Если покопаться в системах верований любого народа, почти всегда можно обнаружить кое-что интересное про котов и кошек.

Типичный пример – Древний Египет. Он был настоящей кошачьей синекурой. Коты и кошки представлены на многих изображениях, относящихся к эпохе династии Бубастидов, когда почиталась великая богиня Баст (иные названия богини – Убастет, Бастет и Бубастис), возлюбленная и постоянная спутница бога солнца Ра.

Эта богиня с головой кошки олицетворяла дающее жизнь тепло солнца и держала в руках музыкальный инструмент систр – символ гармонии мира.

В сонме богов, которым поклонялись в Древнем Египте, богиня Баст еще называлась «матерью кошек». Она курировала очаг, деторождение, плодородие, веселье, сексуальные обряды, музыку и танцы, защищала от болезней и злых духов.

Богиня Баст изображалась в виде кошки или стоящей женщины с головой кошки. А в период ранних династий, то есть до одомашнивания кошки, ее изображали в виде львицы.

По другой версии, Баст имела два воплощения – женщины с кошачьей головой (добрая сущность) и женщины с львиной головой (агрессивная сущность). Считалось, что, находясь во второй форме, Баст превращалась в Сехмет (Сахмет, Сохмет) – львицу, которая однажды едва не уничтожила все человечество. И ее якобы удалось усмирить лишь хитростью – напоив пивом, окрашенным минеральными красителями в красный цвет. Львица якобы приняла эту жидкость за кровь, напилась и уснула.

Баст считалась дочерью Осириса и Исиды, которые, согласно Плутарху, полюбили друг друга еще во чреве матери. Взойдя на престол, Осирис стал заботиться о своем народе, причем не только о египтянах, он странствовал по всей земле, неся людям блага культуры и освобождая их от тьмы варварства. Во время странствований Осириса его возлюбленная жена и сестра Исида обеспечивала в Египте порядок и спокойствие.

Богине Баст посвящались молитвы: «Она может даровать жизнь и силу, все здоровье и радость сердца…» А еще говорили, что кошка – это «мать жизни».

В Древнем Египте, помимо Баст, была и другая богиня, имевшая отношение к котам и кошкам. Между Мемфисом и городом Асьют, в 20 километрах от современного города Эль-Минья, находится старинный египетский некрополь Бени-Хасан. Там в 1888 году был найден кошачий некрополь с 80 000 мумий котов и кошек. А еще в числе его достопримечательностей есть небольшой храм, вырезанный в скале из известняка в XV веке до н. э. по приказу царицы Хатшепсут. Храм был посвящен богине Пахт (или Пашт), то есть Луне. Эта богиня была своеобразной комбинацией Баст и Сехмет. Причем Пахт (Пашт) считалась темным проявлением Баст, Госпожой Востока, владычицей восточной пустыни, матерью всех кошек, женой бога Птаха.

Центром культа Баст, расцветшего при XXII династии (Бубастидов), то есть к X – VIII векам до н. э., был город Пер-Бастет (греки называли его Бубастис) на юго-востоке дельты Нила. Археологи считают, что именно этот город, находившийся на сухопутном маршруте из Египта в Синай и Палестину, был столицей страны во время правления фараонов XXII династии.

В Бубастисе богиня Баст почиталась особым образом. В главном святилище города стояла ее статуя. Во время праздников статую выносили из храма и везли вдоль берегов Нила на лодке. Кстати, именно в Бубастисе в 1887–1889 годах швейцарским египтологом Эдуардом Навиллем был найден некрополь мумифицированных кошек. А подсказкой ему послужило описание Геродота, который упоминал в своих сочинениях, что умерших кошек мумифицировали и хоронили за городом. Кроме того, он описывал храм Бастет – самое красивое здание в Египте. Геродот утверждал, что ежегодно, во втором месяце сезона паводка, в честь богини устраивались празднества, самые длительные и пышные во всем Древнем Египте. Толпы людей прибывали в это время в Бубастис.

Коты и кошки в те времена считались воплощением богини Баст, и после смерти их оплакивали, мумифицировали и хоронили с грандиозными почестями, а их безутешные владельцы обрезали себе волосы и выбривали брови, что считалось у древних египтян символом траура. Можно было видеть целые кладбища, состоящие из одних кошачьих мумий.

Немецкие археологи также подтвердили наличие в Бубастисе специальных кремационных печей для котов и кошек.

У некоторых кошачьих мумий, найденных в Бубастисе и в Фиванском некрополе, были раскрашенные лица, и этот кошачий символизм окружен великой тайной, отмечавшейся еще Гораполлоном и Плутархом, что породило позднее множество легенд.

В Бубастисе праздник в честь Баст отмечался в апреле и мае. Согласно Геродоту, этот праздник был для египтян важнее многочисленных праздников, ежегодно справлявшихся в стране.

Так называемая «Книга мертвых» – это сборник египетских гимнов и религиозных текстов, который помещали в гробницу, чтобы помочь умершему преодолеть опасности потустороннего мира и обрести благополучие после смерти.

Эта знаменитая книга в своей 17-й главе рассказывала, что супруг Баст – бог солнца Ра каждую ночь плыл по подземному Нилу, чтобы вернуться утром к точке исхода. Апоп, коварный змей, желая погубить бога солнца, пытался выпить из реки всю воду. И тогда Ра превращался в Великого Рыжего Кота, сражался со змеем и лишал его головы.

Этот миф зафиксирован в одной из виньеток к 17-й главе «Книги мертвых», где изображен ярко-рыжий кот, отрезающий большим ножом голову змея. В соответствующих строках текста читаем:

Кстати, этот текст «Книги мертвых» не единственный: среди длинного перечня «Хвалений Ра» на стенах гробниц царей XIX и XX династий мы вновь можем увидеть бога Ра в образе кота:

Получается, что кот был одной из ипостасей бога солнца Ра. Потому-то кошачьи и все их собратья с давних пор пользовались в Египте особым почетом и уважением, для них строили специальные храмы. Люди окружали их любовью и заботой, помня о той важной услуге, которую оказывает каждую ночь кот всем на земле.

И не случайно в Древнем Египте существовал обычай класть в могилу с покойным небольшие жезлы, украшенные кошачьей головой. Считалось, что эти обереги помогут душе усопшего.

В «Курсе всеобщей истории» Георга Вебера, немецкого историка, жившего в XIX веке и бывшего директором Высшей городской школы в Гейдельберге, говорится:

Получается так, что в Древнем Египте коты и кошки были для людей чем-то значительно большим, чем просто эффективными истребителями крыс и мышей.

Геродот, родившийся в Галикарнасе, писал в одной из своих «Историй»:

А еще Геродот писал так:

Ссылка на Геродота Галикарнасского, великого древнегреческого историка и автора первого сохранившегося полномасштабного исторического трактата – это отличный вариант. Беспроигрышный. Колосс! Непререкаемый авторитет! Его «Истории» описывали обычаи многих современных ему народов, и в них нашлось место котам и кошкам.

Действительно, при пожаре египтяне были обязаны сначала вынести кошку и лишь после этого приступить к тушению огня. Смерть священного животного очень тяжело переживали. А убийство кошки, пусть даже невольное, каралось смертью. Тело покойного животного мумифицировали и хоронили, обустраивая могилу мумифицированными мышами и молоком.

А вот что писал в своей книге «Египет в прежнем и нынешнем своем состоянии» французский врач Антуан-Бартелеми Клот, в 1836 году назначенный начальником всех медицинских учреждений в Египте (его книгу перевели и издали в Санкт-Петербурге в 1843 году):

Обожествление котов и кошек закончилось для египтян плачевно. Утверждается, что когда коварные персы под руководством Камбиза II, сына Кира Великого, решили захватить процветающий Египет, они выведали обычаи этой страны, и персидский царь повелел каждому идущему впереди войска солдату нести животное так, чтобы оно было хорошо видно. Когда армия персов двинулась вперед, защищенная такими «живыми щитам», египтяне были готовы противостоять неприятелю, но эти животные были им дороже собственной жизни, и ни один египетский воин не смог выпустить ни одной стрелы, страшась причинить им малейший вред.

Произошло это в 525 году до н. э. у пограничного города Пелузия. Результатом стало уничтожение египетского царства и порабощение народа. Правда, доказательств у этой красивой истории нет, так что, возможно, она тоже всего лишь миф.

Древнескандинавская богиня Фрейя – предводительница валькирий, богиня любви, красоты, магии и преображения – в народных верованиях была тесно связана с котами и кошками. Ее принято изображать несущейся по небу в повозке, запряженной двумя крупными котами. А еще эту богиню именуют «повелительницей кошек».

Согласно легендам, Фрейя была дочерью бога Ньёрда, отвечавшего за ветер и морскую стихию, а также плодородие. Ньёрд – приемный сын Одина, владыки богов и вселенной, верховного бога во всей германо-скандинавской мифологии, отца и предводителя асов.

Считается, что асы жили в Асгарде – небесном городе богов. И асы знали, что кроме их Асгарда есть еще страна других богов, и зовется она Ванахейм. Там жили ваны, которым было обидно, что люди восхваляют Одина и других асов, а о ванах даже и не знают. И ваны решили испортить людей, сделать их неблагодарными, жадными и жестокими. Они создали из золота колдунью Гулльвейг, чье имя значит «сила золота», и послали ее в Мидгард (в мир, населенный людьми). Своими чарами колдунья смутила души и разум людей, и они захотели невиданной прежде роскоши, захотели, чтобы другие работали на них. Каждый мечтал о том, чтобы ему завидовали, каждый стремился захватить как можно больше золота. Как следствие, начались распри и войны.

Гулльвейг явилась и в Асгард, чтобы внести разлад в стан богов. Владыка богов Один с помощью магии обнаружил колдунью и убил ее. Чтобы Гулльвейг не воскресла, асы сожгли ее тело и развеяли пепел по ветру. Но вскоре она вновь появилась в Асгарде, приняв другой облик и другое имя. Боги вновь убили и сожгли ее, и вновь возродилась коварная колдунья. Когда же и в третий раз не удалось ее уничтожить, понял Один, что не убить ему это зло, не победив тех, кто дал ему жизнь.

Один созвал всех асов на совет, чтобы решить, как им отомстить ванам. Асы постановили начать войну, они были уверены в своей победе. Но ваны, владевшие даром предвидения, узнали о решении врагов, и их войско внезапно окружило Асгард. Тогда Один подал знак своим воинам начать битву: метнул копье в воинство ванов.

Много славных воинов из обоих станов погибло во время войны богов. Наконец, Асгард пал. Ваны вторглись в небесный град Одина, но тут вдруг удача от них отвернулась, и начали побеждать асы. Но обе стороны уже не хотели продолжения войны богов и охотно пошли на заключение мирного договора. Асы и ваны обменялись заложниками. В Ванахейм ушел Хёнир, друг Одина и один из создателей людей, асы же забрали в свою страну самого богатого и мудрого из ванов – Ньёрда.

Вместе с Ньёрдом к асам перешел его сын Фрейр, бог мира, процветания и мужской силы, податель солнечного света, ясной погоды и доброго урожая. А Фрейя была сестрой Фрейра. Другое имя этой красавицы – Ванадис, что в переводе с древнескандинавского означает «дочь ванов».

Согласно легендам, после прибытия этой богини в Асгард все боги были настолько очарованы ее красотой, что она получила в подарок целый чертог под названием Фолькванг и собственный дворец для приема гостей.

Коты и кошки являются тотемом этой богини. Плюс они символизируют своим характером и характер Фрейи: воинственность, грацию, природную красоту и постоянную готовность к схватке. Она передвигалась на колеснице, запряженной кошками, покорными ее воле. Их ей подарил бог силы, грома и молний Тор, первый сын верховного божества Одина.

Точнее, это были две дикие кошки. Они походили на рысей – большие, мохнатые, с кисточками на ушах и длинными задними лапами. Видимо, их потомки – это те самые лесные кошки, что стали национальным достоянием Норвегии.

Подобно кошке, Фрейя хотя и была связана с любовью и красотой, никогда не считалась просто милой и ласковой. При необходимости она надевала доспехи и умело сражалась. Она нередко вела дев-воительниц валькирий («выбирающих убитых», решавших, кому из павших воинов попасть в небесный чертог – Вальхаллу) на поле брани, и когда она возглавляла их ряды, то звалась Вальфрейей, и у нее было право выбирать половину павших, вторую же половину она предоставляла выбирать Одину.

Фрейю еще называют богиней войны и разрушения, но исландские саги утверждают, будто ее сердце было мягко и нежно настолько, что она искренне переживала за каждую страдающую душу в мире смертных. В этом многоплановом образе уживалось миролюбие, чистосердечие и отъявленная жестокость.

Фрейя могла наложить проклятие на человека, который издевался над котами и кошками. Жрицы этой богини имели право убить любого убившего или изуродовавшего кота или кошку.

Короче говоря, у скандинавов коты и кошки считались посланцами богини Фрейи, поэтому фермеры оставляли им драгоценное молоко, чтобы богиня благословила их урожай. Если в день свадьбы случалась хорошая погода, о невесте говорили: «Она хорошо накормила кошек». Это значило, что невесту поддерживает сама богиня любви. А если на свадьбе вдруг появлялся кот, это считалось верным знаком удачного брака.

Поэму «Руслан и Людмила» невозможно представить без ученого кота, что «ходит по цепи кругом». Пушкинский «кот ученый» – это доброе и мудрое существо. В отличие от своего фольклорного прототипа – кровожадного Кота Баюна, который своими сказками усыпляет, чтобы убить.

В славянской религии центральным божеством был Велес – бог скота («скотий бог»), земледелия и потустороннего мира. Велес – это один из центральных богов в славянском пантеоне, как Сварог (бог огня), Перун (бог грозы и войны) и некоторые другие.

Так вот неизменным спутником Велеса был Кот Баюн – мохнатое чудище, совсем не похожее на Баст или на Фрейю. Ни к плодородию, ни к любви он не имел никакого отношения, и вообще с ним шутки были плохи. Баюн – от слова «баять» (рассказывать). Этот кот обладал чудодейственным голосом, слышимым за много верст. Он сидел на железном столбе и сказками заманивал людей, заговаривал, усыплял, гипнотизировал. Тех, у кого не хватало сил противостоять его магии, кот-колдун безжалостно убивал и съедал. Однако тот, кому удавалось изловить кота и приручить, обретал спасение от всех недугов.

Но Кот Баюн не просто колдун и людоед. Того, кто устоит перед его чарами, он исцелял от всех болезней. То есть в народных представлениях он был и убийцей, и лекарем одновременно. Все зависело от человека, от того, с чем он к коту пришел.

Существует немалое количество народных сказов, где главному персонажу дают задание изловить кота. Как правило, такие задания давали с одной целью – сгубить доброго молодца, ведь встреча с этим сказочным чудовищем грозила неминуемой смертью. Чтобы захватить волшебного кота, Иван-царевич, например, надел железный колпак и железные рукавицы. Изловив и поборов животное, Иван-царевич доставил его во дворец к своему отцу. Там побежденный кот начал служить царю – сказы сказывать и исцелять царя убаюкивающими словами.

Добыть такого кота считалось великим подвигом. В разных сказках его совершал Иван-царевич или Андрей-стрелок. И что удивительно, Кот Баюн был честен: если обещал подчиняться герою, полностью подчинялся, держал данное слово, и этим, кстати, он выгодно отличается от большинства людей.

В русском языке есть такое выражение: «баюкать деток». То есть укачивать, при этом что-то тихо напевая. Соответственно, Кот Баюн стал едва ли не самым популярным героем русских колыбельных песен: там его призывают убаюкать дитя, он «приносит» сон, им пугают ребенка, не желающего засыпать, и т. д.

Но Кот Баюн не живет вместе с людьми. Его надо позвать. Он дикий лесной житель, более того, житель потустороннего мира. Или, скорее, пограничного мира.

В народных верованиях Кот Баюн был верным помощником Велеса, его священным животным. В старину на Руси кот (кошка) выступал и в роли созидателя, и в роли разрушителя. Одно из главных направлений его деятельности – сохранение домашнего очага. Но и это не все – кот (кошка) у русских был еще и проводником в потусторонний мир.

Кот Баюн – это сказитель, он рассказывает о делах далекого прошлого, но не просто прошлого, а об истории предков, о которых никому из живых неведомо. Это посредник между цивилизацией, которая исчезла, и нынешней человеческой цивилизацией. Посредник между легендарной северной страной Гипербореей и Русью.

Чтобы было понятно, Гиперборея – это страна из древней мифологии, место обитания народа гипербореев. Именно Гиперборею считают прародиной нынешнего человечества. В частности, в XVIII веке французский астроном, политический деятель и масон Жан-Сильвен Байи (1736–1793) выступил с гипотезой о том, что люди, пережившие Всемирный потоп, из районов Крайнего Севера пришли в Сибирь, а затем – в Индию, принеся с собой высокую цивилизацию.

Русский филолог Дмитрий Михайлович Щепкин (1817–1857) в своей работе «Об источниках и формах русского баснословия» пишет:

«Не менее коня интересен в русской сказке чудесный мифической кот, кот песенник, баюн, замысловатый рассказчик сказок старины <…> О черном заморском коте-баюне сказка народная говорит так: “На океян-море глубоком стоит остров зелен, на том ли на зеленом острову стоит дуб зеленый, от того дуба зеленого висит цепь золотая, по той по цепи золотой ходит черный кот. И тот черный кот вправо идет – веселые песни заводит, влево идет – стары сказки сказывает”. Мифическое значение кота почти то же, что и коня».

А конь, как известно, посланник богов. В различных традициях он считался заупокойным животным, переносящим умершего в мир иной.

Кстати, в большинстве народных верований Кот Баюн ни по какому дереву не ходит. После гибели Гипербореи он переселился в мертвый лес, на границу между Явью (миром людей) и Навью (обителью темных божеств), где и воссел на высоком железном столбе.

Древнюю Гиперборею называют прародиной Руси, а Кот Баюн (исконно русский персонаж) является хранителем ее тайн и ее истории. Если считать, что Гиперборея затонула примерно 17 000 лет назад, то сколько же лет тогда Коту Баюну?

Обитал фольклорный кот за тридевять земель в тридесятом царстве, в безжизненном мертвом лесу, где нет ни птиц, ни зверей. В том самом месте, что считалось границей между царством живых и царством мертвых.

А теперь вспомним Александра Сергеевича Пушкина (1799–1837). У него после долгих веков забвения Кот Баюн появился на публике в 1828 году во вступлении к поэме-сказке «Руслан и Людмила».

А. С. Пушкин скрыл Кота Баюна под псевдонимом «кот ученый», чтобы лишний раз подчеркнуть его талант рассказчика. А прозвище «кот ученый» потом прижилось, и никакого чудовища-убийцы не стало.

Поэма была впервые опубликована в 1820 году. Интересно, что о коте-рассказчике там не было ни слова, а сама поэма была подвергнута литературным сообществом серьезной критике. Потом, в 1828 году, Пушкин выпустил в свет новый переработанный вариант поэмы, в котором было сокращено число эротических эпизодов и лирических отступлений, зато появилась личность ученого кота. И поэт даже признался, что писал свое произведение в «соавторстве» с котом:

Если быть точным, то пролог, в котором упоминается «кот ученый» и «дуб зеленый», был написан в Михайловском в 1826 году. И считается, что в произведение кот попал из тех сказок, которые поэту рассказывала его няня Арина Родионовна – крепостная (как крепостная она фамилии не имела), принадлежавшая семье Ганнибалов.

Только у Пушкина Кот Баюн ходит по дубу «направо-налево», а в русской мифологии он ходил «вверх-вниз». И не по дереву, а по железному столбу.

Вслед за А. С. Пушкиным тему «развил и углубил» собиратель фольклора, историк и литературовед Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871).

