-то послышалось странное повизгивание. Где-то совсем рядом. Олев ничего не понимал… и вдруг сообразил: собака тявкает! Собака мчится сюда, скользит по паркету; быстрые шаги — это мать чуть ли не бегом спешит сюда! Все еще сжимая пальцами лезвие, он растерянно оглянулся. Дверь была открыта! Он не закрыл дверь ванной на крючок!
Мать распахнула дверь; она стояла на пороге: глаза ее округлились от страха, рот открыт, губы дрожат.
Чего она уставилась на меня? — подумал Олев и вдруг догадался: палец ныл, с него капала кровь. Он попытался спрятать руку за спину, затем сообразил, что он голый и мать глядит на него; заметив под ногами подпрыгивающую и скулящую собаку, он вдруг разозлился: глупо, неприлично матери вот так врываться, глазеть на него, голого!
— Понабросала всюду своих лезвий! — крикнул он, чувствуя, как от обиды начинает дрожать уголок рта. — Я порезался!
Он вытянул руку и исподлобья враждебно уставился на мать.
— Как я теперь пойду в ванну, ведь из пальца кровь течет!
Мать вздохнула, растерянно покачала головой, пожала плечами и сказала:
— Господи! Кровь из пальца идет! Ну, давай перевяжу.
— Ладно, только накину что-нибудь.
— Что там стряслось? — услышал Олев, уже натягивая брюки, голос отца, доносившийся, кажется, из прихожей.
— Да нет, ничего, — раздался в ответ голос матери.
— Вот видишь! — сказал отец. — Я же тебе говорил… Вечно выдумываешь всякие ужасы… Пойду поставлю машину на место!
В комнате мать, возможно, раздраженная спокойствием отца, снова разволновалась.
— Почему ты собрался в ванну в такое неурочное время? — спросила она.
— Отчего же неурочное?
— Ну, среди ночи.
— Ах вот что, — сказал Олев. — Я подумал, что скорее засну после ванны…
— Заснешь? — удивилась мать. — А чем ты до сих пор занимался, что еще не спишь?
— Да так, гости были, только что ушли.
Мать молча перевязывала палец, но Олев чувствовал, что она настороже.
— Какие гости? — как бы между прочим спросила мать.
— Да свои… ребята…
— Олев, — сказала вдруг мать, уронив руки, — Олев!
Она заговорила быстро, будто стыдясь своих слов, зная, что Олеву ее слова неприятны:
— Мы ведь никогда ничего тебе не запрещали, гуляй со своими девушками — ведь и эта Сирье довольно милая, отцу она даже очень нравится… только не… только не с этими старухами!
— С какими старухами? — спросил Олев, искренне изумляясь. — С какими старухами?! — Он сокрушенно покачал головой: только мать могла додуматься до такого! — Ты думаешь, если б здесь была женщина, то она ушла бы среди ночи? Я же сказал: играли в бридж, пили кофе. Все было нормально. Даже пустых бутылок нет — можешь проверить! Даже пива не пили! Ты думаешь, какая-нибудь женщина согласится без бутылки?.. И вообще, почему ты так рано вернулась?
— Ах, я не знаю, — тихо ответила мать и махнула рукой, — гости уехали… Олев, сынок! — вдруг воскликнула она и залилась слезами.
Олев стиснул зубы, лицо его стало непроницаемей гипсовой маски: опять предстояла одна из тех сцен, которые он презирал больше всего на свете.
Но вопреки всем ожиданиям мать взяла себя в руки. Она убрала ножницы в коробку.
— Ну, иди теперь в ванну, — сказала она, коснувшись губами лба Олева.
Это было так неожиданно, необычно, так непохоже на ее ревнивые эгоистичные ласки, вызывавшие у Олева отвращение; это вышло так просто, словно мать благословила его…
Олев еще и в ванной не мог прийти в себя, он ошеломленно провел пальцем по лбу; затем закрыл дверь на крючок, снова разделся, сел на край ванны. И устало рассмеялся про себя.
СИРЬЕ села в трамвай у кинотеатра «Форум», ей не хотелось плестись пешком по давно надоевшему маршруту от института до дома: мимо универмага, по кишащей людьми улице Виру, через подземный переход к Балтийскому вокзалу… В трамвае было тепло. Радиаторы под сиденьями согревали ноги. Сирье села к окну; как волна набегал и спадал людской поток — одни входили, другие выходили, а ее место было похоже на тихую заводь в излучине большой реки. Рядом с ней уселся грузный мужчина с багровым лицом и тоненькой папкой в руках. На голове у него была маленькая тирольская шляпа; напротив него устроилась полная хмурая женщина с обвисшими бледными щеками, в ядовито-зеленом платке. Они как бы образовали защитную дамбу перед ее заводью. Сирье было жаль разрушать эту дамбу, и когда подошла ее остановка — Балтийский вокзал, — она поехала дальше. Ведь она может сойти и на любой другой остановке и поехать назад: не все ли равно, вернется она домой со стороны Ласнамяэ или со стороны Копли, важно лишь то, что в любом случае ей приходится возвращаться назад.
Остановки сменялись быстро. Как-то незаметно разрушилась и дамба перед ней; вагон опустел и, наконец, пустой и неуютный, обогнув небольшую, засаженную елями лужайку, снова начал постепенно наполняться людьми.
День был сумрачный; становилось все темнее. В окна хлестал дождь пополам со снегом. Снова проплыли мимо облетевшие каштаны, небольшая грязно-розовая булочная, затем перед глазами побежал серый дощатый забор. Он все бежал, бежал…
— Долго он будет здесь стоять? — услышала Сирье за собой ворчливый голос.
Только теперь она заметила: забор не кончается потому, что трамвай стоит у железнодорожного переезда. Через некоторое время проехал пыхтящий паровоз. В его иссиня-черном боку виднелся проем, из которого выглядывала розовая физиономия машиниста. Затем опять поплыли дома, заборы, деревья. У Балтийского вокзала возникла сутолока — здесь сменялись почти все пассажиры вагона. Сирье тоже чуть было не сошла, но тут вспомнила, что непременно должна повидать подругу, которая работает в обувном магазине на улице Виру. Она поехала дальше, и ей вдруг стало казаться, что трамвай тянется от остановки к остановке нестерпимо медленно.
Сирье быстро пошла по улице Виру. Мокрый снег залеплял глаза. Люди обгоняли ее, неслись навстречу; весело было мчаться прямо на них, а затем, в последнюю секунду, уклоняться в сторону, лавировать, подобно велосипедисту среди огромных самосвалов. Вишневое пальто, как плащ тореадора, металось из стороны в сторону, время от времени исчезая в дверях магазинов — старые покосившиеся каменные дома стояли здесь, тесно прижавшись друг к другу, в каждом из них на первом этаже был магазин, откуда на улицу струилось тепло — людской поток не давал дверям закрываться.
Вдруг Сирье ощутила на себе чей-то взгляд, почувствовала, что идет прямо навстречу ему, точно завороженный кролик, на которого пал выбор неизвестного чудовища; ноги ступали неуверенно, будто потеряв опору. Сирье подняла голову и очутилась лицом к лицу с Олевом.
«Не гляди на меня так», — хотелось ей сказать Олеву, но тот уже и не смотрел на нее так.
Казалось, Олев и сам смущен. Он напоминал большого пса, который не знает, то ли ему зарычать, то ли обрадованно завилять хвостом. Сирье не удержалась от улыбки. У Олева тоже приподнялся правый уголок рта.
— Привет, — буркнул Олев хрипловатым голосом.
— Привет, — беззвучно, одними губами выдохнула Сирье.
— Ты куда? — спросил Олев.
— Так просто, — ответила Сирье кашлянув, — гуляю.
Олев как будто весь ушел в свои мысли. Сирье уже решила, что Олев позабыл о ней и думает о своих делах и что ей, наверно, лучше потихоньку тронуться дальше, как вдруг Олев сказал:
— Ладно, я провожу тебя.
Он обнял Сирье за плечи и повел ее вперед, с той же естественной уверенностью, как еще в сентябре — точно между ними ничего и не произошло. Окна магазинов сияли огнями; с бархатисто-черного неба падал искрящийся белый снег; до Сирье вдруг дошло, что это первый снег.
— Хочешь, зайдем куда-нибудь? — спросил Олев.
— Хочу.
В баре надрывался проигрыватель, а может и магнитофон. Здесь стоял полумрак, на бездонно-черном потолке пылали круглые лампы — две ярко-зеленые и красная. С кончиков сигарет поднимался дым и повисал под потолком. Гул голосов то нарастал, то стихал, прорезаемый звонкими тонами музыки. Сумрачно блестела поверхность стола; на дне высоких бокалов искрилась золотистая жидкость; между бокалами лежала матово-белая рука Сирье. Пальцы Олева скользнули по ее руке; пальцы были холодные, и по спине Сирье пробежала дрожь. Она боялась шелохнуться — ей казалось, что она очутилась в святилище.
Мать Сирье лишь однажды видела Олева. Он заходил к ним домой. В связи с чем? Кажется, они собирались куда-то пойти и было еще рано. Или Сирье забыла что-то взять? Сейчас она этого не помнит. Но она ясно помнит, что происходило это сырым и ветреным днем в конце ноября, за месяц до того, когда ей сказали, что мать умрет, и шел мокрый снег.
Олев и Сирье сидели в тот раз в передней комнате, где были плита, стол, заваленный бумагами Сирье, стул, кушетка. Они сидели молча, как обычно, когда бывали вдвоем. Сирье полулежала на кушетке и не спеша курила. Олев сидел на стуле, нога на ногу, руки на коленях — одна поверх другой. Сирье не уставала удивляться Олеву: как он может так долго сидеть неподвижно, даже не мигая, и глядеть застывшим взглядом в одну точку?
Когда они вошли, мать возилась у плиты, но тут же ушла в другую комнату: она никогда не выходила оттуда, если у Сирье бывали гости.
Однако в тот раз она опять появилась на пороге, постояла — неуклюже повернув вовнутрь носки шлепанцев, потерла руки и сказала:
— Ты бы предложила гостю чаю!
— Олев, хочешь чаю? — спросила Сирье.
— Хочу, — ответил Олев подумав.
Тяжело вздохнув, Сирье поднялась с кушетки, подошла к плите и налила в стакан заварки и уже остывшей кипяченой воды…
— Положи варенье тоже, — сказала мать.
— Да-да, — буркнула Сирье.
Мать наблюдала, как Сирье наливает чай, покусывала губы, украдкой проводя по ним языком, и без конца потирала руки, как метрдотель в ожидании высоких гостей.
— Ты могла бы испечь что-нибудь, — заметила она, когда Олев взял стакан.
Сирье недовольно фыркнула.
На следующий день мать принялась расспрашивать, кто был этот парень.
— Ах, так его отец профессор? — почтительно сказала она.
Честность и ученость — это были две черты, которые мать глубоко ценила в людях.
— А Олев сам тоже любит учиться? — допытывалась она.
— Господи, да он ничего другого и не делает, только зубрит, — устало ответила Сирье. Она почему-то всегда начинала испытывать вражду к парням, которые хоть немного нравились ее матери.
— Вот видишь, — сказала мать. — А где он учится?
— На экономическом.
— Это дельная профессия, — сказала мать, обращаясь к Сирье и затем к отцу: — Подумать только, какой серьезный парень! И не отрастил себе длинные космы, как эти горе-художники! Как только наша девочка смогла заполучить такого дельного парня?
И добавила, лукаво улыбаясь:
— Посмотрим, сумеешь ли ты его удержать!
Сирье хмыкнула и ушла в другую комнату. У нее не было никакого желания шутить. Она сидела на кушетке, кусая губы и глотая слезы от обиды и унижения: мать обладала особым даром унизить и себя и дочь, низвести ее чуть ли не до уровня прислуги, и непременно перед таким человеком, который матери самой очень нравился.
Сейчас Сирье снова видела перед собой мать, как она стоит в дверях, потирая руки, правое плечо чуть выдвинуто вперед, как бы в ожидании удара. Предложи гостю чаю…
Она ведь желала мне добра, подумала Сирье, неожиданно пожимая руку Олева. От всей души желала добра и боялась за меня. Никто никогда больше не будет так беспокоиться обо мне, словно я — это она сама… или даже еще больше…
Сирье взглянула на потолок, где сливались зеленые и красные огни.
Я люблю того, с кем о н а хотела видеть меня! — подумала Сирье.
— Я в самом деле люблю его и не хочу с ним больше ссориться, — говорила она спустя несколько дней Аояну.
— Ну что ж, — ответил тот; его пальцы скользнули по руке Сирье от плеча к кисти, и теплый взгляд карих глаз скользнул вместе с ними, — я рад за тебя. А то я уж стал бояться, что мешаю тебе в твоих отношениях с парнями.
Он ковыляя отошел в сторону и встал спиной к Сирье. Позади него оставалось просторное помещение с тахтой, мольбертом и двумя допотопными отопительными рефлекторами; перед ним стоял огромный шкаф с приоткрытой дверцей, набитый до отказа никому не нужными бумагами и разным барахлом.
— Но ведь ты могла бы иногда и сюда заходить? — спросил он, снова оборачиваясь к Сирье. — Если тебе захочется поболтать или просто поваляться на широкой тахте. Или это настолько дурно, что нельзя?
— Не знаю, — ответила Сирье.
Она уже все решила, когда шла сюда, а теперь снова засомневалась. И правда, что плохого в том, если она здесь полежит или поболтает? Если ей здесь хорошо, то что же в этом плохого? Что вообще плохо само по себе? То, что приводит к плохим последствиям. Если бы она могла приходить сюда так, чтобы никто, особенно Олев, об этом не догадывался, то не было бы ничего плохого и в том, что она здесь делает. Даже наоборот, все стало бы гораздо лучше, потому что в этом помещении в нее вселяется радость, на душе становится легче; когда она возвращается отсюда, она терпелива и снисходительна ко всем, даже к Олеву… Плохо не то, что она сюда приходит, плохо то, что все может раскрыться. Но если уж что-то должно выйти наружу, то этому невозможно помешать: с какой стати она разрешила Аояну подвезти ее до дому в тот вечер, разве она мало одна-одинешенька ходила по темным улицам городской окраины — чего же она вдруг испугалась? И зачем Аоян вылез из своего «москвича»? И откуда там вдруг, словно призрак, появился Олев? Все это какая-то путаница, и помешать такому совпадению Сирье уж никак не сумела бы.
Сирье ходила по комнате в расстегнутом пальто — она его не сняла, ведь зашла-то на минутку…
— А вдруг ты его все-таки не любишь? — спросил Аоян, будто подзуживая ее.
Сирье подняла голову и посмотрела на него, раскрыв рот.
— Ох, и не знаю, — сказала она, тяжело опускаясь на стул. — Я не думаю о нем и даже почти не вспоминаю, но когда он рядом, я вся в его власти. Он такой представительный. С ним интересно. У них большая квартира… ужасно высокие потолки… и к ним можно подниматься на лифте… У всех квартир в их доме такие шикарные двери — резные, а вместо дверных ручек диски из зеленого стекла…
И еще Сирье любила ездить на машине, особенно в темные вечера, когда мимо проносятся вереницы огней. Прошлой зимой Олев довольно часто спрашивал у отца машину, и они отправлялись кататься. Сирье любила брать с собой и собаку. Сидя на заднем сиденье, она держала светло-коричневую собачку на коленях и гладила ее — сейчас собака была ее единственным другом и утешением; во время этих поездок Сирье становилась светской дамой — искательницей приключений, а Олев — министром внутренних дел какого-то крупного государства, да, либо канцлером, человеком, который обязан взвешивать каждый свой шаг; и вот Олев мчится с ней по пустынному зимнему шоссе, в ночь; на каждом перекрестке может выскочить машина с преследователями, но ради Сирье Олев готов пойти на самый отчаянный риск, потому что он без ума от нее…
— Его друзья мне тоже нравятся. С ними он разговаривает куда больше, чем со мной — со мной ему, в общем-то, и не о чем говорить. Мне нравится их слушать, я была с ними несколько раз в кафе, они говорят так непонятно: о Фишере и Карпове, о каких-то автопокрышках — не знаю, кажется о японских; о скольжении цен — в Венгрии, что ли. Я ничего не понимаю, но мне нравится быть с ними…
И еще: к тебе я прихожу как к себе домой, мне даже в голову не приходит мысль, что вдруг юбка испачкана в краске или вспотели подмышки. А когда я встречаюсь с ним, мне хочется выглядеть как можно лучше. У меня есть китайские духи, еще с незапамятных времен, от тети остались. В другое время я о духах и не вспоминаю. А если мы с ним куда-нибудь отправляемся, у меня уходит часа полтора на сборы. Отец потому и считает, что я от него без ума… И маме он нравился. Мне хочется поступать так, как это нравилось бы ей, — очень тихо, но уверенно произнесла Сирье.
— Кому ей? — переспросил Аоян. — Ведь решать придется тебе самой — мать теперь больше ничего не посоветует. Если бы она и могла чего-то пожелать, то только одного — чтобы т е б е было хорошо.
Сирье съежилась и сидела так некоторое время.
— Не знаю, — сказала она наконец, покачав головой, — я была так уверена, когда шла сюда. Ты как будто нарочно хочешь запутать меня.
— Запутать тебя я не хочу, — хмуро ответил Аоян. — Я был бы только рад, если б ты нашла мужа, который будет заботиться о тебе, а не только о себе. Мне хочется, чтобы ты чувствовала себя свободной, чтобы нашелся человек, который принял бы тебя такой, какая ты есть, который не пытался бы тебя непременно согнуть, переделать на свой лад… Любовь, конечно, вещь красивая, но что кроется за этим? Думает ли он о тебе, тот ли ты человек, который его интересует, или ты нужна ему только для того, чтобы самоутвердиться? А теперь иди, — добавил он поспешно, — и решай сама. Может, я и вправду хочу сбить тебя с толку, не хочу отпускать. Иди…
Как-то в субботу после обеда — была уже середина февраля — Олев повез Сирье кататься на машине. Это показалось Сирье странным, обычно по выходным Олев не просил у отца машину, тот пользовался ею сам. Но Олев сказал, что отец уже целую неделю находится в Москве.
— И мой отец уехал в Пайде, к Тынису, — сказала Сирье. — Сейчас у нас никого нет дома, — добавила она не подумав, и тут же ей стало стыдно, что она так сказала.
Олев взглянул на нее исподлобья и, ехидно усмехаясь, спросил:
— Так, может, нам и не стоит никуда ехать?
— Нет, поедем, — поспешно возразила Сирье.
— Куда? — спросил Олев, как заправский таксист.
Он смотрел в окно прямо перед собой; его левая рука спокойно лежала между коленями, пальцами правой руки он постукивал по баранке.
— Все равно куда, — произнесла Сирье.
— Тогда на дачу?
— Угу.
— Съездим, посмотрим, как там, — сказал Олев.
Походить на лыжах в этом году не пришлось; снег, выпав, тут же таял; время от времени стояли бесснежные морозы. И сегодня было холодно, ветер кружил лишь редкие снежинки.
У Каарлиской церкви Сирье вдруг подумала, что надо бы съездить на могилу матери.
Олев послушно повернул направо, чтобы по Морскому бульвару выехать на Нарвское шоссе.
Въезд на Нарвское шоссе преградила пышная похоронная процессия: на покрытом кумачом грузовике стоял внушительный дубовый гроб, со всех сторон обложенный венками, за ним следовали черные и вишневые служебные автомашины, большие и маленькие автобусы, светлые частные легковушки…
— Нам придется ехать за ними? — испуганно спросила Сирье.
— Некоторое время — да, — ответил Олев. — Они, наверно, свернут к Лесному кладбищу.
— Я не хочу, — прошептала Сирье.
— Чего же ты тогда хочешь? — спросил Олев без раздражения и без возмущения, весьма добродушно, словно для него ничего не значило, что он должен так вот кружить по городу.
И Сирье осмелилась попросить:
— Поедем все же на дачу.
Олев молча развернул машину.
Почему он не разрешил мне взять с собой собаку? — думала Сирье. Ах, он ведь сказал, что мать хочет сама погулять с ней…
Сирье полулежала на заднем сиденье. В зеркале она видела лицо Олева. Оно было спокойно и неподвижно, как гипсовая маска. Невозможно было хоть что-то прочесть на этом лице, какие-нибудь чувства или мысли. Хотя кое-что Сирье все же знала: когда Олев о чём-то напряженно думает, он чуть заметно прикусывает губу; когда он сильно раздражен, щека под правым глазом начинает слегка подергиваться; когда же он совершенно вне себя, его лицо каменеет, становится сероватым, застывает. Сирье видела его однажды таким, и это было страшно.
Сирье нравилось изучать его лицо. Они познакомились на чьей-то свадьбе. Сирье была подругой невесты, Олев дружил с женихом. Олев сидел за столом напротив Сирье, и Сирье сразу же обратила на него внимание, в парне было что-то очень знакомое: узкое лицо, но большой рот, уголки губ опускались чуть-чуть книзу, а линия глаз приподнималась немного вверх. Сирье пыталась припомнить, где она видела нечто похожее, и вдруг сообразила, что так выглядел бы бульдог, если бы он вдруг вытянул морду. Ей хотелось знать, красиво это лицо или нет — ведь его черты были по-своему привлекательны.
Тут парень пригласил ее танцевать. Он крепко прижал Сирье к себе, и началась бешеная скачка по паркету семимильными шагами. Сирье уже не чувствовала своих ног — это были ноги паяца, болтавшиеся сами по себе. Она вся сжалась в руках парня: ей казалось, что ее сейчас либо ударят по голове, либо саданут по ребрам другие танцующие, мелькавшие мимо столы, сейчас они запнутся о какую-нибудь пару и во весь рост распластаются на полу.
— Нельзя ли помедленнее? — попросила она парня.
— Нет, нельзя — это фокстрот, — ответил он и нахмурился, словно Сирье отвлекла его от какой-то важной мысли. Позже она несколько раз поднимала на него глаза, и все время он смотрел в какую-то далекую точку вверху за ее спиной.
Сирье обратила внимание, что в городе, вообще среди людей Олев держится прямо, ступает гордо и непринужденно, шаг у него пружинистый, он слегка раскачивается вправо-влево, будто ступает по красной плюшевой дорожке к почетной трибуне, и хотя у него при этом бывало выражение человека, ушедшего в себя, он замечал все, что происходило вокруг. Когда же они вдвоем бродили по лесу или по берегу моря, Олев наклонялся вперед, сцеплял руки за спиной и размашисто ступал напролом. Тогда для него не существовало ничего, кроме самого себя и того, что было впереди него. Сирье это проверила: иногда она нарочно отставала, и Олев, как правило, даже не замечал этого. Сирье ничего не имела против такой привычки, ей тоже нравилось быть самой по себе, в лесу она находила достаточно интересного и захватывающего. Ей только хотелось знать, из чистого любопытства, зачем Олев приглашает ее сопровождать его в этих прогулках.
Сейчас губа у Олева не была прикушена. В противном случае было бы опасно мешать ему разговором — тут же рассердится.
— Не выношу похорон, — стала объяснять свое поведение Сирье, — какая-то нелепая церемония. Духовой оркестр. Надгробные речи. Хоронить надо бы тихо — чтобы только родственники. А то ведь большинству из этой процессии все тут до лампочки, они участвуют в ней лишь ради проформы… Потом набьют животы, и кончено.
— Ну и что, — возразил Олев, — именно это и показывает, чего стоил человек: если ради него останавливают движение, хотя сам он уже и пальцем не может шевельнуть.
— Да, — ответила Сирье, — но это еще не значит, что его действительно уважали, это может быть и потому, что он занимал важный пост. Ведь не исключено, что добрая половина провожающих вообще не переносила его.
— Тем более — раз уж он, вопреки их воле, до самой смерти сумел удержаться в своем кресле. Значит, он был выше их, да и сейчас еще остается выше, до кладбища. Похороны все поставят на свое место, и чем роскошнее похороны…
Олев вдруг замолчал, будто и так сказал слишком много; щека под правым глазом резко дернулась, и за всю оставшуюся дорогу он не проронил больше ни слова.
Он оставил машину вблизи домика лесника. К самой даче было не подъехать: хотя местами дорогу не замело, даже виднелись трава, замерзший песок и лед, все же кое-где возвышались сугробы.
Сирье нравилось брести по сугробам.
Внутри дачи было холоднее, чем на улице. Даже не таяли снежные следы на полу.
— Хочу сигарету, — хмуро сказала Сирье.
— Ничем не могу помочь, я не курю, — ответил Олев.
— Знаю, у меня и у самой есть, — заявила Сирье, — только спички дай!
— Спичек нет, — схватив с каминного карниза коробок, сообщил Олев, — во всем доме нет ни единой спички!
Сирье засмеялась:
— Не дури! Давай спички, не то я околею от холода!
— Иди ко мне, я тебя согрею!
— Не пойду! Кинь мне спички, иначе не пойду!
— Я возьму тебя силой! — сказал Олев, медленно приближаясь к Сирье.
— Не подходи! Укушу! — вроде бы смеясь крикнула Сирье, но глаза ее — глаза блестели, как у загнанной в угол кошки.
— Гм, — хмыкнул Олев, — я кусаюсь больнее… Роза, розочка на лугу, — напевал он, подходя все ближе.
Он вроде бы подтрунивал над Сирье, из-под приспущенных век мерил ее насмешливым, полным превосходства взглядом; но Сирье видела, как медленно стынет его лицо, как едва заметно начинает подергиваться нижнее правое веко… И от этого взгляда Сирье пришла в замешательство.
Сделав неожиданный прыжок, Олев схватил Сирье в охапку и повалил ее на диван.
— Ну, кусай, если хочешь, — сказал он, тяжело дыша, и так сильно сжал девушку, что она едва смогла перевести дух.
Сирье расслабилась.
— Дай мне спички, — сказала она тихим сдавленным голосом; теперь Олев обязан был дать ей спички, потому что иначе — иначе не было бы больше ничего.
Но Олев не дал, наоборот, он взял из рук Сирье пачку сигарет и, все еще не отпуская ее, закурил сам.
— Ты же не куришь, — удивилась Сирье.
— А я и не курю, я пробую.
Он продолжал держать Сирье на коленях и время от времени совал ей в рот сигарету. Комнату заливал мягкий полумрак, который бывает, когда солнце светит сквозь ситцевые занавески. Занавески были задернуты не совсем плотно, и в черную топку камина — на его пол — падало яркое пятно.
— Фу, — сказал наконец Олев, вздрогнув, — здесь такая холодина, давай лучше вернемся!
Они снова побрели по сугробам. Солнце заходило. На открытом месте между дачей и домиком лесника снег на солнце подтаял и стал рыхлым, теперь на нем появилась ледяная корка. Она хрустела под ногами, когда они не попадали в свои прежние следы.
— Взглянем на море, — предложил Олев и поехал вперед, в сторону Кейла-Йоа, где шоссе, резко сворачивая, поднималось на береговой откос.
Перед ними лежало открытое пространство: местами снег, местами пожухлая трава, изредка можжевельники. Море было сразу под крутым обрывом. У берега образовались ледяные торосы, но дальше виднелась чистая вода. Солнце заходило. Небо, красноватое и лилово-серое, казалось каким-то холодным; на море лежал сиреневый отсвет.
Сирье, понурившись, стояла рядом с Олевом, она засунула руки глубоко в карманы пальто, сжала в кулак застывшие, онемевшие в варежках пальцы; но Олев как будто забыл обо всем на свете и стоял, выставив вперед ногу, словно намереваясь шагнуть, взгляд его был устремлен вправо, к горизонту, где за заливами можно было угадать зарево Таллина.
— Эта Эстония ничтожно мала… — произнес он неожиданно, — и быть здесь министром не больно велика честь… Хотя, впрочем, это ничего не значит, — добавил он, — важно само продвижение вперед…
— Гм, — пробурчала Сирье, она не знала, что ответить на это; она даже не поняла, ей ли предназначены слова Олева — тот говорил вроде бы больше сам с собой.
— Сирье, — произнес вдруг Олев, касаясь ее плеча.
Сирье повернулась к нему, но он снова как-будто забыл о ней и принялся шагать взад-вперед вдоль обрыва.
Сирье все это казалось странным: и то, как они неподвижно сидели в насквозь промерзшей даче, и это хождение взад-вперед, размеренным шагом… Олев что-то задумал. Может быть, он вынашивал эти мысли еще с декабря, когда они случайно встретились на улице Виру, а теперь здесь, на берегу обрыва, решил привести их в исполнение. Почему именно здесь, на этом крутом обрыве? Он что, задумал столкнуть Сирье вниз — в отместку за Аояна и вообще за все? Чего же он тогда тянет?
Но, может быть, он и не станет ее сам сталкивать, а только скажет: «Ты не сто́ишь того, чтобы жить. Тебе не остается ничего иного, как прыгнуть вниз!» — И сурово посмотрит на Сирье.
Прыгнет ли она? Да, ей так холодно: она уже ничего не чувствует и ни о чем не думает; она сделает именно то, что велит ей Олев, — сядет в машину, пойдет за Олевом куда угодно, как крысы в реку за флейтистом, превратится на этом самом месте в ледышку… Проще всего было бы не думая ступить вниз, с засунутыми в карманы пальто руками…
— Давай поженимся? — сказал Олев, неожиданно останавливаясь перед Сирье.