В 1860 году А. Н. Афанасьев издал сборник «Русские народные легенды», который вскоре был изъят из продажи цензурой. Этот сборник включал в себя 33 рассказа о жизни святых и Иисуса Христа с точки зрения народа. Некоторые эпизоды были нетрадиционны и расходились с каноном Русской православной церкви, вследствие чего сборник и был запрещен по настоянию Святейшего Синода.

Второе издание состояло из четырех томов, и во второй том вошла сказка «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». В ней присутствовал Кот Баюн, а подвиг совершал неудачливый купеческий сын Бездольный, которого изводил царский воевода. Но неудачливый-то он неудачливый, а по совету своей жены-красавицы не только с первого захода принес царю-батюшке «то – не знаю что», но и подвел воеводу под суровое наказание.

У А. Н. Афанасьева эпизод с Котом Баюном выглядит так:

Сборник вышел в свет в 1873 году, но, к сожалению, Александр Николаевич свой труд не увидел, он скончался двумя годами ранее.

Интересный момент. В оригинале у А. Н. Афанасьева «кот-баюн» пишется со строчных букв, то есть «баюн» – это просто рассказчик, сказитель, и это не собственное имя кота, а его, скажем так, функциональная характеристика.

В исследовании «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьев писал:

Примечательно, что в афанасьевском сборнике чудесный кот обнаруживается еще в нескольких текстах. Так, например, в одной сказке герой слышит упоминание о коте, который «сказки сказывает – за три версты слышно». В другой сказке чудесные помощники (топор и дубинка) создают для героя «около дворца зеленый сад», а в том саду «есть мельница – сама мелет, сама веет, на сто верст пыль мечет; а возле мельницы золотой столб стоит, на нем золотая клетка висит, и ходит по тому столбу ученый кот; вниз идет – песни поет, вверх поднимается – сказки сказывает».

Чудесный кот имеет у А. Н. Афанасьева две отчетливо выраженные ипостаси. Первая – говорящий кот-сказочник, и это очевидным образом отсылает к пушкинскому «коту ученому» из «Руслана и Людмилы», а также к коту-усыпителю из многочисленных народных колыбельных. Вторая ипостась – это хищный зверь, способный убить как наведенным сном, так и менее чудесным и более естественным способом, то есть задрать насмерть.

И тут важно ответить на такой вопрос: а откуда вообще появился Кот Баюн в русской фольклорной традиции?

Некоторые исследователи уверены, что образ ученого кота-сказителя проник в народную сказку из восточного фольклора. Именно там можно обнаружить кота-бахаря (сказочника, балагура, краснобая) при дворе турецкого султана.

В этом смысле весьма показательна еще одна сказка из сборника А. Н. Афанасьева, в которой жена говорит мужу: «По какой дороге поедешь, по обеим сторонам кидай это семя: где оно упадет, там в ту же минуту деревья повырастут; на деревьях станут дорогие плоды красоваться, разные птицы песни петь, а заморские коты сказки сказывать».

Понятно, что эпитет «заморские» тут следует понимать как «чужестранные».

Что же касается русских колыбельных, то там образ кота, способного убаюкать дитя, всегда был популярен. Типичный пример:

Или еще один:

Соответственно, слово «баюн» стало производным не только от «баять» (то есть «говорить красноречиво, красиво»), как толковал данное значение русский лексикограф и собиратель фольклора В. И. Даль, но и от «баюкать» (то есть «нянчиться, усыпляя»).

Кстати, согласно В. И. Далю, припев «баю-бай» или «баюшки-баю» происходит от глагола «баюкать», то есть укачивать, а тот, кто баюкает, – это баюкальщик или баюкала, но не баюн.

А еще есть версия, отсылающая нас в этимологии слова «баюн» к имени Боян, под которым подразумевается древнерусский поэт-певец и сказитель.

Но все это – про добрую ипостась кота. До публикации сборника сказок А. Н. Афанасьева русский фольклор не знал кота-чудовища. Это всегда был миролюбивый персонаж. Что же касается «кота ученого», то дальнейшему распространению его образа способствовали иллюстрации к прологу «Руслана и Людмилы», и во многом благодаря им, кот стал добрым олицетворением сказительства.

Позднее литературную обработку афанасьевского варианта сказки сделал писатель А. Н. Толстой (1882–1945). У него слово «баюн» стало уже именем собственным и писалось с заглавной буквы. И подвиг в его версии сказки совершал Андрей-стрелец, которому помогала Марья-царевна. А в остальном – все то же самое: «ступай в тридесятое царство и добудь мне кота Баюна».

В дальнейшем образ Кота Баюна активно разрабатывался в массовой культуре. Например, только в XXI столетии опубликовано около полутора десятков романов в жанре славянского фэнтези, где этот кот является одним из главных действующих лиц.

Под влиянием кино Кот Баюн стал черным и превратился в ближайшего помощника и спутника Бабы-Яги. Постепенно он стал безымянным, а если и носит имя или прозвище, то оно уже никак не связано с убаюкиванием.

В уральских сказах и легендах, которые создавал писатель и фольклорист Павел Петрович Бажов (1879–1950), часто упоминается Земляная кошка. Считалось, что она обитает под землей и время от времени выставляет на поверхность свои ярко-рыжие, похожие на огонь уши. Где эти уши увидели, там, значит, зарыт клад.

Один из сказов Бажова так и называется: «Кошачьи уши». Автор утверждает, что «образ Земляной кошки возник в горняцких сказах опять-таки в связи с природными явлениями. Сернистый огонек появляется там, где выходит сернистый газ. Он имеет широкое основание и поэтому напоминает ушко».

Российский критик, библиограф и издатель К. М. Королев пишет:

Басня – это короткий рассказ в стихах или прозе с четко сформулированным моральным (нравоучительным) выводом, придающим рассказу аллегорический смысл. Действующими лицами басен, разоблачающих пороки людей, обычно выступают животные, растения, вещи и, конечно же, коты с кошками.

Эзоп – это легендарный древнегреческий баснописец. Предположительно он жил между 620 и 560 гг. до н. э. Был ли Эзоп исторической личностью – сказать невозможно, ибо оригинальные произведения Эзопа не сохранились.

Древнейшие «басни Эзопа» дошли до нас в позднейших поэтических переработках: Федра (латинской), Бабрия (греческой) и Авиана (латинской).

Под именем Эзопа сохранился сборник басен, состоящий из 426 коротких произведений в прозаическом изложении без особой художественной отделки.

Есть основание предполагать, что в эпоху Аристофана (а это конец V века до н. э.) в Афинах был известен письменный сборник Эзоповых басен, по которому учили детей в школе. «Ты невежда и лентяй, даже Эзопа не выучил», – говорит у Аристофана один из персонажей.

Считается, что в III веке до н. э. басни Эзопа были записаны в десяти книгах Деметрием Фалерским, но это собрание было утрачено после IX века н. э. Есть также мнение, что сборник басен Эзопа – это не единоличное произведение одного автора, а собрание более древних и более новых басен, а образ Эзопа – это вообще плод «поэтического сказания».

Басни Эзопа были переведены (часто переработаны) на многие языки мира, в том числе знаменитыми баснописцами Жаном де Лафонтеном и И. А. Крыловым.

В СССР наиболее полный сборник басен Эзопа в переводе литературоведа и историка античной литературы Михаила Леоновича Гаспарова был издан издательством «Наука» в 1968 году.

В западном литературоведении басни Эзопа принято идентифицировать по справочнику профессора Бена Эдвина Перри (Perry Index), где 584 сочинения систематизированы, главным образом, по языковому, хронологическому и палеографическому критериям.

Басни Эзопа, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

Федр, римский поэт-баснописец, живший в I веке, переводил басни Эзопа и подражал им.

Этот человек был родом из римской провинции Македония. В Рим он попал, по всей видимости, еще очень молодым. Честолюбие побудило его заняться поэзией. Он решил переложить латинским ямбическим стихом Эзоповы басни, но уже во второй книге вышел из роли простого подражателя и написал собственную басню на сюжет из жизни императора Тиберия. Стремление поэта приблизить темы своих произведений к современности оказалось губительным для него, так как в то время императорская власть уже начала преследовать свободу литературы, а многочисленные доносчики пользовались любой возможностью для возбуждения процессов об оскорблении наследника Божественного Октавиана Августа. Луций Элий Сеян, всемогущий любимец Тиберия, усмотрел в некоторых баснях намек на свою особу и создал автору множество неприятностей, в том числе и, как предполагают историки, даже отправив его в изгнание. При императоре Калигуле Федр, по всей видимости, создал третью книгу своих басен. Этой книгой он хотел завершить свою поэтическую деятельность, чтобы «оставить что-нибудь для разработки и своим будущим собратьям», но это не помешало ему издать потом четвертую и пятую книги.

Откуда вообще взялось мнение, что Федр существовал?

Баснописец V века Авиан, составивший свой сборник басен, в предисловии к нему, перечисляя авторов, служивших ему примером, конечно же, назвал Эзопа, а потом добавил: «Эти же басни пересказал греческими ямбами Бабрий[2], сжав их до двух томов, а некоторую часть их Федр, развернув на пять книг». Других упоминаний Федра у античных авторов нет.

Так что биография Федра отчасти реконструируется на основе кратких замечаний автобиографического характера в его собственных баснях.

Басни Федра, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

Великий французский баснописец Жан де Лафонтен (1621–1695) был в полном смысле этих слов «дитя в житейском отношении», и значительные суммы, которые он выручал от издания своих басен, не помогали ему.

Читая произведения Лафонтена, необходимо помнить, что он начал писать поздно, уже многое пережив и познав в жизни. При этом он был одарен настоящим поэтическим темпераментом, и его слог отличался легкостью и изяществом. С другой стороны, известный немецкий филолог Якоб Гримм строго судил Лафонтена за отсутствие простодушия и той внутренней теплоты, какими отличались старинные сказки о зверях, ставшие основой для басен.

Жан де Лафонтен был родом из Шампани, а его отец был крупным чиновником по лесному ведомству и завещал сыну свою должность после того, как у молодого человека не задалась начатая им духовная карьера. Лафонтену очень понравилась мысль о том, что он будет «заведывать лесом». А то обстоятельство, что при этом отец фактически заставил его жениться, мало его беспокоило. Вообще жена, Мари Эрикар, никогда не играла роли в его жизни, и он спокойно уехал в столицу, где и прожил всю жизнь среди поклонников и поклонниц своего несомненного таланта. О семье Лафонтен вспоминал лишь время от времени, да и то исключительно по настоянию друзей. Из Парижа он писал жене длинные и, кстати, весьма остроумные письма, в которых описывалось все, в том числе и его сердечные увлечения. Рассказывают, что однажды, приехав на родину, он случайно встретил своего собственного сына, но не узнал его и потом долго недоумевал, кто этот молодой человек, что раскланялся с ним.

В Париже Лафонтена ожидал блестящий успех. Ему покровительствовал суперинтендант финансов Николя Фуке, по настоянию которого Лафонтен написал свое первое поэтическое произведение. Тот же Фуке выписал ему весьма приличную пенсию. В числе друзей Лафонтена называют принца де Конде, Ларошфуко, мадам де Лафайетт и др. Вот только к королевскому двору он не имел доступа, так как Людовик XIV не любил не признававшего никаких обязанностей «беспечного любимца муз». Это притормозило избрание Лафонтена во Французскую академию, членом которой он стал лишь в 1684 году.

Всю свою жизнь Лафонтен прожил сначала в доме герцогини Бульонской, потом – у Маргариты де Ля Саблиер, хозяйки известного парижского салона, в котором собирались выдающиеся ученые и светские люди того времени. Кстати, именно ей были посвящены лучшие басни Лафонтена.

Он постоянно нуждался в присмотре, и он нашел убежище у мадам де Ля Саблиер: у этой замечательной женщины с прекрасным образованием, изысканным вкусом и добрым сердцем Лафонтен прожил двадцать лет – до самой смерти хозяйки в 1693 году.

Эта удивительная женщина говорила, отойдя от светской жизни: «Я отослала всех своих людей и оставила у себя только кошку, собаку и Лафонтена».

Когда мадам де Ля Саблиер умерла, Лафонтен, бывший уже 71-летним стариком, тут же заболел от безысходности. Едва поправившись, он вышел из дома и встретил на улице своего знакомого, который предложил ему поселиться у него. «Я как раз туда и отправляюсь», – последовал наивный ответ баснописца.

Великий Жан де Лафонтен умер 13 апреля 1695 года.

В сорокалетнем возрасте он создал новый литературный жанр (первый сборник его басен вышел в свет в 1668 году) и, по сути, остался единственным его представителем. Он не имел ни предшественников, ни достойных прижизненных последователей в сочинении того, что, как утверждал римский философ Сенека, как и жизнь, ценится не за длину, а за содержание. Античные авторы типа Эзопа были для него лишь источниками фабулы.

Литературный критик Жан-Франсуа де Лагарп судил о Лафонтене так: «Говорят, что Лафонтен ничего не изобрел, но он изобрел свое искусство писать, и его изобретение не сделалось общим». А писатель и моралист Шамфор говорил о Лафонтене, что ему одному было даровано «сочетать оттенки резкие и краски противоположные». Часто одна его басня соединяла в себе простоту поэта Клемана Маро с игривостью и замысловатостью Венсана Вуатюра, черты поэзии возвышенной и то, что силой мысли навсегда врезается в память.

В. А. Жуковский в своем эссе «О басне и баснях Крылова» отмечал:

«Таков характер Лафонтена. Можно ли удивляться, что басни его имеют для всех неизъяснимую прелесть? Лафонтен рассказывает нам о тех существах, которые к нему близки, и первый совершенно уверен в истине своего рассказа».

По мнению Жуковского, чтение Лафонтена порождает в душе то самое чувство, которое обычно производит в ней «присутствие скромного, милого, совершенно добродушного мудреца». И с этим характером у Лафонтена удивительным образом сочеталось высочайшее дарование поэта, под которым Жуковский подразумевал «воображение, представляющее предметы живо и с самой привлекательной стороны», а также способность рассказывать просто, без принуждения, но языком стихотворным, то есть языком, наполняющим простой рассказ высокими выражениями и смелыми оборотами.

В своем эссе В. А. Жуковский писал о Лафонтене:

Отмечал русский поэт и удивительный дар Лафонтена, занимаясь одним предметом, изображать мимоходом массу других предметов – вроде бы посторонних, но тоже очень важных.

Очень похож на Лафонтена был и И. А. Крылов, и это позволяет утверждать, что подражатель-стихотворец тоже может быть оригинальным автором, даже если он и не написал, как иногда говорят, «ничего собственного».

Если говорить о прозе, то переводчик там раб, а вот переводчик в стихах – это соперник, – объяснял этот феномен В. А. Жуковский. Это как два актера, которые обучаются искусству декламации у третьего. Один подражает с рабской точностью взорам и телодвижениям учителя, а вот другой, напротив, старается сравниться с ним в исполнении одной и той же роли, употребляя при этом свои собственные методы, одному ему свойственные. Точно так же и поэт оригинальный «воспламеняется идеалом, который находит у себя в воображении», а поэт-подражатель – образцом, который занимает для него место собственного идеала.

Все лучшие басни Лафонтена имеют общий философский характер, из них не извлечь одну только житейскую мораль. Есть в них глубокий воспитательный момент, если не искать нравоучений, нередко присочиненных Лафонтеном исключительно для практических целей, а всматриваться в сам дух его поэзии.

Жан де Лафонтен увековечил котов и кошек в нескольких своих произведениях.

Содержание этой басни заимствовано у Эзопа, у которого превращает кошку в женщину не Юпитер, как у Лафонтена, а Венера («человек так сильно любил свою кошку, что молил Венеру превратить ее в женщину»).

В этой басне Жан де Лафонтен сетует на то, что мир состоит из вражды и борьбы за выживание, которую ведут между собой как стихии, так и живые существа. И автор заключает: «Вражда царит везде. Борьба без отдыха. Закон природы в том». Автор понимает, что все это придумано не людьми, а где-то там, наверху, и он оговаривается, что созданное Богом – это хорошо, но он не желает соглашаться с тем, что любые вздорные споры обязательно должны приводить к непримиримой вражде, влекущей за собой серьезные последствия. И Лафонтен обращается к людям: «Вас и в возрасте преклонном не худо поучать спасительной лозой!», намекая на то, что человек, в отличие от животных, просто обязан проявлять благоразумие.

В оригинале у Лафонтена эта басня называется «Кот и два Воробья». Сюжет басни принадлежит Лафонтену, и эта басня по сюжету схожа с басней И. А. Крылова «Котенок и Скворец».

Эту свою басню Лафонтен рассказывал для короля, и он намеренно уходил в ней от прямых выводов и неуместных в данном случае нравоучений.

В России басни приобрели популярность уже после Жана де Лафонтена.

Басни писали А. П. Сумароков (1717–1777), Д. И. Фонвизин (1745–1792), И. И. Дмитриев (1760–1837), В. Л. Пушкин (1766–1830), А. Е. Измайлов (1779–1831), В. А. Жуковский (1783–1852) и др.

Александр Петрович Сумароков считается одним из крупнейших представителей русской литературы XVIII века. Он писал песни и басни. В 1762–1769 гг. он выпустил три сборника басен, а также опубликовал немалое количество басен в разных периодических изданиях. Сам Сумароков именовал свои басни «притчами», подчеркивая их дидактическое (поучающее) начало.

Конечно, басни Сумарокова стоят более подробного разбора, нежели позволяет нам объем данной книги. Недаром Н. М. Карамзин называл их самым лучшим произведением Сумарокова, а Н. И. Новиков, издатель поэзии Сумарокова, считал их «сокровищем российского Парнаса».

Впрочем, есть и иные мнения. В частности, крайне скептически относился к басням Сумарокова публицист В. В. Водовозов, покончивший жизнь самоубийством 7 октября 1933 года.

Одни говорили, что не все «притчи» Сумарокова «подходят под понятие басни», другие – что его «притчи могут служить образцом безвкусия».

К сожалению, в наше время басни А. П. Сумарокова совершенно забыты, а ведь он был, пожалуй, самым плодовитым русским баснописцем. Литературоведы насчитали 378 басен в творчестве Сумарокова, и практически все они отличаются ярким авторским началом. Личность рассказчика и баснописца у Сумарокова в основном совпадают. В отдельных случаях автор прямо обращается к читателю в комментариях, которые обрамляют басенный сюжет. Это словно вовлекает читателя в диалог.

Басни А. П. Сумарокова, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

Денис Иванович Фонвизин, литератор екатерининской эпохи, написавший знаменитую комедию «Недоросль», находился под сильнейшим воздействием французской просветительской мысли. И он сам был известным вольнодумцем.

Литературное наследие Фонвизина состоит главным образом из статей и драматических произведений. А в начале литературной деятельности он занимался переводом с немецкого и адаптацией басен норвежско-датского писателя Людвига Гольберга. Всего Фонвизин перевел 225 басен: в 1761 году вышел в свет сборник в составе 183 басен, а в 1765 году вышло второе издание с добавлением еще 42 басен.

Книга, вышедшая в 1761 году, называлась «Басни нравоучительные с изъяснениями господина барона Гольберга».

Среди басен Д. И. Фонвизина есть и такие, в которых фигурируют коты и кошки:

Иван Иванович Дмитриев (1760–1837) был государственным деятелем, сенатором, членом Государственного совета, министром юстиции в 1810–1814 гг. А еще это был русский поэт, баснописец, представитель сентиментализма.

В 1790 году он сблизился с Г. Р. Державиным, знакомство с которым, по словам Дмитриева, «открыло ему путь к Парнасу». Потом в доме Державина Дмитриев познакомился со многими знаменитыми поэтами и писателями: Д. И. Фонвизиным, И. Ф. Богдановичем, Н. А. Львовым и др.