Сирье молча уставилась на него.
— Да нет, зачем?! — спросила она наконец испуганно, еле слышно, будто просыпаясь.
Олев пожал плечами, отвернулся; он встал боком к Сирье и принялся указательным пальцем соскребывать лед с бокового стекла автомашины. По его лицу пробежала усмешка — какая-то презрительная, злая или раздраженная.
— Нет-нет, — забормотала Сирье, ее вдруг охватил панический страх. — Давай поедем, — умоляла она, теребя Олева за рукав, — пожалуйста, поедем, здесь так холодно!
Олев снова пожал плечами и сел в машину.
Сирье почти желала, чтобы их занесло на повороте. Но Олев вел машину с присущей ему уверенностью. Сирье украдкой поглядывала на его лицо в зеркале. Оно было опять таким же спокойным, как и по дороге сюда.
Что это со мной, отчего я так разволновалась, думала Сирье. Она сидела как на иголках, но Олев больше не обращал на нее внимания.
Они добрались до города, когда уже стемнело.
Олев остановил машину у дома Сирье и, не оборачиваясь, сказал:
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи, — пробормотала Сирье в ответ и вылезла из машины.
Она опустилась на свою кушетку, как была в пальто, и даже не стала зажигать свет, сидела в темноте и думала: я несчастна.
Она могла не жалуясь переносить боль, скорбь, одиночество — все это представлялось ей естественным, но когда ее ставили перед сложным, запутанным вопросом, ей казалось, что она несчастна.
Не думал же Олев об этом серьезно? Но тут перед ее глазами заново пробежал сегодняшний день: мучительное ничегонеделанье в ледяной даче, вышагивание Олева взад-вперед, раздраженное пожатие плечами и усмешка… Нет, все это далеко от шуток! И Сирье снова впала в отчаяние.
Олев не беспокоил ее в воскресенье, не пришел встречать ее к институту и в понедельник. Сирье знала — теперь ей следовало бы позвонить самой. Во вторник она решила прогулять занятия и пошла к Аояну. Его могло и не быть в мастерской, там могла оказаться какая-нибудь натурщица или вообще невесть кто… Но Сирье не стала раздумывать. Чем ближе она подходила к мастерской Аояна, тем легче у нее становилось на душе. Поднимаясь по скрипучей лестнице, она почти ощущала у себя за спиной крылья.
Аоян был один и, похоже, искренне обрадовался. Он поспешно заговорил:
— Ты, конечно, совсем продрогла. У меня есть какой-то ликер, вот, вишневый. Замечательный ликер. Я сварил бы кофе, только кофе кончился… Но я могу вскипятить воды!
— Ох, я согласна и на ликер, — сияя, сказала Сирье; у нее было такое чувство, будто она выбралась из дремучего леса.
— Мне лень было идти сегодня в институт, — объяснила она, шмыгая носом; она не могла одновременно снимать пальто и сморкаться, а снять пальто было важнее: ей казалось, что если она тут же его не снимет, то он или она вдруг скажут что-нибудь такое, что пальто снимать и не придется, и тогда снова все запутается, и опять станет грустно.
— Ты, конечно, как всегда, со своими бедами, — сказал Аоян, когда Сирье наконец устроилась на кушетке, держа в руках стакан, на дне которого поблескивал ликер, — и все же я рад!
— Угу, — сверкнув улыбкой, произнесла Сирье, — разумеется! — Но тут же стала серьезной, словно испугавшись чего-то, и еле слышно добавила: — Со своими бедами…
Алоян подсел к Сирье, осторожно обнял ее. Сирье повернулась к нему и с любопытством стала рассматривать его лицо, впалую грудь, живот, выпиравший из-под рубахи.
Аоян как-то захотел нарисовать ее, заикнулся об этом мимоходом. И Сирье с радостью согласилась. Ее привлекали непривычные вещи: извилистые улочки Старого города, криволапые бродячие псы, живущие какой-то независимой загадочной жизнью… У Аояна было красивое лицо: тонкий нос с двумя чуть заметными горбинками — на полотнах старинных мастеров у Христа обычно был такой же нос. Этот нос хорошо гармонировал с овальным лицом и спокойными теплыми темно-карими глазами. Но щеки его уже начали округляться, кожа на них становилась дряблой, появился двойной подбородок. Аоян быстро полнел — видимо, потому, что мало двигался. В детстве он переболел полиомиелитом: на спине был заметный горб, грудь вдавлена, причем от этого выпирал живот — в сторону правого бедра. При ходьбе он как-то странно вихлял коленями и правым бедром, создавалось впечатление, что походка у него намеренно расхлябанная. Сам он очень гордился тем, как ходит. Говорил, что пятнадцать лет назад ковылял, опираясь на две палки, а теперь обходится одной, да и ею может поигрывать, — и кружил по комнате, изображая щеголя. Сирье смеялась от всей души, как малый ребенок. Это было, когда они познакомились поближе. Поначалу Сирье, позируя на диване, решалась поглядывать на него лишь украдкой. Но, конечно же, получалось это у нее слишком откровенно, так что Аоян заметил и сказал:
— Смотри, смотри, не бойся! Главное, чтобы тебе не было скучно!
А сейчас он сказал:
— Ты, кажется, стосковалась по моей внешности. Ну конечно, ведь мы так давно не видались!
Сирье еще в прошлом году перевелась на отделение живописи, и теперь они действительно встречались редко.
— Я совсем не так смотрела, — возразила Сирье. — Я смотрела вовсе… ну, в общем, мне здесь ужасно хорошо!
— Неужели? — спросил Аоян насмешливым тоном, убрал руку с плеча Сирье, уставился в какую-то точку на выцветших розовых обоях и заговорил теперь уже серьезно, даже с каким-то робким удивлением:
— Я тоже иной раз думаю, что здесь ужасно хорошо… по-своему хорошо. Может быть, плохо, что ты пришла, но мне не хочется, чтобы ты снова ушла.
— Как же быть? — беспомощно произнесла Сирье.
— Да, как же быть, — рассеянно повторил он вслед за ней.
Взгляд Сирье задержался на той же самой точке на обоях: отъевшийся ржавого цвета клоп полз вверх по стене. Сирье не могла не улыбнуться. Этот клоп был ей знаком. Она не раз видела его на потолке, когда лежала здесь на диване. Это было упитанное, исполненное собственного достоинства существо — клоп никогда открыто не вмешивался в их дела, никогда не сваливался на них с потолка.
— Вот клоп, — сказал как-то раз Аоян, лежа рядом с Сирье и глядя в потолок, — и как его ненавидят, и как только ни уничтожают, и сам он стал красным от этого тяжкого груза презрения, а не сдается, все ползет…
И сейчас клоп, не сворачивая, шествовал своим путем, может быть домой, в какую-нибудь щель под обоями.
— Олев сделал мне предложение, — сообщила Сирье.
Аоян удивился.
— Ну, значит, у тебя все в порядке!
Однако в обычном подтрунивании прозвучала и горечь. Впрочем, Аоян был не Олев, выражение лица которого или оттенок голоса могли выбить Сирье из колеи.
— Ох, не знаю, все так сложно, — пожаловалась она.
— Чего ж тут такого сложного?
— Для меня — да, ведь решать-то должна я! Если б он прикрикнул на меня или… А он как будто задал мне вопрос… Я боюсь. Не представляю, как они поладят с моим отцом. Оба такие мрачные. Впрочем, мы, наверно, будем жить у его родителей. Конечно, его мать меня недолюбливает. Но меня это не особенно трогает, я не больно обращаю внимание на то, любят меня или нет. Отец останется один… Конечно, он мог бы поехать в Пайде, к Тынису. Там у них целый дом, ему отвели бы отдельную комнату — они всегда так говорили. Там и сад, и внуки… Ему ведь больше не надо ходить на работу, мог бы в конце концов спокойно пожить! Сейчас он все обо мне заботится — даже готовит! Пока мама была жива, он ничего дома не делал. Я вообще не представляла, как он мог бы что-то делать дома. Мы с Тынисом боялись его, когда были маленькие. Знаешь, мне кажется, что сейчас ему именно этого и хочется — жить вдвоем со мной… А так ведь он останется совсем один… Господи, почему я должна обо всем думать, без конца думать! Ну почему я не корова! — воскликнула она в отчаянии, а затем смущенно продолжала: — Мне так нравится трава. Вот бы лежать на травке и жевать жвачку. Знаешь, — прошептала она, — а отец-то старый!
— Какой же он старый, — возразил Аоян, — ведь ты сама еще почти ребенок.
— Не знаю, — сказала Сирье, — все-таки старый, у нас с Тынисом разница в пятнадцать лет. Он всегда был старый. У других девчонок дедушки были такого же возраста, как мой отец… Но не в том дело, теперь это у него иначе проявляется — он стал говорить о животных, как-то странно говорить! Люди, конечно, могут любить животных, только у тех, кто стар или немощен, кто отстранился от жизни, это выходит как-то иначе. Вот как ты иногда говоришь про клопа, но еще более странно. Это не означает, что они непременно любят животных, просто животные как бы становятся им близкими. Помню, в деревне жила старенькая сестра моей бабушки. Она все грелась на солнышке, сидя на пороге хлева, и разговаривала с овцами, как с людьми, она уже не понимала разницы. И мама перед смертью говорила, что у них в больнице под окна приходят белки. Меня она уже ни о чем не расспрашивала, мои дела ей стали безразличны, а вот про белок говорила. И теперь отец. Он никогда не обращал внимания на животных, он всю жизнь был слесарем, а сейчас кормит голубей, кидает им крошки в окно. Я сама видела!
Глаза Сирье наполнились слезами. Она прикусила губу, быстро заморгала, уткнулась лицом в диванную подушку; плечи ее вздрагивали.
— Ну-ну, — сказал Аоян, похлопывая ее по плечу. — Не надо хныкать! Никто тебя не заставляет выходить замуж. И чего это тебе так замуж приспичило! Живите спокойно вдвоем с отцом. Да и вообще это была бы величайшая глупость — оба вы еще совсем дети. Тебе-то, пожалуй, можно было бы, не то я тебя вконец испорчу, а вот он еще совсем мальчишка. Ведь он моложе тебя, ты однажды вроде говорила.
— Да, но он сказал об этом так, словно ему очень нужно!
— А вот за это тебе следовало бы надрать уши! — в сердцах сказал Аоян. — Как бы не так — вешаться на шею каждому, кому ты нужна!
— Да кому уж я так нужна, — тихо проговорила Сирье. — Ему… да еще, возможно, отцу… Вот если бы я была нужна тебе, я бы не раздумывала. Но у тебя есть своя…
— Да, мне ты действительно не нужна, — просто ответил Аоян.
— Вот видишь, — продолжала Сирье. — Для меня это получилось так неожиданно. Я все думала, что он только проводит со мной время, я не навязывалась ему, — он сам как-то сказал об этом. Мне бы никогда и в голову не пришло, что он не может обойтись без меня.
— М-да, — произнес Аоян, — как бы он мог без тебя?
Неожиданно он обнял Сирье и, обдавая ее своим дыханием, горячо зашептал:
— Как вообще может мужчина, однажды узнавший тебя, обойтись без тебя? Где еще найдешь такую гибкую женщину, которая умеет так плотно прильнуть к тебе? Ты для н е г о просто находка! Ведь в тебе скрыт художник, что бы ты ни делала. Иная всего-навсего распластывается, и с каждым разом это становится все неинтереснее, а ты… Не знаю, можно ли вообще тебя испортить. Ты как будто освящаешь все вокруг: небо и земля сходятся над тобой всеми цветами радуги — кому не захочется снова вернуться к этому!
— Что ты говоришь, — испуганно прошептала Сирье, — как ты можешь так говорить! — Ее подбородок снова задрожал. — Мы же с тобой договорились: я прихожу сюда лишь затем, чтобы поразвлечь тебя и отвести душу самой!
— Глупая! — сказал Аоян. — До чего же ты глупая! Этим-то ты и развлекаешь меня. Так же, как развлекает меня работа со стеклом. Или ты думаешь, что из-за этого я захочу жениться на тебе?
— Нет, этого я не думаю, — прошептала Сирье, — только… только ты сказал, что для нас это всего лишь небольшое развлечение. А мне вовсе не весело! Мне тяжело без тебя, я хочу все время быть с тобой, все время ты у меня перед глазами. И это не так уж весело!
— Так зачем же ты мне поверила, — с горечью усмехнулся Аоян, — разве ты не знаешь, что волк песни страшные поет, а медведь зараз вкруг пальца обведет? Твоя мама тебе этого не говорила?
— Моя мама… моя мама, — повторила Сирье и снова расплакалась.
— Прости, — сказал Аоян, — прости меня! Я становлюсь жесток, когда мне самому больно. На-ка, выпей еще ликерчику, это успокаивает. Не то на тебе скоро сухого места не останется.
Сирье отхлебнула порядочный глоток и впрямь немного успокоилась. В голове приятно зашумело. Сирье высморкалась — теперь она могла дышать носом.
— Как это — тебе больно? — недоверчиво спросила она.
— Бывает иногда, — сказал Аоян, положил руку Сирье на плечо и, рассеянно поглаживая его, заговорил:
— Не могу сказать, что думаю о тебе постоянно. Нет, большей частью я даже не вспоминаю о тебе; но иногда вдруг, ночью или в воскресенье утром, дома за завтраком, ты возникаешь черт знает откуда, как наваждение. Ты засела где-то глубоко внутри меня — я сам, наверно, загоняю тебя туда, думаю, что с тобой покончено, а потом ты опять неожиданно выскакиваешь наружу, словно ивовый прут распрямляется.
Я все думал, почему мне никак не удается запечатлеть тебя на холсте. Рисовать я вроде бы умею. Но видишь — не получается; что-то остается спрятанным, что-то очень существенное, именно то, что мне дорого. Этой осенью ехал я по Ленинградскому шоссе в Кунду. Кругом все голо: поле, луг, кое-где вдали одинокие домики, и к ним бежит дорожка, серая и прямая, как тоненький дымок из трубы. И заросли, бесконечные заросли, дебри чахлых деревцев, а еще дальше — сланцевые отвалы… И я неожиданно почувствовал, что в этом так много тебя — в этом однообразном неказистом пейзаже. В тебе есть что-то серое, будничное, тщедушное, но в то же время такое живучее… живучее и дорогое. Ты запала в душу. Как тебя ни выкорчевывай, а глядишь: все вокруг уже чисто, но снова ты маячишь, пробиваешься наружу где-то на обочине, как скошенный ивняк…
Он замолчал.
— Знаешь, — прошептала Сирье, — плохи наши дела: мы любим друг друга! Олев понял это еще раньше, еще до того, как я сама догадалась, ему хватило того единственного раза, когда он видел меня с тобой. Иначе бы он так не разозлился.
В прошлом году на одном из вечеров в художественном институте к Сирье начал нахально приставать Лембит.
— Послушай, парень, — сказал Олев, — это моя девушка!
— Неужели? — нагло ответил Лембит. — Сирье, с каких это пор ты стала девушкой этого хама? Разве ты только что не целовала меня?
— Это правда? — спросил Олев.
— Да, — созналась Сирье. — Мне ужасно хотелось узнать, что чувствуешь, когда целуешься с усатым…
Лембит действительно недавно отпустил усы и небольшую бородку.
— Вот видишь, — свысока обратился Олев к парню, — она целовала твои усы, а не тебя. Если ей еще понадобятся твои услуги, я пришлю ее к тебе. А теперь вытри-ка губы и катись домой спать!
По мнению Сирье, это было ужасно здорово: Лембит ретировался, что-то бурча себе под нос, хотя и считал себя гением дзюдо. На том дело и кончилось. Правда, позднее Олев сказал Сирье: «Якшаешься тут со всякими, подцепишь еще какую заразу!» Но сказал он это не слишком сердито.
— Плохи дела, — повторила Сирье и тряхнула головой.
— Не знаю, так ли уж все и плохо, — произнес Аоян. — Теперь это обычное явление. Встретишь на улице друга, которого с месяц не видел, спросишь, как жена и дети. А он в ответ: «Нет пока детей». — «Так вроде были?» — «А те остались у прежней жены!» Обычное явление!.. Единственная беда в том, что она у меня первая. Первая женщина, которая увидела во мне мужчину и добилась, чтобы я им стал. До этого я не верил, что кто-нибудь сможет смотреть на меня таким образом — ведь я ковылял, опираясь на две палки. Но она посмотрела на меня не глазами сиделки. Потом я, разумеется, понял, что женщин, в общем-то, меньше всего смущает внешность мужчины. Но ее заслуга в том, что я это понял, благодаря ей я научился ценить сам себя… Она сильная женщина, очень сильная… Не знаю… Думаю, если бы я теперь сказал ей, что хватит, что я нашел другую, получше… то где-то в самой глубине души она, может, будет даже счастлива, что я стал теперь совсем самостоятельным… Но я не могу!
Он сидел, опираясь локтями о колени, ладони его вяло свисали вниз, рот был приоткрыт, взгляд прикован к какой-то точке на обоях.
— Конечно, — пробормотала Сирье, — об этом я никогда и не думала, честное слово, не думала. И я не сумела бы удержать тебя, никого бы не сумела, и меньше всего того, кого бы очень хотела…
— Так я пойду, — сказала она, поднимаясь.
Аоян словно не замечал ее.
Сирье сняла с вешалки пальто. Надела его. Натянула сапоги. Там, где они стояли, остались две грязные лужицы.
— Сирье! — вдруг позвал Аоян, когда девушка уже нажала на ручку. Спотыкаясь, вихляя справа налево бедром, придерживая бедро рукой, он заспешил к Сирье, схватил ее за руку и притянул к себе. Глядя ей прямо в глаза, улыбнулся и повторил: — Сирье!.. Хочешь, я стану твоим мужем? — Спросил с какой-то непонятной радостью, словно приглашал Сирье в цирк.
Лицо Сирье просветлело, казалось, она вот-вот кивнет.
— Хочешь меня насовсем — личного шута, с натуральным горбом? — спросил Аоян и затряс над головой рукою, будто ударяя в бубен; затем он снова схватил Сирье за плечи: — Давай считать, что сегодня сбываются твои желания; только скажи, чего хочешь, и все исполнится! Пожелай! Приплыла золотая рыбка! Хочешь?
Сирье посмотрела на него долгим, серьезным взглядом, словно ребенок, по лицу которого трудно понять, то ли он не понимает сказанного, то ли не верит этому. Наконец она улыбнулась и покачала головой.
— Нет, — произнесла она тихо, — не хочу.
— Ну, тогда ступай, да побыстрее, — сказал Аоян и вытолкнул ее за дверь.
Сирье сама позвонила Олеву и пригласила его на вечер в художественный институт. Она сказала, что вечер в общем-то закрытый, Олев попадет туда лишь по блату; там будут читать стихи и придет один молодой поэт, стихи которого нравятся Сирье. Олев поначалу отнекивался, сказал, что с бо́льшим удовольствием просидит весь вечер перед испорченным телевизором, нежели станет слушать стихи. Сирье была готова к такому ответу: она знала, что Олев не любит слушать стихи и вообще общаться с людьми искусства. Сирье замечала, что в их обществе на лице Олева появляется напряженное, недружелюбное выражение превосходства.
Как-то Сирье высказала свое удивление: ведь Олеву нравится фотографировать, и то, что он снимает, вовсе не порнография.
— Да, — согласился Олев, — но я занимаюсь этим ради собственного удовольствия, а для них это, похоже, цель жизни.
— Не понимаю таких людей, — продолжал он не то в шутку, не то всерьез, — они спорят, рисовать ли людей в виде кубиков или в виде туманных шаров. А по сути дела все это ерунда, никто их картин не смотрит, плесневеют они в подвалах худфонда — если, конечно, попадают туда. Да если бы и смотрели, тоже мало проку. Ничего бы от этого не изменилось.
— И сколько в них высокомерия, — сказал он однажды, как будто чувствуя себя задетым, — словно все остальное — сплошная чепуха, ну хотя бы та же экономика. А между тем они просто бунтари, и ничего больше.
— Ты не любишь бунтарей? — спросила Сирье.
— Да, — ответил Олев. — Я согласен иметь дело с противником, который может выдвинуть свою систему. А у них нет никакой системы, они отрицают любую систему, потому что они вообще не способны системно и объективно мыслить. Но ведь система — это все. Они же из принципа должны выступать против чего-то, главное для них — возражать. Всего-то и толку от них — это заставить кричать в свою пользу…
Сейчас Сирье доставляло удовольствие уговаривать Олева. К тому же он сдался довольно быстро.
Около полуночи Олев проводил Сирье домой.
— Как тебе понравилось? — спросила Сирье о вечере.
— Адская пытка, — ответил Олев.
Сирье с трудом подавила улыбку.
— Когда ты меня снова разыщешь?
— Не знаю, — хмуро произнес Олев, глядя в сторону.
— Ты зайдешь ко мне?
— Может быть.
— Когда?
Олев пожал плечами:
— Не знаю. Когда будет настроение.
— Может быть, сейчас? Отец уехал в Пайде, — прошептала Сирье.
Отцу не хотелось ехать в Пайде. Он был там лишь неделю назад, обещал Тынису смастерить какую-то деталь для машины, кажется болт. Теперь он был готов.
— Может, Тынис сам приедет? — сказал отец.
— А почему бы тебе не съездить? — возразила Сирье. — Они всегда так рады тебе. Я бы и сама поехала, если бы не занятия в субботу. Что тебе делать в городе два выходных дня?
— На кладбище бы сходил, — по-стариковски жалобно произнес отец.
— В воскресенье я сама схожу на кладбище. Почините машину, глядишь, и все приедете в город. И пойдем на кладбище вместе.
— Ох, эта машина — такая развалюха, в нее и сесть-то страшно!
— А может, мы с Олевом в воскресенье приедем за тобой, прокатишься на новой «волге».
Отец недовольно махнул рукой. Он сразу же мрачнел, стоило Сирье заикнуться о машине Олева.
— Я и на автобусе могу вернуться!
В то же время Сирье было тяжело отпускать отца: она боялась, что с ним может что-то случиться, случиться именно потому, что Сирье гнала его из дому, хотела от него избавиться — неважно, что всего на одну ночь.
Сирье прошла в заднюю комнату. Олев задержался на пороге. Сирье зажгла торшер с широким зеленым абажуром, стоявший, как аист, на одной ноге и освещавший всю комнату: большой темный двустворчатый шкаф; еще более неуклюжий буфет, в застекленной средней части которого виднелись книги; старинное кресло; круглый стол; радио и телевизор на длинном невысоком шкафчике. Маленькая низкая комната была загромождена вещами. Сирье задернула окно плотными шторами. Затем она села на огромнейшую двуспальную кровать, которая распростерлась вдоль правой стены, погладила темное покрывало и позвала:
— Проходи!
Олев продолжал стоять на пороге.
Комнату наполнял мягкий зеленоватый полумрак. Сирье казалось, что в этом свете ее блузка — блузка цвета спелого персика просвечивает насквозь; она чувствовала, что ее глаза сияют, манят, смеются…
Олев тенью скользнул по комнате, сел рядом с Сирье; его правая рука обвилась вокруг девушки; пальцы левой руки, пытаясь расстегнуть блузку, начали копошиться в плотном замысловатом ряде пуговок, запутались в рюшах.
— Я не могу, — запротестовала Сирье, — я стесняюсь тебя!
— Стесняйся, — пробормотал Олев.
— Нет, я лучше потушу свет, — упрямилась Сирье.
Рука Олева теребила рюши.
— Ты не умеешь, — тихо засмеялась Сирье. — Давай-ка лучше оба разденемся и залезем под одеяло.
Одеяло было холодное и тяжелое, как морская волна. Сирье слышала, как рядом возбужденно дышит Олев.
— Здесь нельзя, — сказала Сирье, — это супружеская постель отца и матери. Здесь надо лежать тихо!
Олев поцеловал ее.
— Олев, — спросила Сирье, — ты еще не раздумал на мне жениться?
Олев молчал, только сопел.
— Зачем ты об этом спрашиваешь? — произнес он наконец. — Ты же сама против?
— Нет, не против! — ответила Сирье. — Просто я в тот раз испугалась. Я не верила, что ты этого действительно хочешь. Это, правда, серьезно?
— Хочешь! — передразнил ее Олев. — Разумеется, я н е х о ч у! Но… но…
Казалось, в нем происходит жестокая внутренняя борьба.
— Иначе же ты снова уйдешь! — выпалил он и уткнулся лицом в подушку.
Сирье вздрогнула, отстранилась. Затем снова подвинулась поближе.
— Милый, — прошептала она и осторожно коснулась пальцами его затылка, жестких волос. — Я никуда не уйду, если ты меня не прогонишь. Мне жаль, что так случилось. Я хочу быть только с тобой и ни с кем другим!
Олев поднял голову, пристально посмотрел на нее.
— Врешь? — вырвалось у него.
Сирье чувствовала, как начинает волноваться, сердце ее тревожно забилось, но она снова повторила:
— Нет, я не вру, я действительно хочу быть только с тобой, только с тобой! Это чистая правда!
СОБАКА болталась в фотосумке на правом боку Олева. Время от времени она шевелилась, наверно, поворачивалась. Это была ее первая весенняя поездка в фотосумке на мотоцикле. За зиму она привыкла ездить на машине, на мягком сиденье или на женских коленях. Сирье приоткрыла сумку, сунула в нее руку, потрепала теплый мягкий собачий загривок, почесала под подбородком. Мокрый язык скользнул по ее руке.
Было начало мая. На даче царили холод и сырость, как в подвале. Тем не менее Олев не стал разводить огонь — ни в камине, ни в бане. Он отдернул занавески, скинул с плеча сумку с собакой, но открывать сумку не стал; снял с другого плеча сумку побольше и принялся приводить в порядок свое фоторужье. Сирье выпустила из сумки собаку.
— Успеем развести огонь, когда вернемся, — сказал Олев, — сперва побродим, пока солнце не зашло. Сейчас прекрасное освещение.
Для ближней съемки он взял с собой еще второй аппарат с широкоугольным объективом, тот самый, которым он однажды фотографировал Илону на фоне нагроможденных предметов.
Он заставил Сирье ходить среди кустарника голой, сам же подстерегал ее с фоторужьем, перекинув через плечо ее пальто. Подобную «охоту» он считал весьма полезной: модель непринужденно ступала по лесу — Сирье это, во всяком случае, умела, — и каждый раз в этих снимках можно было найти что-то новое, что-то такое, до чего так просто не додумаешься. Сейчас, в начале мая, еще можно было чувствовать себя свободно: в будни здесь никого не встретишь. Разве что лесника — к просеке примыкал поросший ельником загон для лошади. Но лошадь он отводил туда только на ночь.
Было на редкость тихо и тепло, будто это и не май вовсе, а середина июня. Хотя на Сирье было накинуто только пальто, они зашли далеко, через каменоломню до заросших можжевельником холмов. Здесь у шоссе виднелась побеленная церковь с погостом, с другой стороны, у поймы, голубела полоска воды.
Когда солнце стало клониться к западу, они вернулись на дачу.
— Я замерзла, — пожаловалась Сирье.
— Я прихватил рому, — сказал Олев и выудил из своей бездонной фотосумки бутылку. — Сейчас разведу огонь!
Сирье, завернувшись в одеяло, съежилась на банном полке.
— Я только слегка протоплю, чтобы спать было теплее, ты ведь не собираешься париться? — спросил Олев.
— Не-а, — покачала головой Сирье.
Олев подсел к Сирье, попытался обнять ее, поцеловать. Сирье высвободилась.
— Я лучше пойду сварю кофе.
— Да не хочу я кофе, — не отставал Олев.
Сирье снова вырвалась:
— Я прекрасно знаю, чего ты хочешь. Войдешь в раж, а потом уснешь как убитый. Или есть захочешь. Лучше уж давай сейчас поедим, и собаке надо что-нибудь дать. Да и рому мы еще толком не выпили!
После ужина они уныло сидели перед камином, каждый в своем кресле. Здесь всего-то и было два глубоких плетеных кресла. Сирье держала в руках стакан с кофе; Олев ловил по радио передачу Би-Би-Си. Когда передача кончилась, он настроил приемник на Таллин, встал, держа радио в руке, подошел к Сирье, отобрал у нее стакан, поставил его на каминный карниз и решительно сказал:
— Пошли!
— Посидим еще немного, — попросила Сирье. — Так хорошо смотреть на уголья.
Олев поставил приемник, поднял Сирье на руки, сел в ее кресло, посадил Сирье к себе на колени и стал искать губы девушки.
— Посидим спокойно, посмотрим на огонь, — снова сказала Сирье.
— Зачем! — возразил Олев. — Зачем мне сидеть просто так, когда у меня есть ты! На огонь я смогу поглядеть и в другой раз, когда буду один!
— Да, но иногда ты сидишь и глядишь на огонь, совсем позабыв обо мне. У тебя бывают такие настроения.
— Но сегодня у меня нет такого настроения!
— Какой же ты эгоист! — улыбнулась Сирье и покачала головой.
— Только лицемеры не эгоисты, — прошептал Олев. — Да и эгоистом я бываю лишь с тобой. Подумай, ты единственный человек, перед кем я не лицемерю, неужели это тебе не льстит?
Он покрыл неистовыми поцелуями ее лицо и шею. Сирье свернулась клубком на его коленях, пытаясь таким образом защититься.
— Иногда бы ты мог им быть, — пробурчала она, — и со мной. Ты не хотел бы сегодня забыть обо мне?
Олев подул на ее волосы.
— Что с тобой? Заболела, что ли?
— Нет.
— Так что же тогда?
— Ничего, просто у меня нет сегодня настроения.
— Зачем же ты тогда приехала сюда? — спросил Олев, скорее в шутку.
Сирье пожала плечами:
— Не знаю. Мне было скучно одной. Дай мне хоть раз побыть спокойно! С тобой я вечно как солдат — всегда должна быть ко всему готова. Дай мне побыть как есть.
— Побудь, — беззвучно засмеялся Олев, лишь на мгновение обнажив зубы, как он делал, когда у него бывало очень хорошее настроение, — только я отнесу тебя и положу рядом с собой!
Он схватил Сирье на руки.
— До чего же ты легкая, — удивился он, — тебя можно носить, как приемник! Портативная женщина… — И он понес Сирье в парную, поднял ее на полок.
Сирье вымученно улыбнулась.
Олев снова стал ее целовать, сперва осторожно, затем все более страстно.
— Ой, мне больно, — со слезами в голосе воскликнула Сирье.
— В каком месте? — пробормотал Олев.
— Ты укусил меня в ухо!
— Я подую, — сказал Олев, пытаясь языком отыскать ее ухо.
— Нет, не хочу, не хочу! — всхлипнула Сирье. — Я не хочу, — умоляюще бормотала она, глотая слезы. — Прошу тебя, дай мне побыть одной, я хочу побыть одна!
Олев отстранился, затем повернул к себе лицо Сирье, взял ее за подбородок, посмотрел на нее; его скулы напряглись, уголки рта опустились.
— Нет, — резко сказал он, — ты врешь! Тебе вовсе не хочется быть одной! Ты не хотела быть одна, потому ты и поехала со мной! Да, я был тебе нужен, но на самом-то деле не я — я был нужен как заменитель!
— Да, — ответила Сирье, и Олев впервые увидел в ее глазах злость, а может, то была и неприязнь, — да, но им тебе не стать! Потому что с тобой мне тяжело, а с ним — легко, даже думать о нем легко, светло…
Ее голос прервался, она опустилась на сбившиеся одеяла, плечи ее вздрагивали. Олев угрюмо смотрел на нее; постепенно лицо его ожесточилось.
— Реви, коли тебе охота, — сказал он. — Между прочим, я тебе не манишка, в которую можно выплакаться! И я не буду ею, никогда!
Он спрыгнул с полка и, направляясь в комнату, неожиданно вздрогнул: из темноты на него смотрели пылающие зеленые глаза — под столом сидела собака. Он чуть было не ударил ее ногой. Возможно, он и замахнулся, потому что собака забилась еще дальше под стол, тесно прижалась к ножке стола. Это Сирье виновата, что собака здесь!
Олеву показалось, что он слышит всхлипывания. Он включил радио, поискал музыку. Радио трещало, гудело. На столе стояла початая бутылка рома; луна светила в окно, отражалась в бутылке. Олев желчно усмехнулся: сейчас ему, как в плохом кинофильме, следовало бы опустошить эту бутылку. Он прилег на диван, вернее, на жесткую лежанку.
Сквозь сон он слышал звон посуды. Конечно же, это гремит Сирье. Послышался глухой шлепок — кто-то прыгнул к нему, забрался на живот.
Сирье легкая женщина, подумал он, портативная женщина.
Сирье прикоснулась губами к руке Олева, лизнула ее. Олев попытался нахмуриться, освободить руку, но не хватило сил. Сирье поползла к нему на грудь, провела мокрым языком по подбородку; Олев открыл глаза: уже совсем рассвело; в лицо ему глядела собачья морда с высунутым языком. Он со злостью спихнул собаку на пол, вскочил, обошел обе комнаты, парилку, кухню. Задняя дверь была на замке; на столе, под грелкой, стоял горячий кофейник, рядом с ним вчерашняя бутылка рома. Сирье вымыла посуду, выкинула окурки, сварила кофе и вышла через веранду — дверь была не заперта, в замке болталась связка ключей.
Олев вернулся в комнату, тяжело опустился на стул у стола, обхватил голову руками и, перебирая волосы, уставился на кофейник под грелкой…
Какая подлость, какой цинизм! Перед уходом спокойно сварить кофе, словно покидает дом в обычный рабочий день! Так низко меня обмануть, клясться на том самом месте, где ее зачали! Я не гожусь в заменители! И я доверял ей, о, чего только я не наболтал! Что хочу стать министром, что… что боюсь одиночества! Ведь я обнажился перед ней, скинул с себя все!
Он долго сидел так. Наконец поднял голову, тупо огляделся, увидел собаку, проворно вскочившую на ноги, как только на нее упал взгляд Олева.
— Ну, Пиуз, пойдем и мы прогуляемся, — сказал Олев, — прекрасное утро.
Вначале это было мало похоже на прогулку: семимильными шагами несся он по просеке, так что собака едва поспевала за ним; наконец он заметил это и сказал самому себе: «Ну, и куда же ты несешься? Спешишь ее догнать?»
Он умерил шаг, заложил руки за спину, но походка осталась прежней: медленным шагом, согнувшись, продвигался он вперед, словно преодолевая ливень, хотя погода была тихая, настолько тихая, что не шевелилась даже хвоя на соснах.
Описав большой круг, он вернулся к даче, увидел, что уходя забыл запереть дверь, и усмехнулся про себя. Теперь он привел все в порядок: убрал аппарат в сумку, завинтил пробку на бутылке с ромом, сунул и ее в большую фотосумку — сумка поменьше предназначалась для собаки, надел кожаную куртку, взял шлем — прежде чем взять второй, немного подумал, но все же взял; вышел во двор, запер дверь на ключ, положил вещи посреди двора, чтобы вывести из гаража мотоцикл, — и почувствовал вдруг, что устал. Захотелось еще немного посидеть в лесу.
Он сел посреди двора и прислонился спиной к сосне. Дом был окружен высоким сосновым лесом; то тут, то там заросли молодых сосенок, ели, кусты дикой смородины… Он заметил, что вовсю сияет солнце и небо ярко-голубое; золотистыми стрелами устремлялись вверх сосны, на их макушках зеленые метелки. Воздух дрожал от пения птиц, их щебета, трелей. Сквозь ласковый шум леса доносилось кукованье. Олев посмотрел на сосны — они стояли неподвижно, и все-таки лес тихо шумел. В шелесте сосен как будто слышался тоненький, протяжный, прерывающийся старушечий голос: «На заре кукушка громко куковала, в полдень пташка милого будто отпевала…» Олев вздрогнул — так явственно слышался голос. Где он слышал этот голос? Не напоминал ли он голос бабушки, возникший где-то в самой глубине его души, когда он слушал кукушку?
Собака кружила по лесу, мелькала меж стволов, время от времени подбегала к нему. Олев свистнул. Затем еще раз. Собака стремительно подбежала, но в нескольких метрах вдруг остановилась и больше не двигалась с места.
Олев открыл фотосумку и приказал:
— Ну, лезь в сумку!
Собака не шелохнулась.
— В сумку! — впадая в ярость, повторил Олев.
Ему казалось, что он прибьет собаку, если ему еще раз придется повторить приказание. Собака нерешительно стала приближаться к Олеву, не сводя с него глаз, подобострастно, спотыкаясь — как будто враз охромела на все четыре лапы, — почти ползком.
Олев схватил ее за шиворот.
— Ах не идешь! Думаешь, я тут шутки с тобой шучу! — прошипел он. Внутри у него все кипело; в глазах собаки светилась такая глубокая покорность, что это еще сильнее распалило Олева.
Думаешь, теперь я уйду отсюда в полном отчаянии! Нет, я уже раз испытал, что значит отступать! Да и к чему? Во мне нет больше ревности, как нет и любви — да и были ли они вообще когда-нибудь? Была только тоска по чему-то. Но теперь я и ее подавил в себе. Меня оттолкнули, и именно презрение придает мне сейчас сил, назло всему! Все остальное ничто! Я совершенно свободен! Что еще может быть мне здесь дорого — или кто? Плевать мне на все!
Он сжал пальцы вокруг горла собаки и повернул — резким, жестоким рывком.
Собака пискнула, напряглась. Шея у нее была теплая: кость, мягкая пружинящая плоть, шерсть. Пальцы Олева сжимали нечто очень гибкое и тонкое, как будто он с корнями выдергивал из земли деревце; и тут что-то оборвалось — словно завял гибкий стебелек, шея перестала сопротивляться; пальцы ушли во что-то мягкое, похожее на пластилин, ушли так неожиданно, что ужас и испуг передались от пальцев глазам, глаза его широко раскрылись, отражая появившуюся в пальцах дрожь; он никогда не убивал, только причинял боль всему живому, гибкому, смаковал чужие мучения; никогда раньше его пальцы не прикасались к такому безжизненному пластилину; он с отвращением хотел отбросить то, что держал в руках, но побоялся разжать пальцы, побоялся увидеть следы на шее собаки, вмятины, оставленные его руками.
Собачья пасть была приоткрыта, все еще блестящий язык высовывался изо рта. И глаза, готовые выскочить из орбит, — эти два темных бездонных озерка. В них отражались облака, сосны, фигура самого хозяина. Бескрайний мир, вмещавший в себя многоголосый шум и яркий свет, неудержимо бурлил в них, когда она носилась под соснами. Теперь же в этих глазах сияла непривычная пустота — лишь облака отражались в них, отражались все туманнее, потухая.
А он все еще не понимал, что произошло. Он по-прежнему держал в руках этот угасающий, исчезающий мир — но совершенно непостижимая, непонятная, лишь смутно угадываемая скорбь потери уже наваливалась на него, и на глаза навернулись слезы.
Мать сидит на краю постели в ситцевой ночной сорочке и причесывается. Она без особого старания поспешно проводит редким гребнем несколько раз по волосам. Зеркалом мать не пользуется, старинное трюмо стоит в изножье кровати. Да ей и незачем глядеться в зеркало, она просто зачесывает волосы через голову. Взор ее устремлен на противоположную стену, в невидимую точку под самым потолком, глаза и лицо лучисты и радостны, словно в канун праздника. В них светится какое-то одушевление, некая мысль, чувство, а может, воспоминание, как у человека, стоящего с обнаженной головой на открытом холме, на солнце и ветру… Кукарекает петух, хриплым тенором отзывается собака.
— Ишь ты, и Мури вернулся с гулянки. Небось и второе ухо потерял? — глуховато, растягивая слова, бормочет мать. Голос не вяжется с ее проворными движениями и бодрым зарумянившимся лицом. Голос звучит так, будто она разговаривает во сне.
И вот она уже вскакивает с постели, бросает взгляд на часы — такие же маленькие, круглые и тугие, как и она сама. Часы стоят на ночном столике, среди пузырьков с лекарствами и тюбиков с мазями; на них без четверти пять.
Как только мать входит в хлев, там поднимается разноголосый шум. Коровы, молодая и старая, встают со своих подстилок, потягиваются и совершают еще кое-что: старая корова пускает звучную струю и с шумом роняет лепешки, молодая справляет свои дела более мелодично… В закутках визжат поросята и хрюкает свинья; в загончике блеют овцы; просыпаются куры, встряхиваются, слетают вниз с жердей и кудахчут. Только теленок, не соображая, что уже пора вставать, все еще тихо дремлет в своем маленьком стойле в углу хлева.
Мать занимается скотиной молча, не беседует с ней, как другие деревенские женщины, особенно одинокие; она, когда надо, лишь отдает приказания, как сейчас молодой корове: «Повернись, пожалуйста!» И корова, немного подумав, делает шаг в сторону, а мать кладет оставшееся в кормушке сено ей на подстилку.
В хлеву скопился навоз, особенно много его под коровами, они живут как на матрасе. Кроме того, большая куча вздымается под насестами, около двустворчатых ворот хлева. Весна уже переходит в лето, картошка посажена, вовсю пахнут березы. Но вывезти навоз пока не успели — ждали, когда появится на свет теленок.
Март сидит за кухонным столом. Он уже наполовину одет: на нижнюю рубашку накинут длинный, видавший виды махровый халат, на ногах поношенные брюки с едва заметными стрелками. Он намазывает масло на толстый ломоть хлеба. Слой масла не тоньше куска хлеба. Да и сам Март сто́ит своего бутерброда: он большой, сильный, с крепкой шеей, жесткими светлыми прядями волос и круглыми румяными щеками.
Несмотря на ранний час и сонный взгляд, Март кажется вполне довольным жизнью — уголок рта готов вот-вот приподняться в улыбке. До женитьбы Март ютился в комнатушке у своей старой тетки сектантки Эльвины. В сущности, то была бывшая кладовка, которую он откупил у нее за солидную сумму и более или менее приспособил под жилье. Рядом, в большой комнате с плитой, неистовствовали тетка со своей дочкой и зятем Мефодием. Каждый раз перед тем, как сесть за стол, они молились, причем режущий ухо голос тетки перекрывал остальные голоса. По вечерам у них собиралась компания женщин, Мефодий беседовал с ними, а потом начинались песнопения под гитару… Поначалу от тишины, царившей в этом подвальном этаже, выходившем окнами во двор, у Марта звенело в ушах, и он любил повторять, что еще при жизни попал на небеса, под крыло ангела.
«Ангел» Ильма лежит на широкой тахте, натянув одеяло до самого подбородка; ее лицо, обрамленное длинными иссиня-черными волосами, недовольное и заспанное. Ильму мутит — такое чувство, будто на месте пупка большая черная дыра! В нос ударяет запах помоев… Старый деревянный дом, в подвальном этаже которого находится ателье Ильмы, зажат между новыми высокими каменными домами. Новостройка нанесла жестокий удар канализационной системе деревянного строения, и в сырую погоду, а особенно когда рядом в прачечной еще кто-то и стирает, из-под пола просачивается отвратительный запах. Прежде Ильме этот обособленный уголок тоже казался чуть ли не раем — до тех пор, пока она обитала здесь добровольно, пока ее не загнали сюда насовсем. И теперь, когда она просыпается по утрам, у нее тут же портится настроение, а взгляд плутает по комнате в поисках объекта, на который можно было бы излить свою хандру.
В комнате стоят еще большой старый письменный стол, книжные полки, мольберт и в углу черная печь из ребристой жести. На стенах висят картины. Это не изображения каких-либо фигур или прочих привычных предметов, а ритмы, выраженные геометрическими формами, чем-то напоминающие пейзажи. Они выполнены гуашью, в них превалируют желтое с зеленым. В чем-то они женственны, можно сказать, что чувства в них преобладают над рассудком. Кроме того, на стене висят потускневшая икона — мадонна с младенцем — и большая репродукция — пейзаж с овцами… Далее комната переходит в тесный закуток-кухню, куда еле-еле втиснулись маленькая плита и круглый столик с двумя табуретками. За этим столиком и сидит Март. Перед ним в двух больших кружках дымится кофе с молоком. Март кончает намазывать маслом второй ломоть хлеба.
— Ну чего этот будильник так ужасно трезвонит! Каждый раз будит меня! — жалуется Ильма.
Будильник, стоящий на книжной полке, и впрямь выглядит устрашающе: старый, внушительный, вместо привычной кнопки у него колпачок, а под ним молоточек, который и трезвонит; остановить его можно специальным рычажком. Это чудовище совсем недавно бушевало на книжной полке и разбудило Ильму, затем она впала в смутное полузабытье, от которого очнулась с тошнотой.
Март ухмыляется:
— На то он и будильник! Вставай-ка побыстрее и одевайся, иначе мы не успеем на поезд!
— Я не могу встать так сразу — я упаду!
— Если б тебе надо было возиться с детьми или скотиной, тебя бы никто не спросил, можешь ты или нет, дело не ждет! — с важным видом и серьезно, как ребенку, говорит Март Ильме.
— Я тоже не стану спрашивать, если упаду! — бурчит Ильма.
— В старые времена, когда женщина не могла больше работать, она умирала, а в дом брали новую хозяйку.
— Тогда бы я уже давно померла! — ворчит Ильма.
— Когда у нас самих будут дети, ты не станешь так говорить, — изрекает Март.
— А может, их у нас и не будет? — спрашивает Ильма; когда Ильма видит, что лицо Марта мрачнеет, в ее глазах вспыхивает торжествующий огонек, а затем она вдруг всхлипывает, и Март пугается — его жена плачет часто, по крайней мере раза два в неделю, по каким-то смутным, непонятным ему причинам или же, как говорит сама Ильма, безо всякой причины, и каждый раз Март настолько пугается, что у него начинаются рези в желудке. Он не верит, что можно плакать без причины, и ему кажется, что корень зла таится в нем самом, что он, не желая того, сделал другому больно. Тогда он обычно пытается успокоить жену. Но сейчас Март считает, что потерпевшей стороной является он сам, поэтому он попрекает Ильму:
— Террористка несчастная! Чем я тебя опять обидел?
— Не-ет! — хлюпает носом Ильма. — Это я тебя обидела!
И Март оттаивает.
Бывшая маслобойня — это двухэтажное здание со стенами из природного камня; голубоватые и красновато-серые глыбы скреплены светлым раствором. Вокруг растут заросли расцветающей черемухи. Дом этот был построен еще при царе как приходская школа. В буржуазное время его арендовал лавочник Рихард Салу, а в войну, когда немцы стали отступать, Рихард удрал в Австралию. Потом здание было приспособлено под маслобойню, и так оно прослужило до шестидесятых годов — пока не начали ликвидировать мелкие предприятия. Затем оно какое-то время использовалось как молокоприемный пункт, а теперь совершенно заброшено и окна забиты досками. По утрам здесь останавливается молоковоз — у дома высокое удобное крыльцо, — и деревенские женщины сливают в цистерну молоко из своих бидонов. Вот и сейчас на просторном каменном крыльце стоят в ожидании машины четыре женщины и высокий толстый небритый старик, матсовский Ааду. К ним подъезжает на велосипеде мать и снимает с багажника бидон.
Мильде с хутора Михклитоома, веселая и круглая, как солнце, тянет звонким голосом:
— Гляньте-ка, нонче у мардиской старухи всего одна посудина!
— Да вот дети должны приехать из города! — охотно поясняет мать.
— Чего это они опять? Что ни неделя — снова тут как тут! — удивляется яагуская Лийне, маленькая худая бабенка, в ее глазах мелькает зависть: единственный сын Лийне, по ее словам, вот уже второй год занимается в городе исправительными работами.
— Навоз-то надо вывозить! — небрежно бросает в ответ мать.
Матсовская Мари, высокая, с вечно недовольным и презрительным выражением лица, лениво вмешивается в разговор:
— Чего ж Мийли-то мызой не командовать — у нее батраков хватает!
У самой Мари дети разбрелись по белу свету, у каждого собственное хозяйство. Дочь говорит, что ей недосуг приезжать помогать. Если б мать одна была, она забрала бы ее к себе, а вместе со старым Ааду ей некуда их деть…
— Какие же они батраки! Они сами захотели помочь! — парирует мать.
Старый Ааду переминается с ноги на ногу и, ухмыляясь, подзадоривает женщин:
— Хе-хе, что это ты со своим навозом так припоздала! Лето на носу, скоро и сено пора косить!
Мать вскидывает голову, упирается руками в бока и тараторит:
— А вы зачем на сегодня лошадь просили! Уж не сено ли сгребать?!
— Да нет, тоже навоз, — отвечает Ааду, неуклюже топчась на месте.
— Глядите, чтоб к обеду управились, когда мои ребята приедут! — предупреждает мать.
Но тут встревает Лийне с хутора Яагу: после обеда лошадь, дескать, ей обещана.
— У меня в календаре точно записано, что осьмого после обеда лошадь мне дадут! Можно у бригадира справиться! — заявляет мать и, словно не замечая Лийне, продолжает: прошлым летом Лийне так загоняла лошадь, что та обезножела, и теперь на всю деревню одна лошадь осталась, Лийне нельзя и близко подпускать к животине! Да с такой тараболкой ей и спорить не о чем!
В крохотной кухоньке семья кончает завтракать. Впрочем, за столом сидит лишь Кати, хорошо воспитанная девчушка лет четырех, и не спеша, с наслаждением поглощает из баночки пюре. Она жмурится от удовольствия — ей очень нравится это «кискино» пюре. По другую сторону стола стоит Калле — худенький мальчик лет семи, и не отрываясь следит за сестренкой. Их мать, Малл, рослая женщина, топчется между столом и раковиной, убирая и моя посуду. Оскар, отец семейства, высокий рыхлый мужчина, стоя между детьми, поспешно хватает с тарелки куски колбасы и сыра и с набитым ртом прямо из бутылки отхлебывает кефир. Грузная мадам Мийя, по старой привычке все еще красящая губы, но во всем остальном уже переставшая быть мадам и превратившаяся в ворчливую бабушку-пенсионерку, склонилась, перед холодильником и говорит, советуясь с Малл:
— Что делать с начатой банкой сметаны? Возьмем с собой?
Малл, выхватывая из-под носа Оскара тарелку с колбасой и сыром, спрашивает:
— Ты поел? — Затем оборачивается к свекрови: — Конечно, с собой! У мамы есть селедка. — И тут же обращается к Кати: — Ешь быстрей! Бабушка в деревне ждет нас!
— Она уже пустая! — кричит Калле и хватается за баночку. Но Кати, хныкая, вцепилась в нее обеими руками. Калле вырывает у Кати баночку, при этом толкает отца, так что кефир выплескивается из бутылки и прыскает изо рта; отец делает шаг назад и нечаянно пинает бабушку по мягкому месту. Возникает общая свалка, Оскар недовольно мычит, Малл ругается, мадам Мийя стонет, Кати вопит от обиды. А Калле сломя голову несется в ванную мыть баночку: эти посудины принадлежат ему, это деньги, на которые он сможет купить хомяка.
В комнате, прислонясь к уставленному кактусами, алоэ и вьющимися растениями подоконнику, стоит старшая дочь Эве, девица «надцати» лет, полная, румяная, с прямыми светлыми волосами до плеч. Она думает: «Господи, от этого шума свихнуться можно!» Ее семейка вечно ухитряется сойтись в самом тесном месте, и тогда все начинают орать… «И кому нужно столько детей — плодятся как кролики!»
Перед домом выстроилась разноцветная шеренга автомашин: «жигули», «москвичи», несколько «волг» и «запорожцев». Все они кажутся новыми, внушительными и модными рядом с «москвичом» одного из самых первых выпусков, размалеванным в ожидании покраски серыми и рыжими пятнами. Именно к нему и направляется в полном составе семейство Оскара, у каждого что-то в руках; Кати несет ведерко и совок, Калле — удочку. Эве плетется в хвосте и думает: «Господи, ну зачем они каждый раз обвешиваются каким-то барахлом! И эта старая калоша! Хоть бы у нее колеса отвалились!» Она надеется, что в это раннее воскресное утро никто из знакомых не выглянет в окно.
Вся семья ловко умещается в машине, каждый на своем месте: Оскар и свекровь впереди, Малл с детьми сзади, чтобы нагрузка распределялась равномерно, как говорит Оскар. Бедная колымага оседает чуть ли не до земли, но тем не менее начинает старательно урчать.
Энн со своей женой и ребенком только недавно въехали сюда. Эта квартира построена по новым стандартам: комнаты, правда, как в Мустамяэ, зато кухня, ванная и прихожая куда просторнее. В такие квартиры иной раз можно сразу вселяться. Но они тем не менее сделали ремонт — по идеям Анне, потому что вкус у Анне безупречный. Прежде чем что-то выбрать, Анне все старательно взвешивает и тогда решает бесповоротно, точно зная, чего хочет.
Сейчас Энн стоит в дверях своей квартиры, готовый к выходу. Он сам следит за своим гардеробом и потому одет красиво и модно. Из-под плаща видны галстук, крахмальная сорочка и костюм; туфли сверкают, на брюках ровные свежие стрелки. Он молод, круглолиц, по характеру живой, у него такие же, как и у Марта, жесткие светлые волосы, но выглядит он моложе; даже и сейчас, — когда он рассержен и не знает, как поступить, — в его лице проступает что-то ребяческое.
Напротив стоит его жена Анне. Она держит за руку дочку. Девочке года два-три, это пухленький и милый ребенок; сейчас у девчушки испуганный вид, как и всегда, когда мама с папой о чем-то очень громко говорят, а потом папа надолго пропадает и мама все это время сама не своя — то сердится на нее, то вдруг принимается ласкать. В общем-то ее мама по натуре человек спокойный и уравновешенный, стройная гибкая блондинка, тоже молодая и круглолицая. У нее практический склад ума, она крайне редко выходит из себя, но в настоящую минуту гнев ее достиг предела, щеки покрылись красными пятнами; хотя по лицу и видно, что внутри у нее все клокочет, она произносит сдержанным голосом:
— Все выходные я должна быть одна с ребенком — это тебя, разумеется, не трогает!
— Тогда поедем со мной! — говорит Энн, нервно подергивая плечами и кусая губы. — Одевай побыстрее Пирет, возьмем такси!
Он предлагает это как решение, в которое и сам не верит.
— О чем ты говоришь! — бросает в ответ Анне. — Из-за прихотей барыни швырять на ветер шесть рублей и мотаться туда-сюда с ребенком! — И добавляет, презрительно усмехаясь и щурясь:
— Пусть она за эти шесть рублей наймет работника!
— Работника! — вспыхивает Энн. — Она же и на вас хочет взглянуть! Она не видела Пирет с прошлого лета!
Теперь Анне отвечает совсем тихо, цедит сквозь зубы:
— А я не хочу ее видеть! Я не желаю видеть эту кровопийцу!
— Что-что? — поперхнулся ошеломленный Энн.
Анне на секунду и сама вроде пугается, но тут же берет себя в руки и, не дрогнув, применяет чисто женскую тактику наступления под видом обороны:
— Вот именно! Ты что, слепой? Все твои выходные идут скотине под хвост! Тебе ее коровы и свиньи дороже собственной семьи. Барыне стоит свистнуть, и ты летишь. Это же чистое издевательство — она не желает, чтобы ты хоть немного пожил собственной жизнью. Ты такой же растяпа, как Март!
Энн смотрит на жену будто не слыша, что она говорит, смотрит, как на телевизор с отключенным звуком; лишь при слове «растяпа» он усмехается, а затем выходит за дверь.
Правление колхоза находится в старом баронском замке, стоящем среди зарастающих прудов и вековых лип. В камышах гнездятся утки; перед замком на заасфальтированной площадке сгрудились несколько «газиков», два ижевских «москвича» и мотоцикл с коляской.
Мать и Лийне с хутора Яагу не подъезжают прямо к дому, а слезают с велосипедов у ворот парка, где кто-то оставил трактор, и идут по асфальтовой аллее, ведя рядом велосипеды с висящими на рулях молочными бидонами. У Лийне, кроме бидона, на руле болтается большая потрепанная сумка, очень старая и потерявшая форму. Лийне ступает бодро; похоже, она преисполнена сознания собственной правоты: подбородок упрямо выдвинут вперед, тонкие жилистые руки старательно толкают велосипед.
Перед домом женщины устанавливают велосипеды в стояках и идут вверх по широкой парадной лестнице. При этом Лийне как-то испуганно съеживается, и чем выше они поднимаются, тем сильнее она горбится и пытается отстать; мать же, напротив, все больше распрямляется. Пожалуй, даже слишком — ей бояться нечего, она знает, что правда на ее стороне.
Бригадира они находят в старинном рыцарском зале с камином и дубовыми панелями, на стенах которого висят Доска почета и стенды, рассказывающие о жизни колхоза. Лийне становится как будто меньше ростом, она прячется за спину матери и, вытирая руки подолом передника, боязливо косится на стенды. Там зигзагами взбираются вверх красные, синие и зеленые линии… Матери приходится самой, как говорится, брать быка за рога. Заложив руки за спину, слегка наклонив голову, она смотрит прямо в глаза бригадиру и начинает:
— У меня в календаре записано, что на сегодня лошадь мне обещана, я две недели назад приходила к тебе договариваться, а давеча еще раз переспросила. Лийне же спорит, что ты лошадь вовсе ей обещал… Так как же?
Бригадир, рослый молодой увалень, недовольно сведя брови, смотрит на них, затем извлекает из глубины кармана растрепанную записную книжку, с сопением листает ее и сердито, словно оправдываясь в том, что его уличили в беспорядках, восклицает:
— Лийне лошадь на воскресенье записана!
Мать, удовлетворенная, поворачивается к выходу, но Лийне все еще трет руки о передник, вся уйдя в изучение графика. Бригадир, растерянно помаргивая, с секунду глядит на нее, потом усмехается и гаркает Лийне прямо в ухо:
— Тебе лошадь на воскресенье записана, нынче суббота, так что лошадь тебе завтра будет!
— Да-да-да, — пугается Лийне и устремляется к двери.
— Ну-ну, понеслась! — ворчит мать, поспешая за ней, но ступает она теперь раскованнее и легче.
А бригадир жалуется полненькой добродушной секретарше, с пышным начесом, которая подходит к нему с каким-то известием:
— Чертовы пенсионерки! В будни лошадь на выгоне валандается, никому ее не надобно, а в пятницу с вечера и до воскресенья готовы на части ее разорвать!