В 1791 году в «Московском журнале», который издавал Н. М. Карамзин, появился целый ряд произведений Дмитриева, в том числе и самая его известная песня «Голубок» («Стонет сизый голубочек»). Она была положена на музыку и получила широкое распространение.

В 1795 году в Московской университетской типографии вышло первое издание стихотворений Дмитриева под заглавием «И мои безделки» (по аналогии с карамзинскими «Моими безделками»). Согласно П. А. Вяземскому, Дмитриев и Карамзин, будучи друзьями, вначале собирались выпустить свои сборники стихотворений под одной обложкой, но по ряду обстоятельств Карамзин издал свою книгу («Мои безделки») раньше, поэтому Дмитриев назвал свой сборник сходно с книгой Карамзина. Кстати, считается, что книга Дмитриева стала первым печатным изданием, в котором встречается буква «ё». Первым словом, отпечатанным с буквой «ё», было «всё», затем – «огонёк», «пенёк» и «василёчик».

Басни и сказки И. И. Дмитриева, хотя почти все переведены с французского, считались лучшим его творением – благодаря легкому языку, свободному и плавному стихосложению. Но настоящим талантом Ивана Ивановича, несомненно, была сатира.

В 1806 году в гости к Дмитриеву пришел начинающий баснописец И. А. Крылов, который принес свои первые басни. Дмитриев приветствовал их словами: «Это истинный ваш род, наконец, вы нашли его». И Крылов благодаря уговорам Дмитриева преодолел свое отвращение к басенному «роду» и начал писать басни систематически.

Басни И. И. Дмитриева, в которых фигурируют коты и кошки, выглядят следующим образом:

Басня «Петух, Кот и Мышонок» была написана И. И. Дмитриевым в 1802 году. Это перевод с французского одноименной басни Лафонтена.

Басня «Кот, Ласточка и Кролик» – это тоже перевод с французского басни Лафонтена. Только у Лафонтена персонажем басни была не ласточка, а «la belette» – ласка, хищное полевое млекопитающее, очень похожее на хорька.

Василий Львович Пушкин (1766–1830) – это дядя Александра Сергеевича Пушкина и его первый литературный наставник («Парнасский отец»).

Первое знакомство с басней у Александра Пушкина произошло еще в детстве. Отец его, Сергей Львович, включал в программу домашнего литературного обучения басни французского поэта Жана де Лафонтена. Александр и его старшая сестра Ольга потихоньку осваивали произведения французского классика.

Позже в воспоминаниях Ольга Сергеевна писала, что «Пушкин в детстве пробовал сочинять басни». К сожалению, до нас они не дошли. Но в зрелом возрасте поэт вновь обращался к этому жанру.

Дальнейшее знакомство с творчеством Лафонтена, и в первую очередь с его баснями, состоялось у юного Александра Пушкина в Царскосельском лицее. Басни были частью обязательной программы обучения.

Есть у А. С. Пушкина такие строки:

Это стихотворение «Городок» 1815 года. И, судя по перечисленным выше баснописцам (Лафонтен, Дмитриев, Крылов), Александр Сергеевич прекрасно знал лучших представителей жанра басни.

В. Л. Пушкин писал басни, сказки, элегии, романсы, песни, эпиграммы, мадригалы и подражания. Он был мастером стихов «на случай», сочинял буриме – стихи на заранее заданные рифмы (а для этого надо быть искусным стихотворцем).

Сам Василий Львович считал, что басни удавались ему лучше всего. Многие из них – переводы французских баснописцев Жана-Пьера Клари де Флориана и Лафонтена. Следуя за «русским Лафонтеном» Дмитриевым, В. Л. Пушкин создавал в баснях изящные сценки, завершающиеся моралистическими сентенциями. Правда, первый острослов в Москве Алексей Михайлович Пушкин (1771–1825) говорил ему:

– Твои басни так пусты содержанием своим, что скоро будешь ты ограничиваться одними заглавиями и писать и печатать: Осел и корова. Басня. Попугай и лев. Басня и так далее.

Но согласиться с такой суровой критикой сложно. Быть может, сегодня, читая басни Василия Львовича, нам не мешает вспомнить о том, что «тот счастлив, кто живет на свете осторожно».

У В. Л. Пушкина басен много, но с персонажами в виде котов и кошек – всего одна. Выглядит она следующим образом:

Александр Ефимович Измайлов (1779–1831) был чиновником в министерстве финансов, статским советником (этот чин соответствовал армейскому чину бригадира, что выше полковника, но ниже генерал-майора), баснописцем, издателем, публицистом и педагогом. В 1822–1824 гг. он был председателем Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.

В 1826 году Измайлов стал тверским вице-губернатором, а затем его перевели в Архангельск.

Единственный роман А. Е. Измайлова был выпущен им в 1799 году. Он чрезвычайно не нравился писателю, но все же заслуживал некоторого внимания, благодаря реалистичности образов. Большие литературные формы не удавались Измайлову. А вот басни прославили его и сделали знаменитым. К басням у него был виден явный талант. Басни Александра Ефимовича, первое издание которых состоялось в 1814 году, являются оригинальными произведениями. Он не заимствовал темы у других баснописцев, использовал чисто русский юмор и тематику.

Особенность Измайлова заключается в его умении изобразить реалии добродушно и немного грубовато. Читать его басни, всегда открывая для себя что-то новое и интересное, можно не один раз.

Вот одна из басен А. Е. Измайлова, в которой фигурирует черный кот:

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) – это один из основоположников романтизма в русской поэзии, автор элегий, посланий, песен, романсов, баллад и эпических произведений. Также он известен как переводчик поэзии и прозы, литературный критик, педагог. В 1817–1841 гг. он был учителем русского языка великой княгини, а затем императрицы Александры Федоровны и наставником цесаревича Александра Николаевича. Дослужился он до чина тайного советника, что соответствовало чинам генерал-лейтенанта в армии и вице-адмирала во флоте.

Одна из басен В. А. Жуковского, в которой фигурирует кот Федот, выглядят следующим образом:

Это был вольный перевод одноименной басни Жана-Пьера Клари де Флориана (1755–1794). А теперь – версия В. А. Жуковского «по поводу» одной из басен Жана де Лафонтена:

Но В. А. Жуковский не только переводил «кошачьи» басни. В 1851 году он написал шутливое стихотворение, посвященное своим детям – Александре, родившейся в 1842 году, и Павлу, родившемуся в 1845 году.

Иван Андреевич Крылов (1769–1844), уроженец Москвы, был публицистом, поэтом и издателем сатирико-просветительских журналов. Но более всего он известен как автор 236 басен, собранных в девять прижизненных сборников (они выходили с 1809 по 1843 гг.).

Наряду с оригинальными баснями эта часть творческого наследия И. А. Крылова состоит из переработанных сюжетов басен Лафонтена, который, как мы теперь уже знаем, тоже заимствовал их.

Басни Крылова с их реалистичной живостью, юмором и превосходным языком знаменовали собой расцвет этого жанра в России. Многие выражения из басен стали крылатыми, и они знакомы почти каждому из говорящих на русском.

Басни Крылова равно интересны как для детей, так и для взрослых. Их перечитывают по нескольку раз и часто наизусть повторяют отдельные фразы. А ларчик просто открывался… Да только воз и ныне там… Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать… Как белка в колесе… Кто в лес, кто по дрова… В семье не без урода… Многие употребляют эти фразеологизмы, порой даже не помня, что это из Крылова.

Казалось бы, коротенькая басня, но не многие из баснописцев заслужили такую известность и славу, как И. А. Крылов. Хороших баснописцев часто называют мудрецами или философами. В молодости редко кто посвящает себя сочинению басен. Размышление и осмотрительность только в зрелости помогают сочинять истории, которыми прямо оскорбиться никто не может и на которых все чему-нибудь учатся.

От прежних своих занятий Иван Андреевич перешел к басням, можно сказать, случайно. В 1806 году, как мы уже говорили, он познакомился с И. И. Дмитриевым, и после этого Крылову вздумалось перевести для опыта две басни Лафонтена: «Дуб и трость» и «Разборчивую невесту». Он показал свой перевод Дмитриеву, и опытный баснописец тотчас почувствовал, какой талант скрывается в его будущем сопернике. И посоветовал Крылову не оставлять новое занятие.

Крылов тогда же перевел еще одну басню Лафонтена «Старик и трое молодых». Таким образом, добрый совет вывел его на ту дорогу, которая довела до бессмертия.

Между тем старинная страсть к театральным сочинениям не совсем покинула Ивана Андреевича. В 1807 году он напечатал две комедии, и они были сыграны в театре. Они понравились всем и долго оставались на сцене. Но это было последней данью Крылова театру. Затем он предался исключительно созданию басен.

Работал он так. Время от времени какой-нибудь случай подсказывал ему содержание басни. Заготовив ее вчерне, он долго перечитывал и переправлял свое новое сочинение, несколько раз переписывая его на особом листке. При этом почерк его был до такой степени неразборчивый, что сам Крылов под старость не мог разобрать свои рукописи.

В первый раз отдельной книгой 23 басни Крылова были напечатаны в 1809 году. Несмотря на столь малое их число, сочинитель скоро стал популярным. Особенно полюбили его граф А. С. Строганов и А. Н. Оленин – люди, умевшие ценить всевозможные таланты. Даже император Александр I признавал успехи Крылова как заслугу перед отечеством и щедро награждал его. Императрица Мария Федоровна удостоила его даже личного своего участия и, приглашая иногда к себе, любила слушать то, что ему удавалось написать нового.

Императорская российская академия, в которой Крылов с 1811 года был действительным членом, «в ознаменование великой от его басен пользы русскому языку и славы отечеству», торжественно наградила его золотой медалью, какой тогда же почтила и Н. М. Карамзина за его знаменитую «Историю государства Российского».

И. А. Крылов всегда пользовался дружбой и любовью знаменитых писателей: Державина, Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Гнедича, Дмитриева, барона Дельвига, Баратынского и Пушкина. Все они были связаны с Крыловым искренними чувствами.

И. А. Крылов занимался переводами с французского басен Лафонтена, но его нельзя назвать просто переводчиком. Критик В. Г. Белинский в связи с этим отмечал:

«Его басни – русские басни, а не переводы, не подражания. Это не значит, чтобы он никогда не переводил, например, из Лафонтена и не подражал ему: это значит только, что он и в переводах, и в подражаниях не мог и не умел не быть оригинальным и русским в высшей степени».

Н. В. Гоголь писал о Крылове так:

«Выбравши себе самую незаметную и узкую тропу, шел он по ней почти без шуму, пока не перерос других, как крепкий дуб перерастает всю рощу, вначале его скрывавшую. Этот поэт – Крылов. Выбрал он себе форму басни, всеми пренебреженную, как вещь старую, негодную для употребления и почти детскую игрушку – и в сей басне умел сделаться народным поэтом. Это наша крепкая русская голова, тот самый ум, который сродни уму наших пословиц, тот самый ум, которым крепок русский человек, ум выводов, так называемый задний ум. Пословица не есть какое-нибудь вперед поданное мнение или предположение о деле, но уже подведенный итог делу, отстой, отсед уже перебродивших и кончившихся событий, окончательное извлечение силы дела из всех сторон его, а не из одной <…> Отсюда-то и ведет свое происхождение Крылов. Его притчи – достояние народное и составляют книгу мудрости самого народа».

Или вот еще слова Н. В. Гоголя о Крылове:

«Его занимали вопросы важные. В книге его всем есть уроки, всем степеням в государстве, начиная от высшего сановника и до последнего труженика, работающего в низших рядах государственных <…> Ни один из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительною и выражаться так доступно всем, как Крылов. Поэт и мудрец слились в нем воедино. У него живописно все, начиная с изображения природы, пленительной, грозной и даже грязной, до передачи малейших оттенков разговора, выдающих живьем душевные свойства. Все так сказано метко, так найдено верно, и так усвоены крепко вещи, что даже определить нельзя, в чем характер пера Крылова. У него не поймаешь его слога. Предмет, как бы не имея словесной оболочки, выступает сам собою».

А это мнение А. С. Пушкина:

«Конечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов».

Известный критик В. Г. Белинский (1811–1848) посвятил Крылову отдельную статью, опубликованную в «Отечественных записках» в 1845 году. В этой статье говорится:

А вот басни И. А. Крылова, в которых фигурируют коты, кошки и котята:

Мораль басни «Кошка и Соловей» (впервые напечатана в 1824 году) заключается в том, что жесткая цензура губительна для таланта. Дело в том, что в 1823 году происходило обсуждение нового цензурного устава (окончательно принят в 1826 году), и с этой целью был учрежден особый комитет из членов Ученого комитета под руководством М. Л. Магницкого, попечителя Казанского учебного округа, разработавшего «целую программу уничтожения науки» в высших учебных заведениях. Ироническое отношение И. А. Крылова к цензуре засвидетельствовано и любопытным отзывом его, записанным В. А. Жуковским:

«Крылов говорит о цензуре: запрещено впускать в горницу плешивых. У дверей стоит сторож. Кто чисто плешив, тому нет входа. Но тот, у кого или лысина, или только показывается на голове как будто голое место – что с ним делать? Тут и наблюдателю и гостю худо. А если наблюдатель трус, то он и примет лысину за плешь».

Педагог и переводчик В. И. Водовозов (1825–1886) видел суть и смысл басни в «гнусности грубого насилия, соединенного с лицемерием и обманом».

Русский литературовед и публицист В. Ф. Кеневич прокомментировал суть и смысл басни «Кошка и Соловей» так:

«По свидетельству некоторых современников Крылова, басня эта касалась самого чувствительного современного вопроса, – именно, вопроса о цензуре. В ней он изобразил печальное состояние русской литературы, которая, в те времена, в эпоху реакции, подверглась невероятным цензурным стеснениям».

И что интересно, И. А. Крылов умело свел счеты с цензурой, но сама цензура спохватилась поздно – басня уже была напечатана. Однако все поняли, о чем в ней шла речь.

Упомянутый выше Владислав Феофилович Кеневич (1831–1879) исследовал и систематизировал труды И. А. Крылова, написав трактат «Библиографические и исторические примечания к басням Крылова». Так вот он отмечал, что, например, известный фразеологизм «А Васька слушает, да ест» означает игнорирование справедливой критики и замечаний. А появилось это выражение из басни «Кот и повар», вышедшей в 1812 году. Поводом для написания басни послужили действия Наполеона незадолго до Отечественной войны 1812 года. Император французов, наплевав на заключенные договоры с Россией, захватил Вюртембергское герцогство, заключил невыгодные для России договоры с Пруссией и Австрией, а потом начал собирать войска у границ с Россией в Пруссии и Польше. Многочисленные ноты протеста, посылаемые Россией, никакого действия на Наполеона не оказывали. Таким образом, в роли повара в басне выступает Александр I, ну а в роли кота Васьки – Наполеон. И речь в басне идет о том, что в отношении обнаглевшего Наполеона необходимо предпринимать более крутые меры, а не деликатничать. Автор словно убеждал правительство «речей не тратить по-пустому», не уговаривать жадного кота Ваську, а употребить силу.

Фразеологизм «сильнее кошки зверя нет» появился благодаря басне И. А. Крылова «Мышь и крыса», опубликованной в 1816 году.

В этой басне страх так сильно засел в крысе, что она явно преувеличивает опасность кошки. Хотя мышь меньше и слабее крысы, но именно крыса выступает здесь беспомощной и трусливой. Это говорит о том, что наши страхи находятся у нас в голове и избавиться от них гораздо сложнее, чем от самого предмета страха. Близкими по значению к морали этой басни являются такие выражения, как «у страха глаза велики» и «делать из мухи слона».

Шарль Перро (1628–1703) был прекрасным поэтом и критиком. Он выпустил огромный том «Великие люди Франции XVII столетия», пользовался доверием главы правительства Жана-Батиста Кольбера, и тот сделал его секретарем вновь образованной Академии изящной словесности. А еще Перро был генеральным контролером ведомства королевских строений и получил от короля титул дворянина. Но больше всего он запомнился людям своим великим произведением «Кот в сапогах».

Полное название этой сказки – «Le Maître chat ou Le chat botté» («Господин кот, или Кот в сапогах»), и она и поныне любима детьми разных стран мира. И не только детьми. Ведь это, по сути, роман о проделках кота: он – главный герой, он наделен индивидуальностью и вполне конкретной жизненной стратегией. Можно даже сказать, жизненной философией. И, мы уверены, что все коты и кошки мира благодарны Шарлю Перро за это произведение, опубликованное в 1697 году. Оно сделало для их исторической реабилитации и популяризации гораздо больше, чем все научные трактаты вместе взятые.

Сказка «Кот в сапогах» Шарля Перро рассказывает о коте, который достался одному из братьев в наследство от отца-мельника. Молодой человек сначала расстроился, но кот оказался на редкость смышленым и ловким. Он мог любую ситуацию повернуть в свою пользу. В результате, благодаря смекалке кота его бедный хозяин получил все, о чем только можно мечтать. Кот помог ему стать богатым и счастливым.

Он стал бедному сыну мельника волшебным помощником, с помощью которого юноша преодолел все трудности и получил королевский замок вместе с любовью прекрасной принцессы.

11 января 1697 года у Шарля Перро вышел в свет сборник с длинным названием «Сказки матушки Гусыни, или Истории и сказки былых времен с моральными наставлениями». Это была книга, состоявшая сначала из восьми сказок: «Спящая красавица», «Красная Шапочка», «Синяя Борода», «Мальчик с пальчик», «Кот в сапогах», «Золушка», «Подарок феи» и «Рике-Хохолок». Позднее в сборник были добавлены еще три сказки: «Ослиная кожа», «Потешные желания» и «Гризельда».

Интересный факт: этот сборник был опубликован с указанием на обложке имени не Шарля Перро, а некоего Пьера д’Арманкура.

Пьер д’Арманкур – это девятнадцатилетний сын Шарля Перро, и поставил его имя на обложку всеми уважаемый секретарь могущественного Кольбера для того, чтобы уберечь свою репутацию (в том числе и литературную) от неизбежных нареканий по поводу работы с считавшимся тогда «низким жанром»: в те времена бытовало мнение, что сказки – это то, что подобает рассказывать лишь безграмотным старушкам.

А что же такое д’Арманкур? Это уже Пьер Перро заменил свою фамилию на название купленного отцом замка Арманкур, пытаясь с таким пышным псевдонимом войти в высший свет и устроиться секретарем к Елизавете-Шарлотте Орлеанской, племяннице короля.

В предисловии к сборнику автор писал о себе как о «ребенке, которому было приятно сочинять сказки». Впрочем, в парижском обществе быстро стала известна правда. Однако дело окончательно запутал сам Шарль Перро, который перед смертью опубликовал мемуары, в которых были описаны все мало-мальски важные события его жизни, но там ни слова не было сказано об авторстве «Сказок матушки Гусыни».

Несмотря ни на что, книга сказок имела невиданный успех у парижан: каждый день в лавке издателя Клода Барбена продавалось по двадцать-тридцать, а иногда и по полсотни сборников в день! В течение года издатель трижды повторял тираж. Плюс широко продавались контрафактные книги, напечатанные в Голландии. Это было невероятно! Сначала Франция, затем вся Европа в буквальном смысле влюбилась в «Сказки матушки Гусыни».

По сути, это была первая в мире книга, написанная специально для детей. До этого такого никто не делал, а вот потом детские книги вышли на рынок настоящей лавиной.

Непонятное молчание Шарля Перро стало причиной появления двух основных версий, касающихся авторства сказок. Первая из них заключалась в том, что книгу написал сам Шарль Перро, но решил закрепить неожиданную славу сказок за любимым сыном. Вторая версия – сказки действительно сочинил (или творчески переработал их на базе устного наследия французского народа) Пьер Перро, а отец-писатель лишь литературно обработал произведения сына.

Судьба самого Пьера сложилась катастрофически.

После триумфального успеха книги он мгновенно вошел в близкий круг принцессы Елизаветы-Шарлотты Орлеанской, чего он, собственно, и добивался. Но уже в апреле 1697 года в банальной уличной драке он заколол шпагой своего погодка Гийома Колля, сына некой Мари Фурре, вдовы столяра. Убийство дворянином простолюдина в те времена считалось абсолютно безнравственным поступком, и теперь ни о какой карьере при дворе и речи быть не могло. Незадачливый Пьер был отправлен в тюрьму, а вдова затеяла судебный процесс, стремясь получить с богатого отца убийцы своего сына 2 000 ливров. Но договориться не удалось, и Шарль Перро, призвав на помощь все свои связи, кое-как вызволил сына из заключения и купил ему чин лейтенанта в кавалерийском полку Дофина. Пьер отправился на фронт, и в мае 1700 года погиб в бою в возрасте всего двадцати двух лет.

Смерть сначала сына, а затем и самого Шарля Перро навеки унесли в могилу тайну авторства. Какое-то время «Сказки матушки Гусыни» еще выходили под именем Пьера д’Арманкура, но в 20-е гг. XVIII века победило мнение, что сказки все-таки создал Шарль Перро-старший. Под этим именем на обложке они публикуются и по сей день. При этом совершенно очевидно, что все сказки Шарля Перро представляют собой лишь переработки народных сказок, услышанных, как полагают, от кормилицы сына. Все, кроме «Рике-Хохолка» – эту сказку, как утверждают некоторые исследователи, сочинил сам Перро. А другие исследователи уверены, что и тут Шарль Перро был «вдохновлен» одним из произведений популярной писательницы того времени Катрин Бернар.

Всемирное значение Шарля Перро заключается в том, что он ввел народную сказку в систему жанров «высокой» литературы. Но животное-помощник – это неотъемлемый атрибут и народного фольклора. Заслуга Перро в том, что он смог собрать все это воедино, создав полноценный, легко запоминающийся образ.

И автору было что терять: его литературная репутация уже была прочной и заслуженной. Но мог ли он себе представить, что все его многотомье, все его поэмы и диалоги канут в Лету, а эта «безделка» его обессмертит.

Насколько же эти сказки были авторскими?

И можно ли считать «плагиатом» пересказы, подчас весьма вольные, принадлежащие разным авторам разных времен и народов?

Вот, например, В. А. Жуковский тоже обыграл сюжет «Кота в сапогах».

Дебют «Кота в сапогах» Жуковского состоялся на страницах журнала «Современник».

Стихотворение было создано весной 1845 года. Поэту в эту пору было чуть за шестьдесят, он лишь несколько лет был счастливо женат, стал отцом, жил в Германии, занимался переводами сочинений Гомера. В жанровом отношении его «Кот в сапогах» – это сказка, написанная белыми стихами.

И заканчивается она такими словами:

По сути, «Кот в сапогах» В. А. Жуковского – это переосмысление на русский лад популярного европейского сюжета. И подтверждение того факта, что в сказках многих народов можно обнаружить параллели с творениями признанных во всем мире сказочников. И тут надо сказать, что наличие сходных сюжетов и мотивов – это вообще характерно для народной сказки, да и для всей народной поэзии. Природа этого явления все еще не изучена достаточно глубоко и всесторонне, так же как не изучена еще история сказки у разных народов.

Одни специалисты вслед за профессором М. Н. Сперанским говорят: мы, изучая сказку, «стараемся угадать тот исторический факт, который лежит в ее основе» и, отправляясь от этого предположения, доказываем тождество сюжета сказки с каким-нибудь известным нам событием.

А вот, например, профессор-фольклорист В. Я. Пропп пишет:

«Наша цель – выяснить источники волшебной сказки в исторической действительности. Изучение генезиса явления еще не есть изучение истории этого явления. Изучение истории не может быть произведено сразу – это дело долгих лет, дело не одного лица, это дело поколений <…> Изучение генезиса есть первый шаг в этом направлении».

Пропп предлагает «привлечь миф как один из возможных источников сказки». Но что такое миф? Миф – это рассказ о божествах или божественных существах, в существование которых народ верит. Скажем, рассказы о Геракле очень близки к сказке. Но Геракл был божеством, которому воздавался культ. А тот же Кот в сапогах – это герой художественного произведения. То есть миф и сказка отличаются не по своей форме, а по своей социальной функции. И при этом мифы часто дают ключ к пониманию сказки. Но не следует искать основы сказочных образов и сюжетов в реальной действительности прошлого. В сказках есть образы и ситуации, которые явно ни к какой непосредственной действительности не восходят. К числу таких образов относятся, например, крылатый змей, избушка на курьих ножках и т. д.

Итак, сказка – это не хроника. Это вымысел. Это «ложь, да в ней намек», но намек будет потом, а ложь – это платформа для намека.

Вполне вероятно, что в отдельных случаях действительно сюжеты заимствовались, но столь же справедливо и то, что не меньшую роль играла культурно-историческая общность развития разных народов, даже не связанных друг с другом, а также повторяемость жизненных и бытовых ситуаций. Так что точный ответ на вопрос, кто у кого позаимствовал сюжет, пока не найден. Да и вряд ли возможно его найти…

В России сказки Шарля Перро стали известны еще в середине XVIII века. И В. А. Жуковский перевел стихами не только «Кота в сапогах», но и «Спящую красавицу». Сюжетно он близко придерживался оригинала, но привнес и русский национальный колорит.

Одним из редакторов переводной книги сказок Перро был И. С. Тургенев. В своем предисловии он писал:

«Действительно, несмотря на свою щепетильную старофранцузскую грацию, сказки Перро заслуживают почетного места в детской литературе. Они всегда занимательны, непринужденны, не обременены излишней моралью, ни авторской претензией; в них чувствуется влияние народной поэзии, их некогда создавшей; в них есть именно та смесь национально-чудесного и обыденно-простого, возвышенного и забавного, которое составляет отличительный признак народного вымысла».

В вопросах фольклора позиция В. А. Жуковского была такой: для него, как и для его товарищей по «Дружескому литературному обществу», была важна проблема включения русской литературы в контекст великих европейских литератур, но без утраты своих национальных особенностей, а путем органичного сплетения национальной специфики с западноевропейскими корнями.

Чтобы было понятно: «Дружеское литературное общество» было основано в 1778 году в Москве. Это было объединение литераторов-единомышленников из числа воспитанников Московского университетского пансиона – закрытого заведения для мальчиков из дворянских семей. Инициатором общества был поэт и переводчик Андрей Иванович Тургенев (1781–1803). С ним Жуковский сошелся в пансионе, и их искренняя дружба продолжалась до самой кончины Тургенева. Вторым важным для Жуковского человеком был Андрей Сергеевич Кайсаров (1782–1813). Он был зачислен в Лейб-гвардию Семеновского полка, но под влиянием друзей бросил службу, чтобы полностью отдаться самообразованию и литературе. Так вот Кайсаров обращался к древней русской истории и мифологии, а Жуковский – к народной поэзии, которую он воспринимал на фоне общемировой культуры. Последний, в частности, сочинил комическую оперу «Алеша Попович, или Страшные развалины», переводил и перерабатывал сказки из сборников братьев Гримм. В 1831 году (одновременно с А. С. Пушкиным) он начал заниматься поэтической переработкой известных русских и западноевропейских сказок.

Что касается «Кота в сапогах», то Жуковский практически не изменил сюжетную основу, и все же его сказка отличается от сказки Шарля Перро, причем не столько тем, что у Перро это проза, а у Жуковского белый стих, сколько своеобразной расстановкой акцентов. У Перро больше внимания уделено характеру героя-человека, который с помощью своей «части наследства» (кота) преодолевает житейскую несправедливость и добивается успеха. Совсем по-другому у Жуковского. В его сказке кот – центральный персонаж, а его хозяин и другие действующие лица служат лишь фоном, как, например, поле, река, мельница, замок людоеда и т. д. Они необходимы для того, чтобы двигался сюжет и чтобы характер кота ярче проявлялся во взаимодействии с ними.

Немецкий писатель-романтик и сказочник, а также композитор, художник и юрист Эрнст Теодор Гофман (1776–1822) написал сатирический роман, который имеет очень длинное название: «Житейские воззрения кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах». Он вышел в двух томах в 1819 и 1821 гг. Композиция романа представляет собой две независящие друг от друга сюжетные линии – «автобиография» кота Мурра и история жизни при дворе в карликовом немецком княжестве капельмейстера (руководителя хоровой капеллы или оркестра) Иоганнеса Крейслера.

Историю с макулатурными листами автор объясняет тем, что, когда книга уже пошла в печать, вдруг оказалось, что повесть Мурра то и дело перемежается вставками из совершенно другой книги – биографии Крейслера. И что же выяснилось? Оказалось, что когда кот Мурр излагал на бумаге свои житейские взгляды, он распотрошил книгу из библиотеки своего хозяина Абрагама, использовав ее в качестве промокательной бумаги. Вырванные листы (посторонние фрагменты) остались в рукописи, и их по небрежности тоже напечатали, словно они принадлежали к повести кота Мурра.

Такое вот интересное построение сюжета, придуманное затейником Гофманом. Такая вот параллельная биографическая история некоего Крейслера, дающего уроки музыки дочери князя принцессе Гедвиге и ее подруге Юлии, и его друга маэстро Абрагама, органного мастера и настройщика роялей, слывущего магом и алхимиком. Но эта история не может перекрыть повествование кота по своей глубине. В этом двойном сюжете Гофман в полном объеме показал свою писательскую незаурядность. Многие эпизоды жизнеописания Крейслера дополняют события, изложенные котом Мурром.

По сюжету, кот Мурр полагает, что родился в доме маэстро, причем не иначе как на чердаке – откуда же иначе могла взяться возвышенность его ума и духа. На самом деле, когда он был еще слепым котенком, его вместе с братьями и сестрами утопили в реке, и он, чудом не захлебнувшись, был вытащен из воды проходившим по мосту Абрагамом. Воспитание в лучших традициях Руссо (маэстро любил читать вслух), наряду с тягой к письменному столу и книгам на его столе, привело к тому, что Мурр очень скоро обнаружил в себе удивительную одаренность и необычайные таланты. Он быстро обучился чтению и письму, познакомился с иностранными языками, а также завел «светские знакомства с соседскими кошками и собаками».

Первыми литературными опытами Мурра были дидактический роман «Мысль и чутье, или Кот и Собака», созданный не без влияния пуделя Понто, а также политический трактат «О мышеловках и их влиянии на мировоззрение и дееспособность кошачества». Тетрадь с произведениями Мурра попала в руки хозяину пуделя, а тот «наябедничал» на гениального кота маэстро Абрагаму. Маэстро, обеспокоенный тем, что его кот более озабочен изящной словесностью, чем мышами, закрыл Мурру доступ к чтению. «Быть непризнанным, даже осмеянным, – что может причинить горшие страдания гениальному коту?! Натолкнуться на препятствия там, где ожидаешь наивозможнейшего поощрения, – что может сильней ожесточить великий ум?!» – стал сетовать Мурр. Но он тут же утешился, заявив, что «чем тяжелее гнет, тем сильнее сопротивление, чем туже натянута тетива, тем дальше полет стрелы». Ему запретили читать – что ж, тем свободнее будет творить его дух, черпая силы в самом себе. Короче говоря, он стал частенько наведываться в погреб дома, где «собиралось многочисленное общество котов самого различного возраста и положения».

Похожие переживания испытывал и капельмейстер Крейслер. Он тяготился своей ролью при дворе, светским этикетом и окружающим его лицемерием. И утешением ему служило общество милой Юлии, чья душа, как и его, была открыта «небесным звукам».

И для кота Мурра пробил час любви: на одной из ночных прогулок по крыше он повстречал очаровательную кошечку по кличке Мисмис.

В романе Гофмана их первое свидание описано так (здесь и далее перевод с немецкого Д. Л. Каравкиной):

Первое любовное свидание прервали и омрачили два гигантских кота, которые с сатанинским рычанием налетели на Мурра, безжалостно искусали его, исцарапали и в довершение всего столкнули в сточную канаву.

Считается, что главный герой романа имеет реальный прототип: у Гофмана какое-то время (летом 1818 года) жил кот по кличке Мурр, которому Гофман и посвятил свое произведение. Кот умер от болезни в возрасте четырех лет, когда автор заканчивал работу над романом. В послесловии романа (приписке издателя) сказано:

Кот Мурр у Гофмана представлен созданием исключительным, отмеченным милостью богов. В романе Гофмана есть такие строки:

Премудрый кот Мурр, проживший всего четыре года и послуживший вдохновению своего хозяина, приобрел всемирную известность, но все же он не самый узнаваемый кот мировой литературы. Пальма первенства, как хронологически, так и по охвату аудитории, безусловно, принадлежит другому коту – Коту в сапогах Шарля Перро.

Тем не менее сам кот Мурр ценил себя весьма высоко. О себе он писал так:

К людям кот Мурр относился не слишком уважительно. В романе есть, например, такое его рассуждение:

При этом он, конечно же, признавал, что кошачья натура слаба, и «самые благие, самые великолепные намерения разлетались в прах от сладкого запаха молочной каши, тонули в гостеприимной пучине подушки».

Мурр сам себя позиционировал так (причем по-французски): homme de lettres très renommé (писатель, достигший большой известности). Гений Гофмана дал читателю возможность разглядывать мир людей не только глазами кота Мурра, но и пуделя Понто, и капельмейстера Крейслера, а то и, наконец, глазами «издателя» этой своеобразной книги.

На самом деле, Гофман является воплощением всех этих лиц сразу, а его Мурр чаще, чем любой другой, обращается к Канту, чтобы, как пишет профессор Л. А. Калинников, посвятивший специальное исследование философским основам творчества немецкого писателя, «оценить собственное поведение на фоне поступков окружающих, что делает его куда большим приверженцем этого философа, нежели автор-повествователь и тем более автор-издатель. Два последних автора куда более сдержанны».

Роман Гофмана представляет собой два параллельно развивающихся и как бы случайно перебивающих друг друга текста.

Этот роман Гофмана – самая настоящая самопародия, и в нем критики легко находят отражение жизненного пути самого писателя.

Крейслер и Мурр – две творческие натуры, однако их духовные векторы диаметрально противоположны: первый сочиняет мистическую музыку, пытаясь проникнуть в «божественную тайну мира», второй же черпает свое «вдохновение» в простых природных инстинктах и физиологических удовольствиях. По сути, кот Мурр – это пародия на Крейслера, его искаженное alter ego.

Гофман умер 25 июня 1822 года в Берлине, и его роман про кота Мурра остался незаконченным. Так что писатель так и не довел до конца обе сюжетные линии – биографию «гениального» кота и историю жизни «страдавшего и мучившегося» капельмейстера. Наверное, эти два мира, идеальный и базовый (житейский), и не должны пересекаться. Во всяком случае, сам Гофман писал:

«Цель искусства вообще – доставлять человеку приятное развлечение и отвращать его от более серьезных или, вернее, единственно подобающих ему занятий, то есть от таких, которые обеспечивают ему хлеб и почет в государстве, чтобы он потом с удвоенным вниманием и старательностью мог вернуться к настоящей цели своего существования – быть хорошим зубчатым колесом в государственной мельнице».

В более поздние времена лучше других кошачью натуру понял английский писатель и поэт Редьярд Киплинг (1865–1936). В своей сказке «The Cat that Walked by Himself», впервые опубликованной в 1902 году, на кошачьем примере Киплинг учит добиваться того, чего желаешь, сохраняя при этом достоинство и независимость.

Сказка «Кошка, гулявшая сама по себе» (в переводе К. И. Чуковского) заканчивается так:

Следует отметить, что из существующих сегодня русских переводов Киплинга ни один (в том числе классический перевод К. И. Чуковского) нельзя трактовать как абсолютно блестящий. В частности, при внимательном рассмотрении у Чуковского можно найти ряд неточностей, а местами фрагменты оригинального текста вообще отсутствуют, либо заменены, либо дополнены и т. п. Подобная вольность в работе с авторским текстом необъяснима, более того – недопустима. И совсем уж не поддается объяснению то, с чем связана такая «ошибка», как смена пола одного из главных персонажей. В результате, сказка получила совершенно иное звучание, не соответствующее замыслу автора.

Нарушение «гендерной идентификации персонажа» – это очень серьезно. Превращение у К. И. Чуковского кота в кошку оставляет нетронутыми самые общие моменты сюжета сказки, но при этом влияет на систему персонажей и конфликт между ними. У Киплинга женщина (носитель Цивилизации) говорит именно с котом (олицетворением Природы), которого она считает очень мудрым. А если вместо кота ставится кошка, то весь конфликт начинает сводиться к обычному (бытовому) спору двух особ женского пола, из которых одна просто оказывается чуть хитрее. А потом, вроде как, появляется мужчина и ставит более хитрую на место.

В сказке Киплинга повествуется о том, как в давние-давние времена человек приручил и заставил служить себе различных диких животных. Однако кот проявил хитрость и заключил с человеком договор, получив особое положение среди других домашних животных и вместе с тем сохранив свою связь с дикой природой.

Сам Киплинг в первом же абзаце четко определяет пол главного персонажа. У него сказано: «Но самым диким из диких животных был кот. Он гулял сам по себе, и все места были одинаковы для него». В переводе К. И. Чуковского те же строки звучат иначе: «Но самая дикая была дикая кошка – она бродила, где вздумается, и гуляла сама по себе».

У Киплинга кот – единственный из зверей, кто наделен хитростью и даже своего рода мудростью, что позволяет ему выступать на равных в споре с человеком (женщиной). И именно благодаря этой мудрости, в отличие от пса, коня и коровы, «продавшихся» за еду и работавших на человека ради кости или охапки сена, кот заслужил похвалы женщины и получил право греться у огня и пить вкусное молоко. При этом, по сути, до заключения договоров с мужчиной и псом кот вообще не имел никаких обязанностей – он выиграл и получил свою награду как победитель.

У каждого из зверей разные пути: пес стал другом, конь – слугой, а корова – производительницей еды.

Только кот остался независимым. Он разгуливал один, где хотел, мог свободно перемещаться в человеческом жилище, но за это он был обязан играть с ребенком и ловить мышей – но не с утра до вечера, а на определенных условиях.

Трудно сказать, по какой причине кот у К. И. Чуковского превратился в кошку. Явно это произошло намеренно. Ведь Чуковский – это известный мастер слова, который был не только талантливым литературоведом, но и умелым переводчиком. Он даже разрабатывал принципы современного художественного перевода. И это он открыл для русскоязычного читателя лучших представителей мировой классической литературы: Редьярда Киплинга и Оскара Уайльда. Он делал переводы Марка Твена, Гилберта Честертона, Уильяма Сидни Портера (О. Генри), Артура Конан Дойла, Уильяма Шекспира, адаптировал для детей произведения Дефо, Распэ и Гринвуда.

И все же хочется надеяться, что «кошачьи» ошибки в переводе, даже признанном ныне классическим, не только могут, но и должны быть исправлены.

Кстати, у Киплинга есть одно стихотворение, посвященное кошке, и вот оно в замечательном переводе С. Я. Маршака:

Но даже киплинговский кот не может соперничать с Чеширским котом из «Алисы в Стране Чудес», написанной Льюисом Кэрроллом (1832–1898).

Настоящее имя этого человека, родившегося в графстве Чешир, было Чарльз Латвидж Доджсон. Он появился на свет в семье приходского священника, в которой росли семь девочек и четыре мальчика. Учиться он начал дома, и его образованием занимался отец. В 12 лет он поступил в небольшую частную школу недалеко от Ричмонда. В мае 1850 года он был зачислен в Крайст-Чёрч, один из наиболее аристократических колледжей при Оксфордском университете. Учился он не очень хорошо, но благодаря выдающимся математическим способностям после получения степени бакалавра выиграл конкурс на чтение математических лекций в Крайст-Чёрч. Он читал эти лекции в течение следующих 26 лет. Они давали неплохой заработок, хотя и были ему скучны.