Ильмар просыпается в тесной комнатушке с высоким потолком, которая на самом деле принадлежит молодоженам — Марту и Ильме, — глядит в потолок и думает: «Как в гробу!» Если лечь головой к одной стене, то пальцами ног можно дотянуться до противоположной. Эта единственная маленькая комнатка, пристроенная к большой квартире ученого в пятидесятых годах, предназначалась для прислуги.
Ильма любит эту комнату, она говорит, что здесь мыслям некуда разбежаться. Сам Ильмар предпочитает просторные помещения. В этом они схожи с Мартом. Эта узкая пещера угнетает его. Вообще-то больше всего ему нравится просторная гостиная; там так приятно, лежа в постели, смотреть телевизор… Пожалуй, стоит снова перебраться в нее, может, они и не вернутся сюда. А здесь он будет работать. Он имеет полное право спать в гостиной!
Из кухни, которая находится рядом, за стеной, слышен стук вилок или черт знает чего и звонкий детский голосок. Там завтракают отец Ильмара, мачеха Рита и трехлетний сводный брат.
И тотчас перед глазами Ильмара всплывает лицо мачехи: гладкие черные волосы, собранные на затылке узлом, большие, как тарелки, серые глаза на худом лице, тонкие губы, так часто искривленные иронической усмешкой либо обнажающие в улыбке зубы — словно вот-вот укусит, а глаза при этом широко раскрыты.
— Чертова гадюка! — бурчит Ильмар. Эта гадюка устроила себе гнездо в квартире его деда, а родная сестра Ильмара и ее муж ютятся в подвале, где плесень ползет по стенам и по полу снуют крысы. Ильмар начинает часто моргать: несправедливость причиняет ему боль.
— И они безропотно, как овцы, сносят все это!
Вернувшись из Москвы и узнав о происшедшем, Ильмар тут же, за ужином, набросился на мачеху:
— Почему ты выгнала Ильму и Марта?
— Никого я не выгоняла! — возразила мачеха, пожимая плечами, и, ловко орудуя ножом и вилкой, продолжала разделывать мясо.
— Ты ведь заявила Ильме: «Почему вы не дадите нам хоть немного пожить своей семьей?!» — выпалил Ильмар то, что так потрясло и его и сестру. А про себя подумал: «Начнет юлить — дескать, ничего такого она не говорила! Ясное дело, потому-то и заявила об этом Ильме с глазу на глаз!»
Но мачеха не стала ничего отрицать, она лишь снова пожала плечами и произнесла:
— Сказала что думала. Когда человек раздражен, он может много чего наговорить! Не знаю, как вам, а мне не нравится жить стадом! Только запретить я им не могу, если хотят, пусть возвращаются и живут!
«Конечно не можешь! — подумал Ильмар, кусая губы. — Жить здесь у тебя прав не больше, чем у Марта!»
— Ишь, какие недотроги! — добавила мачеха. — Между своими всякое случается.
— Прежде в нашем доме такого не случалось! — сказал Ильмар, едва владея своим голосом, готовым сорваться и задрожать. — Мы к этому не приучены! И мне кажется, что именно на это ты и рассчитывала. Стоило дедушке оказаться в больнице, как ты тут же принялась командовать!
— Какая наглость! Да кто тут на самом деле командует! — крикнула мачеха, сверкая глазами. Голос и губы у нее дрожали. Но Ильмар уже выскочил из кухни — он больше не мог держать себя в руках… Он проклинал себя! Ведь может же он владеть собой в студии! Даже с этим болваном Кярком он умеет вести дела! А сейчас не в состоянии сдержаться, не может быть выше этой низкой женщины!..
Ильмара охватила тоска. О нем и его сестре всегда заботились, оберегали их, и они привыкли относиться к людям с любовью и теплотой, поэтому такая недоброжелательность буквально наводила на него панику… Грызня… Неужели это может быть естественным?.. С того дня Ильмара больше не приглашали к столу, а из туалета в прихожей, рядом с кухней, которым пользовался преимущественно Ильмар, поскольку отец и его новая семейка ходили на унитаз в ванной, — из этого туалета убрали дефицитную туалетную бумагу.
Эта деталь еще и сейчас вызывает в Ильмаре смех: «Ну и цирк! Попробуй еще сказать, что Диккенс блефовал! Здесь бушуют такие диккенсы! И ты будешь последним идиотом, если не сумеешь этим воспользоваться!» Ильмар любит разговаривать сам с собой.
В доме неожиданно наступила тишина. Видимо, отправились на дачу… С чувством огромного облегчения Ильмар покидает свою берлогу и в одних трусах направляется через кабинет деда в гостиную, а оттуда в «их» комнату. Там он видит на столе в маленькой вазе крупные темно-лиловые фиалки. Мачеха любит фиалки и мать-и-мачеху… Мать-и-мачеха… яркий, нежный, такой милый и влекущий к себе цветок… Может, иногда ей все надоедает… Может, ей порой бывает даже грустно?.. Но уж совершенно точно, что ей станет больно, если ее сжать, если начать выворачивать ей суставы… При этой мысли Ильмар вздрагивает и ему становится жаль свою мачеху.
Энн ходит по кухне, как бы собираясь с духом. Он все еще в городской одежде.
На плите в большом котле варится картошка для свиней, там же, в котелке поменьше, булькает перловка — для поросят и теленка. Рядом стоит газовая плита с двумя горелками, на одной из которых растапливается в стеклянной миске сало. Мать стоит у кухонного стола и проворно замешивает тесто. Губы у нее плотно сжаты.
— Ты совсем не считаешься со временем, которое вкладываешь во все это, — рассуждает Энн, жестикулируя, — и со временем своих детей! Мы приезжаем сюда, тратим целый день!
— Это же выходной — в самый раз проветриться! — бойко отвечает мать. У нее хорошее настроение, ей приятно слышать голос сына.
Энна такой ответ выводит из себя:
— Какой, к черту, выходной!..
— Ну-ну, расчертыхался!
— Черт подери, станешь чертыхаться! Будто у меня есть время отдыхать — это же единственный день, когда я могу заняться своими делами!
— Вот так-так, — отвечает мать, по-прежнему поглощенная тестом.
— Разве у Марта иначе?
Мать не отвечая месит тесто.
— Сейчас строят фабрики на пять тысяч свиней, — восклицает Энн и быстро продолжает, разгоряченный своими словами, — и с ними управляются всего четное свинарки! Больше тысячи голов на одного человека! Понимаешь?!
— Угу, — бормочет мать, не прерывая своего занятия, все так же добродушно, словно она слышит только голос сына, а не то, что он говорит. Когда он, еще мальчишкой, кричал и размахивал руками, стремясь доказать свою правоту, и челка падала ему на глаза, уставший после работы отец говорил: «Ты же как Гитлер!»
В школе он был самым сообразительным, постоянно тянул вверх руку, и пионеры выбрали его председателем отряда.
— А ты тут с тремя возишься! — заканчивает Энн нарочито медленно.
— Да-да, и я то же говорю! — неожиданно горячо поддерживает его мать. — В наши дни держать свиней невыгодно!
— Так зачем тебе еще третий поросенок? — настойчиво допытывается Энн.
— Я и сама разозлилась, когда Юханнес его принес, — объясняет мать как бы между прочим, — да он достался ему по дешевке, всего за десять рублей — спина у него повреждена, а теперь растет, и все в порядке.
Энн раздраженно ходит по кухне, с матерью спорить — пустое дело, что ей ни говори, она всему радостно вторит, как жаворонок в поднебесье! Мать разделалась с тестом и теперь опускает колобки в шкворчащее сало.
— И где они застряли? — возмущается Энн.
— Не успели еще, видать.
— Не успели! Скоро полдня пройдет! Март прежде всегда первым являлся, а как поженился, так стал тяжел на подъем! Черт возьми!
Его раздражают Ильма и ее долговязый, с нервно помаргивающими глазами братец Ильмар, который теперь тоже нередко заявляется сюда. Нельзя сказать, что он испытывает к ним неприязнь, но в них есть что-то чуждое ему, и волей-неволей он начинает их осуждать. Они выросли под стеклянным колпаком! Они и не нюхали настоящей работы, а ему довелось вкалывать на колхозных полях чуть ли не с тринадцати лет; возвращаешься домой — еле ноги волочишь! У них в ту пору хватало времени и читать и думать! Им бы и не вынести такой работы! Ильма такая тоненькая и бледная, будто из воска сделана, насквозь светится… И словно спит все время, лицо рассеянное, а движется — как в воздухе парит! Все это выводит Энна из себя, он предпочитает конкретность. И вечно этот Март попадает впросак! Сперва жил у полоумных сектантов, встревал в бесконечные споры с Мефодием, теперь ошивается среди художников! И такому предстоит двигать вперед эстонскую экономику! На самом же деле у него нет ни малейшего интереса ни к Эстонии, ни к экономике — знай чудит со своими методами! Ну ладно бы математические методы — это понятно. А он носится со стохастикой, лишь бы усложнить простое: чем запутаннее, тем интереснее, лишь бы побольше знаков в формулах, чтобы никто не смог разобраться!..
Март сейчас тоже клянет себя, а может, и все на свете: «Чертовски глупо вот так топтаться на дороге!»
Время от времени мимо проносятся машины, но ни одна не останавливается. А ведь у некоторых задние сиденья и вовсе свободны! Если бы они приехали предыдущим поездом, то успели бы на автобус!.. Однако Ильма вполне довольна, что все получилось именно так и теперь они могут шагать вдвоем под лучами утреннего солнца, среди полей и лугов, по бесконечной дороге, которая теряется вдали у голубой полоски леса. Ее пугают люди, с которыми ей предстоит встретиться, пугают все эти шумные хлопоты и суета… Хоть бы Ильмар был уже там — он, конечно, проспал до десяти, а потом взял такси… Он умеет разрядить обстановку, болтать и смеяться, так что на Ильму тогда обращают меньше внимания…
— В такое утро я совсем не думаю о том, что надо куда-то спешить! — робко произносит Ильма, потому что Март редко бывает таким раздраженным: да, так бывает лишь в тех случаях, когда он не в состоянии что-либо предпринять.
— Я бы тоже не думал об этом, если б другие не ждали! — ворчит Март. Но на самом деле у него нет причин злиться, потому что в нескольких километрах позади них Оскар остановил свою машину, высадил всю семейку и поднял капот. Ребятишки жуют бутерброды, а Эве спешит укрыться в кустарнике: ей кажется, что из всех проносящихся мимо «жигулей» показывают пальцами на их машину и смеются…
Энн уже успел побывать во дворе и обнаружить там кое-какие неполадки.
— Почему у тебя собака не на привязи! Она опять хромает, и морда разодрана!
— Так ведь и у собаки должны быть свои радости!
— Радости! Пока охотники и ее не прикончат!
— Для охотников еще рановато, — отвечает мать, опуская в сало новые колобки; на краю плиты в глубокой тарелке уже лежит горка аппетитных, покрытых золотистой хрустящей корочкой пончиков. — Да и эта жизнь в неволе тоже не дело — целый день скулит на цепи!
— Фу! — фыркает Энн, потому что пончик обжигает рот и пальцы; но вскоре он расправляется с вкусным мучителем, облизывает пальцы и уже в более хорошем настроении начинает поддразнивать мать:
— А если они не приедут?
— Март-то непременно приедет, — убежденно говорит мать.
— А если и он не приедет?
— Что ж, в следующий раз сделаете.
Эти слова снова выводят Энна из себя:
— Когда это в следующий раз! Нет у меня времени каждую неделю мотаться туда-сюда! Вечно я да Март! От Оскара никогда никакого толку! — Он замечает, что мать чешет руку, и прикрикивает на нее: — Чего скребешь!
— Так чешется!
Раздражение Энна передается матери.
— Прекрати сейчас же! Потому и чешется, что чешешь!
— Не потому, а от нервов, так врач сказал! Это ж модная болезнь — дети нервные, ну и я тоже!
— Ты сама всю жизнь была самая нервная. Вечно тебе мало. От этой возни со скотиной кто угодно станет нервным, носишься без передыху!
— Малл обещала мази из города привезти… — Мать задумывается ненадолго и продолжает: — Раз уж так трудно приезжать, то я могу нанять и деревенских!
Энн недовольно фыркает:
— Каких таких деревенских? Здесь и мужиков-то не осталось!
— Тише-тише! Яагуский Отть и веэреский Юхан за пол-литра завсегда готовы!
— Никогда ты этого не сделаешь! — резко говорит Энн. — Гордость не позволит! Да разве ты осмелишься признаться соседям, что дети больше не идут на помощь!
Мать, словно в предчувствии чего-то, кидает взгляд в окно, затем подбегает поближе и радостно восклицает:
— Идут, идут!
По ведущей к хутору дороге, обсаженной старыми высокими липами, ступают Март и Ильма. Март шагает легко. Он тянет за собой Ильму — у нее такой вид, будто она отшагала целый день без остановки.
Мать, выбегая на порог, кричит:
— Господи помилуй! Ильма еще похудела! Кожа да кости! Что ж ты своей жене есть не даешь!
— Она ничего не хочет, — жалуется Март. — Не могу же я силком в нее пихать!
— Женщина и не должна быть толстой! — вмешивается недовольный Энн. — Мать всех своих коров перекармливает, вот у них и параличи после отела да всякие другие беды!
Ильма не то вздрагивает, не то икает, а мать продолжает:
— Глупости! Есть надо! Кто не ест, тому и работа не под силу! — И, несмотря на возражение Энна, заставляет детей войти в дом; Энн идет следом за остальными и ворчит:
— Все еда да еда, а когда работать прикажете?
Но на него не обращают внимания.
— Да, не мешало бы перекусить, — рассудительно замечает Март.
Между тем Энн отправляется в жилую ригу, чтобы надеть рабочую одежду. Он возится там и ругается, потому что не может найти нужные сапоги. Его голос звучит в просторном помещении гулко и слышен в кухне, как из репродуктора:
— Черт! На этой старой колымаге им надо было с вечера выехать! К утру бы добрались!
— Ильмара еще нет? — спрашивает Март.
— Что, и Ильмар должен быть?! — просовывается в дверь любопытное лицо Энна.
— Я позвал его — все одним мужчиной больше!
— Ну-ну! Вот смеху-то будет! Этот несчастный сопляк приедет нас критиковать! — куражится Энн, и голос его звучит хрипловато, временами визгливо, как у Малл.
Мать уже было открывает рот, чтобы вступиться за Ильмара — она всегда готова всех защитить, — как вдруг Энн, все еще возбужденно, но уже с удивлением и приветливо восклицает:
— Ого, здравствуй, Ильмар!
В кухню входит Ильмар, одно плечо немного выдвинуто вперед, глаза часто моргают, на лице робкая улыбка.
— Гляди-ка! На чем же ты добрался? — удивляется Март.
— На автобусе, — отвечает Ильмар тем естественным, само собой разумеющимся тоном, которым он всегда говорит неправду.
— На каком автобусе? — спрашивает Март. Возможно, он просто думает вслух, ему всегда нужно до всего докопаться, как следователю.
— Не знаю, на каком-то скором, — отвечает Ильмар как будто между прочим и благодарит мать, которая тут же усаживает его за стол.
— Если это скорый, то он на нашем перекрестке не останавливается, — рассуждает Март.
— Я попросил, и шофер остановил! — поясняет Ильмар.
Он не стал бы вдаваться в столь подробные объяснения, если б не опасался, что другие подумают, будто он приехал на такси, как это в действительности и было, ибо здесь это считалось излишней роскошью.
— Они действительно говорят, что не останавливаются, но на самом деле останавливаются! — подтверждает Энн из жилой риги. — Разве что какая дубина не остановится!
— Ну да, — говорит Март, — все зависит от шофера, но на это никогда нельзя полагаться!
Ильма и Ильмар рассматривают в спальне ковры.
Ильмар скользит взглядом по комнате. Это жилая комната старого деревенского дома, потолки низкие и, как это обычно принято в деревне, оклеены обоями; но окно большое, двустворчатое. Отец Марта был столяр. Похоже, что и эту широкую кровать он сделал сам. Она явно не из магазина, судя по резным спинкам… На стене за кроватью висит домотканый ковер — насыщенные коричневато-красные полосы перемежаются с блекло-розовыми, сизо-зелеными, цвета сосновой хвои, черными. Кровать покрыта купленным в магазине шерстяным одеялом в розовую и серую клетку. На ней мать и расстилает ковер… Напротив кровати большой темный шкаф для одежды. Он как бы составляет с кроватью единое целое — отличная простая работа. Шкафу, видимо, не один десяток лет, но, в отличие от модных в то время массивных фабричных шкафов, он кажется легким. Между кроватью и шкафом втиснулся маленький ночной столик, весь уставленный пузырьками с лекарствами и тюбиками с мазями. В изножье кровати зеркало в темной раме, сделанной теми же руками, что и кровать со шкафом. От зеркала к стене протянута занавеска. Сейчас она наполовину раздвинута, за нею видны еще кровати. На одной из них, вернее, на узенькой кушетке лежит груда ковров.
— Ну, это вот для Марта, — говорит мать, и похоже, что она несколько растеряна.
На ковре полосами чередуются синие тона: от темного, почти черного, до нежно-голубого, как утреннее мартовское небо.
— Это, конечно, не бог весть что, — нерешительно произносит мать.
— Почему же! — восклицает Ильма и впивается взглядом в ковер.
— Бесцветный какой-то! — говорит мать. — Правда, не смотрится на кровати?.. Но это Март сам выбрал такие цвета — он ведь не признает других цветов, кроме синего…
— Синий — это цвет раздумий! — бросает Ильмар. Для него важнее то, что говорит мать, а не ковры, как для Ильмы.
— Потому он, видать, и выбрал, — соглашается мать, а затем повеселевшим голосом продолжает: — Ничто другое его не интересовало. С самого детства, как выдастся свободная минутка, уткнется в книгу! Другие дети — как дети! Ну, Малл, она, правда, не была белоручкой, зато Энн горазд был с утра до ночи по деревне слоняться, то и дело хватайся за розги…
— А ковер Энна тоже здесь? — лукаво спрашивает Ильмар.
— Здесь! — так же лукаво отвечает мать.
Она сворачивает синий ковер, и это, похоже, вызывает досаду у Ильмы — она недовольно помаргивает.
На ковре Энна четкий рисунок и чистые тона: темно-лиловый, алый, холодный светло-зеленый, черный. Мать выпрямляется и с гордостью говорит:
— Вот такой ковер и ткать одно удовольствие!
— Здорово! — восхищается Ильмар.
Ильма кидает на брата удивленный взгляд: предыдущий ковер понравился ей куда больше. Но Ильмар восторгается совершенно искренне. Даже, возможно, не столько самим ковром, сколько замыслом; он произносит вполголоса:
— Вот это краски!
В Ильмаре естественно сочетаются благородство и хитрость; он чем-то напоминает молодого лиса, когда тот с любопытством поднимает голову. Но при этом он не навязчив… Ильма завидует ему. Она более резкая, мрачная; она не умеет разговаривать с людьми; когда ей что-то нравится и хочется похвалить это, у нее сводит челюсти судорогой, будто во рту лимон.
— Но и мороки с ним было! — говорит мать. — Одна я и основу набрать не смогла — михклитоомаская Мильде пришла помочь; всю ночь провозились, пока справились. Ну а сколько времени ткать его пришлось, лучше и не спрашивайте!
— Наша бабушка на спицах вязала, — говорит Ильмар.
— А я на спицах не могу! Больно уж нудная работа: перебирай петлю за петлей!.. Что, эти кофты тоже ваша бабушка вязала?
На Ильмаре сизо-зеленый свитер в резинку, на Ильме бледно-розовая вязанка с плетенками. Брат и сестра кивают.
— Да! — охотно подтверждает Ильмар.
— Славная мастерица была ваша бабушка! — весело прищуриваясь, говорит мать им, будто детям.
Брат и сестра беззвучно, как заговорщики, смеются, и Ильма с улыбкой говорит:
— Уж она-то не разрешала нам посидеть за книжкой — как только заметит, тут же найдет какую-нибудь работу!
— Ну, учиться-то вам давали? — спрашивает мать, и в ее вопросе слышится едва уловимая тревога.
— Мы без конца что-то учили! — весело заявляет Ильмар.
— Нашим детям приходилось учиться урывками! — торопливо начинает пояснять мать. — Придут со школы — и первым делом в коровник помогать. Я в то время за телками ухаживала. Потом работа в доме, Март помогал отцу у верстака. Но это не значило, что они могли приносить домой плохие отметки. Да, досталось им… Потому и не любят они эту работу!
— Наша бабушка тоже была из деревни, — рассказывает Ильмар, — но она не любила крестьянской работы.
— Вот-вот, и наш Магнус не любил! — с какой-то радостью произносит мать. — Он все говорил, что хозяйство это — будто крест на шее, а я всю жизнь ни о чем ином и не мечтала. С детства хотела стать хозяйкой на богатом хуторе! Все играла, что у меня много коров и овец и свиней!..
В дверях показывается Энн, он слышит последние слова матери, сердито фыркает, — он терпеть не может подобных откровений, — и резко говорит:
— Мать, пора выпускать скотину!
— Да-да, — отвечает мать, проворно оборачиваясь.
Она семенит вслед за Энном к хлеву и не переставая говорит:
— Ладно, выпустим уж их на поскотину, оттуда никуда не денутся — она тянется далеко, да и проволокой огорожена!
В открытую дверь хлева врывается сноп света. Животные растревожены и начинают голосить каждое на свой лад. Овцы похожи на взволнованных горожан: они блеют как бы восклицая и вопрошая, боязливо теснятся в углу загона и в то же время вытягивают шеи, чтобы, не дай бог, что-то не осталось незамеченным. Матери приходится силой вытолкнуть одну из них наружу, за ней гурьбой устремляются и остальные…
И вот они наконец на дворе, стоят все так же сгрудясь в начале поросшей травой поскотины и глядят, вытянув шеи, что же будут делать с коровами. Коровы, ослепленные светом, задерживаются в дверях хлева, словно сомневаясь и раздумывая, а затем пускаются вскачь. Они направляются, подпрыгивая и перегоняя друг друга, к дороге. Мать и Март преграждают им путь и не торопясь гонят назад в сторону хлева — направляя к поскотине. Энн спешит захлопнуть двери хлева и при этом не может удержаться от смеха. Ильма и Ильмар стоят несколько поодаль — около угла хлева. Они и знать позабыли всякую сдержанность и благовоспитанность: Ильма заливается как девчонка, а Ильмар громко гогочет: «Гы-гы-гы!»
Корова, что помоложе и проворнее, описав дугу, ловко ускользает от преследователей и снова устремляется к дороге. Оттуда навстречу ей движется маленький серый автомобиль, разукрашенный рыжими пятнами шпаклевки; он словно бы корчится от страха и в то же время гордо пыжится, отчаянно гудит и мигает фарами. Овцы не выдерживают. Они вздрагивают, на мгновение как бы повисают в воздухе, а затем устремляются вниз по поскотине, хвосты у них отбивают чечетку. И вот уже их светло-серые бока мелькают где-то далеко, среди кустов распускающейся черемухи. По обе стороны поскотины отливают голубизной колхозные зеленя, за ними виднеется темная полоса леса… Старая корова приостанавливается в начале поскотины, как бы переводя дух, молодая трусцой приближается к ней.
Из маленького пятнистого автомобиля высыпает народ. Первыми — Кати и Калле, за ними Эве; позабыв о своей надменности, она вприпрыжку мчится к поскотине. Калле несется вслед за нею и орет от обиды, что его посмели опередить. Кати кричит: «Тетя Ильма!» — видимо, решив, что причиной всей этой кутерьмы является Ильма, подбегает к ней и обнимает за бедра — выше ей не дотянуться. Ильма цепенеет.
Малл и Мийя разминают у машины занемевшие ноги и кряхтят. Малл первой обретает способность двигаться и, прихрамывая, спешит за детьми, лицо у нее возбужденное и смеющееся. Но вдруг она замечает Ильмара, останавливается на полушаге, и лицо ее мрачнеет… Как-то она зашла по делу к Ильме и Марту домой, то есть в ателье, как они его называют. Их не оказалось дома, но это не смутило ее, потому что у всех сестер и братьев имелись ключи от квартир друг друга. Поджидая их, — а ей и прежде доводилось так ждать, — она осмотрелась по сторонам и увидела на столе кипу отпечатанных на машинке листов. Сперва она решила, что это какая-нибудь статья Марта, но там не было ни одной формулы. То была повесть! В ней шла речь о ее матери и обо всей их семье, только муж Малл почему-то оказался пьяницей. Это было уж слишком! На первой странице стоял заголовок «Как вывозили навоз» и девичья фамилия Ильмы. Малл настолько расстроилась, что поехала к матери жаловаться. К кому ей было еще обращаться? Оскар так и так бы не захотел ее выслушать, да он и не разбирался в подобных вещах: единственная книга, которую он читал, и до сих пор дочитывал, это «Похождения бравого солдата Швейка»; верной подруги Малл, занятая своей семьей, не успела завести; Март, которому она до сих пор доверяла, теперь казался предателем; отец лежал в могиле. Оставалась только мать. У Марта мать выпытала, что повесть сочинила вовсе не Ильма, а ее брат Ильмар и что это совсем не повесть, как те, что печатают, а киносценарий, но эти сценарии, как правило, оседают где-нибудь в шкафах… А теперь этот сопляк добился того, что по его сценарию будут снимать фильм! Тема якобы актуальная! Ну конечно, почему бы ему и не писать, если готовый материал по двору бегает! Мать говорит, что тебя от этого не убудет, но еще как убудет! По какому праву этот молокосос своими длинными тонкими пальцами копается в их жизни!.. Хоть бы все по-честному было, но зачем же поклеп наводить! Откуда ему знать, что у Малл на душе, а он пишет, что Малл только и думает о том, как бы побольше добра наскрести! Март объясняет, что это, дескать, не она, а тип! Пусть бы тогда он из Марта сделал этот тип! Так ведь не сделал, Марта он боится, Март — его зять и к тому же давал ему советы, — откуда городскому мальчишке знать, как вывозят навоз, всего-то один раз и видел, как это делается… Состряпали на пару типаж и наделили его внешностью Малл, разве это честно! И Малл даже не знает, на кого ей больше обижаться: на этого чужого мальчишку, вроде бы такого скромного и благовоспитанного, или вовсе на родного брата… Она кидает взгляд на Оскара, как бы ища поддержки. Но Оскар в эту минуту с оханьем распрямляет спину, осматривает машину и ругает взбесившуюся корову.
Кухонный стол раздвинут, чтобы уместилась вся семья. Чего только нет на столе: холодное и горячее, соленое и сладкое. Здесь и блюдо с селедкой, и шпроты, и пончики; в мисках и баночках варенье разных сортов: брусничное, из черной смородины, чернослива, морошки; миски с медом, маринованными и квашеными грибами, с солеными огурцами; салаты из свеклы и тыквы в стеклянных чашках, большое блюдо с горячей свининой и морковью с брюквой, горячая, только что с плиты картошка, большой домашней выпечки серый хлеб, кувшин с молоком, чайник, графин с самодельным вином и прочие разности.
Эве презирает эти «оргии». Особенно потому, что ей не удержаться, непременно наедается до отвала. Но сегодня она не станет есть! И она кидает на сидящих за столом враждебные, осуждающие взгляды.
Каждый ест по-своему. Оскар, отец Эве, ест медленно, но с жадностью, с наслаждением и время от времени чавкает, за что Малл недовольно толкает его в бок. Сама Малл ест аккуратно, деловито — много и быстро. Она то и дело берет себе добавки и систематически прорабатывает все, что стоит на столе. Март, как и Оскар, набивает рот до отказа, но не ради удовольствия, а чтобы насытиться — выражение лица у него равнодушное. Он тоже порой чавкает, но Ильма его не останавливает… Энн ест мало и быстро, будто он сердится на еду: со злостью уничтожает кусок, который как будто случайно оказался на его тарелке, и сидит затем некоторое время над пустой тарелкой, опустив локти на стол и надменно выставив вперед подбородок… Калле спешит, как и Энн, но он то и дело забывает кусок на вилке и поглядывает по сторонам, как на соревнованиях по теннису… Мадам Мийя ест с удовольствием, как и ее сын Оскар, но не чавкает, а вилку и нож держит в руках, оттопырив мизинцы. Малышка Кати, сидящая рядом с ней, ест старательно. Этот ребенок всегда хорошо ест, говорят ее родители и бабушка. Только она еще пожалеет об этом, когда ей будет столько лет, сколько сейчас Эве! Мать, то есть деревенская бабушка, сидит во главе стола и ест с удовольствием, быстро, подбадривая остальных, особенно Ильму и Ильмара. Впрочем, Ильмара и не нужно уговаривать, несмотря на свою худобу, он ест много и с аппетитом. Да, похоже, он наслаждается едой, как чем-то таким… таким… что вдруг заставляет Эве залиться краской… Только Ильма ест как надо! То есть она толком и не ест, а разглядывает лежащую на тарелке еду как какое-то чудовище — со страхом и неприязнью. Еду на тарелку ей накладывает Март. Сам Март уже насытился и теперь выбирает со стола кусочки повкуснее — для Ильмы. Ильма ойкает и при случае пытается отвести руку Марта. Март же улыбается, предлагая ей еду, и смотрит на нее этаким особенным взглядом… Как бы они повели себя в темной ванной? — мелькает в голове у Эве, и то ее спине пробегает холодок. Нет, они бы определенно не кряхтели и не хихикали так омерзительно! У них было бы что-то возвышенное! Эве чувствует это, поймав взгляд Марта, и она завидует Марту. Ей кажется, что тишина ванной комнаты возвышает Марта, поднимает его выше остальной родни!.. Господи, опять они ведут эти пошлые разговоры о еде — именно в эту минуту мадам Мийя удовлетворенно произносит:
— До чего ж вкусная сельдь! Да еще с горячим картофелем! Какой чудесный рассыпчатый картофель! Мгм… — мычит она от удовольствия и еще потому, что картошка, которую она взяла в рот, оказалась слишком горячей.