Писательскую карьеру он начал во время обучения в колледже. Писал стихотворения и короткие рассказы, отсылая их в различные журналы под псевдонимом «Льюис Кэрролл». Этот псевдоним был придуман по совету издателя журнала: он образован из настоящих имен автора Charles Lutwidge, которые соответствуют латинским именам Carolus и Ludovicus. Доджсон англизировал эти имена и поменял их местами.

В жизни он был серьезным человеком, ученым, робким и неловким, утонченным и глубоко религиозным. Постепенно он приобрел известность: с 1854 года его работы стали появляться в серьезных британских изданиях. Неожиданная слава оказалась для Кэрролла большим испытанием. Он не хотел, чтобы ему поклонялись, и поэтому он продолжал внушать, даже самому себе, что писатель Льюис Кэрролл и Чарльз Латвидж Доджсон – это разные люди. Коллега Кэрролла, один оксфордский профессор, объяснял поведение писателя так: «Он не хочет быть Льюисом Кэрроллом и очень ревниво оберегает свою тайну. Поэтому он живет так замкнуто. Всякую минуту он боится, что кто-нибудь упомянет при нем Алису».

А кто же такая эта Алиса?

Однажды в колледже появился новый декан Генри Лидделл, и вместе с ним приехали его жена и пятеро детей, среди которых была и четырехлетняя Алиса.

Льюис Кэрролл отметил в своем дневнике дату – 4 июля 1862 года. В этот день Кэрролл, его приятель священник Роберт Дакуорт и три дочки декана, Алиса, Лорина и Эдит, поднялись на лодке по одному из притоков Темзы. Эта дата давно уже стала «общим местом» в кэрролловедении, ибо с нее начинаются едва ли не все научные труды о сказке «Алиса в Стране Чудес». Сам писатель указал: «Там я рассказал им сказку». Это и была сказка о приключениях Алисы под землей, ставшая впоследствии «Приключениями Алисы в Стране Чудес».

Через полтора года Кэрролл закончил рукопись «Алисы» (по просьбе Алисы Лидделл «записать сказку») и подарил ее «заказчице». Произошло это в конце 1864 года. В книге был подзаголовок: «Рождественский подарок дорогой девочке в память о летнем дне». К книге, состоявшей из четырех глав, автор прикрепил фотографию Алисы в 7-летнем возрасте.

Рукописный экземпляр, названный «Приключениями Алисы под Землей», был издан автором факсимильно через 30 лет триумфального шествия «Алисы в Стране Чудес» в мировой литературе. В 1928 году Алиса Лидделл (ставшая миссис Харгривз) сдала рукопись на книжный аукцион «Sotheby’s». Вскоре американский книготорговец Розенбах приобрел рукопись за 15 400 фунтов стерлингов. В 1946 году рукописная книга была еще раз выставлена на аукцион и оценена в 100 000 долларов. Спустя два года, в 1948 году, рукописный вариант книги был выкуплен Британской библиотекой, в которой она хранится и сейчас.

Итак, знаменитая «Алиса в Стране Чудес» была написана в 1864 году, и с тех пор улыбка Чеширского кота озаряет мировую литературу. Точнее так: в первоначальном варианте сказки 1864 года, подаренном Алисе, Чеширского кота не было. Появился он в 1865 году.

Этот постоянно улыбающийся кот мог по собственному желанию быстро исчезать (телепортироваться) или, наоборот, постепенно растворяться в воздухе, оставляя на прощанье только улыбку.

Загадка улыбки Чеширского кота интригует не меньше, чем улыбка Моны Лизы. Во времена Льюиса Кэрролла в ходу была поговорка: «Улыбается, как Чеширский кот». Существуют две теории, объясняющие происхождение этой поговорки.

Согласно первой из них, в графстве Чешир, где родился Кэрролл, неизвестный художник рисовал ухмыляющихся котов над дверями таверн. В теории эти рисованные звери должны были изображать благородных львов и леопардов, оскаливших пасти. Но в Чешире мало кому посчастливилось видеть настоящего льва или леопарда, поэтому эти изображения больше напоминали обычных кошек с нехарактерным выражением морды. Якобы этот образ был знаком будущему писателю с детства.

Согласно второй теории, знаменитым чеширским сырам придавали одно время форму улыбающихся котов. «Это особенно в стиле Кэрролла, – утверждает доктор Филлис Гринейкер, автор психоаналитической работы о Кэрролле, – ибо в таком случае можно принять фантастическую идею, что кот из сыра может съесть крысу, которая съела бы сыр!»

В любом случае, когда молодой Чарльз Латвидж Доджсон приехал в Оксфорд, там как раз шла дискуссия о происхождении этой поговорки. И он, уроженец Чешира, не мог не заинтересоваться ею.

Еще по одной версии, Льюис Кэрролл придумал свой персонаж под впечатлением от резного деревянного орнамента в церкви в деревушке Крофт на северо-востоке Англии, где его отец служил пастором.

А вот способность исчезать Чеширский кот из Страны Чудес перенял у призрака Конглтонского кота. При жизни этот кот был любимцем смотрительницы аббатства. Однажды он не вернулся домой после очередной прогулки. Несколько дней спустя женщина услышала царапанье в дверь. На пороге сидел ее любимый кот, впрочем, через мгновение он исчез – как будто испарился в воздухе. Потом призрак белого кота видели сотни людей на протяжении многих лет. Он являлся каждый вечер: его видели и смотрительница, и ее друзья, и посетители Чеширского аббатства. Видимо, Льюис Кэрролл был вдохновлен этой историей и использовал образ Конглтонского кота-призрака, придумывая своего Чеширского кота.

Но кот у Кэрролла не только проявляет необычные для животного способности (умеет разговаривать, улыбаться и растворяться в пространстве), он также развлекает беседами главную героиню Алису, а временами надоедает ей своими философствованиями. А еще он Алисин помощник и помогает ей избавиться от неприятностей.

На вопрос «Куда идти»? Чеширский кот отвечал: «Смотря, куда ты хочешь попасть. Куда-нибудь ты обязательно попадешь. Нужно только достаточно долго идти». Это универсальное правило актуально и сейчас.

Джон Джордж Кемени ставит вопрос Алисы и знаменитый ответ кота эпиграфом к главе о науке и нравственных ценностях в своей книге 1959 года «Взгляд философа на науку». Ответ кота отражает извечный конфликт между наукой и этикой. Как указывает Кемени, наука не может сказать нам, в каком направлении следует идти, однако, после того как решение будет принято, она может указать наилучший путь к достижению цели.

Некоторые исследователи считают, что Льюису Кэрроллу удалось создать шедевр в жанре абсурда. И в самом деле, от его сказки, всех этих антропоморфных существ, их безумных диалогов, каламбуров и многочисленных математических, лингвистических и философских загадок в восторге и взрослые, и дети. Ряд литературных критиков утверждает, что «Алису» Кэролл писал под воздействием ландаума – опиумной настойки на спирте, которую он принимал от недомоганий и головных болей.

Первая публикация «Алисы» состоялась 4 июля 1865 года. А признание книга получила лишь десять лет спустя – из-за волны критики в адрес сказки.

В дальнейшем множество сцен сказки, в том числе и «кошачьи», подверглись всестороннему анализу исследователями из различных областей знаний.

Например, при падении сквозь кроличью нору Алиса задается вопросами: «Едят ли кошки мошек? Едят ли мошки кошек?», а впоследствии думает, что ей все равно. В переводе Н. М. Демуровой это выглядит так:

Питер Александер в своей статье «Логика и юмор Льюиса Кэрролла» утверждает, что в этой сцене Алиса играет с логическим позитивизмом. Она отвергает вопросы, которые считаются бессмысленными, поскольку на них нельзя дать эмпирически обоснованный ответ.

И еще один интересный момент. Мы уже говорили о сложностях перевода. Автору этих строк довелось перевести не один десяток зарубежных романов, и этот опыт говорит – труднее всего переводить каламбуры (игру слов). Так вот, «Алиса в Стране Чудес» – это, пожалуй, самое трудное произведение для перевода на русский язык. Уже не одно поколение любителей творчества Льюиса Кэрролла ломает себе голову над тем, как лучше донести до читателей его текст, обыгрывая звуковое сходство разных по значению слов и словосочетаний. Буквальный перевод тут просто невозможен. А что делать с так называемыми «бессмыслицами» Кэрролла, с его логическими задачами и головоломками? Как переводчику проследить истоки его игры слов, как оживить его метафоры? Как разгадать его лингвистические загадки?

Так, в истории про «Кошек и мошек» в оригинале Кэрролла речь идет о летучих мышах (bats), которых русская переводчица заменила на мошек.

Между прочим, Нина Михайловна Демурова – известный исследователь литературы Великобритании и США, доктор филологических наук. Позднее она написала целую статью «О переводе сказок Кэрролла», в которой обосновала эту замену желанием «сохранить рифму». Вот ее слова:

«Летучая мышь появляется в той фразе, которую твердит сонная Алиса: “Do cats eat bats?” Порой Алиса путается, и у нее получается “Do bats eat cats?” Эта перестановка не случайна; она характерна для той “игры”, которая отличает нонсенс Кэрролла. Однако для того, чтобы иметь возможность поменять местами субъект и объект данного высказывания, необходимо соблюсти некоторые условия: нужно, чтобы эти два существительных рифмовались (у Кэрролла: “cats” и “bats”), и чтобы от перестановки их местами возникал юмористический эффект, вызываемый неожиданностью и несообразностью нового высказывания. “Летучие мыши”, буквально соответствующие английским “bats”, всем этим условиям не соответствуют. Значит, надо отойти от буквального следования оригиналу; попробовать пойти от звучания пары “cats – bats”. Может быть, в данном случае подойдет русская пара “кошки – мошки”? Едят ли кошки мошек?.. Едят ли мошки кошек?»

А вот, например, переводчица А. Н. Рождественская, опубликовавшая свой перевод «Алисы» в 1908–1909 гг. в журнале «Задушевное слово», пошла другим путем. Вот ее вариант перевода того же отрывка:

А это вариант перевода того же отрывка, сделанный В. В. Набоковым. Его перевод вышел в 1923 году в Берлине под псевдонимом В. Сирин, и называлась книга «Аня в стране чудес».

В СССР перевод Набокова впервые был издан в 1989 году «Детской литературой», и «Аня в стране чудес» – это, наверное, один из самых русифицированных вариантов перевода «Алисы».

Есть еще вариант перевода Б. В. Заходера, знаменитого переводчика «Винни-Пуха». И он, кстати, за перевод «Алисы» был удостоен высшей награды в области детской литературы – Международной премии имени Андерсена.

Конечно же, каждый сам выберет тот вариант, который ему больше нравится.

Что же касается Бориса Владимировича Заходера (1918–2000), то он был не только переводчиком, но и талантливым поэтом, и у него есть несколько стихотворений, посвященных котам и кошкам. Вот два из них:

Если теперь вернуться к размышлениям Чеширского кота о ненормальности, то они перекликаются с записями Доджсона (Кэрролла) в его дневнике от 9 мая 1856 года:

«Когда мы спим и, как это часто бывает, смутно осознаем попытку проснуться, разве мы не говорим и не делаем вещей, которые в бодрствующем состоянии были бы безумны? Можем ли мы тогда определить безумие как неспособность различить, спим мы или бодрствуем? Мы спим и не чувствуем никаких подозрений в фальши: “Сон имеет свой собственный мир”, и зачастую он так же реалистичен, как и сама жизнь».

Чеширский кот завоевал сердца многих поколений читателей и зрителей по всему миру. Он был и розово-фиолетовым в мультипликационном фильме «Алиса в Стране Чудес», выпущенном студией Уолта Диснея в 1951 году, и сине-зеленым в двух экранизациях Тима Бёртона 2010 и 2016 гг. Он был худым и упитанным, но всегда умным и насмешливым. И афоризмы у него удивительно остроумные.

Вот, в частности, пара примеров из фильмов Бёртона:

Кстати, оригинальный взгляд на историю о Чеширском коте был и у В. С. Высоцкого (1938–1980):

В XX веке образ кота получил развитие в романе «Мастер и Маргарита» Михаила Афанасьевича Булгакова (1891–1940). Речь идет, конечно же, о коте Бегемоте.

М. А. Булгаков – тончайший писатель своего времени, остро чувствующий грань между материальным и духовным. Главная особенность его романа – фантастические герои, несущие философский подтекст. Одним из таких героев и является кот Бегемот.

Вообще-то, Бегемот – это имя демонического существа. Образ Бегемота – библейский, он появляется в Книге Иова, входящей в состав еврейской Библии (Танаха) и Ветхого Завета. Это морское чудовище в библейской традиции является доказательством непостижимости могущества Бога.

Таким образом, Булгаков сразу дает понять, что за образом вроде бы невинного шута стоит сила, куда более могущественная.

Заметим, что образ шута в литературной традиции – это фигура непростая и довольно страшная, восходящая к средневековому изображению сатаны. Нет, это не безобидный дурачок. С социальной точки зрения, шут – это изгой, никто. Он пародирует других, постоянно меняя маски. Другая его функция заключается в том, чтобы быть зеркалом, в котором отражаются пороки общества.

Собственно, Бегемот (в конце романа он и заявлен как паж, развлекающий Воланда) в романе Булгакова шутит, паясничает, скоморошничает. Этот кот-оборотень – любимый шут сатаны и, пожалуй, самый запоминающийся из свиты Воланда. Плюс он, без сомнения, один из двигателей сюжета.

Автор описывает кота «черным, как сажа или грач», «здоровенным» по размеру, а потому реально напоминающим огромного бегемота.

Это существо спокойно разгуливает по Москве на задних лапах, в рваной кепке. Бегемот сам оплачивает проезд в общественном транспорте, разговаривает на человеческом языке и даже «починяет» примус. Он употребляет алкоголь и ест человеческую пищу с использованием столовых приборов. Кроме того, изредка этот герой предстает перед читателями в человеческом облике, превращаясь в маленького толстого мужичка с «мордой, очень напоминающей кошачью».

Кот Бегемот на всем протяжении романа поражает своим непредсказуемым поведением. И еще он имеет склонность к философским размышлениям и может, при желании, быть очень даже интеллигентным.

Работа над романом «Мастер и Маргарита» началась в декабре 1928 года и продолжалась вплоть до смерти М. А. Булгакова. Роман относится к незавершенным произведениям. Его первая версия, имевшая названия «Копыто инженера», «Черный маг» и др., была уничтожена Булгаковым в 1930 году. Окончательное название – «Мастер и Маргарита» – оформилось в 1937 году. Первая публикация романа в сокращенном виде была осуществлена в 1966–1967 гг. в журнале «Москва». Первое полное издание книги на русском языке вышло в 1967 году в Париже, а в СССР книжный вариант без купюр увидел свет лишь в 1973 году.

Как утверждается в «Булгаковской энциклопедии», источником для создания персонажа Булгакову послужила книга И. Я. Порфирьева «Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях», изданная в Москве в 1872 году. В одной из притч этой книги упоминалось морское чудовище Бегемот:

Согласно сказаниям иудейских раввинов, Бегемот обитал в том месте, где жили потомки Каина, а после Всемирного потопа это место сделалось пустыней.

Помимо книги Порфирьева, М. А. Булгаков использовал книгу М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом», изданную в Москве в 1904 году. Выписки из этой книги сохранились в архиве писателя. Там, в частности, описывалось дело игуменьи Луденского монастыря во Франции Анны Дезанж, жившей в XVII веке и одержимой «семью дьяволами: Асмодеем, Амоном, Грезилем, Левиафаном, Бегемотом, Баламом и Изакароном», причем пятый бес Бегемот изображался в виде чудовища со слоновой головой, с хоботом и клыками. Руки у него были человеческого фасона, а громаднейший живот, коротенький хвостик и толстые задние лапы, как у бегемота, напоминали о носимом им имени.

Булгаковский Бегемот – это демон чревоугодия, то есть желаний желудка. Отсюда необычайное обжорство Бегемота в Торгсине, когда он без разбора заглатывает все съестное. Там он (как, впрочем, и везде) появляется со своим напарником Коровьевым-Фаготом. Вместе эта «неразлучная парочка» выполняет поручения Воланда и безобразничает.

Тут М. А. Булгаков иронизирует над посетителями валютного магазина, в том числе и над самим собой. На валюту, полученную от зарубежных постановщиков булгаковских пьес, драматург с женой иногда делали покупки в Торгсине. Чтобы было понятно: Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами) – так в СССР называлась государственная организация, обслуживавшая иностранцев и советских граждан, имевших «валютные ценности». В этом магазине Булгаков наблюдал, как отдельные советские люди, словно подстрекаемые демоном, накупали себе деликатесы, тогда как за пределами столицы население жило буквально впроголодь.

Казалось бы, Бегемот является злодеем, он совершает аморальные поступки: отрывает головы, обманывает, издевается над людьми. Его место в свите дьявола подразумевает роль жестокого демона, злодея. Но в романе все совсем наоборот: функцию злодеев и вредителей берут на себя обычные люди, москвичи, а Бегемот является обличителем человеческих изъянов, то есть тем самым зеркалом, в котором отражаются пороки общества.

Вторая жена Булгакова Любовь Белозерская свидетельствовала, что прототипом Бегемота стал их домашний кот Флюшка. Он жил вместе со своим хозяином в доме № 35а на Большой Пироговской улице. Но он был не черным, а серым. И очень красивым. Его утащили, когда он сидел на окне (писатель жил на первом этаже).

По утверждению литературоведа М. О. Чудаковой, одним из «дальних литературных предков» Бегемота является гофмановский кот Мурр.

Историк и литературовед Б. В. Соколов указывает, как на возможную аллюзию, на «легенду о жестоком рыцаре» из повести С. С. Заяицкого «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова».

Литературовед А. Н. Барков высказал предположение, что «прототипом юного рыцаря-пажа в облике кота Бегемота» был профессиональный пианист Николай Евгеньевич Буренин, аккомпанировавший пению Ф. И. Шаляпина (он же – участник революционного движения, член РСДРП(б) с 1904 года, соратник Л. Б. Красина и член вооруженного подполья по кличке Герман).

Таким образом, мы видим, что кот Бегемот в «Мастере и Маргарите» – это не простой персонаж, а собирательный образ. Он вобрал в себя несколько прототипов и в итоге получился оригинальным персонажем, который сразу же запоминается миллионам читателей.

Бегемот – это, без сомнения, самый известный литературный кот. Он прибыл в Москву в составе свиты Воланда и провел в столице около месяца.

Тут образ Бегемота имеет сходство с Чеширским котом.

Кот-оборотень в обличье человека устраивает переполох в здании Зрелищной инспекции, пожар в Торгсине и Доме Грибоедова, избивает администратора Варенуху в общественном туалете. Однако в подавляющем большинстве эпизодов он выступает в кошачьем естестве, поражая людей абсолютно человеческими манерами.

Огромный черный кот сочетает в своем характере разные черты. С одной стороны, он любезен: открывает двери, раскланивается в приветствиях, ухаживает за дамами. Он любит поговорить и порассуждать, склонен к философствованию и иногда может вступить в дискуссию, отстаивая свое мнение вполне вежливо и воспитанно. С другой стороны, в его манерах присутствуют повадки обычного хулигана, он жуликоват и агрессивен, пакостит с особым наслаждением, упиваясь содеянным. Сводить людей с ума – это для него необычайное удовольствие. То есть М. А. Булгаков показывает нам кота противоречивым, наделяя его свойствами, которые присущи многим людям.

Кот Бегемот – важный участник свиты Воланда. Пусть ему достаются не самые ответственные поручения, но свою работу он выполняет с завидным рвением, неукоснительно слушаясь распоряжений «мессира». Благодаря комичности образа Бегемот полюбился читателям, а многие его фразочки стали крылатыми. В частности, он знаменит своими словами, сказанными сотрудникам ОГПУ, явившимся арестовать «фокусников» (Воланда и его свиту).

Именно Бегемот спалил «нехорошую квартиру» по адресу: ул. Большая Садовая, 302-бис, кв. 50, и натворил еще множество разных бед.

А вот во время сеанса черной магии кот Бегемот по приказу Коровьева-Фагота отрывает голову конферансье Жоржа Бенгальского, затем водворяет ее на место:

Ну и, конечно же, Бегемот великолепен на балу у Сатаны:

Именно Бегемот дает сигнал к началу бала, а во время приема гостей сидит у левой ноги Маргариты и пытается спорить о том, повинен ли в детоубийстве Фриды соблазнивший ее хозяин кафе. Во время бала Бегемот купается в бассейне с коньяком.

За ужином после бала Бегемот угощает Маргариту спиртом и пьет сам:

Казалось бы, какая-то фантасмагория. Какой-то абсурд, безумный калейдоскоп. Постоянное смешение реального, даже обыденно-прозаического с иррациональным. Но, с другой стороны, это совершенно не раздражает. Более того, с каждым новым эпизодом кот Бегемот становится все более понятным читателю. Его проделки – это способ наказать людей, совершивших те или иные проступки. Лишь среди своих истинных друзей и соратников Бегемот – настоящий: интересный рассказчик, хороший друг, преданный союзник…

В финале романа, во время последнего полета, кот Бегемот принимает свой истинный облик:

Деятельность Бегемота служит причиной того, что уже после исчезновения Воланда со свитой по всей стране начали вылавливать и истреблять черных котов. М. А. Булгаков пишет:

Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) был не только знаменитым дипломатом и мастером политической интриги, но и автором прекрасно написанных «Мемуаров».

На русском языке они впервые были выпущены в 1840 году под названием «Записки князя Талейран-Перигора», и они повествуют о событиях бурной жизни Талейрана, начиная с рождения и заканчивая временем революции 1830 года. В них дипломат представляет вниманию читателей интереснейшую галерею портретов исторических персоналий периода Директории, Консульства, Империи, таких как Наполеон Бонапарт, Жан-Жак Руссо, Дени Дидро, Пьер Бомарше, Оноре де Мирабо и многих других.

По одной из версий, автором текста «Записок» (сейчас таких людей называют литобработчиками) был французский писатель Этьен-Леон де Ламот-Лангон (1786–1864), который прославился своими романами и мистифицированными мемуарами, составленными от имени исторических личностей, среди которых кардинал де Ришелье, Людовик XVIII и графиня Дюбарри.

Помимо описания исторических событий и персонажей, в «Мемуарах» Талейрана, как ни странно, несколько страниц посвящены одному коту по имени Месье Папен.

Талейран рассказывает своим читателям следующее:

Чуть ниже Талейран пишет:

В первой части воспоминаний Талейрана все понятно – там речь идет о коте Жозефины, первой жены Наполеона, а вот по второй части возникает два вопроса: кто была эта знатная дама, имевшая страсть к кошкам, и как месье Бюффон оклеветал их?

Относительно дамы ничего определенного сейчас сказать нельзя. Возможно, это была графиня де Морепа? Во всяком случае, в генеалогических таблицах говорится, что брат отца графа де Морепа был аббатом в Руайомоне. Так не это ли было то самое аббатство «дяди моего аббата Р…», о котором написано у Талейрана? Плюс сама Мари-Жанна прожила 89 лет, так что она вполне могла в восемьдесят лет быть ветренной «точно так же, как в двадцать».

Что нам известно о Мари-Жанне де Морепа? Она была женой графа де Морепа, одного из министров Людовика XV, а потом и Людовика XVI. А еще она известна тем, что у нее был белоснежный кот, которого звали Бриллиант, и он играл при Людовике XVI весьма важную роль. В частности, составлялись специальные бюллетени о состоянии его здоровья, и о нем говорили так, словно он был принцем крови. Но Бриллиант оставался при этом котом в самом прямом смысле этого слова, и вот однажды он покинул апартаменты мадам де Морепа и отправился прогуляться. Его любовные похождения завершились в мастерской Людовика XVI, известного своим пристрастием к слесарному делу. Когда король пришел туда, он увидел полный разгром. Его любимые инструменты и поделки были разбросаны по полу. Король в сердцах швырнул в Бриллианта молоток и… убил его на месте.

Конечно, не из-за этого произошла Великая французская революция и не из-за этого Людовика отправили на эшафот, но все равно как-то некрасиво получилось…

Что же касается мадам де Морепа, то, узнав о гибели любимца, она принялась кричать и заливаться слезами. Королю, дабы как-то загладить свою вину, пришлось даже послать к безутешной графине послов во главе с бароном де Бретёйем. После этого во дворце восемь дней говорили только о Бриллианте и о его трагической гибели.

Был окружен котами и кошками и такой знаменитый актер «Комеди Франсэз», как Анри-Луи Лёкен (достойный соперник Франсуа-Жозефа Тальма), который упомянут в «Мемуарах» Талейрана и которого очень высоко ценил сам Вольтер. Он первым из французских актеров сменил напыщенную декламацию, принятую в те времена, на точность жестов, ради чего он постоянно наблюдал за своими питомцами и имитировал кошачьи движения.

А вот месье Бюффон – это знаменитый натуралист и писатель Жорж-Луи Леклерк де Бюффон (1707–1788), который в своей «Естественной истории животных», написал о кошках так:

Бюффон утверждал:

Бюффон постоянно сравнивал кошек и собак. И, да, с ним трудно не согласиться: обычная кошка слабее собаки. Она хитра, робка, но трусит не по своей вине, а потому что принуждена вечно жить со своим заклятым врагом, собакой, которую хозяин обычно еще и больше любит. От такого общества ей не весело, и она стала недоверчива, и прикрывает она свою слабость необыкновенной осторожностью, и походка ее стала нетвердой, и подходит она как-то боком, делая круг, и входит только тогда, когда рядом нет никакой опасности. Разве это значит, что кошка, как говорят некоторые, фальшива? Нет. Она просто осторожна, причем поневоле.

А еще граф де Бюффон написал в своей «Естестественной истории»:

Это кошка – неверная услужница? А как же тогда кошка герцога Норфолка? Когда в царствование королевы Елизаветы I этот герцог был заключен в лондонский Тауэр, она отыскала своего хозяина, спустившись к нему в печную трубу и показав всему миру образец неповторимой кошачьей верности. Таких примеров можно привести великое множество.

Вообще сообразительность котов и кошек удивительна! В свое время в Париже, в одном монастыре, жила чудесная ангорская кошка. Монастырского повара несколько дней подряд отрывали от своего занятия звонком, проведенным от наружной двери. Он уходил отпирать и всякий раз, возвращаясь, находил, что недоставало одной порции из того, что он приготовил.

Чаще всего пропадала рыба. Тогда он в очередной раз, как позвонили, вместо того, чтобы пойти отворять, стал в стороне и смотрел на свою рыбу. Вскоре монастырская кошка впрыгнула в окно, на стол, схватила кусок и опять выскочила прежней дорогой. Теперь было известно, кто вор. Оставалось узнать, кто звонит. На другой день повар продолжил свои наблюдения и понял, что звонит все та же ангорская кошка, подбираясь к колокольчику по крыше.

Что же касается бюффоновских сравнений кошек и собак, то тут тысячу раз права прекрасная Дельфина де Кюстин[3], которая в одном из писем к Шатобриану писала так:

Да, на самом деле, коты и кошки могут иногда привязываться к своему «хозяину». Бывали примеры, что они даже умирали от горя после смерти близкого им человека. А в Версале у некоего господина Фламана была кошка, каковая показала ему чрезвычайную привязанность и столько сметливости, что любая собака позавидует. Однажды вечером он возвратился довольно поздно с крупной суммой денег, какую он получал каждый год в один и тот же день. Едва отворил он дверь в свою комнату, как его кошка, никогда почти не выходившая оттуда, кинулась к нему под ноги с жалобным мяуканьем, так что ему трудно было идти, и как будто для того, чтобы помешать ему сделать еще хоть один шаг. Наконец, она бросилась к нему на грудь и со страхом смотрела на его постель. Господин Фламан, не понимая, в чем дело, ласкал ее и голосом, и рукой, но кошка не обращала на это никакого внимания. Когда же он стал подходить к постели, она соскочила на пол и ощетинилась: уши ее опустились, спина выгнулась дугой, шерсть на спине поднялась, и хвост проворно зашевелился направо и налево. Господин Фламан немного нагнулся и тут заметил у себя под кроватью чью-то ногу. Не теряя присутствия духа, он взял кошку на руки и сказал: «Пойдем, Биби, пойдем! Целый день взаперти сидела, проголодалась!» С этими словами он вышел, накрепко запер дверь и позвал людей, которые из-под его кровати вытащили разбойника, вооруженного кинжалом…

Можно ли после этого сказать, что кошка не любит того, кто ее любит?

Это главное! А людям, чтобы стать счастливыми, еще предстоит научиться не думать о тех, кто не думает о них… Не ждать тех, кто не ждет их… Влюбляться не в какой-то мифический образ, а в конкретное отношение к себе… Беречь тех, кто их бережет…

Коты и кошки эту науку давно освоили.

А. С. Пушкин называл Бюффона «великим живописцем природы», цитировал его и ценил, и это весьма солидная рекомендация. Несомненно, Бюффон сыграл большую роль в становлении естественно-исторической мысли в XVIII веке, и все наиболее крупные деятели Просвещения находились под влиянием его идей.

Но сейчас читать тексты Бюффона порой смешно. По его мнению, кошка – это «домочадец неверный и лукавый, и держат ее лишь по необходимости». Наверное, такой у графа был личный опыт, и он красной нитью проходит через все его сочинения. Листая страницы «Естественной истории животных» (это 36-томное произведение начало выходить во Франции с 1749 года), то и дело улыбаешься, ведь порой слова автора очень созвучны нашим мыслям, а иногда остается лишь удивленно вскинуть брови.

Бюффоновские описания кошек и собак изобилуют такими понятиями, как коварство и преданность, привязанность и холодность. То есть для описания животных Бюффон заимствует черты, присущие человеку. Выглядит это наивно, но как же это здорово приближает наших меньших братьев к нам и как облагораживающе действует на нас.

Александр Дюма-отец (1802–1870) – один из самых читаемых французских авторов, мастер приключенческого романа. Две самые известные его книги – «Граф Монте-Кристо» и «Три мушкетера» были написаны в 1844–1845 гг. Мы не будем вдаваться в литературоведческие споры о реальном авторстве этих произведений, ибо не это является темой книги. Отметим лишь, что под именем Дюма вышло огромное количество исторических романов, и помимо этого его перу принадлежат также пьесы, статьи и книги о путешествиях.

У Александра Дюма также есть книга «История моих животных», вышедшая в свет в 1867 году, и в ней изложен интересный случай:

Поясним. Александр Дюма родился в семье генерала Тома-Александра Дюма, а мать его звали Мария-Луиза Лабуре. Дюма считался квартероном, так как его бабушка по отцовской линии была чернокожей рабыней с острова Гаити.

У герцога Орлеанского Дюма работал с 10 апреля 1823 года сверхштатным писцом с окладом 1 200 франков в год, а с февраля 1824 года – 1 600 франков в год. С 10 апреля 1824 года он уже работал делопроизводителем. Канцелярия находилась на четвертом этаже дворца Пале-Руаяль. В феврале 1827 года Дюма был переведен в канцелярию вспомоществований, с января 1828 года работал в архиве, а с 20 июня 1829 года и до событий Июльской революции служил помощником библиотекаря все у того же герцога Орлеанского.

Западная улица, о которой говорит Дюма, была расположена на левом берегу Сены, и с 1868 года она составляет южный отрезок современной улицы Ассаса (между улицей Вожирар и авеню Обсерватории). А вот улица Вожирар – это одна из самых длинных улиц в Париже, которая идет от Люксембургского сада в юго-западном направлении.

Простому читателю совершенно не понятно, что такое круг Попилия, о котором говорит Дюма. Тут имеется в виду оригинальный дипломатический прием, который применил Кай Попилий Ленат, живший во II веке до н. э. Он был послан Римом к сирийскому царю Антиоху IV с требованием прекратить завоевание Египта. Когда Антиох попросил дать ему время на размышление, Попилий очертил около него круг на земле и заявил: «Прежде чем выйти из этого круга, дай точный ответ, который я бы мог передать сенату». Пораженный неожиданным демаршем, сирийский царь уступил. Эту историю нам поведал древнеримский историк Тит Ливий.

А теперь несколько слов о весьма одаренном коте Мисуфе, который всегда точно знал время, когда его хозяин возвращался домой.

Каждое утро Мисуф провожал своего хозяина до улицы де Вожирар. И каждый день вечером он приходил на то же место, чтобы с любовью встретить и проводить Александра Дюма до дома.

Но самым необычным в этом для людей почему-то считается то, что если случайно какие-то непредвиденные обстоятельства вынуждали Дюма отодвинуть обычное время возвращения, Мисуф и не думал вставать с подушки.

Только что тут удивительного?

Разве не является доказанным тот факт, что коты и кошки обладают не только свободолюбивым духом, но и замечательной телепатией. Проще говоря, Мисуф был как точный прибор, что всегда четко показывал, когда Дюма придет домой.

Французский поэт, критик и эссеист Шарль Бодлер (1821–1867) так любил кошек, что посвящал им стихи, которые буквально фонтанируют кошачьей одержимостью. Бодлер также известен своими прогулками в поисках бездомных котов и кошек. Он разгуливал по улицам с консервами в руках, одурманенный абсентом и опиумом…

Любимого кота Бодлера звали Тиберий. Журналист Теодор де Грав в статье, посвященной поэту, вспоминает такой случай:

Разбору семантики кошачьего образа в текстах Бодлера посвящен целый ряд научных исследований. Например, историк литературы О. В. Альбрехт пишет:

«Анализ оригинальных текстов трех стихотворений из “Цветов зла”, посвященных кошкам, позволяет установить смысловые составляющие образа: всезнание, мудрость, причастность теневому началу мира, сближение с образами языческих божеств, идолов; мотив кошачьего взгляда, зрачков; мотивы металлического, каменного и холодного во внешности кошек; мотивы электричества, огня; мотивы запаха, аромата, дурмана, зелья; мотивы женственности и сексуальности. Все эти смысловые компоненты приводят к выводу о связи образа кошек с мотивами мифологического “нижнего мира”, демонизма».

Отмечается, что образ кошки имеет в европейской культуре «устойчивые коннотации, связанные в основном с его средневеково-христианской трактовкой». Коннотации – это сопутствующие значения, такие как «демонизм», «колдовство» и «похоть», прочно закрепившиеся в культуре и литературе до XIX века.

К несчастью, с котами и кошками в средневековой Европе связывались разнообразные (порой совершенно дикие) суеверия, и такое отношение категорически не устраивало Бодлера. Он поэтизировал зло как силу, которая, как пишет историк литературы О. В. Альбрехт, может «опротестовать современный мир, имеющий в качестве культурной базы именно христианство». Но при этом также крайне важной для Бодлера темой были одиночество и отверженность… Соответственно, для него коты и кошки с их репутацией одиночек были наилучшими собеседниками для отвергнутого лирического героя. Они – украшение затворнической жизни «страстных любовников» (amoureux fervents) и «суровых ученых» (savants austères).

Филологи Роман Якобсон и Клод Леви-Стросс в своей статье, посвященной сонету Бодлера «Кошки», приписывают бодлеровским кошкам «роль посредников, носителей смысла, связывающего воедино весь человеческий опыт; в конечном счете, роль носителей высшего знания».

В «Цветах зла» Бодлера (1857 год) имеется несколько текстов, целиком посвященных котам и кошкам. Вот, например, его стихотворение «Кот» в переводе П. Г. Антокольского:

Или вот, например, его сонет «Кошки» в переводе П. Ф. Якубовича:

А это стихотворение «Кот» в переводе Эллиса (Л. Л. Кобылинского):

Историк литературы О. В. Альбрехт пишет:

В сонете «Кошки» Эреб – это персонификация мрака из греческой мифологии, сын Хаоса и брат Ночи. Эреб взял бы их (кошек) в похоронные гонцы, «когда бы сделаться могли они рабами», то есть когда бы они захотели склонить к службе свою гордость.

«Его зрачков огонь зеленый моим сознаньем овладел…» Многообразно представленный в бодлеровских текстах мотив кошачьих глаз и зрачков также связан с мотивами темноты и сна. Романтический герой Бодлера «погружается» в кошачьи глаза, как в темноту, в вечность, в смерть, в одиночество…

«В трепетных зрачках песчинки золота таинственно блистают…» В текстах Бодлера, когда речь идет о кошачьих глазах, часто упоминаются металлы, кристаллы, камни, песок. И это не просто метафора. По мнению О. В. Альбрехт, «подобная интерпретация мотива глаз и зрачков подчеркивает момент декоративности в образе бодлеровских кошек, тем самым возвращая нас к идее кошек-идолов, языческих божеств». К идее «тех сфинксов каменных, которые в песках неведомых пустынь красиво так мечтают».

Прозаик и поэт романтической школы Теофиль Готье, у которого, кстати, жили кот и кошки Гаврош, Эпонина и Серафита, говорил так: «Если вы понравитесь кошке, она позволит вам стать ее другом, но хозяином – никогда!» В котах и кошках он разбирался прекрасно, а о Бодлере писал:

Для начала небольшое отступление: у 26-го президента США Теодора Рузвельта имелись коты Слипперс и Том Кварц. Так вот имя Том Кварц было позаимствовано из одного из рассказов Марка Твена: так там звали кота некоего Дика Бейкера. А Марк Твен (он же Самуэль Ленгхорн Клеменс) (1835–1910) сам имел пристрастие к котам и кошкам. Он любил их больше, чем людей, и нам известны имена, по меньшей мере, 32 его питомцев: Вельзевул, Бладцерскит, Кислый Маш, Таммани, Мыльный Сал…

Марк Твен родился в маленьком городке Флорида (штат Миссури), а его творческий псевдоним произошел от термина речной навигации. Тогда он был помощником лоцмана на Миссисипи, и выкрик «mark twain» (метка двойка) означал, что согласно отметке на лотлине (веревке с грузом для измерения глубины) достигнута минимальная глубина, пригодная для прохождения речных судов – 2 морские сажени или примерно 3,7 м.

Творчество Марка Твена охватывает множество жанров: юмор, сатиру, философскую фантастику, публицистику и т. д. А вот если бы он не стал писателем, то он определенно мог бы работать кошачьим дрессировщиком. Марк Твен очень любил котов и кошек, и он утверждал, что они единственные из всех живых созданий, не созданные для рабства. Многие его питомцы умели выполнять разные забавные трюки, например, ложиться и притворяться спящими, когда хозяин приказывает им «спать».

На протяжении всей жизни коты и кошки занимали в сердце писателя особое место. Он говорил: «Если бы можно было скрестить человека с кошкой, это улучшило бы людскую породу, но повредило бы кошачьей».

И в самом деле, в жизни Марка Твена не было, пожалуй, такого периода, когда бы он не окружал себя котами и кошками. Он совершенно серьезно считал, что без них дом – это не дом, а лишь какое-то временное пристанище. Он говорил: «Что мне нужно от жизни, кроме жены, которую я обожаю? Кошку, старую кошку с котятами».

В разное время у него жили до девятнадцати котов и кошек одновременно, и каждое животное имело имя: помимо вышеперечисленных, еще и Сатана, Грех, Баффало Билл, Зороастр, Палестина, Болтун и т. д. Для писателя было делом чести – найти необычное имя для каждого из своих питомцев.