— Так у вас дома та же картошка! — не переставая жевать, вставляет мать.
— У нас в подвале она вянет! — поясняет Малл. — Подвал теплый, трубы в нем проходят — разве в наши дни что-нибудь делают как положено! Надо бы опять захватить свежей.
— Ну конечно, — поддакивает мать, — у меня картошки хватит! Не вздумайте в магазине покупать!
— Магазинная и в рот не лезет! — говорит Малл.
— Фу! — восклицает Мийя. — Это ведь ужас что! Вся синяя! И как только люди ее едят?
— А как они покупные яйца едят?! — чуть высокомерно спрашивает Малл. — Купишь яйцо, принесешь домой, разобьешь — и не понять, где белок, где желток, все одного цвета! Теперь и молоко стало синим — то, что за двенадцать копеек, совсем синее, и дети посинеют, если их таким молоком поить!
— Да, вон Эве с малолетства здесь росла, оттого и теперь крепкая и здоровая, а остальные крохотули, как птенцы! — вмешивается мать, а Эве скрипит зубами — хотя у них в классе и в моде пышная грудь и девицы даже подкладывают в лифчики вату, ее идеалом всегда была худоба. Она не может им простить, что они раскормили ее в детстве! Недаром американцы пишут, что тому, кого перекормили в младенчестве, всю жизнь не избавиться от лишнего жира!
А Энн, внешне безразлично, но на самом деле подзадоривая, потому что ему очень хочется устроить хотя бы маленькую свару, говорит:
— Так перебирайтесь в деревню, если вам городская еда не по вкусу — возьмите на себя мамино хозяйство или продайте свою квартиру и купите дом в деревне.
— Сам покупай, чего ты нам об этом говоришь! — отвечает Малл, привыкшая к подобным подкалываниям.
Но Энн не успокаивается:
— Меня вполне устраивает магазинное молоко, не я жаловался… А ведь и впрямь с тремя детьми в деревне было бы полегче? — В вопросе Энна звучит такое притворное участие, что Малл совершенно выходит из себя.
— Но ведь… — не сразу находит она слова, — но ведь дело не только в еде! Детям нужно и другое! Где ты здесь возьмешь английские спецклассы или теннисную школу — в любом случае придется отправлять их в интернат!
Энн хочет что-то возразить, но Мийя успевает опередить его:
— Фу! Интернат — это ужасное место! Мальчишки с девчонками вперемешку, водка и распутство — вот чему они там учатся!
— Все мои дети жили в интернате, и я тоже в свое время, когда ходила в школу домоводства, только никакого распутства я не видела, — решительно вмешивается мать. — Конечно, без проказ не обходилось…
— Так это в те времена только проказничали, а теперь детей рожают! — говорит Мийя.
— Детей рожают не потому, что в интернате живут! Кого к дурному тянет, тот везде возможность найдет! — говорит Март неожиданно медленно и сурово, и мать пугается, потому что голос Марта звучит совсем как у старого Магнуса.
Эве вздрагивает от слов Марта, бледнеет и бросает на него враждебный взгляд, и в этом взгляде скрыто еще что-то, какая-то отчужденность. Так, будто из другого мира, умеет смотреть лишь женщина, преступившая общепринятые нормы морали. С тех пор прошло уже более трех месяцев, но она все еще боится, правда, теперь лишь иногда. В первые недели после этого она не могла спать по ночам; ворочаясь в постели, она клялась сама себе, что если т а к о е все же случится, она покончит с собой. Утопиться она не решалась, ей было страшно, когда под ногами нет дна. Проще было бы замерзнуть — до смерти, — тогда тебя охватывает приятное чувство тепла и глубокий сон. Она думала, что надо будет поехать в деревню к бабушке, там кругом непроходимые леса: попрощается с бабушкой и пойдет до тех пор, пока не собьется с дороги и не уснет от усталости. Но потом ей становилось жаль и себя и бабушку, потому что бабушка стала бы плакать, бабушка не осудила бы ее, только плакала бы безутешно. И тогда она грустно подумала, что у нее все-таки есть место, куда пойти. Бабушка ведь не осудит телку, не осудила бы и Эве. И, устав от школьных занятий, она порой даже мечтала о том, как они стали бы жить вместе с бабушкой, ухаживать за скотиной…
А Энн делает свои выводы:
— Твердите без конца — молоко синее, молоко синее! Как вы не понимаете — ведь это не-из-беж-но! — с особым ударением и по слогам произносит он последнее слово. — Крупное сельскохозяйственное производство — это же фабрика! Или вы считаете, что мать со своими двумя коровами сможет прокормить город?
Будто в ответ на это, насытившийся и довольный Оскар рыгает, после чего Энн обиженно умолкает.
Мать, Малл и Мийя убирают со стола и относят еду в кладовку. Мать, взяв миску с грибами, вдруг останавливается у окна и внимательно смотрит: во дворе у колодца, под яблоней, стоят Ильмар и Ильма, они беседуют — Ильмар как будто пытается что-то втолковать Ильме, потом нервно вынимает из кармана пачку сигарет, закуривает и протягивает сигареты Ильме!
Мийя становится рядом с матерью.
— Что там? — спрашивает Малл.
— Ильмар, — говорит мать, — предлагает Ильме закурить!
— Ну и что! — отвечает Малл. — В городе все курят — все эти художники и писатели! Жизнь в городе такая напряженная…
— Ну и пусть, только молодой женщине такое не пристало! — говорит мать, не отрывая взгляда от стоящих во дворе. — Ильма отказалась! — тут же победоносно восклицает она.
— Хе-хе, как бы не так, — возражает Мийя.
И правда — Ильмар как раз протягивает Ильме горящую спичку.
— Дедушке все же не стоило об этом говорить, — произносит Ильма, — еще получит новый инфаркт!
— Так я и не говорил, — оправдывается Ильмар, — он сам спросил, почему вы больше у нас не живете…
— Он это и у меня спрашивал! Каждый раз, когда я навещаю его в больнице, он спрашивает, где мы теперь живем; я отвечаю, что в ателье лучше работается…
— Вот видишь, и меня спросил, потому что чувствует: что-то случилось, а от неизвестности еще тяжелее бывает!.. В подробности я не стал вдаваться, просто сказал: Рите не нравится, что вы у нас живете!
— Ну да, — произносит Ильма, украдкой роняя сигарету и вдавливая ее каблуком в землю. К горлу снова подступает тошнота.
— Дедушка говорит, что это не ее дело, если Рите у нас не нравится, пусть возвращается к своей матери…
Ильма усмехается, и эта усмешка злит Ильмара, ему кажется, что сестре известно что-то большее, и потому разговор у них не клеится.
— Это нельзя так оставлять! — раздраженно говорит Ильмар. — Вы просто сбежали!
— А что же нам делать? — спрашивает Ильма, по-прежнему усмехаясь уголком рта.
— Вернуться! — восклицает Ильмар. — Я снова переберусь в гостиную — пусть она побесится!
Ильма тихо качает головой. К ним подходит Март и мрачно произносит:
— У нас в семье иные порядки: если кого-то оскорбили, то он не вернется до тех пор, пока перед ним не извинятся!
— Ха, можешь ждать до скончания веков! — восклицает Ильмар. — Неужели вы не понимаете, что именно на это она и рассчитывала? С Ильмой разговаривает спокойно, назидательно, я-то уж знаю, как типичная училка, она умеет! А Ильма, конечно, разнюнилась, и на попятную!.. — Ильмар на мгновение замолкает, но поскольку и остальные молчат, он продолжает: — У нее все наперед рассчитано. Как она меня уговаривала остаться после окончания в Москве, говорила, что Таллин — провинция! И ты, по ее мнению, был идеальным мужем, пока вы не рыпались и спокойно сидели в ателье, а теперь ты никуда не годишься, и вся твоя экономика ничего не стоит!
Март смеется, но похоже, что его задели за живое.
— Да, да! — громко продолжает Ильмар, а затем, помолчав, с горечью произносит: — Не понимаю, как вы можете спокойно терпеть, когда в нашем доме хозяйничает такой человек! За справедливость н а д о б о р о т ь с я! — гневно, убежденно, искренне, совсем по-детски заявляет он. — И у себя дома тоже!.. Если вы в своей семье не можете этого сделать, то в другом месте и подавно!
Ильмар удрученно замолкает. Ильма глядит на брата и думает, откуда только у него такое упрямство. Наверное, от бабушки, потому что их мать, хоть Ильма и помнит ее туманно, всегда как будто чего-то боялась; отец со всеми старался быть покладистым; дедушка, как и Ильма, никогда не бывает откровенным, только бабушка не боялась высказывать то, что думала, и вечно они с Ильмаром враждовали, как говорил Ильмар, из-за ущемления его свободы. Да, Ильмар, пожалуй, смог бы, а она нет. Для нее душевный покой важнее справедливости. И все эти разглагольствования Ильмара вызывают у Ильмы досаду.
— Знаешь, мне не нравится, что ты вечно обвиняешь Риту!
— Зато ты ее вечно защищаешь!
— Нет, но я думаю, что ей пришлось пять лет терпеть нас…
— Нам ее точно так же!
— Да, но ведь до замужества у нее могли быть более радужные представления: и о нашей квартире, и вообще обо всем. По-моему, это отец бегал за ней, а не она за ним. К тому же она на пятнадцать лет моложе отца… — Ильма как бы задумывается, прежде чем произнести:
— Наш отец не признает правды, которая ему неприятна…
— Ах, это не так! — говорит Ильмар. — Просто ему хочется, чтобы все и всегда было хорошо! У него своя работа, он не выносит этих бытовых дрязг!
— Да, вполне возможно, — задумчиво роняет Ильма. — Когда я немного оправилась после болезни, он стал говорить мне, что печное отопление для моего здоровья полезней. Я ответила, что, возможно, это и так, но излишняя сырость вряд ли, что в ателье я задыхаюсь и по утрам просыпаюсь с температурой, но он еще не раз возвращался к тому разговору, пока Рита не поставила вопрос ребром… Ему и вправду могло казаться, что так будет лучше… Мне… По-моему, ужасно, что он может так думать! — голос Ильмы прерывается, она с изумлением смотрит на брата, который, будто из упрямства, молчит… Она сама еще с болью вспоминает те времена, когда отец был для них самым умным, самым справедливым Большим Братом…
— Ах, чего говорить! — и, махнув рукой, она поспешно уходит. Расстроенный Март следует за ней. «И чего я порю», — виновато думает Ильма.
А Ильмар оторопело молчит: так говорить об отце? Может быть, она и права… Но Ильмар не желает видеть отца таким — что же будет с воспоминаниями? И если не останется воспоминаний или если они будут причинять одну лишь боль… Как он малодушен! Сколько раз он сам себя наказывал: спал с женщинами, которых презирал; с ноющим от выпитой бурды желудком шлялся с какими-то алкашами; и все это для того, чтобы увидеть, познать мир, и тем не менее он не решается заглянуть прямо в человеческое нутро, как это делает его сестра, эта маленькая отшельница, едва не оставшаяся старой девой и отдавшая невинность собственному мужу! Она сейчас и на Ильмара смотрела именно так, в самую суть, как не ослепленный ни любовью, ни воспоминаниями ребенок на чужого… Может, она и на Марта так смотрит? И даже на дедушку? Как она может так жить, растерянно думает Ильмар, в то же время завидуя сестре.
Дом матери — из тех старых крестьянских строений, где баня расположена внутри дома, как ванная в городской квартире — между комнатами и жилой ригой. Сейчас дверь между баней и ригой приоткрыта. В бане горит электрическая лампочка, и на цементный пол риги падает яркая полоса света. В бане кто-то возится и уныло напевает. Из бани в ригу входит Малл, на ней старый спортивный костюм, причем шаровары изрядно вытянуты в коленях. Она наклоняется над ящиком в углу и ищет старые туфли. Вслед за ней плетется Оскар, вид у него беспомощный и несчастный, он трет рукой поясницу и жалуется:
— Это все из-за того, что я под машиной валялся! Так сильно колет, будто ножом, ни согнуться, ни разогнуться!
— Что ты мне об этом говоришь! Поди матери скажи! — взрывается Малл.
И Оскар ковыляет прочь.
Через некоторое время со двора в ригу торопливо входит мать. В руках у нее кастрюля. Оскар семенит за нею, все так же потирая спину, и жалуется:
— Делай что хочешь, никак не согнуться! Будто ножом режет!
Мать выливает содержимое кастрюли в ведро для скотины, стоящее в углу риги, быстро оборачивается, но пройти не может: большой живот Оскара загораживает ей путь. Теперь они с матерью стоят друг против друга; один высокий, другая маленькая, у одного живот большой и отвислый, у другой — круглый, но упругий.
— Плохи твои дела! — с легкой насмешкой говорит мать, но затем ей становится совестно, и она советует зятю:
— Можно водкой натереть и шерстяным обвязать — пусть Малл сделает! А еще лучше можжевеловым веником попарить…
— С такой спиной, пожалуй, нельзя навоз поднимать? — озабоченно спрашивает Оскар.
— Что ты, что ты! — с облегчением и пониманием восклицает мать. — Нечего себя гробить! Здесь и без тебя народу хватит!
— Мужская сила никогда не помешает… — говорит Оскар с горьким сожалением.
— У нас в доме мужской силы хватает! — поспешно отвечает мать. — Не гоже зятю из-за тещиной скотины уродоваться!
— Ну да, — смущенно произносит Оскар, продолжая разглаживать поясницу, — так ведь я не то чтобы совсем расклеился… Может, какую работу полегче?..
— Можешь баню истопить, если сил хватит… Эх, да ты же наклоняться не можешь…
— Нет, нет, это мне совсем не трудно! — быстро и радостно произносит Оскар. Его самочувствие тут же улучшается, но вместе с тем Оскара начинает мучить совесть: а что если он не выглядит достаточно немощным — остальные могут подумать, что он просто отлынивает от работы.
Наклонившись с охапкой дров к каменке, он с облегчением отмечает, что спина все же не гнется. Правда, не то чтобы как ножом колет, но все-таки больно. Надо поберечься, иначе и вовсе, худо будет. И кто еще о тебе позаботится, как не ты сам, — всегда говорит его мать, — ты же человек взрослый, не младенец, который сам не может сказать о своей беде… И, сидя перед каменкой, он снова ощущает то приятное весеннее чувство, которое знакомо ему со школьных времен, когда, удрав с уроков, он разводил у железнодорожной насыпи костер… В воспоминаниях Оскара о мальчишеской поре все остальное заслоняют большие толстые женщины — мать и учительницы. Он боялся, по-своему любил и в то же время старался надуть их. У них всегда было такое выражение лица, будто они видят его насквозь, и все же он умудрялся водить их за нос. Видимо, еще в школе укоренилась в нем привычка увиливать от всех общественных мероприятий. Мало того, он чувствует, что просто обязан поступать так. И не важно, сулят эти мероприятия удовольствие или нет, гораздо важнее то, что они коллективные, а значит, он может в это время заняться чем-нибудь другим, более приятным.
Оскар сидит перед каменкой на маленькой низкой скамейке и пристально глядит в огонь. Время от времени его глаза закрываются, а голова склоняется на грудь. Дрова потрескивают, как сухие ветки под ногами. Словно он идет по лесу. Что он делает в лесу? Ищет что-то? Нет, кого-то ищут — к нему подкрадываются маленькие зеленые солдатики. Если ступать тихо, они его не заметят, только бы ветки не трещали под ногами. Сводчатый ход ведет глубоко под землю; крутая каменная лестница… Внизу темно, но навстречу струится тепло и чей-то голос нежно, призывно уговаривает его: «не-ходи-не-ходи-не-ходи…», ему становится не по себе, он устремляется наверх, и тут ему в спину ударяет поток холода… А затем все вокруг охватывает пламя; он мчится на огненно-красном лимузине где-то между небом и землей; откуда-то сверху его манит та самая ласковая женщина — стройная, светловолосая и прекрасная, как актриса Ада Лундвер, и опасная… что-то стреляет… похоже, глохнет мотор… Машину подбрасывает и трясет, это его маленький зашпаклеванный «москвич» сердитым голосом начинает отчитывать Оскара:
— Сидишь на сквозняке вспотевший, а у самого спина болит, — песочит его Малл, стоя на пороге, — хотя бы дверь прикрыл или обвязал спину чем-нибудь шерстяным.
Оскар моргает.
— Славная ты у меня баба! — неожиданно радостно произносит он и обнимает колени Малл, но тут же ойкает, потому что теперь и впрямь в спину будто ножом кольнули.
— Ну вот, теперь «ой»! — сердится Малл. — Отпусти, я принесу тебе что-нибудь накинуть!
— Погоди! — говорит Оскар и шепчет: — Послушай, принеси мне еще этих соленых грибков, они такие вкусные!
— Здрасьте! Не могу же я, такая грязная, прикасаться к еде! — ворчит Малл, но Оскар знает, грибков она ему принесет.
И, сидя в одиночестве у печки, он думает о том, что все-таки ему здорово повезло в жизни. О том, как заботилась о нем мать. И о том, как ему теперь хорошо и уютно рядом с такой женой.
И вот закипела работа. Лошадь с телегой подогнали к хлеву, задок телеги протиснули в двери. Март ворочает в загоне для овец, Энн и Ильмар выгребают навоз, накиданный матерью под куриными насестами.
В ворота хлева врывается яркий свет. Но внутри все же темновато. Люди в этом освещении кажутся серыми привидениями, и непривычно звучат их голоса — громкие и четкие.
У матери в руках вилы. Она старается втиснуться между Ильмаром и Энном, но Энн все время загораживает ей проход.
— Передохни немного, — говорит мать Ильмару, — ты же непривычен к такой работе!
Но Ильмар, закусив губу, мотает головой, а Энн прикрикивает на мать:
— Куда ты лезешь! Наткнешься на вилы!
— Я тоже покидаю немного, все быстрее будет!
Малл влезла на загородку свиного станка, она собирает из гнезд яйца и кричит сверху:
— Куда ты! Там втроем не уместиться! Я сама спущусь, а ты не лезь, только мешаешь, еще напорешься на вилы!
Мать отступает на шаг и останавливается за спинами мужчин, недовольная, растерянная…
Ильма бродит по жилой риге, рассеянно поглаживает ткацкий станок. Ей хочется пройтись по поскотине, мимо полей, к лесу, но она не решается, потому что это могут истолковать превратно — ведь все остальные заняты делом. Мийя готовит еду, Оскар топит баню. Даже Эве не слоняется где-то, а сидит в комнате и учит уроки. Правда, Ильму никто не упрекнет, если она отправится в лес, — на то она и художник. Но так нельзя. Ей тоже хочется быть как все люди. Только на кухню, помогать Мийе, она не пойдет! Ильма не переносит кухню. Здесь варят и парят точно так же, как это делалось при жизни ее бабушки. И хотя она до сих пор скорбит по бабушке, кухонные запахи вызывают у нее неприятные, раздражающие воспоминания… Она проходит в ригу. Там, у ящиков с картошкой, стоят Калле и Кати и глядят на поросят, которых на время уборки хлева поместили в большой ларь. Калле изо всех сил хрюкает и захлебывается от смеха. Кати, стоя на цыпочках, пытается заглянуть через край ларя и тоже по мере своих сил хрюкает: серьезно и сосредоточенно. Поросята хрюкают им в ответ.
Ильма проскальзывает мимо, бесшумная, как тень. Дети не замечают ее. Она останавливается в дверях хлева, смотрит на работающих, на спину матери, которая прямо перед ней, и глухо произносит:
— Чем бы я могла помочь?
Мать вздрагивает, быстро, словно испугавшись, оборачивается, но, увидев Ильму, улыбается и спрашивает:
— Скучно стало?
— Нет! — отвечает Ильма, потому что ей действительно не скучно. — Но я тоже могла бы что-нибудь делать…
— Только сюда не ходи, — быстро говорит мать, — здесь грязно!
— Пусть идет поработает! — кричит Март из загона для овец. — Надевай рабочую одежду!
— А где эта одежда? — спрашивает Ильма все так же неторопливо, деловито, даже чуть недовольно — она всегда готова воспринять всерьез любые слова, хотя и не верит, что от нее здесь может быть какая-то польза.
— Кыш! — восклицает мать. — Чтоб я таких разговоров не слышала! У меня… У меня разрыв сердца случится, если я увижу, как моя дорогая невестушка навоз выгребает! — с угрозой произносит она. — И не спорь!
— Гы-гы! У матери будет разрыв сердца! — хохочет Энн.
— Будет! И нечего смеяться! Вы в деревне выросли, привыкли к тяжелой работе, вам не понять, как это трудно для городского ребенка!
— Ха, вот и Оскар захворал, как только его помощь потребовалась! — громко кидает Энн и затем тихо, переводя дух, добавляет: — Оскар — тертый калач…
Однако Малл слышит эти слова.
— У Оскара радикулит! — раздраженно говорит она сверху.
— Ого, и защитница объявилась! Чего же не поболеть! — отвечает ей Энн.
— Ну и что! Взял бы и ты с собой защитницу, что-то она и лица своего не кажет!
Энн мрачнеет и ничего не отвечает. А Малл уже вошла в азарт:
— Да, я буду защищать Оскара и поработаю за него!
— Слышишь, Ильма, какой должна быть настоящая жена! — кричит Март из загона.
Мать, подталкивая Ильму, выбирается с ней во двор:
— Нет-нет-нет, пойдем-ка отсюда, мы только под ногами путаемся! Пойдем, я лучше покажу тебе, как ткать, ты ведь хотела! — И уже с порога поучает Ильмара: — Ты, Ильмар, захватывай поменьше, и передышки делай! Не тягайся с нашими парнями!
В ответ на это Энн и Ильмар хмыкают. Ильмар уже добрался до коровьей подстилки. Ему кажется, что он весьма ловко втыкает вилы в навоз, но всякий раз вилы почему-то застревают и, пока он их высвобождает, на них остаются лишь следы навоза. Ильмар начинает уставать, Энна эта возня Ильмара, разумеется, забавляет. К нему опять возвращается чувство превосходства, которое Малл перед этим начисто из него выбила. Однако это длится недолго. Ильмар прекрасно понимает Энна: тот думает, будто Ильмар стыдится своей неловкости и проклинает эту работу. Но Ильмар совершенно спокойно, будто иначе и быть не может, просит его:
— Послушай, покажи-ка мне, как это делается, а то у меня на вилах ничего не остается! А если и остается, то никак не сбросить!
И Энн сразу же становится доброжелательным и важным, как всегда, когда может кого-то поучить. Правда, сам он никогда не терпел наставлений. Сызмала злился на Марта, когда тот пытался что-нибудь разъяснить ему. Но те, кто действительно хотят научиться чему-то, кто старательно его слушают, вызывают у него симпатию, и он терпеливо принимается втолковывать Ильмару:
— Тут чутье требуется! Если ты будешь со всей силой тащить, да еще из самой середины, то и вилы можешь поломать, начинай с краю… Вилы втыкай наклонно, не отвесно!.. Теперь же, когда поднимешь вилы, смотри, с какого края легче поддается…
Ильма сидит, вернее, облокачивается на высокую скамью перед ткацким станком. Мать стоит рядом с ней, собираясь что-то сказать. Чувствуется, что это ей не легко. Она перекатывает слова во рту, как горячую картошку, и наконец решается:
— Я хочу тебе вот что сказать — женщине не пристало курить!
Ильма не отвечает. Она рассматривает ткацкий станок и украдкой царапает его край.
— Про пожилых я ничего не говорю, пусть делают что хотят, но молодая женщина должна беречь свое здоровье! Ведь дым — это ж яд для ребенка! — Мать говорит так, будто хочет утешить Ильму.
— Может, у нас и не будет детей, — капризно бормочет Ильма, не поднимая глаз.
— Как это не будет? — пугается мать и тут же старается обратить все в шутку. — Вроде бы все у вас на месте, люди еще молодые! — Она выговаривает слова с каким-то напряжением, но бодрым голосом и с радостью на лице.
Ильма очень серьезно смотрит на мать и произносит:
— Я боюсь детей!
Мать жует губами, от неожиданности не зная, что на это ответить, затем говорит:
— То наши детишки, они надоедают тебе! Калле, как волчок заводной, ни минуты не посидит на месте, а Кати все время за тобой бегает!
— Нет, нет, — поспешно восклицает Ильма. — Я сама виновата, у меня со всеми детьми так!
— Свои дети не могут надоесть! Они совсем другие!
— Ну да?.. — неуверенно тянет Ильма.
— Точно-точно, — подтверждает мать. — Когда я еще девушкой была, ой как мне дети не нравились, вякают только, а когда свои пошли, я поняла… С муками носишь — вот и полюбишь…
— Да, а после с ними всю жизнь одни заботы, — тихо, мрачно произносит Ильма.
— Не одни заботы, радости тоже! — говорит мать.
В эту минуту в жилую ригу с отчаянным криком врывается Кати:
— Калле упал с крыши и разбился вдребезги!
Не заметив стоящих у ткацкого станка, она мчится прямо на кухню и зовет неизвестно которую бабушку.
Мать вздрагивает и спешит к хлеву. Ильма в нерешительности делает несколько шагов вслед за нею, но ее опережает Оскар, глаза у него широко раскрыты, на лице злость и досада, он готов наорать на кого угодно, за ним спешит Мийя со страдальческим выражением на лице, следом за нею Кати; потом появляется Эве, она торопится, руки у нее сцеплены под подбородком; она замечает стоящую у станка Ильму, приостанавливается на мгновение, словно раздумывая, кидает на Ильму вопросительно-отчужденный взгляд, от которого Ильма вздрагивает — это как будто ее собственный взгляд, устремленный откуда-то из черной бездны в ее нутро; но вот и Эве проносится мимо… Ильма медленно, неуверенным шагом следует за остальными.
Из свиного станка в хлеву доносятся вопли Калле и ругань Малл:
— У, негодник, хотя бы смотрел, куда лезешь! Чердак — не место для игр!
Работа прервана. Март тоже вошел в станок. Ильмар и Энн, опираясь на вилы, стоят по обе стороны входа в станок, как часовые; мать, Мийя и Оскар толпятся в дверях хлева; Эве, стоя на высоком пороге, заглядывает через их головы, ее глаза широко раскрыты от испуга, из них готовы брызнуть слезы.
— Что случилось? — растерянно спрашивает Оскар.
— Мальчишка провалился сквозь потолок, — сообщает Март с мрачным спокойствием, словно ничего особенного и не случилось.
Малл причитает высоким жалобным голосом:
— Потолок прогнил, даже ребенка не держит!
Оскар понемногу приходит в себя, в упор смотрит на Калле, который в полный рост стоит на собственных ногах и лишь изредка всхлипывает и что-то зло бормочет себе под нос. Оскар с облегчением вздыхает и разражается бранью:
— Чертов мальчишка, смотри, куда лезешь! Ну, теперь ты у меня отведаешь ремня!
Калле снова начинает реветь: «Ыыы…»
Вмешивается Малл:
— Какого еще ремня! Чего ты грозишься! Ребенок и без того расшибся, гляди, как бы сотрясения мозга не было, ребенка уложить надо, а ты — ремня!
— Никакого сотрясения тут нет, — говорит Март, — отличный мягкий навоз, падай как в вату! Хорошо, станок еще не успели вычистить!
— Да-а, теперь я весь в навозе! — хнычет Калле.
— Ничего, навоз полезен для легких! — говорит Энн, не в силах сдержать смех.
Мийя тоже выходит из оцепенения и начинает причитать:
— Бедный мой мальчик, как же ты так!
Мать как будто извиняется:
— Надо же, у меня это место отмечено, да откуда ребенку было знать!
— Однажды мать и сама провалится! — мрачно предсказывает Март.
— Да нет, я тут не пролезу! — веселым голосом восклицает мать. — Одна доска всего! А у меня габариты дай боже!
Энн неожиданно взрывается:
— Черт, этим торфом ты скоро весь хлев сгноишь!
— А что же мне скотине на подстилку класть? — спрашивает мать.
— Скотине! — передразнивает Энн. — Черт возьми, вместо того чтобы в этом дерьме топтаться, мы бы лучше тебе потолок починили! Все разваливается!.. Если бы это видел отец — потолок ребенка не держит!
— Здесь нужно все время кому-то жить, работать, за два выходных ничего не успеешь! — говорит Март.
— Вот и живи здесь! — огрызается Малл, давая разрядку своим нервам. — Только и твердишь — надо бы да надо бы! Ты здесь хозяин!
— У меня в городе работа, — говорит Март как бы оправдываясь, словно он чувствует себя виноватым в том, что живет не здесь и потому дом разваливается.
— Чего ж ты такую специальность выбрал, — не отступает Малл, — пошел бы в сельхозакадемию!
— Чего ты к Марту привязалась! — сердится на сестру Энн.
— Чего привязалась!.. Два сапога пара! Один в министры метит, второй в профессора, а о матери никто не думает!
— Перестань, — машет рукой Энн.
— Ладно! — сам себе говорит Март, резко выпрямляясь, и со злостью, громко, на весь хлев произносит: — А теперь за работу! И кому здесь делать нечего — вон из хлева!
Порядок восстановлен — почему-то никто не возражает Марту.
— Иди отдрай мальчишку! — говорит Малл Мийе, потому что сама она остается работать в хлеву.
Ильма, тоже наконец появившаяся в дверях хлева, Эве, Оскар, Кати и последней Мийя, держа за руку Калле, — покидают хлев. Мийя все еще всхлипывает. Она повторяет про себя: «О ужас, о ужас!» — но достаточно громко, так что Калле слышит это и обиженно спрашивает:
— Почему ужас?
Он думает, что он и есть этот самый ужас.
— Да просто так! — вздыхает Мийя, но она счастлива, потому что этот измазавшийся мальчонка рядом с ней словно ее маленький Арви, восставший из праха, но не вывалянный в навозе, а перепачканный землей, и сейчас она его отмоет.
А Эве неловко, она стыдится своего испуга.
«Мне пора бы уже знать, что в этом доме никогда ничего не случается!» — выговаривает она сама себе.
Мать пытается найти себе дело в хлеву. Она пристает к Ильмару:
— Пусти, дай я тебя сменю! Ты уже поработал!
Однако Ильмар не слушает ее, ему кажется, что именно теперь он понял, в чем загвоздка. А Март вновь так прикрякивает на мать, что та испуганно вздрагивает и перед ее глазами опять возникает образ старого Магнуса:
— Нечего тебе тут делать!.. Ильмар может отдохнуть, а твое место не здесь!
— Тише, тише, — полушутливо, быстро приходя в себя, произносит мать. — Где же мое место, как не в хлеву!
Март сердито глядит на нее и говорит:
— Не здесь! Твое место там, где твоя скотина — коровы-то небось не доены, а на дворе уже вечер!
— Так-то оно так, — будто соглашаясь, отвечает мать, — если вы без меня управитесь… Тогда я заодно и к кадакаской Маали схожу. Хоть женщины и обещали ее навестить, а я все-таки схожу…
Уходя, она думает, что Магнус-то на самом деле не был злым, он только делал вид, будто сердится. Но Ильму такие наскоки могут испугать. Надо непременно сказать об этом Марту…
Теперь в хлеву остались одни ее дети. Ах да, здесь еще Ильмар, но он не в счет. Тихо сопя про себя, он упражняется в плавном «поддевании» навоза и, похоже, ничего вокруг себя не замечает — не встанут же у него уши торчком, даже если он ко всему внимательно прислушивается.
— Черт подери! — ругается теперь и Март. — Мать троих детей подняла, и все равно должна жить одна!.. Черт! Шестой год живи в Эльвининой шафрейке, все время первый-второй на очереди, а квартиры не дают!
— Теперь у тебя степень есть и жена тоже, получишь и квартиру! — успокаивает его Малл.
— Так новая беда — у Ильмы большая квартира, будто это ее квартира! У нее там даже своего угла нет!
— Дрянное у вас учреждение! — говорит Малл. — Вот Энну на новом месте сразу квартиру дали!
— Если бы мать прописалась к Эльвине, то и у меня бы уже была квартира!
— Тогда бы ей пришлось продать скотину, — продолжает Малл.
— Все равно ей придется с ней расстаться! — произносит Энн, ему совестно от этих разговоров о переселении матери, потому что у него есть квартира и нет там тещи, как у Малл. — Какой смысл держать такое стадо! У нас ни у кого нет времени приезжать сюда на помощь каждую неделю!
— У нее и у самой уже сил нет, — поддакивает Малл, — в один прекрасный день свалится…
— Она не сможет жить без животных! — возражает Март. — Она всю жизнь держала скотину, он иначе не умеет!
— Не умеет, — передразнивает его Энн, — сумеет, если иначе нельзя!.. Каждый должен понимать, что ему по силам! — повторяет он слова своей жены.
— Старого человека не перевоспитаешь! — возражает Март.
— Она и в городе не привыкнет! — говорит Энн.
— Мать любит, чтобы вокруг были люди, — продолжает Март, — она не то что наш отец был — один как волк! Если б у нее была комната, куда можно поставить ткацкий станок, да два-три внука…
— Хе-хе! Так давай стряпай их побыстрее! — восклицает Малл. — Что-то ты с ними запаздываешь!
Март в ответ только сердито сопит. Малл, как и мать, умеет всегда все испортить. Таковы уж женщины, — говори им сколько угодно, а они все равно сделают по-своему! Разве он не советовал матери уже много лет назад, сразу же когда умер отец, чтобы она прописалась к Эльвине, потому что иначе он никогда не получит квартиры, одинокому никто не даст. Так нет, с ней как будто на разных языках разговариваешь, она знай свое толкует: я бы к тебе переехала, да у тебя нет для меня места…
В птичьи трели врывается блеянье овцы: «Бее?.. Бее!..» — то растерянное, то требовательное, будто овца бегает по лесу, подрагивая хвостом, и ищет своих собратьев. Но ей никто не вторит. Да и овцы с дрожащим хвостиком нет.
По лесной дороге бодро семенят маленькие ноги с широкими ступнями в утративших блеск калошах, крепкие икры обтянуты хлопчатобумажными чулками, под которыми проступают узлы вен. Время от времени ноги останавливаются, носками немного вовнутрь, и вот тогда-то и раздается «бее», а порой и «бяша-бяша!».
После каждого «бее» мать прислушивается, но ответа нет. Здесь, в густом лесу, стоит полумрак. Лучи вечернего солнца пробиваются редкими пучками сквозь густые вершины елей. И тихо здесь — птичье пение доносится как будто издалека, может быть, с вырубки впереди. Под большими елями мать кажется совсем маленькой и одинокой. Она будто советуется с лесом, не получая ответа. Затем она идет дальше, неся в руках бидончик с молоком…
Энн и Март опрокидывают на краю клеверища очередную телегу с навозом, ставят телегу на колеса и закуривают.
— Черт, с одной лошадью никогда и не управишься! — ругается Энн.
А Март, как бы заканчивая ранее начатый разговор, произносит:
— Тебе надо было раньше диссертацию кончать. Вряд ли у тебя на новом месте время останется…
— Будет оставаться, — отвечает Энн, — в наши дни без степени нельзя!.. Ведь у меня не было другого выхода! — добавляет он с горечью, как бы оправдываясь, а может быть, и от усталости. — Место не ждало! Как-никак — это продвижение вперед!
— Оно конечно, — соглашается Март.
— Это только первый шаг — оттуда и дальше пути открыты, ведь я самый молодой начальник отдела.
— Подотдела? — исправляет его любящий точность Март.
— Это не суть важно! Стариков-то больше не выдвигают! Нужно стремиться вперед, пока есть возможности! Иные считают это карьеризмом…
— Ну, не знаю, — мнется Март.
— Да, да, считают. А почему? Потому, что у меня есть силы и желание идти вперед! У других папаши и мамаши все на тепленьких местах, покупают им машины, достают квартиры, они не ведают никаких забот, даже понятия не имеют, что значит стремиться к чему-то, вот они и презирают тех, кто хочет продвинуться. Они и не представляют, что это такое — идти вперед, рассчитывая только на себя… Скажи, почему именно тем, кто вырос в деревне, бывает так трудно? Будто они виноваты… А этот дом здесь как кандалы! Сколько я успел бы сделать за эти субботние и воскресные дни!
— М-да, — тянет Март, некоторое время молчит и затем спрашивает: — А к чему нам вообще все это?
Энн с удивлением смотрит на него.
— Это в нас от деревенского труда осталось, — продолжает Март, — все время тебя как будто подхлестывают: бери охапку побольше, пошевеливайся поживее! Знаешь, эти слова матери до сих пор иногда звучат у меня в голове, будто кнут щелкает… Если бы она дала мне время подумать, я бы, наверное, пошел на лесотехнический, не было бы с ней теперь никаких забот…
— Да, но ведь она же погнала нас в город! — восклицает Энн. — Зачем Малл нужно было непременно поступить в техникум легкой промышленности! — И от этого открытия ему становится намного легче.
А мать продолжает настойчиво звать овец, теперь уже вблизи ольшаника. Овцы любят забираться в заросли… На вырубке около пня лежит кучка блестящих темно-коричневых горошин. Их могла оставить и косуля, но мать тщательно исследует их, нюхает и успокаивается: пахнет овцой. Довольная, она отламывает от ольхи ветку и втыкает ее в землю рядом с пнем. Затем идет дальше, время от времени из лесу доносится: «бее!.. бее?»
В задней комнате Маалиного дома потолки низкие. Здесь стоит полумрак. Окно маленькое, с четырьмя одинаковыми квадратиками, не то что на хуторе Марди. Под окном железная кровать. Маали сидит на кровати, ноги ее укутаны одеялом. Это большая толстая сгорбленная старуха. Но несмотря на сутулость, она держится с достоинством, будто не жизнь ее согнула, а просто потолок слишком низкий и она в любое мгновение может грозно выпрямиться. Черты лица у нее своенравные, упрямые. Но сейчас она выглядит бодрой, решительной, словно готова все стереть с лица земли.
К кровати прислонены костыли. В изголовье, около ножки кровати, стоит начатая бутылка водки.
Длинные седые волосы Маали распущены — мать расчесывает их. Она так поглощена этим занятием, что время от времени даже облизывает губы кончиком языка. Рядом с участливым видом стоят другие деревенские женщины, будто понятые при какой-то важной процедуре. Маленькая, сухопарая и подвижная Лийне с хутора Яагу нашла себе место у изножья кровати. Не сходя с места, она беспрерывно меняет положение рук: то скрещивает их на груди, то трет о передник, все время норовя вмешаться в разговор. Мильде с хутора Михклитоома, сложив руки на груди, спокойно стоит посреди комнаты; хотя вид у нее и серьезный, от всего ее полного рыхлого тела веет добродушием, а широкое лицо с маленькими узкими глазами готово расплыться в улыбке. На стуле ближе к изголовью, уклоняясь от падающих из окна лучей заходящего солнца, ссутулившись сидит высокая костистая матсиская Мари, с губ ее не сходит презрительная усмешка.
— Нет, я всю жизнь не умела лошадь запрячь. Я лошадей боюсь, — разъясняет мать, и похоже, что она не стыдится этого.
Михклитоомаская Мильде, все так же продолжая стоять посреди комнаты, как огромный столб, медленно тянет:
— М-да, мужицкая работа, она мужицкая работа и есть…
Маленькая яагуская Лийне тоже встревает в разговор, словно она не согласна со сказанным:
— Кобыле да машине — им мужская рука нужна!
Произнося это, она успевает скрестить на груди руки, затем потрогать железные прутья кровати и пригладить передник.
Но Маали, властно, резко дернув головой, — так что у матери чуть не выпадает из рук гребенка, из-за чего она недовольно сдвигает брови, — заявляет:
— Ерунда все это! Для меня всю жизнь работа она работа и была! Я запросто и машину водить научилась бы. В моих руках наш каурый был что твоя овечка!
— Так тебе бабскими делами и не довелось заниматься, — говорит мать, — твой Сийм даже суп для тебя варил!
— Ну и что?! — восклицает Маали с радостным удивлением. — Ну, варил! Хе-хе… Он ведь крестьянской работы не делал — барышничал или на кухне возился, а мне подавай косу либо вилы — вот моя работа! — Она оживленно поворачивается к матери, так что та роняет гребенку: — А как мы с твоим Магнусом наперегонки косили! Помнишь еще?
— Ну-ну, — говорит мать, поднимая гребенку и снова начиная причесывать Маали. — Много ли я-то на покосе бывала — Магнус сам был работник что надо, а там и парни подросли…
— Да, — слышится глухой монотонный голос, идущий будто из-под земли, голос матсиской Мари, — Магнус здорово с косой управлялся…
Мари сутулится, словно потолок низок для нее даже когда она сидит, и продолжает так же презрительно-горько усмехаться, как будто ей известно еще кое-что, о чем она предпочитает умолчать.
Ильма идет по обочине канавы. Канава широкая и прямая, как железная дорога. Изредка канава делает резкий поворот и затем снова тянется дальше, прямая, как стрела. По обе стороны канавы то возвышаются пологие холмы, то ширятся топкие пойменные луга, над которыми сейчас, в этот тихий весенний вечер, повис туман… Ильму окружает глубокая и холодная тишина. Лишь откуда-то издали доносятся звуки, напоминающие воркование голубей — такой странно знакомый городской звук! И все же не совсем такой, как в городе: более громкий, гулкий, протяжный… Канава бежит слева. Справа чернеет колхозное поле. И совсем не к месту, посреди поля, торчит старый дом, длинный, серый и низкий, похожий на поваленное дерево. Дорога, дугой прорезая поле, ведет к дому.
Ильме никогда прежде не доводилось видеть такого длинного дома, хотя на хуторе Марди тоже под одной крышей уместились жилые помещения, рига и хлев. Здесь, видимо, есть еще что-то. Жилая часть не длиннее, чем в Марди. Может быть, к хлеву пристроен какой-нибудь амбар или сарай?.. Окошки маленькие — черные дыры в длинном сером строении… Дом, вероятно, заброшен: крыша над хлевом прогнила, торчат голые стропила, в покрытой дранкой крыше над ригой чернеют провалы, лишь над жилой частью кровля вроде бы получше.
Ильма обходит дом. Одним концом он подступает к дороге. С другого конца — сад, со стороны комнат голые яблони, около хлева заросший кустами и травой полуразрушенный погреб и развалины какого-то строения: еще цел один угол, сложенный из бревен. От развалин к входной двери дома тянется извилистая тропинка. Ильма раздумывает, войти или нет. Она боится, и войти ей хочется именно потому, что боится. Вообще-то она даже не боится, просто нервы напряжены… Дверь со скрипом отворяется. Ильма вздрагивает и отскакивает назад. Навстречу ей бодро ступает свекровь.
— Что же ты, детка, бродишь здесь одна поздно вечером? — издали кричит ей мать. — Тоже овец ищешь?
Ильма испуганно кивает. Ей ужасно неловко, что ее застали здесь.
— Ничего, найдутся и овцы! Я пообещала бабам, что в награду дам пару варежек и кусок шпику! Это не впервой, что овцы убегают, но чует мое сердце, найдутся они! Хорошо, что не на цепи были — а то бы удавились! А теперь не страшно — волков-то у нас нет! — толкует мать, шагая рядом с Ильмой.
Ильма слушает и недоумевает. Чего это свекровь поздним вечером шастает по заброшенным домам? Ей так и хочется потрогать ее пальцем, чтобы убедиться, действительно ли это свекровь…
— Я думала, этот дом заброшен, — начинает она осторожно.
— Да нет, есть еще там живая душа, — объясняет мать, — кадакаская Маали — хворый человек, обезножела совсем… Крышу можно бы и подправить, да она против, говорит, ни к чему, и в богадельню не хочет — смерти ждет, только смерть не приходит, когда лежа в постели ее ждешь, а вот когда работаешь, то враз свалит… А когда-то здесь богато жили…
От одежды матери знакомо пахнет молоком и навозом. Пальцы Ильмы касаются ее платья и передника. И внутри у нее становится так хорошо и тепло, хотя от холода зуб на зуб не попадает.
— Я никогда не бывала здесь, с Мартом мы всегда в другую сторону ходили.
— А я люблю это место, — говорит мать, — отсюда недалеко до дома моих родителей. Здесь, у реки, были наши покосы…
— Разве это река? — удивляется Ильма. — Я думала, это канава!
— Это теперь ее углубили и выпрямили, а раньше река была! Раков полно! Во время сенокоса каждый раз верши ставили, потом перекупщики приходили, забирали…
— Март никогда не водил меня к твоему дому, — произносит Ильма, уже давно собираясь расспросить свекровь про ее отчий дом, ведь она человек дотошный.
— Ох, до него отсюда еще порядочно… Да и развалился он уже совсем! Брат велел присматривать за ним, когда в лес уходил, да куда мне: дети маленькие, Магнус тоже в лесу скрывался, а потом под мобилизацию попал — в наших местах война уже прошла к тому времени, сколько слез тогда выплакала, а задним числом смотришь — оно и к лучшему вышло, сам живой вернулся и у сыновей бумаги чистые, а брат так и пропал… Другие мужики сказывали — помешался он в лесу да и удрал куда-то, никто не смог удержать его… Иной раз я и сейчас еще думаю: вдруг объявится, а дома-то и нет… Да, в семье у нас было пятеро детей, теперь кто за морем, кто в могиле…
Несмотря на грустный рассказ, лицо у матери просветленное, будто она говорит вовсе о том, как девушкой ходила на покос: неделями дома не бывали, еду брали с собой, а на опушке леса сооружали уборную — чтобы было удобно ходить по нужде.
По телевизору идет передача клуба рекламы. Вся семья, кроме Кати, собралась в горнице. На широком диване напротив телевизора устроились Эве и Калле, они сидят, обхватив руками колени и прижавшись к ним подбородками. Рядом на стуле, опустив руки, выпрямив спину и вытянув шею, сидит Мийя, левым ухом повернувшись к экрану, время от времени она спрашивает: «Что он сказал?!.» Энн и Оскар сидят в креслах. Оскар, вытянув ноги и выпятив живот, сладко похрапывает; Энн невидящим взглядом уставился в телевизор. Мать сидит на стуле по другую сторону стола, в руках у нее коробка с бигуди. Малл накручивает ей волосы. Волосы у матери короткие, седые, редкие. Ильмар сидит на полу у книжной полки. Прислонясь к стене, он углубился в книгу «Эстонские народные ковры». В самом дальнем углу на диване, около теплой стены, лежат Март и Ильма, повернувшись к телевизору затылками. Они держатся за руки, перебирают пальцы друг друга и, точно сговорившись, глядят в потолок, правда, не в одну точку. После бани все чистые, распаренные и разомлевшие.
Ильмар что-то бормочет себе под нос и вдруг так резко вскакивает, что все на мгновение оборачиваются в его сторону — даже Оскар просыпается.
— Ты только посмотри! — спешит Ильмар к сестре, чтобы, как всегда, поделиться с ней своей находкой, если Ильма оказывается под рукой. — Это же просто мистика — о чем она думала, когда творила такое? — Его поразил большой темно-серый многоугольник в центре алеющего ковра.
— Что там? — оборачивается мать.
— Ну-ну! — сердится Малл, чуть не выронив от такого неожиданного рывка расческу. Она дергает мать за волосы, но и сама тянется к книге.
Оскар сонным взглядом окидывает комнату, замечает Калле, притулившегося в углу дивана, и прикрикивает:
— Эй, малый, спать!
— Не-е, — тянет Калле. — Сегодня будут показывать «Неуловимых»!
— Кати давно уже спит, — уговаривает его бабушка Мийя.
— Ей это неинтересно, она девчонка! — протестует Калле, на что Оскар добродушно смеется.
— Там стреляют! — выкрикивает Калле, ему кажется, что сейчас самое время для шуток.
И дядя Энн тоже смеется:
— Молодец, парень!
А Малл, вздыхая, говорит:
— Эти мальчишки просто помешаны на стрельбе! И Калле тоже — дома ни одного бумажного кулька не осталось: он надувает их и превращает в хлопушки!
Энн смеется еще громче:
— Парень что надо!
— Хвали его, хвали! — сердится Малл. — Как бы еще патрон где не раздобыл! Я не забыла, как из-за вас у меня душа болела!
— И сразу мчалась домой ябедничать!
— А как же иначе! От вас бы мокрого места не осталось!
— Ну-ну, — лениво встревает Март, — не такие уж мы дураки были! Немного я в этом деле все же разбирался.
Вообще-то Малл не была ябедой, но она очень боялась выстрелов и однажды, выведав, где у них тайник, уволокла весь запас патронов.
— А где они достали патроны? — интересуется Калле.
— Нашли где-то на болоте. После войны они везде валялись, — поясняет Малл.
— Ох, я не вынесу этих разговоров! — пронзительно вскрикивает Мийя и выбегает на кухню.
Все замолкают, а Калле решает завтра же непременно отправиться в лес.
Вскоре Мийя возвращается, глаза у нее слегка покраснели, а вокруг рта остались невытертыми капельки воды.
Мать переводит разговор на другое, чтобы нарушить гнетущую тишину:
— Калле, а ты знаешь, что завтра придется очень рано вставать — мы пойдем искать овец?!
— В лес, да? — спрашивает Калле.
— В лес! — отвечает деревенская бабушка.
— И к болоту? — допытывается Калле.
Энн, занятый настройкой телевизора, говорит:
— Неуловимые все твое стадо в лес бы загнали, из милосердия, чтобы ты себя работой не гробила, и настал бы в доме покой!.. Треплешься где-то с бабами, телевизор не смотришь, а тут как раз показывали крупную ферму — на тысячу коров!..
Но мать не слушает его.
— Видела я эти фермы! — с неожиданной горячностью прерывает она Энна. — Сущая беда: животные на голом цементе, коровы яловые, телята дохнут. Попомните мое слово, придет день, и все коровы на свете переведутся!
— Эх! — презрительно и недовольно машет рукой Энн: с матерью бессмысленно спорить.
Ясное весеннее утро. Вся семья, кроме Мийи, Кати и Калле, спящего сном праведника и способного проспать все на свете, — собралась у входа в поскотину. День обещает быть пригожим, однако утро прохладное, и у всех поверх рубах и халатов накинуто что-нибудь теплое: куртка или вязаная кофта. Молодежь спросонок жмурится от солнца. Энн, выпятив подбородок, проводит смотр своего войска, похоже, настроение у него отличное, он чувствует себя при деле и командует:
— В лес пойдем по матсиской поскотине, вчера ветер с той стороны дул, туда они, должно быть, и подались!
«Войско» движется вдоль кромки поля в направлении соседской поскотины. Впереди деловито, бодрым шагом выступает Энн. За ним семенит мать, следом трусит собака — рыжая длинноногая дворняга, вид у нее независимый и внимательный, кончик одного уха разодран и болтается.
Мать рассуждает:
— И то верно, лучше отсюда пойти, заодно я матсискую овцу прихвачу — на мой голос они вчера не отозвались!
— Правильно, одолжи овцу! — чуть презрительно передразнивает ее Энн. — Твой пес все равно след брать не умеет! Если бы жив был мой Раки… — с горечью добавляет он… Собака, опустив нос к земле, уже обогнала их и большими прыжками несется дальше.
— Назад, Мури! — кричит Энн, но собака только машет хвостом.
Хутор Матси, утопая среди высоких деревьев и кустов сирени, радует взор. Однако строения его старые и запущенные. Гонтовая крыша заросла мхом и около трубы провалилась, так что гребень изогнут дугой, как спина хозяйки дома, только в обратную сторону. Матсиская Мари стоит во дворе у ворот, а мать уже в поскотине и тянет за поводок овцу. Мари, как и недавно на хуторе Кадака у Маали, усмехается, сжав губы в тонкую полоску. Непонятно, что кроется в ее усмешке: то ли злорадство и зависть, то ли, наоборот, смущение. Пожалуй, она все же скорее смущена при виде такого множества городских, которые снуют по поскотине — молодые, крепкие, — и она говорит:
— Ну, раз уж у тебя столько помощников, то мне и незачем идти…
В конце поскотины, там, где она сворачивает в заросли, Энн останавливается, ждет, пока запыхавшаяся мать догонит остальных, и начинает раздавать указания:
— Так, дальше разобьемся в цепочку! Парочки отправятся в лесок!
Эве заливается краской, а Оскар, выпятив живот, весело смеется: «Гы-гы!», польщенный тем, что их с Малл тоже считают парочкой; он даже обнимает Малл за талию и пытается притянуть ее к себе, и хотя жене такая откровенность не совсем по душе, она все же удовлетворенно фыркает.
Энн как будто не замечает ничего, он сказал это как бы между прочим и продолжает отдавать распоряжения, но не приказным тоном, а довольно мягко, словно предлагая свой план, против которого каждый может возразить:
— Ты, Март, ступай с Ильмой вдоль покоса, а потом краем поля — ведь не побежали же они по открытому месту!
С Малл он обращается менее обходительно:
— Ты и Оскар двигайте прямо через кустарник и держите ухо востро, не прозевайте, если блеять будут!
Затем, нахмурив брови, он смотрит на мать, словно что-то прикидывая:
— Шагай прямо по дороге и в кусты не суйся — иначе мы перепутаем голоса и кинемся ловить матсискую овцу… Не торопись и не обгоняй нас!.. Ты, Эве, — кивает он в сторону племянницы, — пойдешь с Ильмаром вдоль берега — с одной стороны река, с другой мать со своим «горном», так что парня в кусты утянуть не удастся! — От такой пошлости Эве снова заливается краской и кидает на Энна и Ильмара полные ненависти взгляды.
— Так, сам я тронусь по этой дороге — сделаю круг, — заканчивает Энн, — встретимся всё на краю пустоши. — Разумеется, он предпочитает идти вкруговую, потому что ему, как и матери, не по нраву плестись еле-еле.
Все это время Март глядит на брата с легкой усмешкой, вроде бы добродушно, но как бы и подтрунивая. Энна это страшно раздражает. Март словно издевается над тем, как он отдает распоряжения. Только чего тут смеяться — командовал бы сам! Но он даже рта не раскрывает! Кто-то должен и этим заниматься — не идти же им скопом или туда, куда каждому в голову взбредет!
«Вот так всегда! — с горечью думает Энн. — Кто сам ничего не делает, тем, конечно, хорошо смеяться и критиковать!»
Затем они расходятся в пяти направлениях. Все плетутся медленно, за исключением Энна, который ступает размашистым шагом, спина у него выпрямлена, голова гордо поднята, словно он куда-то торопится… Дольше всех видна мать — остальные сворачивают в заросли кустарника, она же идет прямо по дороге. Мать старается идти мелкими шажками, но все равно движется слишком быстро, да и овца, которая вопит, как иерихонская труба, тянет ее вперед… Постепенно дорога поворачивает, и мать тоже скрывается за деревьями. И вот больше никого не остается, лишь безлюдная дорога, купающаяся в солнечных лучах, да птичий щебет; время от времени издали доносится блеяние, а со стороны лугов громкое тетеревиное воркование, прерывистое — поскольку дело близится к полудню.
Малл и Оскар продираются сквозь кустарник. Малл уверенно шагает впереди, Оскар плетется за нею. Под ногами трещат сучья, лицо все время приходится оберегать от веток. Местами заросли настолько густые, что надо сгибаться и раздвигать ветви руками… Похоже, в своих мыслях Оскар и Малл сейчас далеко отсюда. Они даже не смотрят ни по сторонам, ни под ноги, не выбирают дороги получше, не прислушиваются, не блеют ли овцы, они идут напролом в том направлении, которое указал им Энн. Идут потому, что надо идти, да и кому может доставить удовольствие такое блуждание в зарослях. Когда кустарник редеет и переходит в вырубку, они, облегченно вздохнув, начинают обсуждать свои повседневные дела. Малл говорит более резко и быстро, Оскар с ленцой, немного гнусавя. Оскар как бы рассуждает вслух, но Малл своей железной логикой не оставляет камня на камне от его рассуждений.
— Не знаю, есть ли смысл возиться с этой дачей? — осторожно начинает Оскар.
— Зато как хорошо, когда она будет готова!
— Так ли уж она нужна нам? Ведь здесь отдыхать приятнее! Была бы приличная машина — тогда ездить сюда пара пустяков!
— Ну да! — повышает голос Малл. — Где ты возьмешь эту приличную машину! Даже если б деньги были, все равно не достанешь! — Оскар ведь выяснял: за обычные «жигули» запрашивают восемь с половиной, было б еще за «люкс»!
— Но ведь дачу можно обменять на «люкс»…
— Дачу на машину? Да ты соображаешь, что говоришь! Сейчас за дачу дают в два раза больше — конечно, зависит от дачи и района!
— Так я и говорю — еще и деньги останутся: можно будет гараж поставить…
— А сам где будешь летом отдыхать?
— До сих пор нам всем тут места хватало. Детям здесь лучше всего — молоко от своей коровы и… Отличная парная баня. Не то что эти финские с электрообогревом.
— Да, но все это до поры до времени, пока мать здесь! — отвечает Малл.
Оскар ленив до невозможности, ему надо все разжевать и в рот положить, сам бы он только спал, таков уж он есть, этот единственный сыночек в семье — хоть бы его брат был жив!
— Когда матери не будет, здесь ничего не останется. Сейчас-то у тебя, да, свое молоко, а тогда ходи по деревне и клянчи, только и деревня опустеет, много ли здесь дворов-то осталось, вот и живи тогда один как волк!.. Сейчас приезжаешь сюда как к себе домой, а когда матери больше не станет, то и Эннова женушка, пожалуй, будет здесь появляться. Да и Март с Ильмой небось детьми обзаведутся, где же мы все разместимся, к тому же наследник-то Март!.. У нас трое детей, они подрастают, на своей даче сад разобьешь, теплицу поставишь, не надо думать, что можно, а что нет, сам себе хозяин, а тут со всеми делись, со всеми считайся…
— Да, да, — бормочет вконец утомившийся Оскар, ковыляя с легким посапыванием вслед за Малл. Но постепенно он собирается с духом и пробует подступиться с другого конца:
— Совхоз «Ранна» строит для своих работников дома в кредит, тут тебе и за дачу, и за квартиру сразу чистые денежки — тогда и дачи никакой не надо, и свой дом будет. Море под боком, да и до города рукой подать…
Дался Оскару этот совхоз! Март и Энн знай себе подначивают его — это они ему мозги заморочили, сам Оскар и понятия не имеет о жизни в деревне!
— Даже не говори мне об этом! — сердито прикрикивает Малл на Оскара — пусть они сами едут в деревню! Март теперь в высоких сферах вращается, среди всяких художников и писателей, и считает, что сестре, кроме хлеба и картошки, больше ничего не надо! Да, у нее нет высшего образования и она понимает, что знаний у нее меньше, чем у братьев, так неужели и ее дети должны поэтому остаться неучами?! Почему она гоняется за книгами? Март, видите ли, и в сценарии досадует, что у сестры пылятся на полках тома «Эстонской Советской Энциклопедии» и «Сокровищницы»[3], а ему энциклопедии не досталось. Только вовсе они не пылятся! Калле что ни вечер роется в энциклопедии! У ее детей и должно быть больше книг — раз уж она сама не доучилась, то где же ее детям-то знаний набираться! Она прекрасно понимает, какое значение имеют для ребенка большой город и его среда. Вот Эве унаследовала ее фигуру, но манеры у нее куда изящнее, чем у нее в те же годы были… А Оскар снова и снова возвращается к этому разговору, долбит как дятел! В городе жить не хочет и дачи одной ему, видите ли, мало…
— Когда мы достроим дачу, мы сможем поменять ее и квартиру на дом в городе, например, в Меривялья[4], там ты будешь жить как в деревне, чем твой совхоз лучше! — высказывает Малл мудрую мысль, от которой сердце Оскара наполняется радостью.
Да, Оскар не может получить от дачи полного удовлетворения. Там хорошо жить летом, но половина жилья все-таки остается в городе. Вот и мотайся между городом и дачей! А поздней осенью будет так жаль покидать этот домик, такой одинокий, заброшенный, с забитыми окнами, пригорюнившийся на ветру и под дождем… Его отец был домовладельцем. И запомнил он своего отца высоким, внушительным, стоящим посреди залитого солнцем двора, с прищуренными глазами, выпяченным животом, заложенными за спину руками, деловито прикидывающим, что следует подправить у дома… Оскар сумел бы и не поленился бы работать, но он хочет, чтобы вся его работа и жизнь уместились под одной крышей. Тогда бы он наводил порядок в своем доме, возился в гараже с машиной, возводил в саду теплицу — не спеша, по мере своих сил. И мальчишку научил бы столярному и слесарному делу, научил бы всему, что может понадобиться в жизни. Поначалу, конечно, пришлось бы продолжать эти нудные поездки на работу: пять раз в неделю рано утром в город и вечером обратно. Но ведь не так уж много и до пенсии осталось — всего каких-то двадцать лет…
Леса здесь красивые. Высокие ели перемежаются с кустами лещины и березами. Кое-где тропа бежит по бровке широкой прямой канавы, местами же обочины крутые и глинистые и кустарник подступает к самому краю, и тогда тропа петляет среди зарослей, то поднимаясь вверх, то спускаясь в ложбину, к старому руслу реки. Там сейчас распустились вербные барашки, жужжат пчелы, земля покрыта ярко-желтыми калужницами.
Эве любит гулять здесь в одиночестве, погруженная в свои мысли. Ей кажется, что тут скрывается нечто таинственное, загадочное. Извивы бывшего русла реки и прямая канава — это словно в старую сказку, прекрасную и тревожащую, вторглась повседневная жизнь. Эве нравится ступать почти крадучись и представлять себе, что вот сейчас, за черемуховой рощицей, что-то откроется… Но только в данный момент ей не до мечтаний. Да и красться она не может. Ей мешает Ильмар. У нее такое чувство, будто Ильмар следит за ней; она кажется сама себе скованной и неуклюжей, и спина у нее действительно деревенеет, она то и дело спотыкается, ей стыдно, и потому она спотыкается еще чаще. И все это злит ее, ведь это ее лес, тут она чувствует себя такой гибкой и ловкой, когда бывает одна… Она рада бы оглянуться и заставить Ильмара потупить взор…
Однако если бы она оглянулась, то увидела бы, что Ильмар ее и не замечает. Он шагает вслед за Эве, погруженный в собственные мысли. Он доволен, что может ступать вслед за кем-то, не думая, куда идти. Он не замечает ничего вокруг — перед его глазами все еще стоит тот серый многоугольник на фоне пламенеющего красного. Нет! Нельзя этот фильм снимать весной! Какая уж у нас весна: небо вечно серое, деревья голые, грязь. И на этом сером гроздья рябины, ягоды шиповника, клюква на болоте… Красное, желтое… Только не красные ягоды на сером, а наоборот — он заставит яркие краски охватить серое, но серое останется в центре — тоскующим пятном, вот так! Все его друзья утверждают, что хороший фильм невозможно снять, что снимать кино — все равно что продавать себя: не ты делаешь фильм, а сотни умников сваливают в кучу черт знает что. Пусть так! Но он все равно хочет попробовать. А может, если он сумеет схитрить и для виду станет прислушиваться ко всем советчикам, ко всем, с кем н а д о считаться, ему удастся хоть немного сделать так, как ему самому хочется? Удастся ввести в фильм какие-то свои чувства? Он не станет претендовать на многое, он начнет с малого и посмотрит, чего сможет достичь! Это должен быть оптимистичный рассказ, живой и яркий, полный ковров и пестрых свитеров, смеха, громких голосов и движения, но в нем должно остаться и серое пятно, почти неприметное… Пусть это будет плохо, пусть будет чушь, но если бы ему удалось осуществить задуманное, то он, по крайней мере, получил бы кучу денег! Деньги — это не так уж плохо! Хватило бы на машину и еще бы осталось, если фильм пустят на всесоюзный экран… Марту и Ильме машина просто необходима — трясись на трех автобусах, прежде чем до деревни доберешься! И Марту машина очень подошла бы — он такой внушительный и солидный… Вот это был бы подарок! Они, конечно, станут отказываться, но своих всегда можно уговорить. К тому же Малл права: если бы не Март, он бы никакого фильма и не сделал! Разве это не так? Хорошо, если он сам умеет отличить грабли от вил! Рита лопнет от зависти — у этих недотеп — и вдруг машина! Но Ильмар даже не пикнет, откуда взялись деньги. Ах, куда он дел полученный за фильм гонорар? Пропил! Разбазарил, раздарил женщинам! Рита так и так считает его пропащим человеком, уж она-то в это поверит! Да и к чему ему деньги — семьей обзаводиться он не собирается. Этого еще не хватало! Обременить свою жизнь какой-нибудь самодовольной клушей! И от чего только женщины такие? Нет, они не сознательные злодеи, как Яго или Мефистофель, женщины как жестокие дети, которые считаются только с собственными желаниями! Давай, мол, убирайся, потому что мне не нравится жить вместе с тобой! Ах куда? Так у тебя же есть какая-то конура? Чего ты лезешь сюда так бесцеремонно, неужто ты и правда не понимаешь, что м н е это не нравится?! И таковы они все… за редким исключением. И при этом достаточно интеллигентны. Да, любопытно, — крысы ведь тоже по-своему интеллигентны. Но он все же предпочел бы общество какого-нибудь другого животного. Ум — это не только КИ[5], так что человек с высоким КИ тем не менее может быть ограниченным… Да и что же это, как не ограниченность? Плюс непробиваемая, как у носорога, толстокожесть. Да, будь на месте его сестры какая-нибудь другая женщина, она бы только посмеялась над такими разговорами, и это было бы естественно! Черт возьми!
Ильмар делает несколько резких шагов и оказывается рядом с Эве; Эве удивленно поднимает голову и встречается со взглядом Ильмара, таким озлобленным, что она пугается, приходит в замешательство; глаза ее широко раскрываются, ресницы дрожат. И что за мир открывается Ильмару в этих глазах — в нежных рдеющих щеках, из-под светлых ресниц; тот самый бесконечно серый, вопрошающий, тревожный и грустный мир.
— Оо! До чего ж ты красивая! — говорит завороженный Ильмар и берет Эве за руку, но Эве вырывается и, опустив голову, ссутулив плечи, торопливо устремляется вперед.
Ильмар спешит за ней и говорит:
— Я даже не заметил, как здесь чудесно! И эта канава, все так здорово! Будто железная дорога! Я так люблю ходить вдоль железной дороги! У нее словно нет конца!
Эве замедляет шаг, так что Ильмар снова оказывается рядом с ней. И Эве вдруг снова чувствует себя раскованной и приветливо отвечает:
— А мне нравится идти по берегу реки, идти далеко-далеко!
На небольшой лужайке, между заросшей канавой и кустарником, застыла настороженная косуля. Из зарослей доносится хруст ветки. Косуля пугается и высокими прыжками несется по лужайке, перемахивает через канаву, мелькнув белым задом. Март и Ильма стоят на опушке и смотрят вслед животному.
Март шепчет:
— Когда выслеживаешь зверя, не делай резких движений, поворачивайся медленно, вот так! — И Март спокойно поворачивает голову и окидывает взглядом лужайку.
Но Ильма, несмотря на предупреждение, оборачивается резко и смотрит Марту прямо в лицо, словно хочет что-то сказать, однако ничего не говорит, только улыбается… Вот и в первый раз тоже, когда Март привез невесту в деревню, чтобы познакомить с матерью, он повел Ильму на козье пастбище, как он называет эти поросшие сочной травой поляны. Он сказал, что Ильма сама похожа на косулю, она, как и косуля, так же резко дергает головой, — козлы поворачивают голову медленно, как бы изучая окрестности, а косуля поднимает голову порывисто и какое-то мгновение внимательно смотрит в одну точку, чутко навострив уши… И ноги Ильма передвигает осторожно и чуть скованно, будто ступает на копытах… Странно, с тех пор, как он познакомился с Ильмой, он не застрелил ни одного животного. Прошлой весной он даже выследил внушительного козла, обитавшего на краю болота за самой дальней поляной. Вместе с дядей охотником они отправились знойным июльским днем подстрелить козла: один раз тот даже приблизился на расстояние выстрела; Март поднял ружье, прицелился, но медлил до тех пор, пока козел не удалился, и тогда он с удивлением осознал, что даже рад этому. Как все меняется после женитьбы! Прежде и денег вроде бы всегда хватало и постель казалась достаточно широкой. А теперь все наоборот! Раньше он преспокойно жил в теткиной кладовушке и квартиры стал добиваться лишь из-за матери. Ради себя самого он бы и пальцем не пошевелил. Ему, в общем-то, достаточно было кровати, и еще тишины, чтобы, когда он думает, никто не орал под ухом. А теперь квартира превратилась в вопрос жизни или смерти. Действительно, а если он и к зиме не получит квартиры и у Ильмы снова начнется этот ужасный кашель, а у него самого невралгия? Последнее он как-нибудь вытерпит, от этого не умирают, только работать мешает, но Ильма ведь, глядишь, и концы отдаст. Нет, к зиме непременно надо найти что-нибудь посуше. У тетки хоть сырости не было. Может, через ее знакомых старух что-нибудь найдется? Конечно! Только дешевле чем за тридцатку в месяц они не сдадут, да и от ателье нельзя отказываться. Чертова петрушка! Ведь он человек со степенью — а это вроде бы общественное признание! И все равно в тридцать три года не имеет собственного угла!.. А если, скажем, кооперативную квартиру? Однако на какие деньги — сто тридцать в месяц, долой налоги, на одну еду девяносто уходит… Хотя, с другой стороны, Вястрик и доктор и профессор, а живут с детьми и внуками всемером в маленьком трехкомнатном домишке, как в скворечнике. Неужели и ему не дают? Дали бы, да он не умеет требовать. Предпочитает работать по ночам в институте — бродит тихо, в одних носках по длинному коридору до туалета и обратно в свой кабинет. А почему бы ему и не работать в институте, если у него кабинет с диваном!.. Кто вообще изобрел стул и приковал людей на долгие дни и годы к этому орудию пыток?! Теперь даже считают, что кто сидит, тот работает, а победителем выходит тот, у кого выносливее зад. Почему бы стульям не быть такими, как в самолете или скоростном автобусе? Шикарная была бы картина: весь их сектор, четырнадцать человек, сосредоточенно полеживают в откидных креслах в большом зале. А Пярт храпел бы — он даже на обычном стуле клюет носом. Впрочем, никто институту экономики таких средств не выделит — слишком уж дороги эти кресла, ведь экономисты не кибернетики!
Сколько он себя помнит, он всегда думал лежа, глядя в потолок или на облака!
Они идут по краю поляны. Поляна большая. Полоса кустарника на другом конце кажется далекой и низкой, а сама поляна как широкая дорога: серо-коричневая от пожухлой травы, с пятнами свежей зелени и нежных желтых цветов мать-и-мачехи. Март и Ильма кажутся здесь совсем маленькими. Наконец они скрываются в кустарнике, минуют его и выходят к голубеющему полю озимых. Вдалеке, справа за полем, виднеется длинная светлая крыша коровника.
— С ребенком получить квартиру намного легче! — говорит Март.
— А куда его девать до того? В ателье, что ли? Там даже крысы не живут, предпочитают потолок над нами!
— На потолке живут мыши, — объясняет Март, — крысы всегда живут под полом.
— Не знаю! — говорит Ильма. — Во всяком случае, те крысы, что живут под нами, наверняка водяные крысы!
— Да, там, конечно, с ребенком жить не станешь, — соглашается Март, — но что-нибудь придумаем, когда придет время.
Конечно, у Марта все так просто, думает Ильма, замыкаясь в себе, — только знай себе лежит на диване и думает. А действовать опять должна будет Ильма, как же иначе! Прежде чем Март соизволит подняться с дивана, с ребенком бог весть что случится! Март витает где-то в облаках или под потолком и не имеет ни малейшего представления, сколько мороки с ребенком. О да, ему, понятное дело, хочется иметь детей, но думает ли он о самих детях? Думают ли вообще люди о детях, когда обзаводятся ими? Каким будет наш мир через двадцать лет? Если бы кто задумался над этим, то вряд ли рискнул бы завести ребенка. Но нет, все настолько легкомысленны, что думают не дальше завтрашнего дня. И если бы даже кто-то предсказал что-нибудь ужасное, то его бы попросту не стали слушать, все равно верили бы, что все пойдет по-прежнему… Когда женщина находит, что разумнее заниматься своей работой, ее считают недоразвитой, бесчувственным синим чулком… Но она хочет работать, заниматься своим делом, ей жаль каждого проведенного впустую, без работы дня, — это все потерянные дни; жаль ей и времени, затраченного на разговоры — сколько времени уходит на пустую болтовню, когда ты остаешься с кем-то вдвоем! Зачем она вообще вышла замуж? Ну а если бы она вышла за Эрвина? Эрвин совершенно другой человек — худощавый, подвижный, проницательный, влюбленный в самого себя, в свою работу; он бы не захотел растрачивать себя на детей… Март же… У Марта должны быть дети! Его Ильма не представляет себе в ином амплуа… Но самое странное то, что Ильма ни о чем не сожалеет. Она и не хочет, чтобы было как-то иначе, может, она, вопреки всему, даже счастлива? Нет, глупости все это!
— Выйдя замуж, женщина опускается! — заявляет она недовольно. — Раньше я злилась на Ильмара, когда он приходил в мою комнату и мешал мне, а теперь я ложусь рядом с тобой на диван и болтаю сама не знаю о чем… И зачем я еду готовлю? Раньше я это делала потому, что дедушка приносил домой продукты и нужно было готовить, а теперь это просто дурная привычка! И что будет, если еще ребенок появится? Тогда я и вовсе перестану рисовать! — чуть ли не в отчаянии заключает Ильма.
Март поглаживает ее руку и весьма благодушно посмеивается над этими ее недостатками, будто они радуют его, и говорит:
— Будешь рисовать, будешь, без этого ты не сможешь! У каждого есть дело, без которого он не может жить!
Но Ильму, похоже, не удовлетворяют такие слова:
— Меня вовсе не интересует, смогу я или нет, мне важно, к а к я буду рисовать! Ведь нет смысла рисовать к о е - к а к…
Энн энергично шагает по тропинке, протоптанной вдоль лесной просеки. Высокий ельник чередуется с зарослями ольшаника, местами попадаются небольшие вырубки, поросшие молодыми деревцами. В свое время они с Мартом и Малл собирали здесь землянику, а там, справа, осенью земля под невысокими елками и среди можжевельников усыпана рыжиками, как пуговками. По вечерам, после школы, они с Мартом, захватив картофельные корзины, приходили сюда за этими «пуговками». Именно за маленькими, большие на рынке не пользовались спросом. А клюкву они собирали прямо в картофельные мешки. Много ли довелось им бродить по лесу в свое удовольствие: туда ходили по делу! Работать приходилось сверх сил; когда они уже учились в поселковой школе, каждую неделю на воскресенье надо было ездить домой — вечно ждали какие-нибудь дела, то же самое продолжалось и в институте. Но зато Энн ощущал свое превосходство над соучениками. Это чувство сохранилось в нем и по сей день: когда на работе его сослуживцы мечутся и нервничают, он сохраняет хладнокровие. Он не паникует, он думает, как быть дальше. Для него не существует понятия «невозможно»! И эту черту он унаследовал от отца!.. В их доме в общем-то никогда не перебивались с хлеба на воду. Хотя они и бедствовали, если говорить о деньгах. Такое уж было тогда время — колхозники почти не имели денег. Не было и машин! Теперь-то, если вкалывать, можно неплохо заработать. А в ту пору платили гроши и нормы были высокие. Но хозяйство у них было немалое — в рамках дозволенного, и даже чуточку больше. В их жизни и начинаниях чувствовались размах, хватка!.. Мать и сейчас продолжает в том же духе… Две коровы, теленок, шесть овец, три поросенка на откорме, стая кур — ее хозяйство разрослось и даже стало больше, чем было при отце! О чем она думает? Неужели не понимает, что силы у нее уже не те, что одной ей не справиться, что дети хотят жить своей жизнью?! Кто бы, черт возьми, растолковал ей это? Март говорит, что без скотины она тут жить не сможет. Так что же делать? Еще меньше Энн представляет себе мать в городе: такую неприкаянную в уголке городской квартиры — нет, только не это! Мать и не догадывается, что на самом деле Энну хочется видеть ее такой, какая она есть, и что ему было бы больно из-за каждого животного, с которым матери пришлось бы расстаться ради того, чтобы сберечь силы или даже жизнь. Ведь это ударило бы по ее самолюбию! А для Энна чувство гордости его матери столь же значительно, как и его собственное, — это важнее, чем сила и, пожалуй, сама жизнь!.. И ему есть чем гордиться: пока еще ни один из его однокурсников не преуспел так, как он!.. Хотя ходят слухи, будто Яак собирается защищать диссертацию. Для него защититься плевое дело — вырос-то он в кабинете! И к тому же не женат! Да разве бы и Энн не завершил свою работу, если б ему не приходилось каждую неделю мотаться в деревню? Наступит ли этому когда-нибудь конец? Черт возьми, на работе он никогда не расклеивается так, как здесь, из-за домашних дел! Женщины вечно ставят все с ног на голову, их никогда не устраивают естественные, разумные решения, они вечно поступают так, как сами считают правильным!
Энна раздражает даже этот лес, здесь любой куст выше него и небо подобно узкой бороздке над просекой! Он знает, что просека должна скоро кончиться, и, стремительным шагом преодолев густые заросли, выходит на открытое пространство. Перед ним распаханная залежь, высоковольтная линия и вдали огромное строение — колхозные ремонтные мастерские; за проволочным ограждением машины и навесные агрегаты. Энн вдыхает полной грудью, наслаждаясь простором и величием дела рук человеческих.
Мать стоит на краю поля у лесной опушки, одной рукой она держит за поводок овцу, а вторую подносит козырьком к глазам и, гордо выпрямившись, высоко подняв голову, будто маленький коренастый полководец, глядит, как с разных концов поля приближаются ее дети… Заливаются жаворонки. Где-то там, почти под самым солнцем, виднеется трепещущая точка, взмывает вверх, опускается, снова взлетает, замирает в воздухе и камнем падает вниз, а в ушах продолжает звучать ее трель… На поле работает трактор с сеялками на прицепе. Он разворачивается в правом конце поля и кажется совсем маленьким, гул его еле слышен, но вот он быстро приближается, шум нарастает, воздух вокруг матери начинает дрожать. Лицо в кабине трактора внимательно глядит на мать. Лицо это продолговатое, с выдающимся вперед подбородком, с маленькими серьезными глазами. Поравнявшись с матерью, тракторист одаривает ее ослепительной улыбкой, и вот, промчавшись мимо, трактор начинает новый круг.
— Нету! — говорит мать Энну, первым подошедшему к ней.
— Могли удрать за покосы, — отвечает Энн. — И собаки толковой нет, чтоб след взяла! Где ее сейчас носит?
— Бог знает, куда она подалась! — говорит мать и, словно защищая собаку, рассуждает: — Вконец одичали. Давно их с рук не кормила, вот и боятся всего! Если б жив был старый Кики, он бы пригнал овец откуда угодно!
— В конце концов прибьются к какому-нибудь стаду, — говорит Март, — волков-то у нас нет.
— Значит, придется дать объявление в районную газету! — говорит Энн.
— Да, придется, — поддакивает Оскар.
Малл зевает. От теплой погоды и приятной прогулки всех разморило. Куртки и свитеры скинуты… Слева по краю поля приближаются Эве и Ильмар. Эве бодро шагает впереди, лицо у нее пылает, Ильмар ступает следом, слегка склонив голову набок и улыбаясь про себя.
Рядом с ними останавливается трактор, но мотор его продолжает урчать; тракторист выбирается из кабины, с хрустом потягивается и подходит к остальным. Теперь губы у него вытянуты в трубочку, будто он вот-вот засвистит, глаза смотрят хитро, руки засунуты глубоко в карманы брюк, на нем ватник, брюки заправлены в кирзовые сапоги с отогнутыми голенищами, на голове выгоревший картуз, из-под которого видна светлая прядь волос, брови и ресницы тоже светлые.
— Ишь ты, мардиское семейство овцу на прогулку вывело? — говорит он и снова складывает губы трубочкой.
Энн прыскает, — до остальных шутка доходит не так быстро, а мать поясняет:
— То не наша, это матсиской Мари овца…
Теперь смеются уже все, кроме Оскара и матери, которая все продолжает объяснять. Малл растолковывает Оскару:
— Матсиская Мари отпустила свою овцу прогуляться с нами!
Оскар еще некоторое время молчит, а затем разражается громким хохотом, похожим на рокот маленького трактора. Остальные смеются еще громче.
Мать не дает сбить себя с толку, она бодро и весело продолжает:
— Счастье, что веревки на них не было, не то зацепились бы еще где-нибудь и удавились, а теперь-то уж объявятся, чую я, что наверняка найдутся.
У сарая, развернувшись в сторону ворот, стоит черная «волга»: Шофер, молодой парень с аккуратно подстриженными кудрявыми волосами, сидит за рулем, углубившись в журнал «Вопросы и ответы».
Анне, жена Энна, опустив голову и скрестив руки на груди, медленно прохаживается от машины к воротам и обратно. Их дочурка Пирет, с густой светлой челкой на лбу и в джинсовом костюмчике, с неподдельным изумлением смотрит на кур, затем бежит к ним, но они удирают от нее за сарай для телег, а со стороны поскотины навстречу ей идут те, кто ходили разыскивать овец.
— Гляди-ка, кто к нам в гости пожаловал! — подходя ближе, радостно восклицает мать, однако в голосе ее чувствуется напряжение — похоже, она немного испугана и не уверена в себе.
И у Анне улыбка получается какая-то вымученная, словно губы у нее стянуты проволокой.
Со двора навстречу им бегут Калле и Кати. Вместе с ними к матери спешит и собака, косится на гостей, рычит и негромко лает.
— Что же ты за воротами стоишь, неужто в дом боишься зайти?! — спрашивает мать все так же радостно. — Кати, Калле, что же вы тетю Анне в дом не пригласили?
Торопясь подходит и Малл — она человек гостеприимный, — и приветливо восклицает:
— Здравствуйте! — И тут же с удивлением: — Как Пирет-то выросла, просто и не узнать!
— Мы не надолго, — бросает Анне.
— Так не горит же, — говорит мать, — подкрепиться-то успеете. Наверно, Мийя что-нибудь уже приготовила. А мы овец искали, они вчера убежали в лес… Или случилось что? — Мать растерянно смотрит на Пирет, которая, судя по всему, вполне здорова.
— Нет-нет, — поспешно отвечает Анне, — я только хотела сказать вам пару слов, да и шоферу некогда…
От этого «вам», да еще от черной «волги» с шофером, от всего поведения Анне в матери зарождается какое-то нехорошее предчувствие. Она напрягается, как и намедни на ступенях баронского замка, глаза ее внимательно изучают невестку, она больше не уговаривает ее, лишь коротко бросает:
— Ну что ж, пойдем поговорим!
Анне берет Пирет за руку и ступает вслед за матерью, искоса взглянув на Энна, уже пришедшего в себя от неожиданности и теперь входящего во двор.
— В чем дело? — допытывается он в свою очередь.
— А разве всегда должно быть какое-то дело? — с легкой усмешкой спрашивает Анне и, пожав плечами, язвительно добавляет: — Просто хотела поговорить с твоей матерью, ведь от тебя никогда толку не дождешься!
Энн жует губами, будто во рту у него застряло то, что было готово сорваться с губ, но вместо этого он со злостью спрашивает совсем другое:
— Кто позволил тебе взять машину?
— Сааркиви, — небрежно бросает через плечо Анне.
— Сам пришел и предложил! — язвит Энн.
— Нет, я попросила! — все так же небрежно кидает Анне и вслед за матерью исчезает в доме. В дверном проеме мелькает пятка Пирет, и дверь захлопывается. Энн тупо и зло смотрит им вслед. Как посмела Анне унизить себя такой просьбой?! И явиться сюда скандалить как базарная торговка! Но нет, она себя не унизит, она даже просить умеет снисходительно, как бы между прочим. И выяснять отношения она не станет подобно базарной торговке — она умеет сохранять хладнокровие, а все шишки потом сыплются на Энна! Это ему должно быть стыдно перед Сааркиви, перед родными, а Анне печется только о себе, ее желание — закон, и точка! И те правила, которых всегда придерживается Энн, для нее пустое место! Была бы еще машина к ним прикреплена! Ведь он в состоянии сам улаживать свои дела! А теперь все эти топчутся там, за воротами, и смотрят на него, как на больного!
Остальные и впрямь все еще стоят с беспомощным и смущенным видом у хлева. Они ощущают в воздухе, что-то тяжелое и тревожное. Оскар чешет мизинцем за ухом; Ильма сжимает руку Марта, глаза ее от испуга широко открыты, Март напряженно смотрит на Энна, как будто ищет какое-то решение или подкарауливает зверя, Эве прижимает к груди кулаки — у нее такое чувство, будто бабушку вызвали на педсовет, все это так страшно скучно и бесцветно. Калле ворчит на Эве: почему его не разбудили, почему не взяли с собой в лес! Эве смотрит на брата сверху вниз и думает: «Ох, глупые дети!»
Шофер выходит из машины, потягивается и кажется таким же смущенным, как и остальные. Энн нравится ему, нравится и то, что тот сейчас зол. Сааркиви он возит как высокое начальство, с которым у него нет ничего общего, ни его, ни машины не касается, куда тот едет — они просто доставляют Сааркиви на место, и баста. Когда же он возит Энна, у него почему-то такое чувство, будто их связывает общее дело. И ему хочется сейчас сказать: да плюньте вы на эти женские капризы! Иной раз женщине пустяковая поездка представляется вопросом жизни или смерти. Злиться из-за этого — понапрасну трепать свои нервы, лучше доставь их куда надо, и дело с концом… Но утешать такого человека как Энн значило бы подливать масла в огонь…
Малл наконец догадывается подойти к смущенному парню. Она берет на себя роль хозяйки и приглашает:
— Заходите же в дом!
— Так и во дворе неплохо! — отвечает юноша.
— Заходите, заходите, путь был неблизкий, отведайте деревенского молока и хлеба!
— Это можно! — радостно соглашается шофер и вслед за Малл направляется к жилой риге. Оскар плетется за ними. Ильмар уже некоторое время не может устоять на месте: его как магнитом тянет к дому. Теперь наконец наступил подходящий момент, чтобы, прячась за спиной Оскара и так же небрежно, как тот, войти в дом. Ильма вырывает свою руку из ладони Марта и спешит вслед за мужчинами. Март не замечает этого — правда, он тоже доходит до ворот, но останавливается там, проводит рукой по верхней перекладине и задумчиво произносит: «М-да-а…»
Анне в это время разговаривает со свекровью. Она говорит быстро, негромко, улыбаясь, словно ей неловко разъяснять само собой разумеющиеся вещи; время от времени она замолкает и в порыве чувств гладит по головке Пирет. А мать слушает ее безучастно, с застывшим, как у сфинкса, лицом.
Ильмар занял позицию в темной бане рядом с дверью, ведущей в заднюю комнату. Малл бесшумно проходит из жилой риги в баню, но Ильмар не смущается, что его застали подслушивающим, он хватает Малл за руку и возмущенно шепчет:
— Ты только послушай, ну и змея!
В этот момент Анне все тем же смущенно-извиняющимся тоном произносит:
— Нам же хочется хоть немного пожить своей жизнью!
Малл сидит за длинным столом в жилой риге и заворачивает в газетную бумагу яйца.
Рядом, скрестив руки на большом животе, стоит Мийя и не перестает удивляться:
— Надо же! Выглядит такой тихоней, а нате вам, раскомандовалась: она, видите ли, хочет!
— У меня сразу предчувствие было! — говорит мать, сидящая около Мийи, опустив руки на колени. — Как только я увидела эту черную машину, так сердце и зашлось: тут же поняла, что это Анне явилась попрекать меня!
— Ничего ты не поняла! — возражает Март.
— Поняла, — стоит на своем мать, — только верить не хотела!
— Она, видите ли, должна сидеть одна с ребенком! — возмущается Мийя. — А кто её заставляет сидеть одной — пусть сюда приезжает! Разве кто против!
— Никогда я не была против и не буду. Она мать моей внучки, в любое время пусть приезжает! — говорит мать и плотно сжимает губы.
— Не повезло Энну с женой! — с горечью вздыхает Малл и качает головой.
— Какого черта! — ударяет кулаком по столу Март. — Нашла кого жалеть! Сам знал, что делал! Не ребенок был!
— Да почти ребенок, — возражает Малл, — только что институт кончил!
— Ну и что! Женись на ком угодно, но сам оставайся человеком!.. Если б моя жена посмела так себя вести, то ей бы не поздоровилось! Или вообще послал бы ее ко всем чертям!
— Вот и я то же говорю! — возмущенно заявляет появившийся в дверях Оскар. Он, видимо, возился с машиной, на нем старая выгоревшая и заляпанная маслом импрегнированная куртка.
— И никуда бы вы не послали, — хладнокровно замечает Малл.
Март не перечит ей, а говорит:
— У нас и жены не такие!
Мать пробуждается от своих мыслей:
— Послушай, а где твоя молодуха?
Март не знает этого. И правда, Ильмы уже долгое время нигде не видно. Кажется, с тех пор, как из лесу вернулись… Да, тогда она еще была здесь, держала Марта за руку, затем высвободилась и поспешила к дому. Март заглядывает в невестину горницу. Это маленькая холодная комнатушка в торце риги. К свадьбе там поставили для молодых узкую кровать, купили электрообогреватель, да так все и оставили. Ильма любит там уединяться. Там она и лежит сейчас, бледная, с выступающими скулами, жесткие черные волосы рассыпаны по яркому пестрому одеялу. Она напоминает какую-то маленькую зверюшку — уж не ласку ли?
— Тебе нехорошо? — испуганно шепчет Март и прикрывает за собой дверь.
Ильма кивает:
— Иди сюда!
Март садится на край кровати. Ильма будто клещами сжимает своими тонкими сильными пальцами его руку и спрашивает:
— Она уехала?
— Давно уже.
— Знаешь, у нее были глаза совсем как у Риты! Точно так же смотрела, — торопливо шепчет Ильма. — Ты знаешь, мне теперь все время плохо, по утрам и… вообще из-за всякой ерунды. Знаешь, это, наверно, потому, что я беременна, уже четвертую неделю! — Ее голос прерывается, она напряженно смотрит на Марта.
— Гм… что? — смущается Март и обводит взглядом комнату, а затем спрашивает:
— Ты к врачу ходила?
— Нет еще, но какое это имеет значение?
— Ну, тогда надо бы и матери сказать — она обрадуется! — растягивая слова, произносит Март.
— Рано еще! — слегка раздраженно отвечает Ильма: ей кажется, что Март отклоняется от главного. — Что теперь будет? Ведь в ателье он не сможет жить!
— М-да, — задумывается Март. — Время еще есть. Но квартиры мы раньше, чем к Новому году, не получим. Если осенью выделят… Но ведь тебе и самой нельзя там больше оставаться… За лето надо что-то найти. Иначе придется тебе сюда перебраться — ведь тебе не надо каждый день ходить на работу.
— Не хочу без тебя!
— Что — Ильме плохо? — заглядывает в дверь мать.
— Нет-нет! — поспешно отвечает Ильма.
— Иди упакуй и для себя яйца…
— Мы ничего не будем брать с собой! — резко отвечает Март, недовольный, что им помешали.
— Да там и брать нечего — пару яиц, немножко шпику, хорошо кинуть на сковородку…
— Не стану я ничего тащить — автобусы набиты, ладно, если сами сядем!
— Не надорвешься, — замечает мать, — такой здоровенный мужик!
Семейство Малл втискивается в машину. Машина раскачивается и оседает, особенно когда на передние сидения опускаются Оскар и Мийя. Март, Ильма и Ильмар наблюдают за этим, стоя в воротах. Мать подходит к машине. Малл еще медлит садиться. Она держит мать за руку, как бы собираясь что-то сказать, но нечто как будто мешает ей. Наконец она произносит чуть напряженным и не совсем своим, однако бодрым голосом:
— Так ты не волнуйся, мы опять приедем! Поможем тебе!
— Да нет, чего там… — говорит мать. — Я из-за Энна беспокоюсь — у него был такой пришибленный вид!
Но и у самой матери вид не лучше. Голос Малл вдруг прерывается странным всхлипом, но затем она продолжает еще более бодрым и чужим голосом:
— Мы его у леса нагоним, Оскар может подбросить его до остановки!
Но у леса они никого не нагоняют.
Энн шагает по проселочной дороге к остановке. Уезжая, Анне спросила его: «Ты поедешь с нами?» — и Энн, конечно же, отказался. Теперь злость прошла, осталась одна горечь. Перед его глазами стоит лицо матери, на прощанье сжимающей его руку и твердящей: «Я вовсе не хочу стоять между вами!» Ему больно от покорного взгляда матери… Нет, Анне жестоко ошиблась! Если бы она приехала и стала ругаться, как вчера утром, — то это было бы глупой вспышкой, это можно извинить. А она вела себя холодно, как чинуша… И этот тон и манера иронически усмехаться, говоря о матери Энна или о его отчем доме, — словно речь идет о старом комоде, с которым Энн из-за дурацкой скупости не желает расстаться… Ведь тем самым она насмехается над самим Энном! Анне осуждает все, что выходит за рамки ее понимания! То, что его привлекало в жене, что разделяло их, то, к чему он постоянно стремился, на что искал ответа, — это не что иное, как черствость души! Нет, по-настоящему Анне его не любит! Может быть, только ребенка, да и то сомнительно. Она и не умеет любить! Она ценит только такую жизнь, где все в норме, где есть муж и ребенок, жизнь, все время бегущая в гору, и прочь, долой все остальное!.. Снова он видит, как мелькает в дверях пятка Пирет. Эта маленькая пятка причиняет ему боль. Так что же делать? Ясно, что по-старому продолжаться не может — ездить сюда, видеть горькую покорность в глазах матери, ловить на себе сочувственно-понимающие взгляды других, натыкаться на тактично опущенные взоры, на веки, скрывающие удовлетворенность собственной жизнью… Не остается ничего иного, как забрать дочь и просто удалиться, уйти от всего! Чушь! Анне никогда не отдаст ему ребенка. Анне способна на все что угодно!
Из-за поворота, от зарослей лещины, навстречу ему идет шофер, он улыбается, будто ничего не случилось, и как бы между прочим замечает:
— Переднее место свободно… — И дальше ступает уже рядом с Энном.
За поворотом, у обочины, на фоне зеленого ельника, действительно стоит черный, слегка запылившийся снизу автомобиль. Сквозь заднее стекло видны затылок Анне и мордашка Пирет. Пирет радостно барабанит ладошками по стеклу, теребит Анне и показывает пальцем в сторону Энна. Если он сейчас пройдет мимо, то это будет похоже на детский каприз. И он садится на переднее сидение рядом с шофером. Машина трогается с места.
Анне не произносит ни слова. Садясь в машину, Энн на мгновение встретился с ее взглядом — в нем не было ни усмешки, ни злорадства; взгляд был настороженный и вопрошающий. Это удивило Энна: он привык считать, что если он на кого-то зол, то и противная сторона должна считать его врагом — око за око, зуб за зуб! Но Анне не настроена против него! Он затылком ощущает ее смятение, страх потерять его… Хотя Анне и не умеет любить, она знает цену своему мужу, это ясно! И Анне держится за то, что она ценит! Сознание этого приятно щекочет самолюбие Энна. Анне знает ему цену! Если его акции когда-нибудь понизятся, то он станет для нее всего-навсего старым комодом, который необходимо выкинуть. Да, но чем он тогда и для самого себя будет? Анне — будто копье, приставленное к его затылку. И нужен ли ему еще лучший стимул?
По проселочной дороге идут четверо: Март и Ильма держась за руки, мать ступает слева по обочине, ведя рядом велосипед. Ильмар шагает следом за ними. Дальше покрытая светлой пылью дорога разветвляется: одна ветвь углубляется в высокий ельник, вторая бежит к стоящим вдалеке хуторам. Какой простор! И дышится легко! У Ильмара такое чувство, будто за эти дни он совершил огромный прыжок вперед. И как здорово эта Анне расставила все по своим местам — словно кулаком в глаз! Гораздо типичнее, если бы, скажем, такая жена была у Марта, а Ильма оказалась бы сестрой Марта… Нет, пусть будет как есть — Энн и Анне, Март и Ильма… Только вот Энн мог бы быть братом Ильмы… А вместо Энна несколько иной тип — чуть помягче…
— Ты не слишком переживай, — говорит Март матери, — найдутся твои овцы! — И немного подумав, добавляет: — И Энн никуда не денется, будет приезжать…
— Не нужны мне такие приезды, — отвечает мать, — муж должен держаться своей жены! Там у него семья, а я тут все равно в один день помру…
— Не больно спеши умирать-то! Тебе еще наших детей предстоит вырастить!
— Не дождусь я, видать, ваших детей! — говорит мать.
Март усмехается, но одновременно ему и больно: вдруг мать и правда умрет, так и не узнав…
И вот мать уже одна стоит на развилке и смотрит вслед уходящим — они становятся все меньше. Мать машет им рукой, они еще раз оборачиваются, машут ей в ответ и затем исчезают в густом ельнике. Мать сворачивает на другую дорогу — к дальним хуторам. Она по-прежнему толкает рядом с собой велосипед, забыв, что можно сесть на него. Она ступает прямо, глаза ее влажны, губы плотно сжаты.
Мать снова сидит в полутемной комнате хутора Кадака. Она сидит на стуле около железной кровати, лицом к падающему из окна свету, сидит аккуратно, ноги сдвинуты, руки на коленях — будто на конфирмации перед пастором. Маали полусидит на кровати, откинувшись на подушки, все такая же большая и властная, только волосы у нее теперь уложены узелком на затылке. Медленно, низким, гулко отдающимся в комнате голосом она говорит:
— Здесь твой дом, какой уж он ни есть, здесь ты сама себе голова, а там без конца будешь слышать попреки!
— Так-то оно так, — беззвучно соглашается мать, на что Маали слегка обижается: не для того она говорит, чтобы ей поддакивали, так скоро и говорить не о чем будет! Обычно-то мардиская Мийли за словом в карман не лезет.
— Да и у своих детей не лучше! — переходит Маали к новой теме, которая, как она полагает, вызовет больше возражений. — Там ты станешь прислугой, хорошо, если еще свой угол будет, только и это не лучше — сиди, как в клетке, а вокруг серые ящики!
— Так-то оно так! — снова соглашается мать, и голос ее звучит так, что Маали пугается. И она пугается еще сильнее, когда замечает, что плечи мардиской Мийли вздрагивают и по щекам текут слезы. Она просто не находит слов. Так они и сидят друг против друга: мать со вздрагивающими плечами и Маали, озадаченно смотрящая перед собой. Они даже не замечают, как хлопает входная дверь и кто-то быстрым шагом проходит через переднюю комнату. Это явилась маленькая суетливая Лийне с хутора Яагу. Она хватает ртом воздух, открывает рот, чтобы что-то произнести, и вдруг замечает, что мардиская Мийли плачет. Лийне нерешительно приостанавливается на пороге, переводит дух и громко сообщает:
— Поторопись, Мийли! На почту позвонили, что твои овцы прибились к стаду с хутора Луйте!
Мать еще раз всхлипывает, затем, словно просыпаясь, вздрагивает и бормочет:
— Да, да!
— Твои овцы на хуторе Луйте! — повторяет Лийне.
Мать поднимается и, еще не совсем придя в себя, рассуждает:
— Постой-постой, значит, веревку надо захватить… и хлеба… и подарки тамошним… — И вот она уже спешит к дверям.
Мать и яагуская Лийне катят на велосипедах к деревне. Мать сидит в седле тяжело, а Лийне, как мальчишка, приподняв над велосипедом зад, лихо крутит педали, прищурив от солнца глаза, и тараторит:
— Только бы не убежали они оттуда! Да чего им убегать-то, раз уж они там!
Молодая эстонская писательница Мари Саат (Мээл) впервые предстает перед русским читателем сборником своих рассказов и повестей; до сих пор в русском переводе были напечатаны лишь отдельные рассказы: «Тайный пудель» и «Пещера» в сборнике «Эстонская молодая проза» и «В школе» (журнал «Таллин»).
Мари Саат родилась в 1947 году в Таллине, окончила экономический факультет Таллинского политехнического института, а затем аспирантуру Института экономики АН ЭССР, она — кандидат экономических наук, молодой ученый-исследователь. И участница V Всесоюзного совещания молодых писателей.
Первый рассказ М. Саат появился в печати в 1970 году, более широкая известность пришла к молодой писательнице после опубликованной в 1973 году в «Библиотеке «Лооминга» повести «Катастрофа», удостоенной в следующем году премии Фр. Тугласа в области новеллистики. В 1975 году вышел сборник ее рассказов «Бутоны роз», а в 1975 году была напечатана отдельной книгой повесть «Как быть с матерью?».
Перед нами, таким образом, автор, пришедший в литературу в минувшее десятилетие, и, по словам критика Э. Маллене, «самый заметный дебютант в эстонской прозе семидесятых годов». Дабы лучше уяснить роль и место Мари Саат в новейшей эстонской прозе, определить своеобразие ее творческой манеры, обрисуем хотя бы вкратце литературный фон, способствовавший ее столь успешному дебюту.
Нет сомнения в том, что со вступлением советского общества в период развернутого социализма усложнились и задачи, стоящие перед художественной литературой. Внутренний мир нашего современника, его интеллектуальное, эмоциональное и нравственное «я» стали намного сложнее, как, собственно, и взаимоотношения его с быстро меняющейся в эпоху научно-технического прогресса действительностью. Московский критик И. Бернштейн на страницах журнала «Вопросы литературы» справедливо отмечает, что «писателей привлекают конфликты скорее нравственные, чем обнаженно социальные, с более опосредствованным раскрытием социальных проблем через этическую и философскую сферу».
Тенденции такого рода по-своему преломляются и в сегодняшней эстонской советской литературе. Если ранее при раскрытии взаимодействия человека и обстоятельств основной акцент был связан с выявлением того, к а к эти обстоятельства, преимущественно социально-исторические, формируют (или трансформируют) те или иные черты человеческого характера, обуславливают его поведение в тех или иных случаях, включая и противодействие человека неблагоприятным условиям внешней среды, то с середины 1960-х годов задачи литературы значительно усложнились. Уже в «Маленьких романах» Энна Ветемаа перед читателем предстал герой, сложное душевное состояние которого, с причудливым переплетением положительных задатков, отрицательного поведения и беспощадного самоанализа, уже не объяснишь одними только пережитками прошлого или воздействием внешних обстоятельств. Молодая эстонская проза конца 1960-х и особенно 1970-х годов вплотную занялась исследованием человеческой натуры, ее глубинных, потаенных сторон. И если, скажем, одного из зачинателей молодой эстонской прозы современного этапа — Арво Валтона — вначале интересовали преимущественно переживания «маленького человека», нередко оказывавшегося как бы «между колесами» будничных житейских обстоятельств («Между колесами» и назывался его второй, появившийся в 1966 году, сборник рассказов), то в дальнейшем, в гротескных новеллах и философских рассказах-притчах, его все более занимают труднообъяснимые, на первый взгляд, стороны человеческой натуры и поведения. И, независимо от приятия либо же неприятия нами того или иного конкретного произведения молодой эстонской прозы, эти аспекты и ракурсы исследования человека, которые выдвинулись у представителей данного направления, весьма симптоматичны для современного уровня литературного мышления, когда, по мере общественного прогресса, все более возрастает «себестоимость» человеческого потенциала, необходимость человеческого самопознания — ведь, как справедливо подчеркивает та же И. Бернштейн, «острота конфликта определяется тем, что нравственные вопросы становятся критерием проверки гражданской «стоимости» человека». Исключительную важность при этом, однако, приобретает нравственная позиция самого писателя, его отношение ко всему тому, что — внутри человека — мешает человеку стать полноценной личностью.
Исходя из всего этого, мы можем лучше понять и художественное своеобразие Мари Саат как писателя, развивающегося в русле того направления, которое принято называть молодой эстонской прозой. В стремлении п о з н а т ь человека, проникнуть в потаенные стороны его души, выявить то, что мешает ему стать полноценной личностью, Мари Саат идет своим путем. Так, в рассказе «Тайный пудель» она использует прием «анималистической» аллегории. В русской классической и советской литературе мы знаем ряд великолепных произведений такого рода: «Холстомер» Л. Н. Толстого, «Изумруд» А. И. Куприна, «Каштанку» А. П. Чехова, «Прощай, Гульсары» Ч. Айтматова, — в которых глубоко и естественно раскрывается внутренний мир животного, делается попытка взглянуть на людей как бы его глазами. Общим знаменателем всех этих произведений является прочувствованный гуманизм писателей, для которых отношение человека к животному, к живой природе вообще становится одним из определяющих критериев нравственности. Попытка увидеть мир людей глазами пуделя предпринимается и Мари Саат, при этом достигается завидная естественность и психологическая убедительность. Но на самом деле — рассказ этот о л ю д я х, о том неведомом, что гнездится в душе каждого из нас. Ведь как это, в сущности, человечно — не удовлетворяясь сытым, безбедным существованием, жаждать «запретного плода», тянуться к незнакомому, таинственному, обещающему неизведанные приключения… И далеко не у каждого, увы, обнаружится сразу «готовая» способность увидеть в манящем плохое, порочное, остановиться вовремя, не помчаться, как это сделал бедный пудель, за своим «совратителем» в грозящую гибелью суету большого мира… Даже если нравственный урок «Тайного пуделя» бесхитростно прозрачен, нельзя не оценить умения писательницы обнажать перед нами тайные стороны человеческой души, показывать неосознаваемую порой нами самими притягательность «запретного», опасного, — в противовес ограниченности сытого и скучного безбедного прозябания.
Тема мечты и действительности, столь близкая писательнице, находит новое воплощение в рассказе «В школе». Мечта о волшебном живет в сердце каждого человека, тем более ребенка. Правда, в отличие от взрослого, ребенок готов поверить любой, подчас самой необузданной фантазии, а поверив в ее реальность, проверить, так ли это на самом деле. В этом смысле детская психика — трепетно впечатлительная, еще не испорченная взрослым скепсисом, — отличнейшая «опытная колба» для писателя, стремящегося изучить тайники человеческой души. В рассказе Мари Саат две героини: отличница, пай-девочка Инга и замарашка, непоседа и выдумщица Эстер. Но в упорядоченном, слишком уж стерильно-благочинном мире Инги, где все раз и навсегда четко разложено по полочкам, нет места для фантазии, воображения, выдумки — всего того, чем в изобилии начинена Эстер. Как и пуделю из предыдущего рассказа Мари Саат, Инге скучно в ее положительном мире, она легко дает Эстер увлечь себя за собой — пусть даже фантазии этой девочки кажутся ей, согласно е е логике вещей, поначалу абсурдными. И возникает непреодолимое желание проверить — а вдруг все так и есть, как говорит Эстер… Да и сама темная и неблагоустроенная каморка, где проживает школьная техничка со своей дочкой, вдруг обретает в глазах Инги необъяснимую таинственность и притягательность. Как, впрочем, и другие сокрытые от глаз учеников подсобные помещения школы — чердаки, подвалы, котельная… И пусть в итоге фантастический мир Эстер оказывается наивной выдумкой, да и сама Инга не может отделаться от неприятного чувства конфуза, — все-таки что-то сместилось в привычной для Инги шкале ценностей, она увидела, что жизнь посложнее «примерных» схем, которые внушались ей сызмальства.
В «Бутонах роз» тема мечты и действительности оборачивается уже другими, прозаически-житейскими гранями. Жила Катарина с матерью годами в уединенном домике, ничто не нарушало однообразного, размеренного и скучного их существования. Но вот в их дом пришел незнакомый мужчина, оказавшийся, как это выяснилось потом, отцом Катарины. И еще болезнь матери, вскоре сведшая ее в могилу. Отец подарил как-то матери розовые лаковые туфли, красивые и так приятно пахнувшие, что мать сравнила их с бутонами роз… И в глазах девушки эти туфли, которых мать ни разу не решилась надеть при жизни, стали словно бы символом чего-то сказочно-прекрасного, какой-то иной, бесконечно далекой от их повседневных забот и трудов жизни. Настолько прекрасного, что к туфлям и прикоснуться-то боязно… На ноги матери эти туфли надели уже в гробу. Мечта, предмет вожделений, вознесенный фантазией девушки, неожиданно оборачивается печальной реальностью.
«Катастрофа» Мари Саат — пожалуй, наиболее сложное из созданных ею до сих пор произведений. Неоднозначен Олев — герой этой повести. Не всегда понятны мотивы его поведения, неожиданны поступки с непредсказуемыми последствиями. Можно было бы, наверно, истолковать «Катастрофу» как произведение, в котором писательница задалась целью критически рассмотреть образ этакого современного интеллектуального эгоиста, разоблачить негативные нравственные явления в среде студенческой молодежи. Не спорим, возможна и такая интерпретация, и читатель, воспринявший «Катастрофу» именно так, будет, конечно, по-своему прав. Весь вопрос, однако, в том, т о л ь к о л и т а к следует толковать произведение Мари Саат, только ли этим, отмеченным нами «срезом», оно, это произведение, исчерпывается. И если взглянуть на «Катастрофу» в более широком жизненно-литературном контексте, то станет очевидным, что повесть Мари Саат, ее характеры и конфликты сложнее, многозначнее укладывающегося в привычную схему нравственного развенчания молодого современного «интеллигентного» негодяя.
Новый, еще мало изученный писателями тип персонажа заявил о себе в литературе современного этапа, пожалуй, начиная с героев «Маленьких романов» Энна Ветемаа — таких, как Свен Вооре из «Монумента» или Яан из повести «Яйца по-китайски». О них хорошо сказал московский критик А. Бочаров: «Авторское отношение к (таким. —
Нет спору, слишком уж малосимпатичным открывается нашему взору образ Олева на первых страницах повествования: юнец, мнящий себя «сильной личностью», уверовавший в свою незаурядность, для которого «женщины и фотография — суть оба лишь развлечения». Но постепенно раскрывается внутренняя сложность этого юноши, давшая критикам основания утверждать, что «Олев не карьерист. И вовсе не порочный от рождения человек» (П. Лиас); «Было бы неверно считать Олева карьеристом. Дело обстоит сложнее» (Э. Михкельсон). Выясняется, что не карьера ради карьеры является его жизненной целью, а достижение ее ради того, чтобы совершить что-то значительное в жизни — к такому выводу Олев приходит через умозрительные заключения, возможно, и переоценивая собственные способности, но, как наблюдательный, способный и критичный по складу ума человек, видя и предпосылки для реализации такой жизненной программы. Есть у него не только высокомерие, но и умение верно подмечать житейские и людские недостатки.
Олев холоден и рассудочен, эгоистичен в любви, не выдерживает по-настоящему, с достоинством испытания любовью, скажем откровенно — не по-мужски реагирует на превратности любви, обнаруживая все более и более двойственность своей натуры. Выношенная им в мозгу линия жизненного поведения неизбежно вступает в противоречие с общепринятыми нравственными ценностями, «сильная личность», каковой он мнит себя в своем сознании, на поверку так и не состоялась, роль ее оказалась ему не по силам. Из кризисного состояния, в которое Олев попадает в конце повести, возможен, очевидно, р а з н ы й выход в будущее.
Повесть «Как быть с матерью», пожалуй, наиболее открыто социальное из произведений Мари Саат. Напоминающая отдаленно по сюжетной схеме «Последний срок» В. Распутина, как, впрочем, и по основной расстановке действующих лиц — с одной стороны, урбанизировавшиеся взрослые дети, с другой — их проживающая в деревне старушка-мать, — повесть Мари Саат тем не менее существенно отличается от распутинской своими проблемными акцентами. В самом деле, ведь здесь идет речь о проблемах, порожденных современным научно-техническим прогрессом и урбанизацией, — проблемах, предстающих перед нами в своем житейском выражении, — нерешенных, но требующих так или иначе своего конкретного решения. Ежевоскресные поездки в деревню детей к матери давно уже стали для них тягостной обязанностью — у них и в городе дел по горло, каждый из них единоборствует с бесчисленными бытовыми заботами, и было бы, наверно, оптимальным для всех решением, если бы старушка-мать перебралась насовсем в город, где она могла бы нянчить внуков и помогать детям по хозяйству. Отпала бы и необходимость в ежевоскресном «ритуале» поездок в деревню. Но — и в этом-то вся загвоздка — не желает мать расставаться с деревней и, пока хватает сил и здоровья, готова продолжать нелегкий деревенский труд. Возможно, в этом сказывается традиционная приверженность эстонского крестьянина к земле и крестьянскому хозяйству, о силе которого писали многие классики эстонской литературы — от Таммсааре до Сирге. Однако в нынешних условиях такая приверженность, доходящая у матери до фанатизма, кажется несколько анахроничной. С другой же стороны, продолжая оставаться в деревне и не соглашаясь перебраться к детям в город, мать сохраняет независимость от них — и в этом смысле ее даже можно понять. Хотя писательница избегает открыто выражать свое отношение к тем или другим персонажам, воздерживается от эмоциональных оценок, положительность матери не может не бросаться в глаза — особенно при сопоставлений с ее детьми — городскими интеллигентами, оторвавшимися от земли и природы, здорового крестьянского труда и погрязшими в мелочных житейских заботах. Не случайно одна из первых рецензий на повесть Мари Саат так и называлась: «Как быть с нами самими?»
Мари Саат — молодая писательница, и потому, наверно, еще преждевременно было бы подводить какие-либо категорические итоги ее творчеству, насчитывающему едва ли десяток лет. Тем не менее можно с уверенностью сказать: перед нами талантливый, своеобразный художник, очень чуткий к проблемам сегодняшней нашей действительности. Одна грань ее творчества связана с внимательнейшим исследованием внутреннего мира человека, его души, соотношений в ней рационального и эмоционального, трезвой, но скучной будничности и упорядоченности и, с другой стороны, — необходимой тяги к таинственному, необузданной мечте и фантазии. Другая грань — это изучение нравственных и психологических сложностей в натуре современного человека, чаще молодого, которые обусловлены изменчивостью его бытия в современном, бурно меняющемся мире, усложнением его взаимоотношений с действительностью и окружающими людьми.
И если при исследовании этих и схожих с ними проблем Арво Валтон прибегает к гротеску и философской притче, Рейн Салури — к психоанализу, а Тоомас Винт — к намеренному «остранению» житейских ситуации, то Мари Саат ищет свой путь в контексте молодой эстонской прозы, исходя, как правило, из реально-будничных жизненных коллизий, которые она стремится адекватно воспроизвести в произведении, лишь иногда «транслируя» их через аллегорию или детское восприятие. Подчеркнутой объективностью письма, внимательным исследованием житейских деталей и нюансов психологического состояния человека она, избегая подсказок и навязывания своих решений, побуждает читателя самого анализировать, сопоставлять, при этом — и с его собственным жизненным опытом, стимулируя его к самостоятельным оценкам и заключениям. Возможно, именно в этой особенности творческой манеры Мари Саат и коренится причина того, что интерпретация ее произведений бывает неоднозначной. Для нее главное — п о з н а т ь ч е л о в е к а, познать сокровенные тайники его души, дабы через это помочь ему стать полноценной личностью, Человеком в полном смысле этого слова.
Мустамяэ — один из первых новых жилых районов Таллина.
Ыйсмяэ — один из новых жилых районов Таллина.
Выходящая в Эстонии переводная серия произведений мировой литературы.
Пригород Таллина, расположенный у моря.
Коэффициент интеллекта.