Рассказывают, что в доме Марка Твена жила необыкновенной красоты трехцветная кошка, предпочитавшая отдыхать на круглом обеденном столе, застланном ярко-красной скатертью. Писатель никогда не прогонял свою любимицу, каждый раз объясняя дочкам, что красный цвет подчеркивает красоту ее шубки. Одного из котов звали Апполинарис, и именно ему каждое Рождество поручали почетную роль: побыть с сестрами, пока в соседней комнате развешивали традиционные чулки с подарками. В этот торжественный вечер коту повязывали нарядный бант.

Марк Твен настолько сроднился со своими многочисленными питомцами, что даже перенял от них некоторые повадки. Например, когда он сердился, по воспоминаниям близких, он даже фырчал по-кошачьи. Дочки Оливия Сьюзен, Клара и Джейн (Джин), чтобы увидеть его таким, специально выводили отца из себя. Нет, девочки не были злыми и эгоистичными созданиями, просто им нравилось наблюдать, как отец становится похожим на большого кота, и они каждый раз в полном восторге кричали: «Ах ты, скверный сердитый кот!»

Сам Марк Твен считал, что дети должны расти вместе с животными, которых в их большом доме в Хартфорте (штат Коннектикут) было множество. Из-за финансовых проблем при переезде в Европу в 1867 году всех питомцев пришлось оставить в Америке, о чем семья горько сожалела. Как-то, сравнивая папу с мамой, уже взрослая дочь Оливия Сьюзен заметила, что разница между ними в том, что «мама любит мораль, а папа любит кошек».

Путешествуя по другим странам в качестве журналиста, Марк Твен старался «брать в аренду» местных котов и кошек. Один из таких эпизодов описал его биограф Альберт Биглоу Пейн. Приехав на лето в город Дублин (штат Нью-Хемпшир), 71-летний писатель попросил местных жителей предоставить ему в аренду котов и кошек – и ему принесли троих. Твен забрал всех: одного из них он назвал Мешковина (Sackcloth), а два других были так похожи друг на друга, что получили одно имя на двоих – Огарки (Ashes). «Он не хотел брать их навсегда, тогда бы это означало, что после его отъезда котики бы остались без присмотра, – пишет Пейн. – Вместо этого он предпочитал арендовать их и платить достаточно, чтобы о них хорошо заботились».

Утверждается, что коты и кошки не воспринимают дрессировку. Но они не воспринимают ее как процесс обучения. Однако они любят играть, то есть они поддаются какому-то подобию дрессировки, если это игра, которая вписывается в рамки привычной жизни. Просто с немного изменившимися условиями. Так вот, среди котов и кошек Марка Твена встречались очень даже хорошо «дрессированные»: они по звону колокольчика сбегались в определенное кресло, а по приказу «спать» могли прикинуться спящими. Животные Марка Твена имели свои пристрастия: больше всего им нравилось наблюдать за тем, как писатель играет в бильярд.

Главным любимцем Твена стал кот Бамбино, который появился у него в последние годы жизни. Дочь Клара как-то во время болезни приручила котенка и оставила его в своей палате санатория. Когда же сотрудники санатория обнаружили кота, Кларе пришлось от него избавляться. Тогда-то она и решила подарить его отцу.

Марк Твен – большой оригинал в области «воспитания» котов и кошек – научил Бамбино лакать воду лапой и этой же лапой гасить огонек свечки в маленькой лампе, от которой писатель прикуривал свои любимые сигары (говорят, что писатель, если бодрствовал, то держал сигару во рту 99 % времени). Когда ему мешал огонек лампы, он делал знак коту: два раза кивал, и кот гасил огонек свечки лапкой, вспрыгивая на тумбочку. Этим умением Бамбино писатель гордился настолько, что ни один его гость не мог покинуть дом, не посмотрев на это представление. Когда кот пропал, Марк Твен даже написал объявление о пропаже в местную газету: «Пропал кот. Большой и интенсивно-черный, упитанный, с бархатной шерсткой. Есть изящный белый узор на грудке. Трудно найти при обычном освещении».

Безусловно, коты и кошки нашли место и в творчестве писателя.

В знаменитой повести «Приключения Тома Сойера», вышедшей в 1876 году, есть глава про «болеистребитель», в которой загрустивший мальчик скормил рыжему коту Питеру снадобье, которое должно было развеять грусть Тома, а вместо этого заставило бедное животное «пуститься в пляс».

Вот фрагмент этой повести в переводе М. А. Энгельгардта:

Как рассказывал Марк Твен, эта история была основана на подлинных событиях, которые случились с писателем, когда тот был еще мальчиком.

Вообще в произведениях Марка Твена нет безымянных котов, напротив, он придумывал им замысловатые имена: Генерал Грант, Пророк Моисей, Генерал Галлет, Капитан Семмс, Хорес Грили и т. п. А в рассказе «Простофиля Вильсон» (1894) есть такие строчки: «Говорят, что и без кошки – откормленной, избалованной, привыкшей к почитанию – бывают идеальные дома; быть может, не спорю, но как это доказано?»

Марк Твен много раз фотографировался со своими пушистыми друзьями. Он признался в своей любви к ним, сказав однажды: «Если человек любит кошек, я сразу же становлюсь ему другом и товарищем, без лишних ритуалов».

Что же касается кота Тома Кварца, то это кот из рассказа Марка Твена «Дик Бейкер и его кот». Этот рассказ был написан в 1872 году, а перевел его на русский язык А. И. Старцев. Марк Твен пишет:

Марку Твену приписывается множество остроумных афоризмов о котах и кошках. Вот, например, некоторые из них:

«Человек, схвативший хоть раз кошку за хвост, знает о кошках значительно больше, чем тот, кто только читал о них, но никогда не видел».

«Кошка, раз усевшаяся на горячую плиту, больше не будет садиться на горячую плиту. И на холодную тоже».

«Если бы животные могли говорить, собаки надоедали бы всем своей болтливостью. Зато кошки отличались бы редкой в наше время немногословностью».

Так мог говорить только человек, очень хорошо знающий и понимающий тех, о ком он ведет речь.

Поэт, мемуарист и переводчик Владислав Фелицианович Ходасевич (1886–1939) родился в Москве, а умер в Париже, куда он с женой перебрался из Берлина в 1925 году (из России они эмигрировали в 1922 году).

По его собственным воспоминаниям, его первыми словами были не «мама», не «дай», а «кыс, кыс». Так началась любовь к котам и кошкам, о которой поэт писал так: «Она проходит через всю мою жизнь, и меня радует, что с их стороны пользуюсь я взаимностью».

Главным котом в жизни Владислава Ходасевича был черный Мурр, названный, как считают многие литературоведы, в честь кота из знаменитого романа Эрнста Теодора Гофмана. Однако сам Владислав Фелицианович четко указывал на другие «исторические корни» своего кота Мурра, в частности, на Ю-ю Александра Ивановича Куприна, с которым они были знакомы еще в Москве.

В одном из рассказов Куприн писал об этой кошке так:

Вообще-то Ходасевич питал стойкую нелюбовь к любым формам публичности и избегал репортеров светской хроники, тщательно оберегая свою частную жизнь от постороннего внимания. Едва ли не единственным исключением стал очерк «В гостях у Ходасевича», опубликованный в начале 1931 года журналисткой Натальей Городецкой. В нем рассказывается:

«В.Ф. склоняется и ловит черного котенка с зеленым галстуком (“с бантиком” сказать нельзя: вас поправят – он мальчик и бантиков не носит). Смотрит на него с большим одобрением.

– Мой не хуже, чем у Куприна… Вы того хвалили… Правда, мой еще начинающий, но перед ним будущность.

Я вижу, ему хочется, чтобы я согласилась, что кот неслыханно хорош».

Удивительно, но Ходасевич писал своему Мурру письма как старому доброму приятелю. Вот одно из них:

«Знаешь, здесь есть барышня – твоя сестренка, очень похожа на тебя лицом и глазами, даже смешно. Оказывается, у вашего брата сходство бывает такое же, как у нашего».

Ходасевич на примере своего любимого Мурра утверждал: «Коты часто настроены мечтательно и философически, они – живое воплощение поэзии и дивной гармонии, а потому – великолепные спутники поэтов».

Когда Мурр скончался в 1934 году, Ходасевич страшно горевал. Поэт Мандельштам (не Осип Эмильевич, а другой, Юрий Владимирович, литературный критик «первой волны» эмиграции) полез было с утешениями:

– Что вы, Владислав Фелицианович, ну околел кот.

– Сами вы околеете! – разозлился Ходасевич.

А еще Ю. В. Мандельштам вспоминал:

«Ходасевич любил котов. У него был черный Мурр.

– Почему коты такие хорошие, а люди такие дурные? – спросил меня раз Ходасевич.

Но когда котов хвалили за ум, он смеялся:

– Все-таки самый глупый наш знакомый умнее. Здесь дело в другом».

Когда Мурра не стало, Ходасевич посвятил ему такие стихи:

В очерке «Младенчество» Ходасевич написал так:

Из этого текста видно, что писавший его сумел постичь самую кошачью суть.

После Мурра у Ходасевича еще был красавец перс Наль. Но горю это, к сожалению, не помогло – Мурр так и остался самым любимым.

В своих воспоминаниях поэт постоянно упоминал о нем, будто о человеке: «покойный Мурр».

Ю. В. Мандельштам вспоминал:

Любовь к Мурру, впрочем, не помешала Ходасевичу общаться и с Налем, и с многочисленными соседскими кошками. Особо трогательная дружба сложилась у него с котом по прозвищу Зайчуров. Этот Зайчуров (кот друзей Ходасевича, живших недалеко от его квартиры) встречал Ходасевича неподалеку от дома, и они вместе возвращались, увлеченно беседуя о чем-нибудь важном, как для человека, так и для кота. А затем каждый шел в свою дверь.

Это было в Булонь-Биянкуре – пригороде Парижа, где Ходасевич и был потом похоронен.

О коте Зайчурове В. Ф. Ходасевич писал, используя фетовские строки:

«Когда Зайчуров, дорогой друг мой, встретив меня в печальную булонскую ночь, бежит за мною по улице, горечь отходит от моего сердца и начинает казаться, будто “легко мне жить и дышать мне не больно”».

Поэт не оставлял своим вниманием даже бездомных кошек. Он признавался:

Так уж получилось, что Мурра заменить Ходасевичу не смог никто. Ни люди, ни коты. С женой, Ниной Николаевной Берберовой, они разошлись в 1932 году, но продолжали оставаться друзьями, но она вскоре повторно вышла замуж. К концу жизни Ходасевич, как он сам написал, «поставил крест» на стихах. «Теперь, – писал он 19 июля 1932 года, – у меня нет ничего».

Надежда Александровна Лохвицкая (в замужестве – Бучинская) (1872–1952) родилась в Санкт-Петербурге и, как и В. Ф. Ходасевич, умерла во Франции. Она была писательницей и поэтессой, мемуаристкой, переводчицей, и известна она под псевдонимом Тэффи.

Впервые имя Тэффи (еще без инициалов) появилось в журнале «Театр и искусство» в декабре 1901 года (это была вторая публикация писательницы). Принято считать, что Надежда Александровна взяла псевдоним потому, что задолго до начала ее литературной деятельности известность получила ее старшая сестра – поэтесса Мирра Лохвицкая, которую критики прозвали «русской Сафо». Но это не совсем верно, ведь к началу своей литературной карьеры она уже разошлась с первым мужем, чью фамилию Бучинская носила. Так что, скорее всего, правы те, кто утверждает, что псевдоним для Надежды Александровны, которая любила мистификации и шутки, стал частью литературной игры.

Версия происхождения псевдонима сама писательница изложила так:

«Прятаться за мужской псевдоним не хотелось. Малодушно и трусливо. Лучше выбрать что-нибудь непонятное, ни то ни сё. Но – что? Нужно такое имя, которое принесло бы счастье. Лучше всего имя какого-нибудь дурака – дураки всегда счастливые».

И ей якобы вспомнился один такой «идеальный дурак», которого звали Степан, а домашние величали его Стеффи. Отбросив из деликатности первую букву («чтобы дурак не зазнался»), писательница стала подписываться как «Тэффи».

В любом случае, Надежда Тэффи стала «королевой русского юмора», и она просто обожала котов и кошек. И очень плохо относилась к людям, которые не разделяли ее взглядов. Она говорила: «Для меня человек, не любящий кошек, всегда подозрителен, с изъяном, наверное. Неполноценный <…> Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощаю и закрываю глаза на его недостатки».

Тэффи предпочитала всюду путешествовать со своими питомцами и даже на вечер в честь 300-летия дома Романовых пришла в компании пяти кошек. И не в какой-нибудь провинциальный купеческий клуб, а в императорский дворец. Но Тэффи это сошло с рук – ведь она была любимым писателем Николая II. И незадолго до этого на вопрос, а кого он хотел бы видеть в юбилейном сборнике в честь трехсотлетнего юбилея, император ответил: «Одну Тэффи!»

Естественно, в Париж в 1918 году писательница эмигрировала вместе с пушистым любимцем.

В Берлине и Париже книги Тэффи имели исключительный успех, который сопутствовал ей до конца долгой жизни. Всего в эмиграции у нее вышло больше десятка книг прозы и два стихотворных сборника.

Она говорила: «Я просто не понимаю, как можно не любить кошек».

А про Веру Николаевну Муромцеву-Бунину, жену Ивана Алексеевича Бунина, она говорила так: «Вот даже Вера Николаевна Бунина – на что уж, кажется, она добра и мила, а что она не переносит кошек, боится их, как стена между ней и мной. Близости, дружбы настоящей между нами быть не может. Всегда чувствую ее отчужденность. Симпатизирую ей сдержанно, признаю все ее бесспорные качества. Но кошек ей простить не могу».

А вот человеку, любящему котов и кошек, она действительно многое прощала. Например, Ходасевичу – человеку довольно странному. И она писала «кошачьи» стихи, которых у нее «набралось бы на целый том». Но они были, по ее мнению, слишком интимны, чтобы их обнародовать, придавать гласности.

И. В. Одоевцева, жившая тогда в Париже, в своих воспоминаниях «На берегах Сены» пересказывала беседу с Тэффи следующим образом:

У самой Тэффи есть рассказ, который так и называется – «Кошки». Начинается он так:

Дальше – больше. Подруга-кошатница представляет рассказчице своего второго кота:

А потом был завтрак:

И так – до конца рассказа, полного юмора и тонких замечаний в адрес хозяйки дома и ее толстых любимцев. Чего стоит, например, такая зарисовка:

Короче говоря, этот кот Николай (он же Яков) как-то дотронулся до колен рассказчицы, а потом снисходительно потрепал по подбородку, «как какой-нибудь старый жуир понравившуюся ему горничную», и она его решительно прогнала. И кот удрал. Его искали три дня, дали знать в полицию – кот исчез. Хозяйка была в отчаянии. А на четвертый день он вернулся…

Рассказ заканчивается словами: «Так кончился наш роман. Вечером я уехала».

И таких «кошачьих» рассказов у Тэффи немало: например, «Кошка господина Фуртенау». Там есть такая сцена:

А вот Тэффи знала. Только не могла все это выразить. Словно кошка. Прекрасно выражала пошлость повседневности, а это – не могла. Как-то не слишком убедительно у нее выходило.

При этом у Тэффи котами и кошками были полны и ее жизнь, и ее творчество. Например, в рассказе «Оборотни» героине, которая, мягко говоря, не являлась большой поклонницей кошек, однажды приснился необычный сон, будто она сама превращается в кошку. Мораль проста: от котоненавистничества до превращения в оборотня – один шаг.

В предисловии ко второму тому собрания сочинений Тэффи, увидевшему свет в 1897 году, написано: «В доме у писательницы всегда жили кошки. У каждой из них был свой характер, описываемый Тэффи с необычайной любовью и проникновением в душу животного».

«У нас завелся кот, – писала Тэффи дочери как о самом важном событии в своей жизни, – красавец серо-белый angora. Пристал на улице. Очень благовоспитанный, ест мало, но только очень хорошие вещи… Я довольна, что он завелся, а то я целый день одна, а так есть с кем словом перекинуться».

Такой была Надежда Александровна, и для этого кот должен был сам проявить инициативу и даже настойчивость.

Кошки были в некотором роде музами Тэффи. Когда же писательница бывала лишена кошачьего общества, то очень без него горевала.

И. В. Одоевцева в своих воспоминаниях пишет:

Причина, по которой Надежда Александровна не решалась завести кошку, кому-то может показаться странной, но для писательницы все было очевидно.

Со временем ее произведения становились грустнее. В эмигрантском рассказе «Вдвоем», вспоминая неспокойную ночь в Петербурге, Тэффи писала о кошке, которая скрашивала одинокую жизнь хозяйки:

А вот цитата из рассказа «День», написанного Тэффи в эмиграции:

Коты и кошки (в отличие от людей), по мнению Тэффи, способны на истинные чувства, и именно они могут скрасить человеческое одиночество, готовы выслушать и понять. Не даром же актер Стюарт Макмиллан говорил, что кошачье «мурлыканье массажирует душу», а Алексис Хоуп развивал эту мысль словами: «Если бы кошачье мурлыканье продавалось в таблетках, фармацевтический рынок получил бы идеальное средство против депрессии».

Ближе к концу жизни, едва сводя концы с концами, Надежда Александровна продолжала объясняться в любви некому собирательному коту:

Русская поэтесса Марина Ивановна Цветаева (1892–1941) не просто любила котов и кошек. Они для нее были предметом пристального наблюдения с детства. Первыми игрушками для нее и сестры Анастасии были соломенные коты, обтянутые ситцем и ярко раскрашенные. Няня купила их девочкам на рынке.

Но был и настоящий кот Васька, живой домашний любимец – черный «бархатный», вальяжный и ленивый. В Трехпрудном переулке, где жили Цветаевы, как-то прожил три дня чужой рыжий кот. Горничная, проходя мимо, сняла его с форточки чужого окна, где он сидел, зевая. Кот прожил всего три дня на новом месте, потом ушел и не вернулся. Семья горевала, потому что к коту успели привыкнуть и полюбить.

Цветаевы временно уехали за границу в 1906 году. Пришлось прощаться с родным домом, с Москвой, с любимым котом Васькой. Кот очень переживал. В своем дневнике Марина Цветаева описала это так:

С Сергеем Эфроном, своим будущим мужем, Марина Цветаева познакомилась в Крыму, в гостях у Максимилиана Волошина. В январе 1912 года они обвенчались в Москве и с 1914 года снимали квартиру в Борисоглебском переулке. Там с ними жил пушистый дымчатый кот Кусака.

Мужу Цветаева придумала прозвище Лев, а он называл ее Рысью. Дочери – Ариадна и Ирина – были «котятками». Семейство Цветаевой стало настоящим кошачьим.

С. Я. Эфрон эмигрировал вместе с остатками Белой Армии за границу, Марина поехала за ним. Когда в 1925 году у них родился сын Георгий, мать придумала ему домашнее «кошачье» имя – Мур, сокращенное от кота Мурлыки, любимого зверя. Марина придумывала кошачьи клички всем, кого она любила. Поэт Максимилиан Волошин в ее представлении был огромным теплым котом, о которого «всегда хотелось потереться, его погладить». Ему посвящено стихотворение «Кошки».

Это небольшое произведение возникло летом 1911 года, когда молодая поэтесса вместе с Максимилианом Волошиным находилась в Крыму. Две творческие личности недавно установили дружеские отношения, которые она очень ценила, потому что искренне считала «дорогого Макса» авторитарным, отзывчивым, нежным и очень терпеливым.

В Крыму, в Коктебеле, Цветаева в мае 1911 года познакомилась со своим будущим мужем Сергеем Эфроном. Итак, что же стало поводом к созданию этого стихотворения? Возможно, это был внутренний опыт девушки, который она пережила еще в детстве (летом 1911 года Цветаевой было двадцать лет), познав силу любви и горечь разлуки.

Название стихотворения выводит на первый план образ кошек, и его аллегорический характер ясен. В тексте стихотворения нет слова «кошка», но в последней строке всех трех строф используется выражение «кошачье сердце», и его обладатели намеренно названы неясно – «они».

Какими же характерными чертами обладают те, чья суть сродни кошачьей натуре? Они ненадежны, стараются уходить от трудностей и избегать серьезных ситуаций, когда кому-то действительно нужна поддержка. Они непригодны к «домашней роли», и это обусловлено ценностными установками, при которых свобода и независимость имеют приоритет над личными привязанностями. Любовь и благодарность чужды людям-кошкам. Подобное трактуется как «рабская доля».

На другом полюсе этой своеобразной шкалы нравственности находится «мы». В это понятие в стихотворении включены героиня и ее лирический адресат. Автор стихотворения не дает читателям четких оценок качествам представителей «своей» группы: они должны сами домыслить это, исходя из принципов «изображения через отрицание». Однако ряд прозрачных намеков на некий психологический портрет все же имеется. Например, ясно показано желание общения с обладателями «кошачьих сердец», хотя и не обозначены мотивы этого. Приручить, одомашнить – таковы стремления лирического «мы». Но при этом самокритично обозначена эмоциональная реакция на подобные попытки, обреченные на провал, – «смешно», бессмысленно, нелепо.

Определения, разбросанные по всему тексту стихотворения, позволяют нам построить следующую модель: «они» – это свободолюбивые эгоисты, а «мы» – это представители бескорыстного братства поэтов, благородного и открытого в своей доброте и любви.

А может быть, так. Стихотворение посвящено мужчине, посвящено женщиной, и это указывает на какую-то скрытую ассоциацию. Возможно, поэтесса, обладая уже опытом любовных отношений, через аллегорический образ кошки, как это принято в баснях, пытается описать женские чувства. «Но боль пришла – их нету боле: в кошачьем сердце нет стыда!» Может быть, это женщина, эгоистичная, думающая только о своих желаниях, не хочет делить с мужчиной его боль, не хочет вникать в его проблемы. Якобы мужчина должен быть сильным и сам разбираться со своими трудностями, вот и нет стыда в кошачьем (то есть женском) сердце. Ведь женщина создана для роскоши и неги. Ее нужно любить, ею нужно восхищаться, а не обременять какими-то своими проблемами.

А еще женщина – это Муза. И она обращается к поэту: «Смешно, не правда ли, поэт, их обучать домашней роли». То есть ту, которая вдохновляет поэта, служит его Музой, невозможно сделать кухаркой или уборщицей. А постоянная забота о хлебе насущном и создании уюта, необходимого для творческого человека, порабощает женщину. Кто-то соглашается на такую участь, а кто-то нет. И они «бегут от рабской доли» потому что «в кошачьем сердце рабства нет».

Доподлинно неизвестно, почему юная Марина Цветаева посвятила это стихотворение Максимилиану Волошину. Возможно, в его жизни была такая несчастная любовь, а может, сама Марина чувствовала в себе нечто подобное, потому что знала, как тяготит и пугает любовь мужчины, которому не можешь ответить взаимностью.

А вот стихотворение, написанное Цветаевой в ноябре 1914 года:

Смысл этого стихотворения довольно простой. Это колыбельная, а первые две строки – про злых собак и злые силы – просто повторяют широко распространенную конструкцию колыбельных: там, во внешнем мире, зло и ужас (или печаль и заботы), а здесь все хорошо и спокойно.

Ну а большую часть стихотворения составляют просто строки нежности по отношению к маленькому спящему котенку.

Вообще котов и кошек Цветаева упоминала в стихотворениях часто – они возникают то на фоне ее размышлений, то в качестве главных героев. Но неизменно в ее строках звучит нежность к этим животным.

Со временем Цветаева начала понимать, что у котов и кошек не равнодушное, а доброе и любящее сердце.

И в своих воспоминаниях Цветаева описывала котов и кошек так, что перед глазами сразу встает живой и невероятно реальный образ:

Всю жизнь поэтессу сопровождали коты и кошки, которых она неизменно любила. И животные, пока были живы, любили и помнили ее с благодарностью. Ведь у котов и кошек преданная душа и хорошая память.

Но, так уж получилось, все истории Цветаевой с котами и кошками имеют печальный конец. Вот, например, история Кусаки, пушистого дымчатого кота, который жил с Цветаевыми в Борисоглебском переулке. Самая первая запись о нем относится к ноябрю 1913 года: кота обожала годовалая Аля (так близкие называли Ариадну, родившуюся в сентябре 1912 года). Марина Ивановна Цветаева писала:

«С Алей вместе подрастал котенок – серый, дымчатый – Кусака. Рос он у меня за матроской и в Алиной кровати. Груша [кормилица Али – Авт. ] отцеживала ему своего молока, и вырос он почти человеком. Это была моя великая кошачья любовь».

Однако кухарка, уволенная «барыней», в отместку отравила кота. Кусака приполз попрощаться и умер. Поразительна была реакция Цветаевой: она завернула тельце кота в платок, вызвала извозчика и поехала… к таксидермисту. И до самого мая 1922 года, когда она с Алей покинула свой дом в Борисоглебском переулке навсегда, на стене ее комнаты висела выделанная плоским ковриком серо-голубая шкурка Кусаки.

На Болшевской даче, куда Цветаевы переехали после эмиграции, тоже обитали коты, точнее, подросшие котята. Их завела Аля. По ее рассказу, котят своей любимой кошки регулярно распространял среди сотрудников главный бухгалтер Жургаза, Журнально-газетного объединения, где в редакции журнала «Revue de Moscou» работала Ариадна Эфрон. Когда, после четырех прошедших на даче арестов и обысков, Цветаева и Мур (Мурлыга) навсегда покинули Болшево, котята остались брошенными на произвол судьбы.

В августе 1939 года Ариадна была арестована органами НКВД и осуждена по статье 58-6 (шпионаж) на восемь лет исправительно-трудовых лагерей, и в письмах к дочери в лагерь М. И. Цветаева несколько раз сообщала об этом, примерно одинаковыми словами: «Кошки погибли, Муля расскажет. Погибли – последними». И еще: «А у меня, после того, твоего, который лазил Николке в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем».

10 октября 1939 года был арестован С. Я. Эфрон. Летом 1940 года, в квартире Северцевых, М. И. Цветаевой в последний раз довелось пожить под одной крышей с животным. 31 августа 1940 года, ровно за год до своей смерти, она писала поэтессе и переводчице В. А. Меркурьевой: «Лето хорошо прошло: дружила с 84-летней няней, живущей в этой семье 60 лет. И был чудный кот, мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество. Я бы душу отдала за такую няню и такого кота».

Без всякого сомнения, самым большим кошкопочитателем среди знаменитых людей XX века был Эрнест Хемингуэй (1899–1961), прославившийся не только своим вкладом в литературу, но и любовью к шестипалым животным.

Как известно, в норме все коты и кошки должны иметь на передних лапах по пять пальцев, а на задних – по четыре. Шестипалость – это отклонение от природной нормы, каковое называется полидактилией. Но мистер Хемингуэй в 1935 году получил в подарок от своего друга капитана Стенли Бекстера шестипалого котенка породы мейн-кун. Котенок был полностью белым и получил имя Сноубол (Снежок).

Вообще-то такое странное строение лап обусловлено особым геном, а так как ген этот оказался еще и доминантным, то вскоре Сноубол наплодил в ближайших окрестностях огромное количество точно таких же симпатичных, но немного нестандартных котят, многие из которых так и остались жить в доме писателя.

После смерти писателя в 1964 году в его доме, расположенном на острове Ки-Уэст во Флориде, был открыт музей, главными экспонатами которого стали многочисленные экзотические коты и кошки с нестандартным строением конечностей. Почти все они – потомки того самого Сноубола. Многие из них названы в честь знаменитых людей XX века: Чарли Чаплин, Гэри Купер, Одри Хэпбёрн, Марлен Дитрих, Софи Лорен, Гертруда Стайн, Пабло Пикассо и т. д.

К своим котам и кошкам старина Хэм относился с уважением – как и положено обращаться с настоящими звездами. Он разрешал им залезать на стол и в свою кровать, кормил всевозможными деликатесами, вежливо предлагал им сделать глоток из своего бокала, а когда животное умирало, его хоронили на специальном, обустроенным им лично, кошачьем кладбище.

Сейчас в доме-музее Хемингуэя для котов и кошек построена безлимитная автоматическая кормушка, открытая 24 часа в сутки, работают питьевые фонтанчики, а на кошачьем кладбище бережно хранится память о каждом четвероногом, ушедшем в мир иной. И что удивительно, слава нестандартных котов и кошек с годами почти сравнялась со славой их хозяина, и теперь примерно половина посетителей дома-музея приезжают на Ки-Уэст ради того, чтобы полюбоваться на хвостато-полосатых.

Знаменитый писатель завещал своим питомцам и их потомкам бессрочное содержание. И что интересно: несколько лет назад местные чиновники подали иск на дом-музей. Оказалось, что согласно закону штата Флорида, каждый хозяин может иметь в собственности не более четырех котов и кошек, которые должны содержаться исключительно дома или в закрытых вольерах. Но дом-музей победил, и чиновники признали животных Хемингуэя национальным и историческим достоянием Америки, и они теперь официально охраняются законом.

Появился даже специальный термин – «коты и кошки Хемингуэя». Это животные с Ки-Уэста, у большинства из которых по шесть, семь, а у некоторых даже по восемь пальцев.

Кубу Эрнест Хемингуэй впервые увидел в 1928 году, а через десять лет, после нескольких кратковременных визитов, писатель решил поселиться на понравившемся ему острове. Сначала он жил в номере гаванского отеля «Амбос Мундос», но потом по инициативе жены весной 1939 года арендовал в пригороде Гаваны дом в уединенном старом поместье «Финка Вихия».

Это был единственный дом, принадлежавший Хемингуэю вне территории США, и там писатель с перерывами жил около 20 лет.

«Финка Вихия» представляла собой удивительно оживленный дом. Вместе с Хемингуэем и его женой Мэри там жил многочисленный и преданный персонал: дворецкий, водитель, три садовника, плотник-алкоголик, отвечавший также за боевых петухов, горничная и повар-китаец.

Французский биограф Хемингуэя утверждает, что писатель «имел невероятное количество котов и кошек (от тридцати до шестидесяти, по разным данным), и они в “Финке” колонизировали всю башню, первоначально построенную для того, чтобы быть его рабочим офисом».

Его самых любимых котов и кошек в «Финке» звали Буасси д’Англа, Бешеный Кристиан, Диллинджер, Экстази и Одинокий Брат.

Эрнест Хемингуэй говорил: «Кошка абсолютно искренна: человеческие существа по тем или иным причинам могут скрывать свои чувства, но кошка – никогда». И он был не только кошкопочитателем, но и, пожалуй, самым «котозависимым» писателем – уже на склоне своей писательской карьеры и жизни.

К 1945 году он был хозяином 23 котов и кошек, половина из которых была с шестью пальцами. А в 1957 году у него было аж 57 хвостов!

Писатель и его четвертая жена Мэри Уэлш (1908–1986) обеспечили котам и кошкам привольное существование. Сохранилось множество фотографий, где любимцы Хемингуэя спят у него на руках, разгуливают по двору, едят с ним из одной посуды за столом. Потомство Сноубола продолжало жить в доме старины Хэма и размножаться.

Хемингуэй относился к котам и кошкам трепетно и прославлял любимое животное во многих своих произведениях. Вот, например, отрывок из романа «Острова в океане» (перевод Н. А. Волжиной и Е. Д. Калашниковой):

Этому белому с черным коту Хемингуэй посвящает еще несколько весьма колоритных строк в своем романе.

Так мог написать только человек, очень любящий и хорошо знающий котов.

– Бой, – сказал он, – придется мне тебя снять, чтобы я мог лечь на бок.

Он поднял тяжелое обмякшее тело кота, которое вдруг ожило у него в руках, а потом опять обмякло, и положил его рядом с собой, затем сам повернулся так, чтобы опираться на правый локоть. Кот теперь лежал у него за спиной. Он был недоволен, пока его перекладывали, но потом опять заснул, прикорнув к Томасу Хадсону.

Или вот еще одна «кошачья» история из романа «Острова в океане»:

А вот история о том, как главный герой романа ел в баре креветки и познакомился с котенком, который потом стал его любимым Бойзом:

Складывается впечатление, что Хемингуэй рассказывает о ком-то из своих собственных любимцев, ведь он сам тоже постоянно разговаривал со своими животными, и они были его настоящими друзьями:

Хемингуэй признавался: «Стоит один только раз завести кошку, и остановиться уже не получится». Они с женой Мэри так полюбили котов и кошек, что устроили им настоящий рай и баловали их до невозможности. Им было позволено все. Они даже вынуждены были пристроить к дому башню, в которой писатель мог бы уединенно заниматься творчеством, но старина Хэм передумал и отдал ее котам и кошкам.

Как же это не вязалось с имиджем Хемингуэя! Очутившись в доме писателя уже после его смерти, советский писатель К. М. Симонов был шокирован:

«В этом доме было полно кошек, несколько десятков. Говорят, Хемингуэй много с ними возился. Это как-то до удивления не подходит к нему. Трудно представить себе его с этим полчищем кошек. В моем представлении рядом с ним должны были быть не кошки, а большие собаки».

Очевидно, что, несмотря на свой брутальный имидж, Эрнест Хемингуэй был не просто кошатником поневоле, а всю жизнь по-особому относился к этим животным, видел в них символ домашнего тепла, семьи и стабильности.

И тут можно вспомнить его ранний рассказ «Кошка под дождем». И более позднее произведение «Праздник, который всегда с тобой», в котором писатель признается, что в свое время они с женой были так бедны, что «не могли позволить себе завести кошку». Тогда женой Хемингуэя была Элизабет Хедли Ричардсон, и 10 октября 1923 года у них родился сын Джон Хедли Никанор, которого родители звали Бамби. И тогда в семье появился кот по кличке Ф. Кис, ставший нянькой первого сына писателя.

Лауреату Нобелевской премии по литературе Иосифу Александровичу Бродскому (1940–1996) помогал жить и писать кот Миссисипи. Коты и кошки вообще были его любимыми животными. А еще Бродский обожал Венецию, а Венеция – это, как известно, кошачий город. Ее символ – крылатая кошка. И жена поэта итальянка Мария Соццани звала их домашнего кота Миссисипи и самого Иосифа котами. «Эй, коты, идите сюда!» И что характерно, тот и другой откликались немедленно.

В семье, где рос Иосиф Бродский, часто использовали «кошачьи» словечки «мяу», «мур-мяу», «мур-мур-мяу» для выражения самых разных чувств. Например, он часто заканчивал телефонный разговор с близкими и друзьями, произнося: «Мяу-мяу!»

Отец поэта, капитан 3-го ранга ВМФ СССР А. И. Бродский, любил называть свою жену Марию ласково, по-кошачьи: Мася или Киса. Она возмущалась: «Перестаньте пользоваться вашими кошачьими словами, иначе останетесь с кошачьими мозгами!» Впоследствии Бродский с нежностью вспоминал об этом в эссе «Полторы комнаты»:

Сам Бродский признавался, что в следующей жизни он непременно хочет стать котом – с большим хвостом и усами. Его слабостью были не только живые, но и рисованные коты: сохранилось множество набросков, в том числе шутливого характера, где поэт пером или мелками изображал себя в виде рыжего кота и создавал целые композиции с участием кошек.

Режиссер А. Ю. Хржановский даже снял фильм «Полтора кота» с элементами анимации, основанной на рисунках поэта. В фильме нарисованный кот, который превращается в реального, похожего на того, что жил у Бродских, выступает как alter ego поэта. Этот фильм, кстати, в 2003 году был удостоен премий «Ника» и «Золотой орел» как лучший анимационный фильм. Почему «Полтора кота»? Это у соседей А. А. Ахматовой был огромный рыжий кот, которого она за размер и буйный нрав прозвала «Полтора кота». Она первой заметила, что на него очень похож юный рыжий поэт. Но это было лишь первым сравнением с котом, потом Бродский и сам сравнивал себя с этим животным – не только в переносном, но и в прямом смысле. Он говорил: «Я понял, что я – кот». Он и в прошлой жизни якобы был котом и в будущей хотел бы им оставаться.

История сохранила имена некоторых котов поэта: Ося, Кошка в Белых Сапожках, Самсон, Big Red (Большой Рыжий). После эмиграции в Америку долгое время единственным членом семьи Бродского был бело-рыжий кот по кличке Миссисипи.

Кстати, этот Миссисипи пережил своего хозяина. А кот Самсон описан в следующем стихотворении:

Еще одно стихотворение Иосифа Бродского посвящено коту Людмилы Штерн, с которой поэта много лет связывали дружеские отношения. Хозяйка кота вспоминала:

Пепельный, без единого постороннего пятнышка, Пас (Пасик) был царственно горделив… В канун 1963 года хозяйка кота предложила издать журнал, целиком посвященный этому красавцу, и Бродский тогда написал:

Поэт однажды сказал: «Когда мне что-то нравится, я к этому принюхиваюсь и облизываюсь… Вот, смотрите, кот. Коту совершенно наплевать, существует ли общество “Память”. Или отдел пропаганды в ЦК КПСС. Так же, впрочем, ему безразличен президент США, его наличие или отсутствие. Чем я хуже кота?»

А уже в Венеции, бродя по набережной, он вдруг подумал, что он кот, съевший рыбу. «Обратись ко мне кто-нибудь в этот момент, я бы мяукнул. Я был абсолютно, животно счастлив».

Одно из поздних эссе Бродского, посвященное поэтическому творчеству, называется «Кошачье мяу». Наверное, этот заголовок он выбрал потому, что считал котов и кошек подлинными творцами.

Поэт А. С. Кушнер, про которого Бродский говорил, что он – «один из лучших лирических поэтов XX века», вспоминал:

И в самом деле, Бродский не выносил молчания. Когда в комнате возникала пауза, его лицо становилось несчастным, он говорил «мяу» или начинал рассказывать анекдот.

Из воспоминаний Иосифа Бродского мы узнаем, что на даче в Комарове у соседей А. А. Ахматовой, с которой он был дружен, жил очень шумный, буйный огромный рыжий кот по прозвищу Глюк. Вот литературная зарисовка этого зверя, сделанная Бродским:

«Открывается старая, шуршащая <…> дверь и из-за нее выглядывает пушистая прелесть <…> знатный кот, всем котам кот».

Иосиф Бродский, как уже говорилось, любил сам себя сравнивать с котом. В 1969 году он написал:

В 1972 году Бродский был изгнан из Советского Союза, а в 1977 году он принял американское гражданство. Значительную часть своей американской жизни поэт провел в одиночестве (с Марией Соццани, которая была младше Бродского почти на тридцать лет, они поженились в сентябре 1990 года), когда единственным членом его семьи был упомянутый кот по имени Миссисипи. Иногда он вывозил своего кота из Нью-Йорка на природу, в деревню Саут-Хэдли. И там вырвавшийся из каменных джунглей кот увлеченно преследовал белок, а поэт с удовольствием наблюдал за ним из окна.

Знакомые Бродского рассказывали, что поэт в знак особого гостеприимства предлагал: «Хотите, разбужу для вас кота?» А после смерти поэта в 1996 году Миссисипи подолгу лежал, свернувшись клубком, в любимом кресле хозяина.

Кто-то считает Иосифа Бродского типичным «западником», а сам про себя он говорил: «Я еврей, русский поэт и английский эссеист». Иногда третье определение он заменял на «американский гражданин». Но что о нем можно сказать точно – он был человеком, всегда готовым стать на сторону слабых. Об этом – еще одно «кошачье» стихотворение поэта: