— Святые херасимы, я не знал, что тут кто-то есть! Да стой ты, блин!

Мужчина сделал шаг назад, поднял руки и повернул их ладонями вперёд, пытаясь показать, что не опасен.

— Пацан, не мечись! Тут один выход! Сейчас я отойду, слышишь? Держи себя в руках, умоляю! Извини, если кинешься, я тебе вломлю. Ничего личного, но жизнь дорога мне как память о совершённых ошибках. Уже отхожу, видишь?

Мужчина сделал несколько шагов, продолжая держать руки поднятыми, и крикнул уже из коридора:

— Я на улицу! Путь свободен! Беги куда хочешь, нахрен ты мне не впёрся!

Посмотрите, люди,

вот говно на блюде!

Хочешь — ешь, хошь так сиди,

хочешь — мимо проходи…

Ветер несёт пыль и пепел. Город пахнет гарью, канализацией и слегка, уже почти нечувствительно, тухлятиной. Первые дни от смрада аж волосы в носу сворачивались, а теперь ничего, терпеть можно. «Или просто принюхался», — думает мужчина.

— Эй, ты будешь выходить, пацан? — крикнул он в сторону двери. – Видишь, я не напал! Ты слышишь меня вообще? Скажи чего-нибудь!

В подъезде полуразрушенной пятиэтажки сумрачно и никакого движения. Подождав ещё минуту, мужчина сказал с досадой:

— Как знаешь. Я просто под крышей переночевать хотел. Извини, что напугал. Не кинулся — и ладушки, хороший мальчик. Сиди там, коли охота. Поищу другой угол на ночь.

Он поправил лямку рюкзака на плече, вздохнул и пошёл по улице, тщательно вглядываясь в остатки домов.

— Панельки, панельки… Сэндвичи с мясом… Чем вас кирпич не устраивал?

Большая часть зданий сложились в плотный слоёный бутерброд из строительного мусора и бетонных перекрытий. Искать там комнату с целым потолком бесполезно. Мужчина с неудовольствием смотрит на вечернее небо — собираются многообещающие тучи. Ему не хочется встретить непогоду под открытым небом.

В конце концов везёт — кирпичный кубик технического помещения благополучно пережил все катаклизмы. Даже дверь цела вместе с замком на ней. Железная, с табличкой «Не входить! Высокое напряжение!».

— Высокое, ага… Ну, как говорится, «к новым высотам»!

Мужчина снял рюкзак, вытащил из-за боковой обвязки ломик, вставил в проушину замка и ловким, выдающим большую практику движением сковырнул его на землю.

— Вот так-то оно получше будет… — сказал он, осматривая пыльное помещение с железной чушкой трансформатора. Внутри темно и пыльно, но хотя бы не воняет тухлым мясом, как в руинах.

Ближайшая куча строительного мусора поделилась обломками досок и мебели, и вскоре внутри трансформаторной будки загорелся небольшой костерок, над которым повис закопчённый плоский котелок-кан. Мужчина налил туда воды из пластиковой бутыли, с сожалением оценив скромный остаток. Дождавшись, пока закипит, снял с огня, всыпал сухой концентрат.

— «Каша питательная со вкусом мегреты». Что ещё за «мегрета» такая? — спросил он в пространство. — Выдумают же… Эй, пацан, что такое «мегрета»? Ты должен знать, ты же местный. Я тебя не вижу, но слышу. Ты сопишь и топчешься, как перед занятым сортиром. Как ты выжил-то вообще?

Темнота за дверью будки ничего не ответила.

— Раз ты до сих пор не кинулся, значит, агрорадиус небольшой, — продолжил рассуждать мужчина. — Метрах в десяти стоишь, не дальше. Жрать хочешь?

Тишина, сопение, негромкий хруст мусора под ногами.

— Давай так, я выставлю кашу за дверь и отойду в дальний угол. А ты подойдёшь и возьмёшь. Будешь не ближе, чем сейчас. Только канчик потом верни. Концентратов полный рюкзак, а канчик один. И воды мало, но это ничего, завтра должен уже до реки дойти. Если карте верить. Карта говно, но река там наверняка не просто так нарисована. Слышишь? Я выхожу. Отойди, если буду слишком близко. Нам же не нужны эксцессы? Просто держи дистанцию, ладно?

Мужчина прихватил рукавом горячую ручку кана и медленно, не делая резких движений, вышел за дверь.

— О, да ты ближе, чем я думал! Вот, смотри — это каша. Со вкусом хрен пойми чего на «эм», уже забыл. Но пахнет съедобно, чуешь?

Темнота засопела, подтверждающе шмыгая носом.

— Вот, это тебе. Но с возвратом посуды, хорошо? Такой удобный канчик не враз найдёшь.

Мужчина показал в темноту кан, демонстративно помахал в воздухе ложкой, воткнул её в кашу и поставил посудину на землю.

— Вот, лопай, худо́ба. А то одни глаза остались, такой дрищ.

Тем, кто кушает прекрасно,

в жизни всё легко и ясно.

Тот, кто мало каши ест,

не осилит жизни квест…

Паренёк, осторожно вышедший к свету костерка, одет в драный рыжий свитер не по размеру и порванные во многих местах джинсы. На правой ноге — драный ботинок, на левой — разболтанный резиновый тапок. Волосы встрёпаны и приобрели устойчивый цвет грязи, за которым не разобрать исходный. На худом, перепачканном кирпичной пылью, с ввалившимися щеками лице светятся яркие синие глаза.

— Да, жизнь тебя не гладила, — кивает мужчина, отходя в дальний угол. — Но по нынешним временам живой — уже везунчик. Хватай кашу, не бойся.

Мальчик поднял с земли металлическую посудину, огляделся и нерешительно двинулся было назад, в темноту, но там зашуршали по ломаному асфальту первые капли дождя. Ребёнок пугливо втянул голову в плечи и сделал шаг вовнутрь, к костерку.

— Садись-садись, — сказал ему мужчина. — Поешь спокойно, я пока тут постою. У тебя какой агрорадиус? Не заклинит внезапно башню? А то навидался я вашего брата…

Паренёк пожал плечами и присел на корточки у входа. Быстро заработал ложкой, шипя и обжигаясь.

— Да не спеши ты, не отберёт никто. Как говорила моя бабушка, превреднейшая, но мудрая старушенция: «Кто жрёт не жуя, не наест ни…» Не поправится, в общем.

Мальчик торопливо доел кашу и ещё некоторое время скрёб ложкой по кану, выбирая остатки. Потом с сожалением отставил опустевшую посуду и тоскливо посмотрел на дверь. Снаружи шумит сильный дождь, и тот, кто туда выйдет, будет ночевать в мокрой одежде как минимум. Если найдёт сухое место для ночёвки, конечно.

— Пожрал? Молодец. Слушай, в такую погоду и собаку на улицу не выгонишь, но, блин, я не могу ночевать стоя в углу. Да и жрать, признаться, охота. Давай попробуем проверить твой агрорадиус? Может, как-то разойдёмся краями? Я к костру, а ты в угол? Потом поменяемся, если хочешь. Я сейчас начну подходить по шажочку, а ты следи. Если начнёт агрить, то не терпи, сразу скажи. Чтобы внезапно с резьбы не сорвало. Можно так? Я так-то хрен его знаю, как у вас это работает, триггерно или по градиенту. Все же такие внезапные — хрясь, и в атаку. Не поболтаешь. Ну что, готов? Я иду.

Он отлепился спиной от стены и сделал шаг вперёд. Мальчик сидит и внимательно на него смотрит. Ещё шаг. Ещё.

— Да, — сказал мужчина внезапно. — «Агрорадиус» — это «радиус агрессии». Я так назвал дистанцию, на которую к вам можно приближаться. До того, как у вас глазки заблестят, зубки оскалятся, и вы кинетесь мочить ближнего своего с таким энтузиазмом, как будто он вашего любимого хомячка изнасиловал. Дистанция у всех разная, но так близко, как ты, меня ещё никто не подпускал. Впрочем, ты и сам невелик. Сколько тебе? Десять? Двенадцать? Худой такой, что не поймёшь. Итак, сосредоточились! Один маленький шаг для человека…

Мужчина шагнул вперёд под пристальным взглядом сидящего мальчика. Ещё раз. Потом ещё.

— Обалдеть, — сказал он, садясь рядом. — Ты до сих пор не пускаешь пену изо рта и не пытаешься перегрызть мне глотку. Откуда ты такой взялся? Неужели… да нет, не бывает таких совпадений. А вот из любого правила исключения бывают. Давай сюда кан, сварю себе каши.

Мальчик протянул ему металлическую посудину, их руки соприкоснулись. Мужчина неожиданно взял его за руку, мальчик испуганно отдёрнулся и вскочил, отпрыгивая к двери.

— Прости! Напугал? Не подумай дурного, я пять лет не касался живого человека. Робинзон против меня так, турист-уикендщик, а ты даже не знаешь, кто такой Робинзон. Просто растерялся. Да садись, садись! Обалдеть можно. Ты нормальный! Как? Почему? Меня, кстати, Ингвар зовут. Будем знакомы!

Он протянул мальчику руку, тот, поколебавшись, осторожно пожал широкую, крепкую, как доска ладонь своей маленькой грязной ладошкой.

— А тебя как зовут, пацан?

Мальчик вздохнул, показал на рот и развёл руками.

— Чёрт, да ты немой, что ли?

Подтверждающий кивок.

— Ну вот, — рассмеялся Ингвар, — вот так у меня всегда! Моё фирменное везение, которое я называю «не-дай-бог-удача». Найти единственного в мире нормального — и он, блин, немой! Понимаешь, пацан, я ещё и пять лет ни с кем не разговаривал. При том, что ужас как люблю потрындеть. Что ты так жалобно смотришь? Это моя каша! Ты свою уже съел! Ладно, чёрт с тобой, оставлю половину. Хотя ты и не можешь мне сказать, что такое «мегрета». Похоже на селёдку с абрикосовым вареньем. Доводилось мне жрать вещи и похуже. На, доедай, бедолага…

— Эка тебя угораздило-то. Это у тебя, пацан, «травматическая афазия». У меня с одним приятелем так было. После того, как его расстреляли. Ну, как «расстреляли» — поставили к стенке, глаза завязали и пальнули из калашей над головой. Пошутили, типа. Такое чувство юмора в тех краях, своеобразное. Ах, да – «калаши»… Это единственное в мире оружие, которое стреляет, даже будучи ржавым как из жопы. Ох, блин… совсем забыл. Оружие! Знаешь, это такая штука, которую люди делают, чтобы убивать друг друга. Ну, то есть прибить ближнего можно практически чем угодно, но специальный инструмент ухватистей. Хрен его знает, как тут у вас умудрялись без него обходиться. Я вот чего скажу тебе, пацан — я многое повидал на своём веку, но здесь всё было конкретно странно устроено. Охренеть как странно. Даже до того, как навернулось. Доел? Давай сюда посуду. Чайку заварим.

Мальчик протянул ему кан. Ингвар, экономя воду, протёр его внутри умеренно чистой тряпочкой, наполнил остатком из бутыли, повесил над костерком.

— В общем, моего приятеля тогда замкнуло. Штаны намочил, сознание потерял, очнулся — немой, как бревно. У тех, кто его «расстреливал», конкретный облом случился — они-то у него хотели про денежки узнать. Он у них типа за бухгалтера числился, потому что сами они считали «раз-два-много». Это не мешало им называться «Армией освобождения» и получать оружие от добрых дядей из-за речки, хотя освобождали они в основном имущество от его владельцев. Оружие продавали другой армии, другого освобождения, даже не распаковывая, чтобы не заржавело. Там, в джунглях, это моментально вообще, если не ухаживать. А ухаживать им лень. Им вообще всё лень было, кроме как убивать, грабить, пить и курить шмаль. Я не буду тебе объяснять, что такое «шмаль», ладно? Тут её один чёрт нет. В общем, чтобы прикинуть курс калаша к рэнду им нужен был кто-то знающий, где какая кнопка на калькуляторе. Вот мой приятель этим и занимался, отнюдь себя при этом не обижая. Но в какой-то момент зарвался настолько, что его альтернативно окрашенные наниматели даже на пальцах сумели прикинуть, как сильно их поимели. Но денежки-то уже были на офшорных счетах. И вот они и решили его пугануть, для сговорчивости, но перестарались. Рад бы рассказать, а не может. Афазия. Он бы на бумажке написал, да неграмотные они. Кончилось бы дело совсем плохо, да он удрал — не без моей, кстати, помощи. Не совсем бескорыстной, врать не буду, пришлось поделиться со старым товарищем Ингваром, но он всё равно не в накладе остался. А когда у тебя денег дофига, то и немым прожить можно. Но вот что я тебе скажу, пацан, — я бы, если б онемел, лопнул бы нафиг. Голова бы взорвалась от слов. Серьёзно. Так что, блин, извини, у меня накопилось. Я пять лет со стенкой разговаривал. Реально, я не шучу — нарисовал на стене лицо и с ним базарил. Чтобы не рехнуться. Ну, или потому что рехнулся, как посмотреть. О, вот и вода закипела. Какой чай ваше пацанчество предпочитает в это время суток? Шучу, у меня всего один и есть. Называется «какой-то без сахара». В его сложном букете доминируют густые тона прелых листьев лопуха с тонкими нотками плесневелого веника, но пить можно. Когда больше ничего нет. Вот тебе кружка, а я из канчика похлебаю. Кружка у меня одна, потому что нахрена мне две-то? Не надеялся, что с кем-то доведётся почаёвничать. Не очень-то у вас тут обстановка к чайным церемониям располагает.

Мальчик осторожно, натянув на ладони рукава свитера, принял из его рук горячую кружку и подозрительно её понюхал.

— Пей-пей, не бойся, — ободрил его Ингвар. — Как говорила старая карга, моя бабуся: «Кто горячего не пьёт, с дурости своей помрёт». Сама она, впрочем, пила в основном самогонку, отчего прожила девяносто девять годиков, совсем чуть-чуть не дотянув до юбилея. Но чаем она тоже не брезговала, и тебе не стоит. Вон сырость какая!

За железной дверью трансформаторной будки вовсю поливает дождь, оттуда тянет холодом. Мальчик, вздыхая, прихлёбывает горячий чай, грея руки о кружку.

— Буду звать тебя «пацан», ничего? В этом нет ничего обидного, меня всё детство так звали. О том, что у меня есть ещё какое-то имя, я узнал, когда бабуся оттащила меня в школу. Я пытался дорого продать свою свободу, но она была чертовски сильной старушенцией и носила кожанку с длинными рукавами, которые хрен прокусишь. Пришлось учиться. Не могу сказать, что мне это сильно пригодилось в жизни, но совсем зря годы не прошли. Например, я научился жулить в карты, курить и подделывать бабкину подпись в дневнике. Когда бабуля об этом узнала, я уже отрастил достаточно длинные ноги, чтобы от неё удрать, поэтому получил только палкой по спине. Кидалась она метко — ещё бы, десять лет гарпунщиком на китобое. Вот так она выглядела, глянь…

Ингвар показал мальчику страницу потрёпанного блокнота.

— Рисую от скуки, да. Тут почти похоже вышло. Она бы и дальше таскалась по морям, но мама померла, когда мне было три, и бабуле пришлось сойти на берег, хотя я, с её точки зрения, не стоил и самой маленькой бочки с ворванью. Разве что вонял, с её слов, почти так же. Вообще-то она мне была не бабушкой, а прабабушкой, бабкой моей матери, но какая, в принципе, разница? Других родственников не было. Допил? Давай сюда кружку. Выставим под дождь. Сначала отмоем, потом наберём воды, вскипятим, остудим и зальём в бутылку. Пусть будет запас, а то, может, та река только на карте и осталась. Притащишься, а там сухое русло и рыбьи скелеты. Я такое уже видел — дно треснуло, и вода ушла. Чёрт её знает, куда. Куда-то. Будет обидно, потому что у меня на эту реку большие планы. Посуду помой, если не сложно. В конце концов, я готовил. Справедливо же?

Мальчик, внимательно смотревший ему в лицо, кивает, берёт тряпку и идёт под дождь.

— Да не лезь, промокнешь! Ещё простудиться не хватало. Хватай и тащи сюда. Вот так, тряпкой, и нормально. Стерильности всё одно не добиться. А теперь верни кан обратно, пусть вода наберётся. Вот, молодец. И от дождя польза бывает.

— Забалтываю тебя, да?

Ингвар пристроил кан над огнём и твердо посмотрел в глаза мальчику. Тот отрицательно покачал головой.

— Знаешь, я, наверное, за время своей робинзонады слегка тронулся башкой. А кто бы не тронулся, просидев в одиночке пять лет? У Робинзона был хотя бы остров, попугай и Пятница. Нет, не день недели. То есть как бы день, но… Чёрт, ты же не знаешь этой истории, откуда тебе. Я-то её в детстве читал. У бабуси были не только недостатки, но и книги. Она их таскала собой в море, поэтому страницы пахли солью, плесенью и ворванью — это китовый жир, адски вонючий. Кто хоть раз понюхал — не забудет. Я их все прочитал, потому что телевизора у нас не было, а других развлечений тогда ещё не изобрели. Робинзон — это мужик такой, из книжки. Робинзон Крузо его звали, Крузо — фамилия. Тот ещё засранец, между прочим, но, надо признать, упёртый. Свалил от родителей в море, и даже пираты его не остановили. Да он и сам… Я, знаешь, без особых предрассудков к пиратам, сам не без греха. Но этот мутный дятел мало того, что пристроился плантатором, то есть, читай, рабовладельцем, так ещё и занялся контрабандой рабов. Решил поднять баблеца на живом товаре. В книжке на этом как-то не фокусировались, но, когда его корабль воткнулся в остров, то плыл Роби как раз за «чёрным деревом». Впрочем, тогда это считалось мелкой шалостью, и если бы его поймали, то наказали бы не за работорговлю, а за неуплату пошлин. В общем, прикинь, деревянное корыто с тряпками на палках, на котором одни люди фигачат через океан, чтобы наловить там других людей для третьих людей. Нормальный такой бизнес-план, да? А тогда ничего, прокатывало. По пути половина дохла, потому что корыто маленькое, а люди жадные. Тогда и команда-то жила слоями в кубрике размером с бабкин сундук, отсыпаясь посменно в гамаках по схеме «один спит, двое на палубе». А уж рабов в трюм вообще прессовали, как шпроты в банку. Я когда в детстве всё это читал, не особо задумывался, но вообще, надо полагать, насморк в то время был для матроса даром божьим. Представь, что твоя постель — тряпка, привязанная двумя концами к стене, в которой по очереди спят ещё два потных мужика, которые мылись в лучшем случае в порту, при посещении борделя, если, конечно, не пренебрегли этой частью процедуры ради экономии средств на выпивку. Пресная вода на борту не для мытья, её везут в бочках и молятся, чтобы она не протухла, а забортной, солёной, не очень-то помоешься, если нечем смыть соль. Сверху мухи, внизу — крысы, посередине — клопы. Вонючая солонина, плесневелый хлеб, тухлая вода. Благодать! А тут ещё и рабы, которые неделями гадят под себя, потому что больше некуда, а часть из них ещё и сдохла, успев завоняться на жаре. Здешнее амбре из развалин за духи сойдёт на фоне того, как пахли тогдашние корабли. В общем, в моряки тогда шли люди небрезгливые. Ну, или те, кому деться некуда. Тем более, что эти лохани бесперечь тонули. Вот и Робинзону в очередной раз не попёрло: корабль попал в шторм и его выкинуло на мель. Что характерно — все утопли, а он один выжил. В этом я ощущаю с ним некоторые родство, в смысле сомнительного бонуса «не-дай-бог-удачи». Знаешь, что это такое?

Мальчик помотал головой.

— Если ты везунчик, то твой корабль придёт в порт, и ты никогда не узнаешь, мимо каких рифов его пронесло. Если ты неудачник, то ты потонешь с ним. Но если ты обладатель «не-дай-бог-удачи» — корабль тонет, ты выживаешь. Один. Без нихрена. Чёрт пойми где. На необитаемом, мать его, острове без всяких шансов оттуда свалить. Я узнаю в этом свою чёртову биографию, в итоге которой я почему-то жив, но сижу в руинах у костра с единственным, вероятно, на весь мир немым пацаном. Впрочем, вернёмся к Робинзону. Он таки вылез на берег не совсем с голой жопой, а с почти целым, хотя и непригодным к дальнейшему плаванию кораблём. Как на нём все ухитрились потонуть, если это корыто просто торчало на мели, я, признаться, не помню, давно читал. То ли пытались свалить на шлюпках, то ли просто мешали автору создать надлежащий накал драмы. В общем, Робинзон быстренько перетаскал оттуда барахло на берег. А на кораблях в то время возили с собой вообще всё, что в принципе может пригодиться, потому что в море магазинов нет. Так что кораблекрушенец оказался обеспеченнее своего среднестатистического современника — оружие, инструменты, одежда, обувь, материалы. Живи и радуйся. Глянь, вот, в блокноте — как-то так это выглядело… Одна байда — на острове нашлись козы и попугай, но поболтать было совершенно не с кем. Тут мы вступаем в область авторского домысла, потому что в книге чёртов Робинзон проторчал там кучу лет и не поехал кукухой, как положено, а наоборот, духовно просветлился. А потом, чтобы не скучал, «не-дай-бог-удача» послала ему на остров людей. Обычная удача привела бы какой-нибудь корабль, который доставил бы его домой. Обычная неудача оставила бы его сдохнуть в одиночестве. Но не такова наша «не-дай-бог-удача»! Она прислала ему компашку каннибалов, завернувших к берегу на шашлычок из соплеменника. Его Робинзон спас, остальных убил — простые времена, простые нравы. Спасённого он и назвал Пятницей, потому что встретил именно в этот день недели. Креативный нейминг – не его сильная сторона. Это не говоря уже том, что я даже сейчас понятия не имею, какой день недели, а Робинзон просидел кучу лет среди коз и попугаев. В общем, Пятницу он тут же сделал слугой, но почему тот на это согласился, будучи моложе, сильнее и лучше адаптирован к дикой жизни на лоне природы, автор опять не поясняет. Как по мне, настоящий дикарь дал бы Робинзону по башке, отнял всю жратву, убил коз, сожрал попугая, а когда всё это закончилось — слопал бы самого Крузо. Он же, в конце концов, из племени людоедов! Но оставим это на совести автора, как и то, что на острове Робинзон провёл почти тридцать лет и после этого, чудом выбравшись, снова отправился на поиски приключений, а не провёл остаток дней в дурдоме, крича то козой, то попугаем. Впрочем, на то она и беллетристика… Эй, ты что, заснул что ли? Ну, блин, не сидя же! Давай, давай, ложись. Спальник у меня один, но его можно расстелить на двоих и укрыться одеялом. Надеюсь, ты спишь достаточно крепко, чтобы не слышать мой храп. Все, укрывайся и спи. Я воду остужу и перелью в бутылку, потом лягу. Горячую нельзя, бутылка скукожится и станет страшной и бессмысленной, как моя жизнь. Спокойной ночи тебе, пацан.

— Выспался? — спросил Ингвар. — Ну и здоров ты пинаться! Ты что, во сне в футбол играл?

Мальчик, проснувшись, дёрнулся, вскочил испуганно, выпучив синие глаза.

— Память заспал? Напоминаю, я Ингвар, ты вчера жрал мою кашу, пил мой чай и слушал мой трёп. Ты себе не представляешь, как мне этого не хватало… Ну что, вспомнил меня?

Мальчик неуверенно кивнул.

— Да ладно, не такой я страшный, как выгляжу. И не настолько сумасшедший, как кажусь. Просто неудачный день. Пять лет подряд. Дождь кончился, можешь пойти умыться из лужи, из вас двоих грязнее станет она. Давай-давай, я пока кашу сварю. Со вкусом… сейчас… коринадии. Без понятия, что это.

Мальчик с усилием приоткрыл скрипучую железную дверь и вышел на улицу. Оттуда повеяло утренним холодом и сыростью. Ингвар с хрустом разломал очередную доску, сложил обломки в кучку и зачиркал старой бензиновой зажигалкой. Когда паренёк вернулся, над маленьким костерком уже висел кан.

— Не могу сказать, что ты намного чище, пацан. С таким макияжем хоть сейчас в разведку: ляжешь в мусорку и сольёшься с местностью. Впрочем, с гигиеной сейчас у всех проблемы, я тоже, надо полагать, не кокошанель.

На помывку тратить воду

Будут только дураки.

Что б другое так стояло,

Как стоят мои носки…

— На, вот, жри первым, так и быть. У тебя организм растущий, у меня — что выросло, то выросло. Бабуля бы мной не гордилась, но старая карга померла раньше, чем я закончил школу. Потому я её не закончил. Хочется сказать: «Не будь как я, учись прилежно», — но ты всё равно вырастешь как лопух в овраге, сам по себе или никак. Доел? Давай сюда, моя очередь. Дорога впереди длинная. Как говорил какой-то древний китаец — это у нас народ такой, узкоглазый и себе на уме, — «Путь в тысячу шагов начинается с первого, поэтому делать его лучше не на пустой желудок». Говорят, эти самые китайцы выдумали бумагу, порох, ракеты, литературу, медицину и горшок для сранья, но все тысячи лет свой истории непрерывно огребали от соседей, которые знали только, как навалять ближнему. Польза образования, как по мне, сильно преувеличена, пацан. Ты можешь всю жизнь учиться каллиграфии, сидя в шёлковом халате среди цветов, а потом набегает какой-нибудь долбодятел в вонючей дерюге и сносит тебе башку. Бумагой, которую ты раскрашивал, он даже не подотрётся, потому что отродясь жопу не вытирал. Это недостойно настоящего воина. Ну-ка, заценим эту вашу «коринадию»… А знаешь, даже и недурно! Как будто тёртую морковку заправили соусом от кильки в томате. Надо быть открытым новым кулинарным впечатлениям. Кроме того, больше всё равно жрать нечего. Эти концентраты лёгкие и долго хранятся, у меня в рюкзаке их на месяц… Ну, то есть было на месяц. Пока я их один жрал. Чайку? Впрочем, что я спрашиваю? Конечно, чайку! Этот вкус надо чем-то запить, честное слово. Подставляй кружку. Пей-пей, горячее полезно. Так говорила бабуля, а она знала толк в напитках. Я думал, что терпеть её не могу, но когда старушка померла — рыдал три дня. Потому что бабка, конечно, ругалась как боцман, дралась клюкой как гоплит, готовила так, что школьная столовка казалась мне рестораном «Мишлен», курила как паровоз, никогда не была вполне трезвой, а любимым развлечением считала шпынять меня за лень и тупость. Но всё равно, без неё я остался совсем один. А это хреново, пацан, быть одному. Допил? Давай сюда кружку, уберу в рюкзак. Пора собираться. Дождя нет, дорога подсохла, потопаю дальше. А у тебя какие планы на дальнейшую жизнь? Да, ты же ничего не расскажешь… Знаешь, отчего-то мне кажется, что никаких планов у тебя нет. Извини, но ты не похож на человека, имеющего продуманную жизненную стратегию. А похож на потерянного ребёнка, которому некуда идти и нечего жрать, у которого никого не осталось и который вряд ли выживет в этих краях. Я, сказать честно, тоже не Мистер Очарование. Хорошим человеком и раньше бы себя не назвал, и пять лет в тюряге не добавили мне обаяния, но по нынешним временам тот, кто не пытается тебя убить просто потому, что увидел, уже большая редкость. Не знаю, с чего ты такой особенный, но мне осточертело разговаривать самому с собой. У меня есть цель, она далеко, и там, может быть, давно уже нет того, что я ищу. Но, как по мне, лучше дойти и обломаться, чем сидеть и выть от тоски. В общем, предлагаю тебе идти со мной, пацан. Обещаю не обижать и кормить кашей, пока она не кончится. А потом ещё чего-нибудь раздобудем. Ну, что скажешь? Ах, да… Ну хоть кивни тогда, что ли. Если согласен. А если нет, то не кивай, ладно.

Мальчик, пристально смотревший ему в лицо, уверенно и чётко кивнул. Подождал секунду и на всякий случай кивнул ещё раз.

—Вот и ладушки, — сказал Ингвар с заметным облегчением. — Я, ей-богу, рад, что ты со мной. И тебя жалко, и мне веселее. Всё-таки я за пять лет здорово одичал. Знаешь, в кино видел, как оставшийся один среди постапа человек нашёл в развалинах верхнюю половину магазинного манекена, посадил в тележку и возил за собой. Разговаривал с ним. И я тебе скажу, пацан, не такой уж он был сумасшедший. Вот если бы он нижнюю половину таскал, тогда я бы первый сказал: «Чёртов извращенец!» Учти, на уши я тебе сяду плотно. Мне за пять лет наговориться надо. Придётся потерпеть. Отвечать ты не можешь, что, конечно, жаль, но кивай иногда, мне и этого хватит.

Мальчик кивнул.

— Вот, видишь, совсем не сложно. Каша того стоит, хотя бы и со вкусом этого, как его… Неважно. Один чёрт он уже кончился, а остальные вряд ли лучше.

У банана сладкий вкус,

Словно дыня иль арбуз.

А по форме он похож…

Не скажу, ядрёна вошь!

— Нашёл ящик концентратов в развалинах и напихал, сколько в рюкзак влезло. Не знаю, кто это жрал до того, как всё навернулось, но даже в тюряге кормили лучше, ей-богу. Там вообще не так уж и плохо было. Ну, для тюряги. Это не первая моя тюряга, есть с чем сравнить. Однажды я ухитрился залететь на нары в одном африканском бантустане — вот это был экспириенс! Тебе название ничего не скажет, но, поверь, это была самая дальняя чёрная задница нашего мира, в котором хватает дальних чёрных задниц. В той тюряге единственная белая задница была моей. И чтобы её сохранить, мне пришлось надрать немало чёрных. Спал одним глазом и с заточенной ложкой в кулаке. Потом меня вытащили с нар другие чёрные задницы, которым я был нужен для одного бизнес-проекта, но впечатлений набрался по самое некуда. Так вот, в сравнении с той тюрягой, ваша — чистый курорт. Готов? Ну всё, пошли тогда. Эх, обувь у тебя ни к чёрту. Ладно, авось что-нибудь подвернётся, а пока… Портянки мотать умеешь? Впрочем, откуда… Давай ногу. Смотри — ставишь её вот так, этот угол сюда, а потом сюда. Конец заправляешь — и готово. Доступно? Ну ничего, потренируешься потом. Своими опорками ты ноги сотрёшь к чертям через километр, а тащить тебя мне не улыбается. Потопай — держится? Не распускается? Вот и славно.

Мальчик снова кивнул, и они пошли. По бывшей улице бывшего города, сейчас представляющей собой узкую ложбину среди куч строительного мусора, оставшихся от домов.

— Нехило тут шарахнуло, — сказал Ингвар, — я давно иду, и вот что странно — местами так, а местами — как будто и не было ничего. А бывает чересполосица — один дом в труху, а рядом вроде такой же — а даже стёкла целы. Правда, их лучше обходить стороной, потому что там могут быть выжившие, и какой у них агрорадиус — не угадаешь. Я, пока эту фишку просёк, пару раз чуть без башки не остался. Хорошо, что дерутся у вас как девчонки-первоклассницы. Решительно, но бестолково. И оружия никакого нет. Ну, то есть как нет… Таки немножко есть, конечно. Иначе что бы я тут делал? Но относительно численности населения — той, что было до всего этого, — те стволы, что мы сюда контрабасили, даже не капля в море, а молекула в океане. До сих пор не понимаю, кто и зачем их покупал, но мне и плевать, в общем. Деньги есть деньги, так что как у вас тут чего устроено, я особо не вникал, на том и погорел. Не успел оглянуться, а уже на нарах. Я сначала не сильно напрягся, что там мне могут дать за такую ерунду? У нас такое и на административку с трудом тянет, вкатили бы штраф и отпустили. А тут хренак — десяточка! Я такой, офигевши: «Вы чего, волки позорные, совсем края потеряли?» И мне сразу ещё пятёрочку сверху, за неуважение к суду. Хотя, как по мне, какой же это суд, если нет адвоката, и даже слова не дали? Обвинение заслушали, покивали, и хопа — уже штамп на бумагу ставят. Они пять минут потратили, а мне пятнашку сидеть? Ну, я, натурально, в расстроенных чувствах был. А у кого бы нервы не сдали, ты скажи, у кого? Молчишь? Вот то-то! Вот и перестарался чуток. Но их же откачали потом! И тут же меня на пересуд — и пожизненное, без права апелляции. В одиночку, раз я такой нервный. И хрен кому объяснишь, что я вообще-то из другого мира, и знать не знал, что они тут нежные все, как феечки на цветочках. У меня всё просто, нахамил — в рыло!

Я, дружок, за хамство в баре

мигом выдаю по харе.

Лёг под стойкой, зубы врозь…

К свадьбе заживёт авось!

— А у вас, оказывается, в рыло нельзя. Ну, так-то у нас тоже не приветствуется, если честно, право на насилие делегировано государству. Но, по факту, если кого не на тот орган пошлёшь, будь готов, что тебе и без полиции объяснят, в чём ты не прав. И общество смотрит на такие шалости с пониманием, если, конечно, края видеть. Нарвался — получил, дело житейское. Соразмеряй амбиции с кулаком собеседника. Так что, когда тот мужик на меня забыдлил, я долго не раздумывал. А мне за это пятнаху! Где это видано?

Ингвар, не останавливаясь, подтянул лямку рюкзака, посмотрел на шагающего рядом мальчика и, вздохнув, добавил:

— Блин, размоталось же! Что ты молчишь? Собьёшь же ноги… Ах, ну да. Всё забываю. Давай сюда копыта свои. Вот так, видишь? Остановился, подмотал, пошёл дальше. Минута. Я тебя подожду, не бойся. Но вообще, конечно, надо что-то с твоей обувью делать, так не годится. Нам ещё идти и идти, пацан. Куда? Ну, для начала хотя бы до реки давай дойдём. Плотик какой-никакой сколотим и поплывём как баре, чего ноги-то зря топтать? Ты спрашиваешь, куда поплывём? Ну, то есть ты, конечно, не спрашиваешь, но ведь спросил бы, если б мог? Я бы точно первым делом поинтересовался: «Куда тебя опять несёт, Ингвар, бедовая твоя голова?» Во, прямо бабкиным голосом прозвучало! Часто вспоминать стал старушенцию, наверное, возрастное. Я и сам уже не молод, знаешь ли. Но я живучий, в бабулю, так что не дождётесь. В общем, пацан, буду считать, что ты спросил. И вот что я тебе отвечу — я знаю место, через которое можно покинуть сей бренный мир. И не в смысле «повеситься от тоски», а свалить живым и здоровым. Для тебя это, наверное, будет сюрпризом, но миров больше, чем один. Сильно больше, пацан, не сосчитать сколько. Всё вместе это называется «Мультиверсум», или, как говорят умники, «Великий Фрактал». Есть места, где между мирами как бы такие щёлочки, в которые умелый человек пролезть может. Сам пролезет и груз протащит, чем мы вовсю и пользовались. Я, пацан, как раз этим и занимался, межмировой контрабандой. Потому что иногда вещь в одном мире говна не стоит, а в другом — на вес золота и дороже. Вот к вам, например, мы оружие завозили. Потому что в моём родном мире этого добра хоть жопой жуй, нас-то хлебом не корми — дай кого-нибудь грохнуть. А у вас наоборот — войны не бывает, и даже по рылу выхватить форсмажор. Оружия у вас не делают, а значит, эксклюзив и редкость, больших денег стоит. Не знаю, нафига оно им нужно было, если твои соплеменники и муху прихлопнуть не могут, но покупали хорошо. Может, на ковёр вешали, а может, наоборот под кроватью прятали. Достанут, посмотрят: «Божечки, а ведь из этой штуки можно человека убить!» — и сразу адреналина полные трусы. Погладят приклад, порадуются свой отчаянной храбрости и обратно спрячут. До следующего раза. Но это не важно, важно другое — я знаю место, через которое можно уйти. Называется «кросс-локус», я через него сюда и пришёл. Думал, что на пару дней, расторговаться — а вышло, что на пять лет. Честно тебе скажу, я не уверен, что проход уцелел — вон как всё размолотило. Да и открывать я его не умею, у нас на то специальный человек был. Но если кросс-локус на месте, то кто-нибудь через него однажды непременно пройдёт — и тут-то мы с тобой отсюда и свалим. «Слабые шансы», сказал бы ты, если бы мог говорить. Так я и не спорю — слабые. Почти никакие. Но это, пацан, с чем сравнивать. Если сидеть на жопе и плакать, то вообще никаких шансов нет. «Не знаешь, что делать — сгоняй бабуле за куревом!» — вот жизненный девиз моей бабушки, который она вспоминала каждый раз, видя меня мающимся, с её точки зрения, от безделья. И возражать, что сигареты детям не продают, было бесполезно. «Ты пацан или в углу насрано?» — вот и всё, что она отвечала в таких случаях. Приходилось идти и доказывать, что нет, не в углу и не насрано. Я всех продавщиц в табачных в лицо знал. Одной всё похрен, она и младенцу продаст, но она не всегда на месте. Другая знает мою бабку и меня жалеет, но её лабаз закрывается в пять, а бабуля всё скуривает к вечеру. Третья обожает шоколад, но экономит каждую копейку, поэтому если попросить пачку «Шипки» и «Алёнку», а шоколадку «забыть» на прилавке, то она паспорт не спросит. А если не прёт, и в отделе какая-нибудь принципиальная грымза, то надо ловить мужика в подпитии. Тут как повезёт — кто-то, выпив, становится жалостлив и может даже за свой счёт купить. Кому-то не хватает на догон и ему надо пообещать сдачу. А от некоторых и выхватить можно — в воспитательных целях подзатыльник или со зла тяжёлый пендель. И эта практика дала мне, пацан, куда больше знаний о людях, чем школа. Ну, и сдачу можно было не возвращать, если все удачно прошло, на этот счёт бабуля была не жадная. А как подрос и сам курить начал, мне эта наука ещё как пригодилась. Бабушка меня за курение гоняла, но сама была настолько прокуренная, что никак ей было от меня не учуять. Я в пятом классе начал и курил лет до сорока. А потом занесло в одно место, где табак отродясь не рос, поневоле пришлось бросить. Начинать потом заново уже как-то глупо было, всё ж не самая полезная привычка-то, имей в виду. Впрочем, у вас же тут не курят, о чём это я. Выходит, я треплюсь, треплюсь, а ты не понимаешь, о чём речь? Ладно, пацан, перейду сразу к морали — сидя на жопе ровно, ничего не высидишь, а дорога открывает неожиданные шансы. Вот, например, тебя встретил. Жаль, что ты не говорящий, но зато слушаешь хорошо. Идёшь, правда медленно, но в такой обуви это и не удивительно. Ничего, если есть ноги, то где-то их ждут и ботинки. Уверен, ты с ними однажды встретишься, и вы сольётесь в экстазе обутости. А пока побредём не торопясь. Я, признаться, рассчитывал сегодня дойти до реки, но, с другой стороны, ничего страшного, если это произойдёт завтра. Устал? Да ладно, вижу, что устал. И голодный небось. В твоём возрасте надо хорошо питаться, а то не вырастешь. Во всяком случае так считала моя бабка. Правда, её «хорошо питаться» относилось исключительно к количеству, а не ко вкусу пищи, но это была не её вина. Бабуля всю жизнь провела на море, то на сейнерах, то на торговцах, то на китобоях, а может, и в пиратах подвизалась. Она не говорила, но я бы не удивился. В кого-то же образовалась у меня такая наследственность? Готовить и ухаживать за детьми её жизнь не научила. Не знаю, как она однажды ухитрилась родить дочь, мою настоящую бабушку, которая не «пра-». Может, на сходнях в порту опросталась и сразу обратно вернулась. Я даже не знаю про неё ничего. Я и про мать-то почти ничего не знаю и не помню её совсем. Бабуля не особо любила говорить о семье. «Заткнись и сгоняй бабушке за куревом» — вот и всех разговоров.

Не курите, дети,

втихаря табак,

От него бывают

геморрой и рак.

— От рака бабуля и померла в конце концов. Последним, что она сделала в своей жизни, были восемь литров самогона. Выгнала, разлила по банкам, легла — и всё. Им её и помянули соседи, которые помогали мне с похоронами. Похоже, у неё тоже, кроме меня, больше никого не было. После смерти я нашёл в её вещах боевые ордена. Оказалось, что она ветеран войны, хотя никогда не надевала их даже на День Победы. Служила в военном флоте, а кем, как, где — не знаю. Бабуля не хранила документов. Кстати, пацан, тебе не кажется, что за нами кто-то идёт? Ты только не озирайся. Вот, молодец, топай себе как топал. Может, мне и показалось, но я вроде как бы чувствую чужой взгляд. Никакой мистики, просто большой опыт. Или это просто мародёр какой-нибудь по руинам шарится. Хотя что тут искать? В сопли всё растёрло. Всё и всех. Уж прости за неделикатность, ты наверняка потерял кого-нибудь, это мне все чужие. Ты не думай, я не совсем бесчувственный. Просто когда умирает один человек — это трагедия, а когда все — это статистика. Невозможно оплакать миллиарды. Знаешь, что? Давай-ка начнём искать ночлег. Оно, вроде, ещё и рано, но, судя по состоянию местности, найти что-нибудь с крышей, которая не упадёт нам на голову, может оказаться не так-то просто. Так что идём потихоньку и смотрим по сторонам. Такая хорошая будочка, как вчера, вряд ли попадётся, но сойдёт любое закрытое помещение. Не нравится мне этот взгляд в спину. Хорошо, если паранойя, а ну как нет? Не удивлюсь, если уже и каннибалы какие-нибудь объявились. На самом деле люди быстро дичают, если это не сказка про Робинзона. Его прототип, моряк Селкирк, пробыл на острове всего несколько лет и одичал при этом так, что обезьяны в зоопарке ему бы руки не подали. Не хотелось бы проснуться от того, что кто-то впился зубами в мою худую жопу…

— О, вот это, кстати, выглядит перспективно. Скорее всего, рабочая бытовка или что-то в этом духе, просто железная. Вон, видишь, окно было? Его выдавило, когда сверху упал кусок стены, но это ничего, мы его заткнём чем-нибудь. А в остальном почти целый, просто смят немного. А ну-ка, потяни дверь вот тут, я фомочку вставлю… Э, пацан, да ты совсем слабосилок. Откармливать тебя ещё и откармливать. Ладно, отойди, я сам. Ну-ка… О, да тут хоромы просто, даже топчанчик есть! Ты погляди — с бельём и одеялом! «Это же просто праздник какой-то!» — как говаривал один бородатый театровладелец. Ну да, ты же и сказку про Буратино не слыхал! Это, считай, детство прошло зря. Знаешь, притащи-ка какой-нибудь растопки, а я пока простыней окно затяну. Во-первых, чтобы не дуло, во-вторых, чтобы никто из темноты не пялился. Не люблю, когда пялятся, у меня от этого шерсть на загривке дыбом встаёт.

Ингвар стряхнул с кровати пыль и мусор, вытащил белую, слегка влажную и пахнущую плесенью простыню и ловко приспособил её к перекошенному оконному проёму, намотав на старую швабру, вставленную враспор.

— Что с топливом? Ну, не, пацан, это несерьёзно. На этом и стакан воды не вскипятить. Давай-ка вместе. Вон, видишь, ломаный заборчик? Его нам как раз до утра хватит. Я сейчас ломиком его буду разбирать, а ты по досочке таскай, только с гвоздями аккуратно. Ты ж не Буратино какое, тебе гвоздик в тушке не нужен. Буратино — он деревянный так-то. Вот ты не знаешь, а у нас каждый пацан если не книжку читал, то кино видел. Я уже детали плохо помню, а суть в том, что один старый пень жил себе и жил в своё удовольствие и под старость лет спохватился. Ни хрена не накопил, не женился, детей не завёл. А зачем? Одному и проще, и веселее. С кем хочешь, с тем и пляшешь, и вообще никому ничего не должен. Но это, я тебе скажу, прикольно, пока в расцвете сил. И подружку найти не проблема, и денежку сшибить, да и вообще прожить — одному много ли надо? А когда возраст подпирает, то вдруг осеняет — ёбушки-воробушки! Да я же одинокий никому не нужный старый пень! Всем на меня насрать, и скоро я сдохну в одиночестве всеми забытый! Внезапно, да? Ну вот и этого перца, значит, припёрло на старости лет. Жениться уже поздно, всей недвижимости — выгородка в подвале, движимости — крыса, сверчок и шарманка. Шарманка — это такая коробка с музыкой, навроде радио, только на ручной тяге и репертуар никакой. Он, значит, по музыкальному профилю выступал, дедок этот. Работник искусства, самобытный исполнитель коробочного шкряб-шкрябания. Непризнанный музыкальный новатор — с такими престарелыми раздолбаями это сплошь и рядом. Пока молодой — на харизме как-то прокатывает, а потом аудитория ищет кого-нибудь посвежее лицом. В общем, поскольку обычным путём потомка настругать он уже не мог, то решил выпилить его лобзиком. С корыстной целью — чтобы тот его на старости лет содержал. Думал, если полено как следует с детства обстругать, то оно ему всю жизнь благодарно будет. Но хрен там плавал, разумеется…

— Так, ты давай, аккуратнее, смотри за что хватаешься! Гвозди ржавые самая зараза, а противостолбнячной сыворотки нет. По одной носи, спешить нам некуда. Не ломай, я сам потом, просто складывай у входа. Я там ведро старое видел, сделаем из него нечто типа печки. Ах, да — Буратино! В общем, старикан его пилил-пилил, а у того глядь — пубертат. Нос растёт, ноги-руки палками, без слез не взглянешь. И на приключения тянет, вестимо. В этом возрасте чего надо? Мальвину какую-нибудь отбуратинить или в шоу-бизнес податься — тем более, что и наследственность по этой части самая дурная. А вот азбуку учить — это не, это ищи дурака, папаша. Сам такой был, помню. В общем, букварь загнал налево и на сцену бегом. Типа там без него деревянных на всю башку мало. Но тут ему, надо сказать, тупо свезло — с дураками такое случается. Нарвался на бородатого, но доверчивого импресарио, развёл его на бабки и сбежал. Бабло у него, конечно, сразу отжали мошенники на доверии, потому что такого лошка только ленивый не обует… Да, воды мало, пацан, факт. Потому предлагаю порцию каши разделить на двоих, тогда останется чаю попить. Со вкусом… гризантии? Им что, из Икеи нейминг контрабандой завезли? Да, высокая кухня, ничего не скажешь: если бы кто-нибудь додумался пожарить еловую кору на прокисших сливках, вышло бы похоже, я думаю. Ну ладно, ладно, остальное твоё, не надо так жалобно провожать глазами ложку. Считай, тебе две трети досталось. Всё, теперь чайку — и спать. Ах, да, про Буратино же я не досказал. В жизни он бы сторчался, пуская себе короедов по вене, и кончил свои дни трухлявым поленом в камине Карабаса-Барабаса, но в сказке всё кончилось хорошо. Удачно отжал у кого-то типа «ничейный» театр и стал воротилой шоу-бизнеса. Даже папашу своего непутёвого как-то пристроил. Билеты там продавать или сортиры мыть — этого я уже не помню, но в целом всё это можно как-то натянуть на подобие хэппи-энда. Всё, вались, а то у тебя уже глаза закрываются. На кровать, да. На сегодня это твоя роскошь. Я и на полу посплю на спальничке, я привычный. Всё, отбой, а то даже я себе язык отболтал.

— Просыпайся, ну! Здоров же ты дрыхнуть, пацан! Тебя, по ходу, пушкой не разбудишь. Тут ночью такой концерт был, а ты даже ухом не повёл, сопел себе в две дырочки. Завидую, я дико не выспался…

Ингвар душераздирающе зевнул, собирая вещи в рюкзак.

— Сходи до ветру и потопаем дальше. Завтракать нам нечем, воды нет. Всухомятку этот концентрат жрать — всё равно что цемент. В желудке бетон и срёшь кирпичами. Так что лучше поголодать денёк, поверь. И не надо на меня смотреть жалобно, ты вчера больше съел! Ничего, до реки дойдём, будет у нас воды хоть топись. Готов? Тогда мотай обмотки. Сам, сам, пробуй. Нет, не так, вспоминай — угол сюда, полотно сюда… Вот, уже стало получаться. Давай поправлю — здесь плотнее надо и конец заправить. Простыни забираем, из них как раз отличные портяночки выйдут. Да и одеяло я скатаю, оно тоже пригодится. Не везде нас будет ждать кровать, спальник один, а пинаешься ты во сне, как кенгуру-каратист. Да, да, ты не знаешь, кто такие кенгуру и каратисты. Кенгуру — это такие звери у нас, навроде тушканчика, только ростом с полтора тебя. Не сильно опасные, но пнуть могут так, что жопа отвалится. А каратисты, хотя пнуть могут не хуже, но… Это такие люди, которые… Чёрт, да как же тебе объяснить-то? У вас ничего похожего не было. Ноль насилия. Армии нет, оружия нет, войны нет, полиция старушек через дорогу переводит. Со мной и то не знали, что делать, заперли от греха и ключ выбросили. Если бы стены не упали, так бы и сидел. Так что у вас, разумеется, никаких контактных единоборств агрессивнее шахмат. Это теперь агрорадиус, лишний шаг — и клочки по закоулочкам, а до того все зайчики были сплошь, с розовыми трогательными ушками. Я про вас теперь много знаю, потому что у меня в камере был телевизор, библиотечный абонемент и бездна свободного времени. Хорошая у вас тюряга, говорю же. Как пансионат для дефективных. Так вот, каратисты. У нас, пацан, всё было с точностью до наоборот. Культ насилия. На словах все призывали к миру, но даже в кино добро было с пулемётом наперевес и оскалом защищающего пальму бабуина. Любой вопрос мира решался войной, любой вопрос имущества — грабежом, а лучшая самка доставалась тому, у кого самый большой кулак, закрепляя тенденцию в генах. Поэтому у нас были люди, которые не умели нихрена, кроме как бить друг другу в рыло. Всю жизнь тренировались отоваривать соплеменника. Чтобы зубы веером, сопли пузырями, уши врастопыр и ласты слиплись. Некоторые достигали в этом таких успехов, что миллионы людей платили деньги, чтобы на них посмотреть. На учёных, писателей, инженеров и врачей всем плевать было, а когда два придурка с отбитыми мозгами друг друга метелят — население от экранов за уши не оттащишь. Целые фильмы снимали, где герои друг друга ногами с вертушки по щщам приветствуют и никакого больше сюжета. Миллиардные сборы те фильмы давали, кстати, не найти было человека, который такого кина не видал. Вот этих, которые ногой по лицу вместо «здрасте», каратистами и звали. Очень уважаемые были люди. Попробуй такого не уважь… Опа, а это что такое?

Ингвар остановился посреди улицы и придержал за плечо мальчика. Ровно по центру замусоренной дороги на остатках разделительной линии на небольшом ящике стоят ботинки. Детские жёлтые ботиночки, пыльные, но совсем новые.

— Это от кого такой щедрый подгон? Подозрительно, плешь меня заешь! Знаешь, бывал я в таких краях, где без сапёра к этаким подаркам судьбы не походят. Оно, конечно, здесь вам не тут, но всё же, всё же… Подай-ка мне вон ту длинную палку.

— Уф, всё-таки паранойя, — облегчённо вздохнул Ингвар после того, как сначала перевернул ящик палкой, а потом повалял ей в пыли обувь. — Нормальные ботиночки, без сюрпризов. А ну, примерь… А, чёрт, так и думал — малы. А жаль, тебе бы не помешали.

Ингвар поставил ботинки обратно на ящик, как было, и закричал:

— Эй, кто бы ты ни был! Спасибо! С размером ты не угадал, но я ценю намерение. Вот тебе отдарок, два пакетика каши со вкусом бигодима, что бы это ни значило. Надеюсь, тебе нравится бигодим. Оставлю здесь, на ботинках. Не прими за обиду, неведомый даритель, может, кому ещё пригодятся!

Он засунул по пакетику с концентратом в каждый ботинок, и, приложив руку к груди, поклонился куда-то в сторону развалин.

— Знаешь, что, пацан? Давай проведём эксперимент. Разуйся и поставь ногу на землю. Вот тут, да, в пыль рядом. Пусть след останется. А я ещё палочкой обведу, для надёжности. Всё, мотай обратно. О, молодец, уже почти правильно получается. Тут только перехлестнул зря, натрёт. Вот, так лучше. Ладно, пойдём дальше, до реки ещё далеко. Я даже не могу понять сколько, это не карта, а недоразумение какое-то. Жрать хочешь? Вижу, хочешь. Я тоже. Быстрее дойдём — быстрее пожрём. Интересно, кто это такой заботливый? Вот ты спал сегодня, как сурок в норе, а между тем ночью кто-то шарашился вокруг. Хорошо слышно было в тишине. И ладно бы просто так таскался, это б ещё полбеды. Но как луна взошла, он ещё и завыл! У меня аж волосы дыбом встали на всех местах! И вроде человек воет, а вроде и хрен поймёшь. Голос хриплый, и тоска в нём такая, что хоть заплачь, хоть усрись. До мурашек продирает. Удивляюсь, как ты ухитрился не проснуться. Вот что значит молодость. А я вот в тюряге на полжизни вперёд отоспался. Там делать особо нечего — читай, смотри телек, жри да спи. Я ж говорю — курорт. И ещё исправительные процедуры. Физическая и творческая активность. Это я то заведение тюрягой звал, потому что как по мне, если ты откуда выйти не можешь, то это тюряга и есть. А так-то «лечебно-исправительный изолятор», потому что тюряг у вас не бывает. Я говорю: «На кой чёрт мне лечебно исправляться, волки позорные, если мне при любом раскладе век воли не видать? Чтобы исправленному тут на стены лезть со скуки? Так у меня и без исправления отлично получается». Но говорить-то я говорю, а слышат ли меня — без понятия. Динамик в стене есть, через него мне командуют, а вот насчёт микрофона — не уверен. Физическая активность — это прогулки и спортзал. Всё выстроено так, чтобы я ни одной живой души при этом не увидел — гудок, дверь открылась, пустой коридор, глухие двери. Утром открывается дверь в закрытый дворик. Стены гладкие высотой метров по пять, газончик, деревце, сад камней, дорожка по кругу. Хочешь бегай по ней, хочешь ходи — но не стой. Если будешь стоять, врубают Звук. Вроде бы и не громкий, но такой, что от него зубы во рту вибрируют, уши в трубочку скручиваются, кишки в узел завязываются и мозги в башке медленно закипают. Так что, тут хочешь не хочешь, а потопаешь. Я как-то попробовал, сжал жопу в кулак и терпел — минут на пять меня хватило, и каждая минута была как вечность. Умеют, черти. Не потому, что я против прогулок, я очень даже за — чего б не размять ноги на свежем воздухе? Но всегда надо проверять границы, чтобы знать, докуда тебе можно. А вечером, значится, другая дверь — в спортзал. Там тренажёры простенькие — пресс покачать, бицепсы-трицепсы, потягать железо, в общем. Упарываться не обязательно, но просто посидеть тоже не дают, Звук врубают. У них этот Звук был заместо охраны, наказания и вообще всего. Не выйдешь на прогулку — врубят в камере, вылетишь пробкой.

Не заправил кровать, не помыл пол, не смыл в сортире — сначала напомнят вежливо, потом врубят, если не внял. Да, там всё на самообслуживании, а ты как думал? Жратва только казённая, кухонным лифтом подаётся, а чистота и гигиена — на тебе. Ежели чего сломать или кухонный лифт подносом заклинить — я первым делом попробовал, уж будь уверен, — то всё равно никто к тебе не придёт. У меня была, грешным делом, мысль взять какого-нибудь сантехника в заложники — не сбегу, так повеселюсь. Но куда там — врубили Звук, загнали им меня в карцер, где ничего, кроме койки и сральника, и так держали три дня. Вернулся — всё починено. Больше не пробовал. Уж лучше в камере, там хотя бы телек есть. И книги по каталогу дают. Скучные, правда, как стенограмма пленума ЦК КПСС, но лучше, чем ничего. Интересно, это специально для тюряги такие пишут, или у вас вся литература такая? Думаю, пацан, что вся. Потому что ладно книги, их можно отдельно напечатать, в целях поиздеваться над узником совести. Но кино, которое по телеку крутят, снимать спецом для меня вряд ли б стали. А от него тоже скулы сводит. Всё-таки конфронтация — двигатель сюжета. Нет конфликта — нет драмы, нет драмы — нет интереса. Большая часть этих кинокартин была посвящена тому, как на каком-нибудь заводе, где производят что-то не попадающее в кадр… Я так и не понял почему, но реально, ни в одном кино ни разу не упомянули, что именно они на своём заводе делают — молотки, гвозди, или, к примеру, ночные горшки? Так, вот, на этом чёртовом производстве непоймичего полтора часа обсуждается, как произвести на шесть процентов больше продукции, сэкономив при этом восемь процентов сырья. И вся интрига сюжета в том, удастся ли при этом ещё и сократить человекочасы на единицу этого тщательно не называемого изделия. У нас похожий жанр назывался «производственная драма», но там хотя бы была эта самая драма! Конфликт прогрессивного и консервативного, битва за урожай или за выполнение плана пятилетки, мог даже служебный роман произойти на этом фоне, с образованием новой трудовой династии в перспективе. Тоже скучища та ещё, но у вас вообще ужас что такое. И так все восемь часов вещания по единственному, чёрт его натяни, каналу. С перерывами на новости и познавательные передачи. Так вот, пацан, новости были интереснее. Хотя даже «Сельский час» времён моей юности, который бабуля смотрела вместо снотворного, давал им фору по накалу страстей, но из новостей у меня постепенно, кусочек за кусочком, собирался паззл картинки вашего мира. Правда, в ней до сих пор остаются такие дыры, что туда может слон провалиться. И самая большая — как вам удалось вытравить в людях конфликтность? Это же биологическая основа нашего вида! Конкуренция за самок, ресурсы, территории, смыслы, идеи! Технический прогресс — заслуга войны. То-то у вас лет тридцать ничего не менялось — ламповые телевизоры и УКВ-радио. Но ведь до этого уровня вы как-то развились? Увы, в познавательных передачах рассказывали об устройстве трактора, конструкции унитаза и строении кишечника, но ни слова о том, каким образом самый жестокий хищник Мультиверсума остался тут без зубов. А теперь и спросить не у кого… О, смотри — а не мост ли это? Вон, где дорога ныряет вниз? Как есть мост, пацан! А где мост — там и река, потому что никто мост от нефиг делать строить не станет, дорогая штука. Тем более, такой здоровенный. Удивительно, что он до сих пор стоит, видать, хорошо построили…

***

— Да, издали он казался целее, — сказал разочарованно Ингвар. — Мощное было сооружение, но осталось от него немного. Тем не менее, смотри, пацан, вон там, справа, остался целый кусок пролёта, можно перейти на тот берег, если приспичит. Но мы с тобой лучше к воде спустимся, потому что жрать хочется — спасу нет. Да и чайку попить не помешает. Нет-нет, пить прямо из реки мы не будем. Нам только дизентерии какой-нибудь не хватало для полного счастья.

От сырой воды, пацан,

всякая зараза.

Ну а если вскипятить —

то хоть из унитаза!

— Прокипятим сначала, так что ищи по пути дрова. Да, вот это сойдёт. И это тоже. Нам много не надо, только канчик согреть. По крайней мере, вода в реке есть, это уже плюс. Хотя, если присмотреться, то видно, что раньше она была повыше. Видишь, следы на опорах моста? Вот дотуда и была. Здорово упала, на пару метров, видать, где-то дно треснуло. А была судоходная, по высоте пролётов судя. Видишь, как центральный задран? Ну, то есть был, до того, как упал почти весь? Это для того, чтобы суда под мостом проходили. Небольшие, речные, но всё же корабли. Да вон, посмотри туда, это баржа. Сейчас она на дне торчит, а раньше глубины хватало. Впрочем, нам с тобой, пацан, пароход всё одно не нужен, а для плота воды хватает. Что глазами лупаешь жалобно? Вода закипела? Ладно, ладно, твоя каша первая. Дорогу молодым. Со вкусом… да вы издеваетесь? Гниёрмы? Спасибо, что не «говнямбы». Ну кто в здравом уме может назвать еду «гниёрмой»? Но ты, я смотрю, лопаешь хоть бы что. С голодухи и гниёрма заходит. Уже всё? Зря ты так, если быстро есть, то хуже наедаешься. Я, правда, в детстве такой же был. «Жрёшь, как в жопу лопатой», — говаривала про меня бабуля. Но я всё равно старался слупить побыстрее — так меньше чувствовался дивный вкус её стряпни. Та ещё гниёрма была, поверь. Нет-нет, эта порция моя, «мистер жалобные глазки». Потерпи, я тебе потом ещё одну заварю, в счёт пропущенного завтрака. А гниёрма-то не так плоха, как можно было подумать, надо же. Если яблочный пирог обмазать солидолом, выйдет почти то же самое. Так что, ещё порцию этой дряни тебе? Ладно, ладно, отъедайся. А то поймают нас людоеды, меня сожрут, а тебя с позором выгонят. Не будем, скажут, мослы эти глодать, мы себя не на помойке нашли! Представь, как будет обидно? То-то же… Нет, теперь чай. Если эту размазню сверху горячим не залить, то она хрен переварится. Так и выйдет, как вошла. И даже вкус гниёрмы останется, хоть снова жри. А с чаем — милое дело, всё так усваивается, что аж посрать потом нечем. Да пей ты спокойно, не спеши, сегодня уже никуда не пойдём. Не вижу смысла. Река, если верить этой пародии на карту, течёт на юг, нам тоже надо на юг. Топать по берегу глупо, пусть река нас сама несёт. Так что давай отдышимся, отдохнём и хорошенько пошарим вокруг на предмет «из чего бы построить плот». Нужны какие-нибудь брёвна — достаточно большие, чтобы не тонуть под нашим весом, но при этом достаточно компактные, чтобы их кантовать в одно рыло. Потому что из тебя, уж извини, грузчик как из кузнечика — ломовая лошадь. Доски тоже не помешают, на настил пустим. Ткани какой-нибудь плотной можно, сделаем навес, а то и палаточку сообразим. Лист железа — костёр на нём разводить. А значит, и дрова, чтобы пореже к берегу причаливать. Река широкая, и пока мы плывём, то точно ничей агрорадиус не зацепим. Поэтому в идеале нужно что-то типа якоря, а это прочная верёвка и тяжёлая железяка на ней. Чтобы собрать плот, очень недурно было бы с полведра гвоздей, пилу и молоток. Потому что связывать его верёвками, конечно, тоже можно, но эта конструкция будет колыхаться, как желе, и расползаться, как говно. У меня есть опыт, я в детстве три раза чуть не потонул на плоту, каждый раз бабуля драла меня как сидорову козу и учила, как правильно.

Поэтому мой четвёртый плот уже годился для сплава по Миссисипи, хотя всей акватории у нас был пруд, где и корову не утопишь. Почему именно по Миссисипи? Ну, вся эта идея с плотом пришла мне в голову, когда я начитался Марка Твена. Там у него пацанчик был типа тебя, такой же чумазый оборванец, звали его Гек. И вот этот Гек как раз по Миссисипи на плоту и сдриснул вместе с беглым негром Джимом. Миссисипи — река. Такая здоровенная, что эта против неё как котик пописал. А негр — это чёрный человек. Не потому, что чумазый, как ты, а кожа такого цвета. У вас такие не водятся, а у нас полно. Их долгое время держали за второй сорт и люто угнетали, а потом передумали и стали не менее люто облизывать. У нас ежели чего в башку встрянет, то удержу не знают, не то, что у вас. В общем, эти самые негры были одно время рабами у белых. Белые — это как мы с тобой, если нас отмыть, чем я, кстати, в ближайшее время и планирую заняться. У нас на сегодня по плану, во-первых, найти место для лагеря, с перспективой организовать при нём плотостроительную верфь, а во-вторых, помыться и постираться. Мыло у меня есть, но повода его применить давно не было, воды едва хватало на попить. Так что, пацан, готовься — будем приводить тебя в соответствие санитарным нормам. Хотя бы приблизительное. Что нос морщишь? Не нравится? Ну да, «все мальчишки — грязнули». Так моя школьная подружка говорила, Оксана. Она-то была девочка-девочка, юбочка-бантики, губки-глазки, косички-локоны. Но это в школе, на ближнем пустыре Ксюха превращалась в такую оторву, что куды бечь. Эх, Ксюха-Ксюха…. Ладно, не будем о грустном. Будем о неграх. Рабы — это когда один человек заставляет другого на себя работать бесплатно. От обычной трудовой занятости отличается в основном тем, что наёмный рабочий кормит себя сам, а раба кормит хозяин. Поэтому на круг наёмный труд выходит выгоднее, и позднее от рабства отказались как от нерентабельного. Но книжка старая, про те времена, когда это ещё не до всех дошло. Люди вообще плохо принимают, что всё «бесплатное» дороже. В общем, негров ловили в Африке — это место такое, где они водятся. Там все чёрные, примерно, как у вас тут все были белые, а теперь просто грязные. Помнишь, про Робинзона? Вот, такие, как он, робинзонили негров через океан, чтобы те работали. Работать негры не хотели, и их заставляли — методами весьма болезненными, но эффективными. Я же говорю, мы конфликтная цивилизация легального насилия, не то, что вы. От этого насилия негры старались удрать в другую часть страны, на Север. Там уже сообразили, что негров гораздо выгоднее нанимать за гроши, чем гонять кнутом, а на Юге ещё тормозили. Сельское хозяйство традиционно более архаично, да и поломать мотыгу куда сложнее, чем станок. В общем, чёрный негр Джим сдёрнул с плантации в компании белого, хотя и чумазого пацана в поисках места, где его не станут лупить кнутом, а будут принуждать к труду монетарно. Ему казалось, что это чем-то лучше. Чем там дело кончилось, я уже не помню, потому что в детстве меня захватила сама идея путешествия на плоту: ты сидишь, лежишь, спишь, жрёшь — и при этом перемещаешься в пространстве. Небыстро, но и спешить особо некуда. Тогда мне казалось, что это наилучший из возможных способов странствовать, и вообще образ жизни моей мечты: лежать на пузе и пыриться в проплывающие мимо берега, купаться в любой момент, когда захочется и, разумеется, не ходить в школу. На счастье бабули, никакой Миссисипи у нас поблизости не было, а в пруду далеко не уплывёшь. Иначе точно сбежал бы из дома на плоту. Возможно, пришло время исполнять детские мечты, а, пацан? Когда-то же надо… О, глянь какая штука! Не зря таскались вдоль берега, как знал! Знаешь, что это? Это, дружок, большой речной катер.

Судя по его виду, он своё уже отплавал, но задействовать его как временную базу можно попробовать. Смотри, его выкинуло носом на берег, но не разбило, засел он прочно, стоит почти ровно. Если до сих пор не развалился, то сколько-то ещё поживёт. Судя по размеру, в нём должна быть как минимум пара кают, так что ты сможешь спать, не слушая мой храп, а меня никто не будет пинать ногами. Ну и вообще, мало ли что полезного найдётся? Давай-ка я тебя подсажу, вот так. Нет, не ходи внутрь без меня, сейчас залезу. Следов вокруг нет, так что я бы поставил на то, что там пусто, но мало ли… Вот, видишь, я уже здесь. Старина Ингвар ещё в хорошей форме, спасибо тюряге с её спортзалом. Да, палуба пыльная и по ней никто до нас не ходил. Ну-ка… Нет, и мертвечиной не пахнет. Было у меня такое опасение, но, кажется, повезло. То ли не было на судне людей, то ли они выжили и ушли. Ладно, пойдём посмотрим, какими сокровищами одарит нас эта «Мария Селеста»… Это корабль так назывался, старый, ещё парусный. Прославился тем, что его нашли дрейфующим в море без экипажа, причём там чуть ли не недоеденный обед на столе в кают-компании, куча продовольствия и воды, никаких признаков бунта или нападения пиратов — в общем, всё на месте, а моряков как хреном сбрило. Много любителей загадок голову ломали, но никто так и не выяснил, что же там на самом деле случилось. С тех пор «Мария Селеста» считается символом загадочных исчезновений, хотя лично я бы повнимательней пригляделся к тем ребятам, которые её нашли. Потому что «ничейное» судно с грузом — хороший приз, а была там команда или нет — один океан ведает. И акулы. Смотри-ка, как раз две каюты, через коридор. Да, бельё придётся выкинуть, сырость его доконала, но сами койки нормальные. Кроме того, стоит поискать в шкафах… Да, точно, вот запасные комплекты. В шкафу сухо, не заплесневели, только пылью пахнут. О, а тут кухня! Точнее, камбуз, моряки мы или нет? Я — так точно да. Помотало меня по морям. Бабкино однажды взыграло — и погнало в плавание. Есть что вспомнить. Так, жратвы нет, но я и не ожидал. Зато есть плита, которую можно топить дровами, и, о чудо! Посуда! У каждого будет своя кружка! И кастрюля, где можно запарить сразу две порции каши! И чайничек! Вот они, простые радости нищеты — разбогатеть очень просто. Какому-нибудь капиталисту приходится годами угнетать рабочий класс, чтобы увеличить состояние на жалкие пару процентов, а мы в мусоре порылись — и богаты! Ты доволен, пацан?

Мальчик смущённо кивает.

— Тогда предлагаю назвать это судно «Пацанское счастье» и присвоить ему статус временного пристанища на время строительства нашего будущего плота. А за этой дверкой у нас что? Ух ты! Ванна! Пацан, тебе повезло, отмываться будем не в холодной речке, а с комфортом. Натаскаем воды, нагреем на плите и вымоем тебя с мылом, как нормального. Нет-нет, это не обсуждается. Ты воняешь так, что это чувствую даже я, воняющий куда сильнее. Фу быть таким грязнулей, как говорила моя Ксюха. Эх, какая была девчонка бедовая! Я с ней впервые познал радости плотской любви, причём по её инициативе. Очень уж ей было любопытно, как на самом деле выглядит то, что описывают в женских романах, которые она тырила у своей маменьки. Сначала вышло стыдно и странно, но потом мы приноровились, и оказалось, что и вправду, дело того стоит. Не зря люди так на этом заморочены. У вас, правда, заморочены куда меньше, мне кажется. Во всяком случае, об этом не пишут в книжках и не снимают кино. Никаких любовных историй, я прям удивился. Может быть, это обратная сторона вашей неагрессивности? Если верить этим жуликам, психологам, секс и агрессия — сиамские близнецы, сросшиеся не скажу чем. Впрочем, судя по тому, что ты тут, как-то продолжать род у вас тут всё же получалось. Правда, сейчас, я боюсь, будут проблемы. Трудно заделать ребёнка с тем, к кому ближе, чем на пятьдесят шагов, не подойти. Возникают определённые трудности анатомического характера. Вымрете же, как есть вымрете! О, а вот и ведро с верёвкой. Пойдём на корму, я буду воду тягать, а ты носить. Второе ведро — на плиту, в нём греть. Настоящей горячей ванны не обещаю, но и тёплая — тоже неплохо. Да что ж ты такой дохлый, пацан? Ладно, давай по полведра. А вообще тебе бы тоже не мешало в тюряге посидеть месяцок-другой. Чтобы жратвы хватало и от спортзала отлынивать не давали. Вышел бы на свободу красавчиком, с прессом и бицухой, все девки были бы твои. Хотя толку теперь с этих девок? Агрорадиус же… Ты-то мал ещё для этих дел, а мне после пяти лет на нарах знаешь, как обидно? Пять лет без дам и алкоголя, выбрался – а ни того, ни другого. Облом-с!

Любит прерии ковбой,

и шахтёр родной забой.

А меня к стакану тянет

и к девице молодой…

Что, и полведра тебе тяжело? Ну ты даёшь… Ладно, будешь плиту топить, дрова подкидывать. Гигиена, пацан, дело общественное!

— Подъём, пацан, подъём! Как ты выжил с таким крепким сном? Пока не растолкаешь — как бревно! Я бы не стал будить, потому что спешить некуда, но есть кое-что, и оно требует твоего присутствия. Продирай глаза и выползай на палубу.

— О, смотри-ка, а ты, оказывается, не брюнет! — поприветствовал Ингвар мальчика наверху. — Вот что значит мытая голова! Постричь бы тебя, конечно, но нечем. Нет, не спеши одеваться, постой пока в трусах. Потому что сейчас у нас будет показ мод! Нет, я серьёзно — неведомый благодетель оставил на носу не только ботинки, но и стопку тряпья. Я без тебя не стал разбирать, но на вид вполне пацанячье. А ну, подходи, будем примерять. Почему тут, а не в каюте? Потому что тот, кто это сюда положил, сейчас смотрит на нас из вон тех кустов. Почему из кустов? Потому что больше тут спрятаться негде. Почему смотрит? Потому что ему тоже интересно, попал он в размер или нет. Мне там уже полчаса мерещится этакое осторожное шевеление, но зрение уже не то, что раньше, а очки пали жертвой моего освобождения. Когда тюряга развалилась, их раздавило обломками. Печаль, а новые взять негде. В общем, не тяни. Начни с ботинок, что ли. Ну что? Не давит, не жмёт, не болтается? Ну-ка, прожму носок, где палец? Слушай, ну идеально же! У нашего благодетеля либо глаз-алмаз, либо свои дети. По одному отпечатку так подобрать! О, и носки есть, дивно. Но умения мотать портянки ты не забывай, носки быстро снашиваются, особенно если их стирать негде. Эй, ты там, спасибо за обувь! Ну, пацан, давай, теперь штаны. Что, малы? Даже на твою тощую задницу не лезут? Да, явно не твой размерчик. А вот маечки нормальные, годные маечки. И куртеечка прям как на тебя шита. Всё, заметь, новое, но пыльное, со слежавшимися складками, явно из магазина тиснуто. Где-то твой поклонник удачно размародёрил торговую точку. Эй, ты, там, в кустах! Спасибо тебе! Штанишки бы на пару размеров побольше, недооценил ты его стати, остальное зашибись подошло! Послушай, я сейчас слезу на берег и положу для тебя еды вон на ту причальную тумбу! Ты, если хочешь, выйди и возьми. Мы отойдём и смотреть не будем! Бери смело! Пойдём, пацан, покормлю тебя пока. Каша сегодня со вкусом нитмайи, похоже на повидло из мойвы в сахаре. Если чайком запить, то почти съедобно, хотя я сейчас убил бы за стейк и свирепо отмудохал за макароны по-флотски. Нет, мы не будем подглядывать, пацан. Это не по-пацански, во-первых, и может спугнуть нашего скромного донатера, во-вторых. Может, он, как я, взгляд чувствует? Когда живёшь в руинах подножным кормом, это умение быстро вырабатывается. Мне тоже чертовски любопытно, кто это такой загадочный, и не он ли воет на луну ночами, но что-то мне подсказывает, что мы это и так рано или поздно узнаем. Не будем торопить события.

Кто понял жизнь — тот не спешит.

А кто спешит — тот fucking shit!

— Вот, видишь, — сказал Ингвар, когда они снова вышли на палубу, — не побрезговал наш шмоточник вкусом нитмайи, забрал жратву. Будем надеяться, взаимовыгодный обмен продолжится. Тебе ещё штаны нужны, между прочим. А если там, где он это берёт, не только детский отдел, то и я бы не отказался. Пообтрепалось всё. Самим нам искать недосуг, а между прочим, чем дальше тем больше одежда будет становиться проблемой. Это уже не говоря о том, что скоро придёт осень, а за ней и зима, и сегодняшние трудности покажутся нам сущей ерундой. Четыре месяца всего, как всё это случилось, а как будто годы прошли, да? Эх, побыстрее бы отсюда выбраться. Не вижу я шансов у этого мира. Мы когда толпой, то на вершине пищевой цепочки, а поодиночке говна не стоим — ни когтей, ни зубов, ни убежать, ни спрятаться. Агрорадиус разделил людей на одиночек, и теперь они обречены. Из тех немногих, кто выжил, мало кто переживёт эту зиму, пацан. А следующую не переживёт уже никто. Поэтому нам с тобой надо добраться до кросс-локуса и побыстрее свалить отсюда. Тебя я заберу с собой, не бойся. Мультиверсум велик, нет смысла умирать с этим миром. Пристроим тебя куда-нибудь, научим полезному. Может, найдём, как твою афазию вылечить. Есть миры с такой серьёзной медициной, что там разве что покойников не поднимают, да и это не точно. Будешь трындеть не хуже меня. Но главное выбраться. Так что ноги в руки и пошли искать материалы. На наше счастье, ножовку по дереву, молоток и гвозди я нашёл тут, прямо на катере.

— Куда пойдём? — спросил Ингвар, спрыгнув на берег и помогая спуститься мальчишке. — Я предлагаю пошарить вдоль берега. Река, пацан, источник жизни. Люди всегда селились вдоль рек. Во-первых, это лучше всякой дороги — летом на ладье плыви, зимой санный путь по льду накатывай. Во-вторых, источник продуктов — если нам где-то попадётся леска и крючок, я тебе это первым делом продемонстрирую. Достали меня эти концентраты. В-третьих, если долго сидеть на берегу, вода однажды непременно пронесёт мимо что-нибудь действительно ценное. Так что смотри в оба, пацан, у тебя глаза молодые. Плот, знаешь ли, сам себя не построит. Брёвна, доски, шесты, брезент — всё в дело пойдёт. Шалаш никогда не строил? Сдаётся мне — вряд ли. И зря! Когда при помощи твоих рук из говна и палок впервые получается что-то настоящее, это, пацан, многое меняет. И вообще прикольно. У меня отличный шалаш был, в рощице на дальнем пустыре. Вся моя школьная компашка там несколько лет зажигала. Каждый год я его по весне чинил, укреплял и достраивал, под конец это уже тянуло на настоящий маленький домик. Там я прятался, когда бабуля доставала меня особенно сильно, а летом даже ночевал. Там я научился курить, выпил первую бутылку пива и лишился девственности. В общем, полезный навык, пацан. Я тебя научу. Вот, смотри, неплохие брёвнышки. Длинноваты и тонковаты, но вторым слоем пойдут. На нижний хорошо бы что-то помассивнее. Доски на верхний настил мы с палубы катера снимем, я посмотрел — они самые что ни есть подходящие и уже обработаны от влаги. Я же говорил, река — источник жизни! А давай-ка на барже той пошарим? Сама она железная, как утюг, но это не значит, что мы не найдём на ней ничего полезного, верно? Моряки — народ запасливый, это я тебе на своём опыте авторитетно заявляю. На кораблях чего только нет, это же целый мир в миниатюре. Речники, конечно, между нами говоря, второй сорт, не настоящие мореманы, но инстинкты у них правильные, надо всё иметь под рукой, потому что на берег в магазины не набегаешься. В общем, пацан, я полон надежд на сокровища. Старого пирата не переделаешь! Йо-хо-хо и бутылка рома! Кстати, от рома я бы не отказался. Надеюсь, капитан этой груды ржавого железа хранил где-нибудь заначку. Ну что, полезли? На абордаж, черти солёные!

Fifteen men on a dead man’s chest

Yo ho ho and a bottle of rum.

Drink and the devil had done for the rest

Yo ho ho and a bottle of rum.

— Незнакомая песня, пацан? А история за ней стоит знатная. Давай руку, я тебя подниму. Да крепче хватайся! Ещё не хватало навернуться с борта. Вот, цепляйся, подтягивайся… Что ты висишь, как сопля на турнике? Подтягивайся, тебе говорят! Ох ты, горе моё, да что там в тебе весу-то? Что там подтягивать? Ладно, секунду, сам залезу и тебя втащу. Ну вот, мы на палубе. Пока я вижу только ржавчину и птичий помёт, но пират в поисках сокровищ должен быть целеустремлён и настойчив. Начнём с трюма, посмотрим, что они везли. Может, оно и нам пригодится? Да, песня. Англицкого языка ты, понятное дело, не знаешь, потому как англичан у вас тут не завелось. Это вам, я скажу, повезло — те ещё спесивые уроды, как по мне. Сколько раз сталкивались с английскими матросами в портовых барах — столько раз и били им морды! Ладно, буду честным, иногда им везло, и они нам навешивали, но это только за счёт численного преимущества! Но язык я знаю, конечно, потому что в нашем мире, так уж вышло, по-англицки говорят почти везде, а по-нашему — почти нигде. Хотя положи ту Англию на мою родину — не найдёшь потом. Завалится в щель между Урюпинском и Конотопом, занесёт её мусором, и только пьяный дальнобойщик, пойдя до ветру в кусты, споткнётся об неё случайно, удивится, скажет: «Что за географическое недоразумение?» — да и навалит сверху кучу, из-под которой разве что кусочек Шотландии будет сиротливо торчать. В общем, по-нашенски это звучит примерно так:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо и бутылка рома.

Пей, и дьявол тебя доведёт до конца,

Йо-хо-хо и бутылка рома.

— Это довольно близко к тексту. А история следующая. «Сундук Мертвеца» — это вовсе не ящик с сокровищами дохлого пирата, как я думал в детстве, читая книжки Стивенсона. Это остров из группы Британских Виргинских островов. Маленький и никчёмный, как жопа дохлого пингвина, и прославился он только тем, что, когда на пиратском корабле капитана Эдварда Тича по прозвищу Чёрная Борода вспыхнул мятеж, то его зачинщиков высадили на эту скалу. Их было пятнадцать человек и каждому выдали бутылку рома, но ни капли питьевой воды. Надо сказать, что на этой скале не было ни одного источника, а ром не утоляет, а усиливает жажду, так что Чёрная Борода просто обрёк их на мучительную смерть весьма издевательским образом. У него вообще та ещё была репутация даже для пирата. Впрочем, как бывший пиратский капитан, я его тоже понимаю: бунт на корабле последнее дело, и пресекать его надо так, чтобы другим неповадно было. В пираты, знаешь ли, идут люди, которых сложно переубедить проповедью добра и ненасилия. И не надо на меня так смотреть! Я уже давно завязал с пиратством! Грехи молодости и всё такое.

Их мучила жажда и в конце концов

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Им стало казаться, что едят мертвецов

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

— В общем, эта история осталась бы в памяти разве что у чаек, склевавших высохшие трупы, но эти ребята ухитрились-таки выжить! Главный мятежник, Том Боунс, оказался не только решительным — для командира абордажной команды это нормально, — но и весьма неглупым парнем. Он организовал из этих пятнадцати головорезов отличную команду экстремальных выживальщиков. Они собирали росу и добывали влагу из сырой рыбы, и так продержались месяц. Потом Эдвард Тич снова зашёл на остров, уж не знаю зачем — то ли поглумиться над трупами, то ли похоронить останки, но его встретили пятнадцать исхудалых и полупомешанных, но живых моряков. Команду корабля это настолько впечатлило, что они уговорили Чёрную Бороду взять их обратно на борт. В общем, мораль истории в том, что если не сдаваться и действовать с умом, то даже из самой глубокой жопы есть минимум один выход. Надеюсь, пацан, аналогия с нашей ситуацией тебе понятна, хотя у нас нет бутылки даже самого паршивого рома. Я бы сейчас согласился и на пуэрториканский, хотя это мерзкое пойло, в бутылке которого можно растворить автомобильную шину. И оно даже не станет хуже на вкус. Ну-ка, что у нас тут? Чёрт, заржавело, что ли?

Ингвар подёргал рукоять стальной двери, преграждающей трап в трюм корабля, но, как он ни старался, сдвинуть массивный стальной рычаг не удалось.

— Видимо, зажало перекосившимся комингсом, когда судно выкинуло на берег. Это грузовая самоходная баржа, у неё большой дэдвейт, так что приложить должно было неслабо. Вон, если приглядеться, даже палуба винтом пошла. Кораблики полегче имели шанс пережить катаклизм, но такая груда железа была обречена. Давай поищем, чем это расклинить. Может, в ходовой рубке найдётся какой-то инструмент? Ну-ка, пойдём, проверим, сокровища сами себя не отыщут! О, смотри-ка, открыто! А вот и кувалда, прям у порога! Не надо быть Шерлоком Холмсом, пацан, чтобы раскрыть эту цепочку событий. Вот кувалда, вот открытая дверь, на рычагах и полотне следы ударов. «Как вы думаете, Холмс, что тут случилось? — Элементарно, Ватсон! При катастрофе эту дверь тоже подклинило, но кто-то из команды выжил, отбил её кувалдой и выбрался наружу! — Гениально, Холмс! Ваша дедукция не знает себе равных!» Шерлок Холмс, пацан, это такой сыщик из книжек, которыми я в детстве зачитывался. Тот ещё социопат, между нами говоря. Наркоман, невыносимый сноб, не желающий знать ничего за пределами профессиональных интересов, да ещё и характер говно. Типичный англичанин, в общем, — он у них прям национальный герой, хотя его выдумали. А доктор Ватсон — это его туповатый, но милый помощник, введённый в действие для того, чтобы главному герою было на ком демонстрировать своё интеллектуальное превосходство. Без Ватсона он бы выглядел просто унылым мудилой, каковым и являлся. Холмс был частным детективом… Чёрт, как бы тебе это объяснить? Ладно, не буду тебя грузить концепцией преступлений против личности, которых у вас тут по определению не было, будем считать, что он просто офигенно разгадывал всякие загадки. В основном, за счёт того, что автор ему безбожно подыгрывал, подкидывая незаметные прочим улики, но это не помешало Холмсу стать символом проницательности, а не человеческого говнизма. Ладно, что у нас тут? Раз речники уцелели и выбрались, то, скорее всего, прихватили с собой всё ценное. Но даже то, чем они побрезговали, может пригодиться нам. Мы, как минимум, уже стали богаче на одну кувалду, пацан!

Ингвар, заинтересованно посвистывая, бегает по рубке, открывая шкафчики и заглядывая в ящики столов.

— Вот ведь хозяйственные какие, — говорит он с досадой, — шаром покати. Хотя… Йо-хо-хо! Отличный приз! Не будь я бывший пиратский капитан, если в этом чехле не… О, точно! Бинокль! Ты себе не представляешь, пацан, как мне надоело видеть в дали одни туманные перспективы. Очень хочется уже какой-то конкретики. Очки на минус два мне бы тоже пригодились, но бинокль — это вещь! Что я за капитан без бинокля? Да, корабль мы ещё не построили, но я всё равно капитан. Потенциальный. Так что бинокль мне нужен позарез. Когда поплывём по воле волн и течения на нашем будущем плоту, сяду на палубе и буду в бинокль пыриться, как в детстве мечтал. Высматривать на берегах всякое полезное и хозяйственно прибирать его к рукам. Самое, пацан, пиратское занятие, йо-хо-хо. Ладно, пойдём применим кувалду к трюмному люку. Раз он до сих пор заклинен, то всё содержимое трюмов в нашем распоряжении! Представляешь, как много интересного можно найти на такой здоровенной посудине?

Ингвар уверенно и сильно бьёт по рычагам запирания люка, пока они не сдвигаются, получив свободный ход.

— А теперь по углам обстучать, пацан, и перед нами распахнётся сокровищница! Там груды золота лежа-а-ат! И мне они принадлежа-а-ат! — запел он воодушевлённо. — Золото нам, конечно, ни к чему, а вот от какой-нибудь жратвы, не созданной методом высокомолекулярного синтеза полимеров, я бы не отказался. Для разнообразия. А ну-ка, налегли, давай-давай, ну! Может быть, именно твой цыплячий вес станет той соломинкой, что ломает спину… О чёрт! А ну, назад! Да, можешь блевать прямо тут, какая уже разница, хуже вонять точно не станет… Четырёхмесячной выдержки трупы, это, я скажу тебе… Пошли, пошли отсюда. Вон, с наветренной стороны сядь, продышись. Да, кажется, что уже привык к этому запаху, но потом понимаешь, что к такому привыкнуть невозможно. Но блин, какие же уроды были эти, из рубки! Сами, значит, сбежали, а тех, кто в трюме, оставили умирать. Тут работы было на полчаса, сам видел, но они даже не попытались. Никаких следов на рычагах. А ведь агрорадиуса тогда не было, он не сразу образовался. Как бы не через неделю первые проявления начались, я тогда сильно удивился. Как-то не ждёшь от ваших спонтанного проявления агрессии, зайки же все такие. Я тогда помогал откапывать выживших, кой-кого ещё можно было спасти, если не придавило, а просто заперло. Как сейчас помню, подвал освобождали, в нём семья с ребёнком. Удачно спустились. Выход завалило упавшими перекрытиями, но осталась отдушина, откуда они дышали и куда орали «Помогите». У них там было сколько-то воды и даже еда какая-то, так что им ещё повезло. Ну, тогда так казалось, во всяком случае. Живы — уже счастливчики. Выжили вместе — вообще боженька в жопку поцеловал. Почти все тогда потеряли всех, в живых-то едва каждый сотый остался, представляешь, каковы шансы уцелеть семьёй? Впрочем, что я тебе объясняю? Ты-то наверняка сирота теперь. И знаешь, что я тебе скажу, пацан? Ты уж извини, но оно, может быть, и к лучшему. Это у тебя агрорадиуса почему-то нет, а твоим, к примеру, родителям вряд ли бы так повезло. Вот и та семья, в подвале… Эх… Мы их копали впятером, лопатами и ломами, никакой техники с самого начала не было, как и спасателей всяких. И уже были близко, как вдруг мужик, который со мной копал, останавливается, разворачивается и смотрит на меня. И глаза у него становятся такие… Ну, ты знаешь, наверное. Или не знаешь. Как-то ты выживал до нашей встречи, пацан, но если бы ты хоть раз увидел глаза заагренного вблизи, то я бы вряд ли сейчас с тобой разговаривал. Разве что ты очень быстро бегаешь. Но я тогда в первый раз увидел и вообще не понял. Бац — и он меня отоваривает по башке лопатой. Я от неожиданности вообще ничего сделать не успел. Хлоп и с копыт! Прихожу в себя, а он уже за последнего принялся. У них ещё агро не проснулось, они как телята жалобные были, только плакали и глазками лупали, вот как ты сейчас. Я ему ору: «Ты чего, сбрендил?» — а у него глаза безумные, зубы оскалены, понимания в лице ноль. Ну, думаю, сорвало резьбу у мужика. Оно и немудрено, когда вокруг руины вперемешку с давленными соплеменниками. Тут всякое может с крышей случиться. В общем, отобрал у него лопату, ей же его и приголубил до потери боеспособности. Драться-то у вас один чёрт никто не умеет. Подхожу к последнему выжившему спросить, как он там, — остальных уже только закапывать, во что он их лопатой превратил, даже смотреть не хочется, — а у того уже тоже глаза стекленеют. Накатила агрессия. Пока я его угомонил, из того подвала, что мы копали, сначала визг женщины и крик ребёнка, потом такие звуки, что лучше бы мне их никогда в жизни не слышать — и тишина. Я не сразу понял, что вот так — со всеми, и что к людям приближаться больше нельзя. Всё думал, что это ситуативный психоз кроет отдельных слабонервных, и они окружающих индуцируют. А оказалось, что у вас все слабонервные. Ну, или ещё какая причина, не знаю. Может быть, это как-то связано с тем, что до того у вас агрессия на нуле была. Накопилось, типа. Но это я так, вообще рассуждаю. На самом деле я как до того не понимал, почему вы такие индифферентные, так и после не понимаю, почему у вас башню рвёт. Может, это две ягодицы одной задницы, а может, вообще никак не связано. Боюсь, пацан, мы этого уже не узнаем, потому как контрольной группы для исследования не сохранилось. Если кто и остался, как ты, нормальным, то шансов выжить среди заагренных у него было примерно ноль. Жаль, ты не можешь рассказать, как это у тебя получилось. Да это не так уж и важно. Выжил — и молодец. Ладно, авось там уже немного проветрилось. Ты тут посиди, подыши, полюбуйся пейзажем и старайся не принюхиваться. А я рыло тряпкой замотаю и таки загляну в этот чёртов могильник. Раз они все померли, то и груз им, надо полагать, без надобности. За меня не переживай, как говаривали мои бывшие коллеги: «Мёртвые не кусаются!» На, вот, тебе бинокль, чтобы не скучно сидеть было. Посмотри пока, что вокруг интересного. Доложишь потом. А, да. Не доложишь. И ладно, так посмотри. В познавательных целях. Глазами сюда, а вот этим колёсиком под себя настроишь. Всё, пошёл я…

Ингвар, замотав лицо футболкой, ныряет в смрадную темноту трюма, а мальчик, покрутив в руках бинокль, приставляет его к глазам и начинает увлечённо разглядывать противоположный берег реки. До него несколько сотен метров, но бинокль хороший, и можно увидеть во всех неприглядных подробностях картину разрушенной речной инфраструктуры: упавшие береговые причалы, обвалившиеся пролёты огромного моста, раздробленный бетон набережной, сложившиеся, как карточные домики, панельные здания прибрежной застройки. Постепенно он так увлекается, что, когда его спутник возвращается из трюма, паренёк продолжает увлечённо пялиться в бинокль.

— Да, пацан, — говорит Ингвар мрачно и несколько раз сплёвывает в воду, безуспешно пытаясь избавиться от привкуса гнилого мяса во рту, — этот груз нам бы ничем не помог. Не кривись, я в курсе, что воняю как лопата грабителя могил. Нагреем воды, постараюсь отмыться, а пока просто не нюхай. Знаешь, что они везли на этом корыте? Не знаешь, откуда тебе знать. Людей они везли, пацан. Полный трюм. Человек триста, не меньше. И, судя по условиям перевозки, вряд ли это был туристический круиз. Похоже, не так уж у вас всё было розово и пушисто, как показывал мне телевизор. Ты знал об этом, пацан? Вряд ли. О таком обычно не знает никто, кроме непосредственных участников. Когда баржу выкинуло на берег, одни погибли сразу, а другие — от травм позже, но этим ещё повезло. Остальные умирали в железном ящике от голода и жажды, пока их не настиг агрорадиус. Сил, чтобы рвать друг друга в клочья, у них оставалось к тому времени немного, но они старались как могли. Поверь, пацан, тебе повезло, что ты этого не видел. Ладно, апокалипсис есть апокалипсис, никто и не обещал, что будет легко. Брёвен не нашли, но всё же мы в прибылях — кувалда и бинокль. Как тебе прибор? Что ты меня за рукав тянешь? Смотреть? Куда смотреть? Да покажи ты точнее, берег большой! Пальцем ткни, что ли… Хрен я пойму, куда ты тычешь… Туда? И что там? О… Блин… Слушай, пацан, а ты молодец. Я бы не факт, что заметил. Выглядит перспективно, ты прав. Катерочек маленький, но с каютой. И на вид скорее целый, чем нет. Во всяком случае, с этого борта. Если с другого нет, к примеру, дыры размером с овцу, то нам и плот никакой не нужен. Сидит носом на мели, но это вам не баржа, мы его спокойно стащим. Ну, как «мы»? Я стащу, а ты будешь стоять рядом и испытывать чувство неловкости за свою слабосильность. Шучу, шучу, не заводи себе комплексов. Просто ты плохо питался последнее время. Наберёшь вес, накачаешь мышцу, будешь силач. Вот, например, гребля очень способствует формированию атлетической фигуры, баба-с-веслом не даст соврать. Видишь, у него там вёсла вдоль планшира закреплены? Это твой будущий спортзал, пацан. Тренажёр всего один, зато свежего воздуха сколько угодно и виды хорошие. В общем, держи пальцы крестиком, чтобы это корыто оказалось плавпригодным. Сэкономим кучу сил, а главное — времени. Что-то мне подсказывает, что его у нас не так чтобы много.

— Всё ещё пахнет? — Ингвар наклонился к сидящему на койке мальчику. — Да, вижу, вижу, не морщи нос. Самый въедливый запах. Половину мыла уже извёл. По этой причине, пацан, сегодня мы за катером не пойдём. Пусть штаны высохнут сначала. Скакать по руинам моста в простыне — слишком романтично для моего возраста. Да и дело к вечеру. Пока переберёмся через реку, уже темнеть начнёт, как мы катер осматривать будем? И как потом по темноте пойдём обратно? От моста хрен да ни хрена осталось. Навернусь сослепу, буду потом мостовым привидением, благо простыня уже есть. Так что пойдём-ка пока порубаем кашки. Сегодня комплимент от шеф-повара — вкус тибитаки. Жаль, на упаковках картинок нет, хотел бы я посмотреть на эту тибитаку. Как может выглядеть то, что на вкус как огурцы с малиновым вареньем? Пошли, тибитакнем по мисочке и чайком заполируем. Интересно, вкусы для этих концентратов кто-то специально придумывал? Или тибитаку и в натуральном виде едят? В тюряге мне ничего такого не давали, слава богу, иначе это было бы жестокое обращение с заключёнными. Макароны давали. Суп. Кашу. Обычную, с маслом, без всяких тибитак. Просто, но сытно, грех жаловаться. Если бы оттуда можно было в любой момент свалить, многие охотно посидели бы месяцок-другой. А что? Тихо, спокойно, кормят и работать не надо. Это мне всю жизнь неймётся, а многим лишь бы не трогали. Опять же спортзал. Сколько раздолбаев себя заставить не могут, даже деньги заплатят за абонемент и всё равно ленятся. А тут хошь не хошь, а качаешься. Держишь форму. Посидишь полгодика и выйдешь огурцом — сытый, спортивный и нервы подлечил. И культурно, опять же, разовьёшься. Я не рассказывал? Там же и творческая программа обязательная была. На выбор — рисовать, музицировать или вышивать крестиком. Всё-таки странное у вас общество было, пацан. У нас бы рукавицы шить усадили, чтобы польза, норму поставили, а за невыполнение плана оставляли бы без жратвы. А тут — творческое саморазвитие, понимаешь. На ухо мне в детстве медведь наступил, вышивание — для девочек, так что пришлось рисовать. Не без тайной мысли, впрочем. Был у меня один знакомец, из наёмников, так он рисунками всякие чудеса творил. Имел к тому талант особый. Вот и мне в голову встряло — научусь рисовать так, чтобы изобразить на стене дверь, открыть её и свалить ко всем чертям. Глупо? Да, глупо, пацан. Но когда других шансов нет, и не за такую соломинку схватишься. Устроена эта живопись была, к сожалению, казённым образом. Никаких, понимаешь, обнажённых натурщиц, только кувшины, горшки, гипсовые фрукты и бюст какого-то носатого мужика с таким выражением хари, как будто он пачку тибитаки насухую слопал и теперь вторую неделю просраться не может. К каждому уроку расписано на трёх листах: штриховать отсюда туда, тень кладётся так, а блик этак. В целом толково написано, но скучно, как инструкция по использованию туалетной бумаги для лиц с задержками развития. Не намного скучнее книг и телевизора, впрочем. Как вы жили, пацан, в такой скукотище? Даже я с моим убогим словесным поносом прокатил бы у вас за гениального стендап-комика или хоть частушечника какого.

Я частушки вам спою,

Сильно не замучаю:

Про жизнь дурацкую мою

Судьбу, блин, злоедучую…

— К этому у меня если не талант, то хотя бы склонность. Но увы, в эту сторону творчески развиваться мне почему-то не предложили. Сиди рисуй три часа в день, и всё тут. Хорошо или плохо рисуешь, тюремщикам было более-менее пофиг, но отлынивать не дают, сразу Звук включают. И пока не нарисуешь гипсовый персик так, что он будет на фрукт, а не на карликовую жопку похож, урок не засчитывается. Будешь рисовать, пока он тебе сниться не начнёт. У меня сначала туго шло. Горшки и яблоки ещё туда-сюда, а носатого мужика я полгода малевал, пока не передал выражение хронического запора на лице. Потом руку набил, стало что-то получаться. «Терпение и труд в могилу сведут», как говаривала моя бабуля. Вот, посмотри, это ты. Рисовал по памяти, но вышло не то чтобы совсем не похоже, как по мне. Нравится? Нет? Ты кивни, что ли.

Мальчик неуверенно кивает, разглядывая листок в блокноте.

— Да похож, похож! Со стороны-то виднее… Правда, признаюсь сразу, такую дверь, чтобы через неё свалить, нарисовать у меня и не вышло. То ли это всё сказки, то ли таланта не хватает. Зато нарисовал на стене портрет дочери. Тоже по памяти, но довольно похоже, как по мне, вышло. С ней я и разговаривал потом ещё три года. Понимаю, что от этого несёт махровой шизой, но я тебя уверяю, пацан, что для человека, просидевшего пять лет в одиночке, я ещё более-менее ничего. Особенно на фоне тех, кто в ней не сидел. Я хотя бы не кусаюсь. Да, пацан, у меня есть дочь. Взрослая уже совсем, к тридцатнику ей было, когда в последний раз виделись, а сейчас уже, значит, за тридцатник. Я после бабкиной смерти, когда школу бросил и свалил на поиски приключений, про подружку свою Ксюху и не подумал вовсе. Она на меня разобиделась тогда — страсть. Но когда я через пять лет вернулся, чтобы бабулину квартиру продать и вообще подбить хвосты, то простила. Я был молодой-красивый, моряк-с-печки-бряк и даже при деньгах маленько. К тому времени я немало девиц поматросил, но оказалось, что первая любовь не заржавела, и у нас с Ксюхой понеслись такие чувства, что когда она таки залетела, я сказал: «Рожай, беру тебя взамуж». И родилась у нас Алёна, девочка-припевочка. Ксюха красивая была, да и я ничего себе, хотя сейчас уже не скажешь, а дочь у нас вышла вообще на заглядение. Души в ней не чаял, честно. Но шило в жопе было сильнее меня, так что носило постоянно то там, то тут, а жена с ребёнком меня ждала, у окошка скучая. Ждала-ждала, да и не дождалась однажды. Вручила мне Алёнку, чемодан её тряпья, и только мы её и видели. Остался я с пятилетней девчонкой на руках и сразу многое понял про свою бабулю. Признаюсь тебе, пацан, честно, отец из меня вышел такой говённый, что дальше некуда. Дочерью пирата быть совсем не так весело, как пишут в сказках, потому что папаша вечно в разгоне, крутится как ходовой винт, иначе не то что без бизнеса — без башки остаться можно. Ребёнок то с няней, то с очередной папиной шалавой, то вообще сам по себе. Выросла дочь умницей-красавицей, вся в маму, и первым делом, как только смогла, сменила фамилию и отчество даже поменяла. «Я, говорит, папаня, на всю оставшуюся жизнь травмированная, мне психолог объяснил. Буду ходить на терапию, чтобы поскорей тебя забыть, как страшный сон. Отныне ты мне не отец, а западло позорное, знать тебя не желаю!» Я бы этого психолога на рею вздёрнул, но не было на моём корабле парусов, не те времена. Поэтому переписал на дочь квартиру, дал ей денег на терапию на десять лет вперёд и снова в море ушёл. Так больше и не виделись. Сначала думал: «Ну и фиг с ней, тоже мне цаца какая! Папа ей плохой… Да не видала ты плохих пап! Сыта-одета-обута была всегда, ни в чём не нуждалась, руки на тебя, дурочку, ни разу не поднял и даже не ругал почти, хотя ты те ещё кунштюки выкидывала! А что душевной чуткости мало проявлял, так недосуг. Времена-то были такие, что только держись. То ли в банк на счёт, то ли в морг на учёт». А когда в одиночке посидел, то дошло, что это вообще-то самое важное, что в моей жизни было. А я не понял и провтыкал. И назад уже не вернуть. Вот и болтал с её портретом: не то объясниться хотел, не то оправдаться, не то просто крышей подвинулся.

Вредно человеку самому с собой наедине оставаться, слишком высокая концентрация. Но даже нарисованная, она меня не простила. Видать, так и помру непрощённым. Ладно, что-то заболтались мы с тобой, ночь уже на дворе. О, слышишь, слышишь? Начинается ночной концерт! Вот об этом я тебе и говорил — не то вой, не то плач, не то песни-хоть-тресни. Слышишь? Слышишь, как заходится? А знаешь, что, пацан? Ночь-то лунная. А у меня теперь бинокль есть! Давай-ка выберемся тихонько на палубу, вдруг да увидим, кто это там такой голосистый? Тебе интересно? Мне так да! Как там моя одёжа? О, просохла. Значит, можно больше не изображать привидение-с-мотором, дикое, но симпатичное. Я тебе потом расскажу про Карлсона, напомни… А, ладно, сам себе напомню. Но позже. Сейчас у нас охота на ночного певуна! Накинь куртеечку, прохладно. И не шуми на всякий случай. Он, конечно, так надрывается, что, скорее всего, только себя слышит, но мало ли. Да, сюда, пригнись и обходи рубку слева. Всё, дальше ползком до планшира. Да не отклячивай ты задницу, тебя что, ползать нормально не учили? Вижу, что не учили… Видишь ли, одиноко бродящая в поле жопа вызывает у снайпера резонные подозрения, что где-то неподалёку и сам боец. Так что жопу прижать, голову не высовывать, чтобы посторонние предметы над планширом не торчали. Вон, в шпигат выглядывай. Ну-ка, где мой бинокль…

Ингвар плавно и осторожно поднял голову над фальшбортом, прикрываясь тумбой якорной лебёдки, и приник к биноклю.

— Да уж, — прошептал он через пару минут, — кто бы мог подумать. Башку-то она зачем себе побрила? Знаешь, ещё бабуля моя говорила: «Если баба башку бреет — с башкой у неё проблемы». Вот, значит, кто наш таинственный друг, шмотки-в-ночи-приносящий. Это безумная лысая тётка, воющая ночами на луну. Нет, если вдуматься, кого ещё ожидать? Зубную фею? Мы и сами не образец адекватности. Меня лично ничуть не удивляет, что она сошла с ума. Подумай сам — она таскает вещи незнакомому пацану, почти безупречно подбирая их на взгляд. Будь я Шерлок Холмс, про которого я тебе сегодня рассказывал, то я затянулся бы трубочкой, накатил портвешку, двинулся бы кокаинчиком и сдедуктировал: «Элементарно, Ватсон! У неё был ребёнок приблизительно того же возраста, или, скорее, младше, потому что она ошибалась с размером в меньшую сторону». — «Но где же он, Холмс, и почему она безумна, как мартовский заяц?» — «Ещё элементарнее, Ватсон! Подумайте, что ждёт ребёнка, когда у его мамы включится агрорадиус? И что станет с мамой, когда она поймёт, что натворила? Не завидую я этой несчастной женщине, Ватсон…» Вот так сказал бы Шерлок Холмс, и я с ним согласен, пацан. Так что давай оставим её выть на Луну, а сами пойдём спать. Не думаю, что она представляет для нас опасность, если не приближаться. Не мне попрекать человека неплотно сидящей крышей. Давай умывайся и в койку. Нет, умывание — обязательная часть программы, не отлынивай. И нормально умойся, а не как в прошлый раз, мокрым пальцем по носу провёл! Тогда я тебе перед сном расскажу про Карлсона, который живёт на крыше, разу уж он к слову пришёлся, и ты узнаешь, почему он привидение-с-моторчиком.

— И это называется «умылся»? — сказал недовольно Ингвар. — Что за свиномальчика я подобрал? У тебя за ушами можно сажать картошку! А шея? Она же чёрная, как у тех негров! Как будто голову белого пацана приставили к тушке негритёнка. Нет, дружок, так не годится. В кои-то веки у нас полная река воды и даже есть немного мыла, надо этим пользоваться. Ложиться спать на простынях в таком виде — не уважать труд тех, кто их когда-то давно постирал. Сейчас я полью тебе тёплой водой и прослежу, чтобы ты на этот раз преодолел свою мылобоязнь. Видишь, какая вода с тебя течёт? И это только одно ухо! И не фыркай, как больной дюгонь, чистота — залог здоровья даже посреди апокалипсиса. Ну вот, совсем же другое дело!

Вот теперь тебя люблю я,

вот теперь тебя хвалю я.

Наконец-то ты, грязнуля,

Мойдодыру угодил!

— Это стишок такой детский, не надо удивляться. Я не помню, что там дальше. Что-то про «мочалку-словно-галку». И «из маминой из спальни, кривоногий и хромой». Звучит жутковато, согласен, но это читали в моём мире маленьким детишкам. Может быть, поэтому мы все такие агрессивные. Что я там хотел тебе на ночь рассказать? Про Карлсона? Ну, слушай. Это такой мелкий засранец с пропеллером. Нет, пропеллер у него не там, где можно было бы предположить, исходя из аэродинамики, а сзади, на спине. Поэтому он летает, как геликоптер. Почему его не закручивает при этом по вертикальной оси, в книге не уточняется, она же типа детская. Этот Карлсон живёт на крыше, там у него посадочная площадка и ангар, то есть домик.

Вопрос его возраста автор тщательно обходит, сам себя он называет «мужчиной в самом расцвете сил», но при этом выглядит и ведёт себя как вредный, шкодный пацан с отвратительным характером. Ревнивый, злобный, завистливый и дико эгоистичный — его приятель, некто Малыш, вечно через него огребает. Однако, как мыши, жрущие кактус, — колется, плачет, но продолжает с ним дружить. Наверное, больше просто не с кем. Одиночество — неприятная штука, пацан. Будешь дружить хоть со скунсодикобразом, лишь бы не остаться совсем одному. Или с пацаном, который не любит умываться, чем успешно приближает себя к состоянию скунсодикобраза. Шучу, шучу, ты ещё не самый чумазый ребёнок, которого я встречал в свой жизни. Однажды я прятался от Европола и переходил границу Румынии с цыганским табором. Это несложно — достаточно неделю не умываться, не причёсываться и не стирать рубаху пожарной расцветки — и вот уже выглядишь как настоящий рома, а значит и документы у тебя спрашивать — только время терять. Так вот, там считали, что проще новых детей нарожать, чем этих отмыть. Ты бы отлично вписался. Да, Карлсон, значит. Этот летучий хрен с моторчиком всю дорогу озабочен в основном тем, как бы нажраться нахаляву варенья и поломать чужие игрушки, а также как-нибудь особо обидно затроллить домоправительницу, женщину, может быть, и небольшого ума, но как минимум умеющую печь плюшки. Когда я читал книгу в детстве, мне этот сюжет заходил на ура, но теперь, вспоминая, никак не могу понять — почему этот мелкий поц считался положительным персонажем? Это же летающее бедствие, как муха цеце! Его дустом надо было, а не плюшками кормить! Да ты что, спишь уже что ли? Ну и ладно. Спокойной ночи тогда. Надеюсь, лысая балда уже утомилась завывать, и я тоже смогу наконец выспаться…

***

— Эй, пацан! Проснись и пой! — сказал бодро Ингвар, тряся спящего мальчика за плечо. — Не выпучивай так глаза, петь не обязательно. Просто выражение. Вставай, нас ждут великие дела! А тебя ждёт ещё и очередной подгон от твоей лысой поклонницы. Какие-то тряпочки лежат стопочкой на баке. Не на том баке, который ёмкость для топлива, а том, который передняя часть палубы корабля. Поскольку мы с тобой, надеюсь, будущий экипаж речного судна, то надо привыкать называть всё правильно. Похоже, пока мы спим на корме, наша голосистая гостья может залезть на палубу и не рехнуться. Она нас не видит, может быть, дело в этом. А может быть, и нет, понятия не имею, как это работает. В общем, пойдём мерить одежду, пацан. Я уже и ответный дар приготовил, кашу, разумеется. Со вкусом хелидоры. Поскольку завтракать мы будем такой же, то я уже снял пробу — похоже на копчёную колбасу, сделанную из заплесневелых носков дохлого бомжа. Да ладно, не пугайся — я съел свою порцию и ничего, жив. Хотя желание повстречать где-нибудь в пустошах технолога с завода концентратов выросло ещё сильнее. Накопились у меня к нему вопросы кулинарного характера. Впрочем, люди постоянно жрут всякую гадость, взять вот хоть вьетнамцев с их жареной селёдкой. Кто жил с ними в одном общежитии, тот не забудет этот запах никогда.

— Вот, видишь, твоя лысая мадам вполне обучаема, — удовлетворённо прокомментировал Ингвар, поправляя на мальчике пояс штанов. — Длинноваты чуть-чуть, но это ерунда, это мы подвернём.

— Спасибо тебе, лысая женщина! — крикнул Ингвар в сторону берега. — Не побрезгуй и ты нашим даром — хелидороподобным концентратом, надеюсь, не идентичным натуральному. Не хотел бы я встретить однажды того хелидора… Вот тут положу, смотри. Не спеши, заберёшь, когда сможешь. Не думаю, что на это кто-то позарится.

***

— Да, пацан, мост определённо видал лучшие времена, — сказал Ингвар задумчиво. — Будь мы на машине, дальше пришлось бы идти пешком. Но поскольку мы и так пешком, то ничего не теряем. Пешеходный проход уцелел и выглядит достаточно прочным. Пошли потихонечку. Держись за перила, а то лететь далеко. Ты не боишься высоты, надеюсь? Вроде бы нет, как я погляжу. Вот и ладушки. Топай, топай, не бойся, я рядом. Если что, грохнемся вместе, если тебя это как-то утешает. Но не должны. Это только кажется, что он от ветра качается. На самом деле, если этот пролёт до сих пор не упал, то вряд ли рухнет именно под нами. Не такие уж мы толстые. Ты так вовсе ничего не весишь, по-моему: кожа, да кости, да синие глазки. В чём душа держится? Видишь, перешли. Дальше хоть на танке катайся, даже автомобильный кусок цел.

— А ну, стойте, вы, там!

Из стоящего на спущенных шинах ржавого автобуса вышел мужчина в сильно потрёпанной одежде с внушительной ржавой железякой в руках.

— Видите черту на мосту?

— Видим, — коротко ответил Ингвар.

— Это моя «зона смерти».

— Зона смерти?

— Ну, расстояние, с которого меня клинит.

— Я это называю «агрорадиус», — поделился Ингвар.

— Да хоть «дистанцией поцелуя», друг. Но ещё шаг, меня сорвёт с катушек, и я вас порешу вот этой острой железкой. А мне бы не хотелось, потому что кровь и кишки не украшают пейзаж да и завоняются быстро.

— Понимаю, не спорю. Кишки не всем по нраву. Но не мог бы ты тогда уйти ненадолго на тот берег? Нам с пацаном надо перейти реку.

— Нет, друг. Не мог бы, даже если бы хотел. Видишь? — он поднял драную выцветшую рубаху. Под ней обмотанный тряпками железный обруч, обхватывающий мужчину под выпирающими рёбрами. На обруче закреплена цепь, уходящая куда-то под автобус. — Так что мост вы не перейдёте, извини. Для того я тут и сижу.

— Не понял, — озадачился Ингвар, — ты сидишь на цепи, как сторожевая собака, и охраняешь мост? Зачем?

— Чтобы никто его не перешёл, разумеется. По-моему, это очевидно, друг. И ты лучше не пробуй, потому что я тощий, но сильный. И зарубает меня так, что вообще ничего не могу с этим поделать. Ты-то ладно, а пацана жалко будет, я детей давно не видел. Живых, в смысле. Кстати, как так получается, что вы вместе и не поубивали друг друга?

— Природный феномен, — отмахнулся Ингвар, — статистическая флуктуация. Не обращай внимания. Ты мне лучше скажи… Как там тебя зовут, ты сказал?

— Я не сказал. Димитр.

— Так вот, Димитр, не подскажешь, кто тебя на цепь посадил-то? Кому так помешает, если мы мост перейдём?

— Веришь, друг, я не в курсе.

— Это как так может быть?

— Да как оно бывает? Кто-то нашёл меня спящего и оглушил. Навернул чем-то по тыкве, шишка потом две недели была. Пока человек без сознания или спит, на него у других крышу не срывает.

— Интересная информация, спасибо.

— Да на здоровье, друг. Я думал, это все знают. Прихожу в себя на цепи вот здесь. Рядом пакет жратвы, бутыль воды, вязанка дров и всё такое. В автобусе, вон, лежаночка организована, кухонька, уютно всё, грех жаловаться. Извини, но в гости по понятным причинам пригласить не могу, но поверь на слово — жить можно.

— И что, никак не освободиться?

— Ну, как тебе сказать… С одной стороны, если сильно заморочиться, то можно, наверное, постепенно цепь перепилить. Да хоть об бетон звено перетереть. Долго, муторно, но в конце концов справился бы…

— Но?

— Но зачем? Куда я пойду-то? Сам поди видел — и идти некуда, и прибиться не к кому. А здесь меня кормят. Приходит человек, кладёт жратву на край моей «зоны смерти», палкой задвигает внутрь — и всё. Опять же, рыба. Мне снастей дали, леска длинная, с моста достаёт. Иной раз неплохо клюёт, к слову. Позавчера вот такого леща вытащил!

Мужчина показал руками, какого, и Ингвар уважительно покивал.

— Воду достаю ведром на верёвке. Для питья кипячу, а помыться и так можно. А главное, друг, в этом есть хоть какой-то смысл. Сижу, никого не пускаю, приношу пользу. Даже если не знаю, какую и зачем. Тот, кто мне жратву приносит, ничего не говорит.

— Вообще ничего?

— Ни слова. Я и так и этак спрашивал — отворачивается и уходит. Так что, друг, не знаю я, почему они никого на том берегу видеть не хотят. Но я вас не пустил бы, даже если б мог. Ничего личного, служба.

— И тебя такая жизнь устраивает?

— Кого вообще нынешняя жизнь устраивает, друг. Я хотя бы жив, сыт и при деле. А рыбалку я и до того любил. Каждые выходные с удочкой сидел. Теперь у меня сплошные выходные навсегда.

— А зимой что делать будешь?

— До зимы ещё дожить надо. Придёт осень, буду думать. Но я верю, что те, кто меня сюда посадил, сами об этом позаботятся. Автобус, к примеру, утеплить можно, печечку в него поставить. С рыбалкой, правда, не выйдет, лёд пробурить некому, но ничего, так поскучаю. Я ведь и до всего этого вахтером работал, так что мне не привыкать. Зато на свежем воздухе.

— И что, тебе совсем не хочется отсюда уйти?

— Так некуда же, друг. Везде одно и то же.

— Откуда тебе знать, если ты не ходил?

— У меня обзор хороший. Сначала народ ещё суетился, бегал туда-сюда, чего-то хотел, куда-то стремился — я кишки отмывать не успевал. А теперь тишина. Вы первые недели за три, наверное. Думаю, друг, все уже поняли, что идти некуда и незачем. Сидят поодиночке, жрут, что бог пошлёт, и ждут зимы, чтобы сдохнуть от холода и голода. Так что идите отсюда, ребятки. Покуда я жив, мост вам не пересечь.

— Ну, как знаешь, — покивал Ингвар задумчиво. — Кто б спорил, а я нет. Каждый сам себе злобное Буратино.

— Кто злобное?

— А, неважно. Это я пацану, он в курсе. Сиди тут, коли нравится, а мы других путей поищем.

— Удачи вам. Не держите зла, ничего против вас не имею.

— Понимаю, работа такая.

— Вот-вот.

— Пойдём отсюда, пацан. Может, я бы его одолел, может, нет, но мы даже пробовать не будем. Моя кувалда против его заточки, схватка на краю бездны, должен остаться только один… Если бы мы кино снимали, то была бы ключевая сцена. С крупными планами оскаленных зубов и выкаченных глаз, дрожащими от напряжения руками, съёмкой снизу, передающей высоту, и драматичной музыкой. И непременно на фоне заката, чтобы у зрителя на широком экране аж дыхание спёрло. У нас всегда так снимают, а вот у вас — нет. У вас герой бы пошёл справку в районной администрации получать. Чтобы пропуск на переход моста выписали. Но поскольку это не кино, то ни битвы, ни справки не будет. У меня на сей счёт другой план имеется.

— Скажи мне, пацан, только честно, ты плавать умеешь? Что ты жмёшься? Нет так нет, стесняться нечего. Не всем повезло вырасти у пруда с бабулей-матросом, которая первым делом швырнула меня в воду с мостков так далеко, как смогла докинуть. Не знаю, стала бы она меня спасать, если бы я тонул, но я поплыл как миленький. Нет, не бойся, на тебе проверять не будем. Я же не бабуля. В общем, это не сильно важно, умеешь ты плавать или нет, потому что форсировать реку вплавь мы не будем. Была такая мысль, не скрою, но, блин, какого чёрта! Если бы я, увидев табличку «Прохода нет», каждый раз разворачивался и уходил, то это был бы не я, а кто-то другой. Может быть, он был бы более приятным человеком, но вы бы с ним вряд ли встретились. Таких не берут в пираты, пацан. Что ты на меня так смотришь, как будто я котёночка в шаурму завернул? Да, я был пиратом. Но, честное слово, именно это моё занятие принесло наименьший вред окружающим. Контрабанда, торговля оружием, спекуляция драгметаллами и посредничество в военных конфликтах малых государств Центральной Африки были куда более токсичными практиками, поверь. А ведь это лишь малая часть моих бизнес-кейсов! Ладно, раз ты такой недоверчивый, расскажу тебе о том, как был капитаном пиратов. Всё равно до вечера заняться нечем. Итак, пацан, как выглядело в нашем исполнении нападение пиратского корабля на мирное судно. Ты небось вообразил себе гром пушек, пороховой дым, стоны пассажиров, истерику пассажирок, крики «На абордаж!» и зажатый зубами кортик? Так вот, ничего этого не было. Во-первых, ни одной пушки у нас не случилось. Ты спросишь: «Что же это за корабль такой, капитан Ингвар?» А я отвечу: торпедный катер «Комсомолец» проекта 123-бис. Реданная посудина с дюралюминиевым корпусом и полным водоизмещением всего двадцать с половиной тонн. Пушек ему не полагалось, мелковат. Штатно монтировали четыре пулемёта ДШК в двух спаренных установках, но, поскольку катер был списанный, то вооружение с него сняли. Мы его купили типа как для рыбалки, как обычный армейский неликвид. В те времена наша самая сильная на свете армия, проиграв страну без единого сражения, — не спрашивай, как так вышло, — распродавала направо и налево всё, что имело хоть какую-то ценность. Поэтому официально мы купили его у военно-морского флота нашей великой державы по цене металлолома, заплатив мимо кассы в два раза больше, потому что катер был в отменном состоянии и выдавал полсотни узлов как с куста. Долго объяснять, причём тут узлы, но, поверь, это довольно быстро. Главное его вооружение — два торпедных аппарата. Это такие толстые трубы вдоль бортов, в каждой из которых — один потопленный при удачном попадании корабль. Поэтому малым размером нашего судёнышка обманываться не стоило. Теоретически, мы могли распрекрасно отправить на дно судно в сто раз крупнее себя. Для пущей зловещести мы его даже перекрашивать не стали, оставив в военном сером с красными звёздами. Только название поменяли.

Раньше у него просто номер был, а мы написали на борту большими буквами «Вальхаллище». И носовую фигуру изобразили. Валькирию, разумеется. Раздвинутыми ногами вперёд. И вот, представь себе, пацан, — идёт по морю супертанкер. Огроменная дурища полкилометра длиной и дэдвейтом под полмиллиона тонн, тащит в своём стальном брюхе несколько миллионов баррелей весьма горючей нефти. И тут к ней на всём ходу подлетает наше «Вальхаллище». «Вот зи фак?» — спрашивает капитан этого монстра, на фоне которого мы как блоха на слоновьей жопе. Я к тому времени поболтался по морям и по-англицки наблатыкался вполне прилично, но тут включал самый жуткий акцент, который только могли вообразить себе зрители голливудского кино про русскую мафию. Как будто отродясь ничего аутентичнее «Ху из он дьюти тудей» и «Ландэн из э капитал оф грэйт британ» не слыхал. «Ви а, — говорю, — из э крэйзи рашн пайрэтс. Энд ю гив сюда олл кэш оф маней. Квикли. Эназер — торпедо аттак и трындец тебе, факин ступид сеа манкей». После чего высаживаем им на борт… Нет, не абордажную команду. Бухгалтера. Правда, в форме НКВД и с маузером. Чисто для имиджа. Он сообщает суммы и номера счетов на Каймановых островах, капитан, очень сильно бледнея лицом, связывается по радио с судовой компанией. Бухгалтер с треском заводит красный кухонный таймер на двадцать минут, ставит его на стол капитану и резвой трусцой возвращается на катер, прихватив по дороге судовую кассу — чисто на сигареты и пиво, там обычно и сотни тысяч баксов не наберётся. Капитан смотрит на таймер и гадает, действительно ли у нас в трубах взведённые торпеды, или мы блефуем. И проверять ему не хочется, потому что репутация у крэйзи рашнз самая что ни есть стрёмная. Потом нам сообщают по радио, что деньги упали на счёт, и мы, прощально гуднув, отваливаем, поднимаясь на редан и выжимая все пятьдесят узлов из двух движков нашей «Вальхаллищи». Таймер оставляем капитану на память о встрече, у нас ещё есть. Это самый неприятный момент, потому что присутствует ненулевая вероятность, что к нам уже летит на всех парах какой-нибудь пограничный эсминец, которому мы на один зуб даже будь у нас на самом деле торпеды. Ах, да, забыл сказать — один аппарат у нас был пустой, а во втором торпеда таки была — но учебная, без боевой части. Мы, конечно, были те ещё отморозки, но всё-таки реально подпалить миллион-другой баррелей нефти — это как-то чересчур. Так что да, мы блефовали. Но всегда удачно. И знаешь почему, пацан? Да потому что это с самого начала был чёртов договорняк! Не с капитанами, конечно, капитаны были нужны только для того, чтобы убедительно намочить под собой стул, зафиксировав факт нападения пиратов. Они и правда лом очком перекусывали, осознав, что могут оказаться на самой большой в мире погребальной ладье, на которой и отправятся, красиво полыхая, в то самое вальхаллище. Договорняк этот выстроили «белые воротнички» из судовых компаний, и был он, по сути, гениальной схемой выдаивания денег из глобальных страховых компаний. Наша роль была самой драматической и далеко не главной. Деньги, которыми «откупались от пиратов», рассасывались со счетов и, за вычетом наших скромных процентов, хитрыми путями возвращались в те же компании, которые их заплатили. А покрывали всё страховые выплаты. И накрылась афера не потому, что нам изменила флибустьерская удача, а из-за того, что её бенефициары в офисах Лондонского Сити стали жить уж совсем не по средствам, потеряли берега и спалились, сдав всю схему. Они присели на много лет, а мне пришлось бежать, сменив континент проживания на более жаркий и унося в клюве то немногое, что удалось спасти от Интерпола. На этом и закончилась моя карьера пиратского капитана. Как видишь, пацан, ни одного моряка при этом не пострадало, а что до страховых компаний… Ну, «онли бизнес», как говорят те же англичане. Страховщики сами хуже пиратов, это тебе любой моряк подтвердит. А сейчас, пацан, я советую тебе лечь подремать, потому что ночью спать нам, возможно, не придётся.

Ночью спят олень и лось,

дрыхнет всяка птица.

Ночью бы и мне спалось,

только вот не спится…

***

— Просыпайся, пацан, пора. Да, я вижу, что темно. В этом и смысл. Одевайся и куртёшку накинь, там прохладно. Давай, продирай глаза, а лучше сразу умойся. Я знаю, что ты не фанат гигиены, но умывание бодрит. А я пока инструмент подготовлю. Да, вот эту штуку обмотаю вон той штукой, будет увесисто, но мягко. Мы же не хотим никому навредить? В смысле, больше необходимого. Придержи вот тут, я затяну узел. Вот, готов «Дубинал Миротворец», табельное оружие ночных гуманистов. А то ишь, выдумали, мост приватизировать! Готов? Проснулся? Тогда пошли потихонечку. Инструмент я собрал, какой нашёл здесь и на барже, он весь рюкзак занял, так что нести еду, воду и одеяла придётся тебе. Я из обивки матраса скроил мешок, на, примерь. Выглядит так себе, но я не швея. Нормально? Не трёт, не давит? Лямки из ремня безопасности, я его в брошенной машине срезал. Жестковаты, но зато широкие и прочные. Попрыгай. Как зачем? Обязательно надо попрыгать, вдруг звенит? Вот, нормально всё. Я уже прыгал, у меня тоже всё хорошо. У нас с тобой, пацан, тайная стеллс-операция ниндзя-стайл, так что шуметь нам нельзя. А если бы ты спросил, кто такие эти ниндзи, то я бы тебе ответил, что это хитрые засранцы, которые гадили по мелочи самураям.

Самураи — узкоглазые воины, двинутые на всю башку своим «бусидо». Такой кодекс чести в виде набора инструкций, чего воину можно, а что западло. Чашки, например, расписные иметь западло, а бошки крестьянам рубить ни за хрен можно. Причём крестьянину защищаться было от него никак нельзя. Захотел этот самурай тебе башку срубить, чтобы новый меч на заточку проверить, — изволь подставлять шею с поклоном. Потому что у них бусидо, а сами они, значит, воины — буси. Вот народные массы и выделили изнутри себя умельцев, ниндзя. Мечом их сражаться никто не учил, а стоил тогда меч столько, что всей деревней не укупишь. Приходилось импровизировать — например, пойдёт такой самурай в сортир посрать, кимоно размотает, над дыркой присядет, булки расслабит, и тут ему прямо оттуда бамбуковое копьё по самые гланды — нась! Это ниндзя там сидел, дышал через трубочку, ждал своего часа. Ну и всякие другие подлые приёмчики — типа ядовитых дротиков из духовой трубки и тому подобных безобразий.

Вышло солнце из-за Фудзи,

по реки поплыли буси.

Это ниндзя из сортира

им устроил вроде тира…

— В общем, дубина народного гнева нахлобучивала прислужников эксплуататорского класса, как нам в школе объясняли немного по другому поводу. Слезай с борта, я поймаю. А теперь не шумим, до моста идём тихонько. Надо только… Да блин!

Метнувшееся из кустов с гортанным хриплым криком тело сбило Ингвара на землю, и они покатились в тень, под борт катера, куда не доставал свет луны.

— Ах, ты! Да чтоб тебя! Кончай царапаться, дура! Ногти когда стригла вообще? Вот же балда лысая… Нет, не вырвешься, только руку себе вывихнешь! Блин, пацан, про неё-то мы забыли! Видать, разбудил своим трёпом и оказался слишком близко. Вот ты упёртая, покалечишься же, балдосья! Пять лет принудительного спортзала это вам не шуточки! Слушай, пацан, что с ней делать-то? Я её в захвате держу, но, если отпущу — опять кинется. Силы в ней как в перепёлке, но энтузиазм прямо берсерковский. Потом расскажу, кто это, если не забуду. Эх, не для тебя ковалось оружие возмездия, лысое ты недоразумение, но что поделать… Пацан, подай мою дубину. «Дубинал Миротворец» мой, он куда-то в кусты отлетел. Да не бойся, я её держу. Пусть шипит и плюётся, не обращай внимания. Давай сюда. Да рукояткой, что ты тупишь! Ага. Н-н-на! Всё, общий наркоз, считай, провёл. Да не переживай ты так, у меня рука лёгкая. Как комарик укусил. Сейчас пощщупаю… Шишка будет здоровая. Ого у неё шрамов на лысой башке! Ей что, мозг по гарантии заменяли? Похоже, не помогло…

Ничего, полежит, оклемается. Подержи дубинал, отнесу её в кусты, чтобы не обидел кто ненароком. Ишь, худая какая, и не весит-то почти ничего, а туда же, драться. Неспортивная штука этот ваш агрорадиус, никак весовую категорию не учитывает. О, вот где у неё лёжка-то. А так со стороны и не заметишь. Это для маломерных судов будочка, в ней лодка, наверное, хранилась. Мне было бы тесновато, а ей ничего, даже уютно тут, смотри. Свила гнёздышко. Женщины — они такие, все обуючивают. Даже если сами с лысой башкой и уехавшей в даль кукухой. Где там у тебя в мешке концентраты? Достань парочку. Положу в компенсацию нанесённой травмы. Жалко её, бестолочь лысую, но, боюсь, больше мы ей ничем помочь не сможем. Со вкусом чего? Пулинии? Выдумают же… Больше таких нет? Ну и хорошо. Теперь не узнаем какова на вкус хотя бы эта гадость. Всё, пошли к мосту, только молча. Нет, это я не тебе говорю, это я себе говорю. Заткнулись и потопали!

***

— Так, пацан, — прошептал Ингвар еле слышно, — на наше счастье, бессонницей Димитр не страдает. Отсюда слышу, как храпит. Ты стой пока тут, карауль вещи, за черту на всякий случай не заступай. Где там мой «Миротворец»? Держи пальцы крестиком, чтобы этот вахтёр не проснулся. Зачем? Суеверие такое. Неважно, оно не работает, я в детстве сто раз проверял. Тишина в аудитории! Пошёл.

Мужчина, осторожно ставя ноги, медленно двинулся к автобусу. Храп на секунду прекратился, он застыл, но Димитр, видимо, перевернувшийся на другой бок, засопел снова. Ингвар аккуратно, сантиметр за сантиметром, отжал прикрытую дверь в салон и скрылся внутри. Через секунду храп прекратился, как обрезанный.

— Пацан, иди сюда, — позвал Ингвар нормальным голосом, выйдя обратно. — Миротворческая миссия увенчалась полным успехом. И вещи волоки, есть у меня одна идея… Давай сюда мой рюкзак. Тяжёлый, да, а как ты думал? Инструменты же. Вот это, например, называется «болторез». Ну-ка, задери на нём рубашку. Да не бойся, я его качественно отмиротворил, минимум до утра проваляется. Вот так — щёлк, и всё.

Оковы тяжкие падут,

темницы рухнут, и свобода,

вас встретит радостно у входа,

её проблемы не гребут…

— Да, пацан, я знаю, что его всё устраивало. Но теперь у него есть выбор. Иногда это что-то меняет, иногда нет. В конце концов, если ему тут так хорошо, может сидеть и дальше, просто не на цепи. Это его ни к чему не обязывает. А мы с тобой пойдём, у нас свой путь.

***

— Что тебе сказать, пацан? — сказал Ингвар выныривая из темноты подпалубного пространства, — насколько можно разглядеть при свете зажигалки, эта посудина небезнадёжна. Требует ремонта, но ничего фатального. Немного подконопатить, и на воде держаться будет. На пару дней работы, говорить не о чем. Это, так сказать программа-минимум. Столкнуть в воду и плыть по течению. Но если мы, как настоящие морские волки, хотим не плыть, а идти — плавает, знаешь ли, другая субстанция, — то есть и более интересные перспективы. Но об этом утром, а то у тебя, я вижу, уже глаза закрываются. Кают как таковых тут нет, просто две откидные койки в рубке, но и это лучше, чем под кустом. Пойдём, уложу тебя, до рассвета не так уж долго осталось.

***

— Вставай, лежебока! Завтрак сам себя не съест! Дивный вкус окулимии ждёт тебя! Я до последней ложки размышлял, на что это похоже, но так и не смог выбрать между манной кашей с тёртым хреном и сырниками с горчицей. Что-то среднее между этими двумя кулинарными шедеврами. Иди ешь пока не остыло, в холодном виде запихать это в себя будет ещё сложнее. А пока ты питаешься, я поделюсь с тобой прекрасной — или не очень — новостью. Она состоит в следующем: на этом катере есть мотор, и он на вид исправен. Аккумулятор, правда, мёртвый, это я сразу проверил, но маленький дизелёк и «с кривого стартера» завести можно. Я тебе покажу потом, про что речь, но пока поверь на слово — шансы есть. Это прекрасная новость. Не очень прекрасная — в баке сухо. В общем, та самая палка о двух концах — если мы найдём солярку, то будем кум королю. А если не найдём, то у нас в трюме никчёмная железяка весом в полтора центнера, которую нам придётся тащить с собой, потому что выкинуть сил не хватит. Но я, пацан, настроен оптимистично. Солярка хранится долго, найти её можно в баках грузовиков. Брошенных машин много, поскольку ехать на них теперь некуда — ни дорог, ни мостов. Шланг, канистра, немного упорства — и у нас крутой теплоход, а не плавучий мусор. Поэтому наш план на сегодня — разведка окрестностей на предмет того, что где плохо лежит. Что нам нужно? Смола и пакля, это раз. Корпус деревянный, наборный, слегка подрассохся. Стащим на воду — размочим, но, чтобы сразу не потоп, надо прошпаклевать. Солярка, моторное масло, новый аккумулятор — это два. Можно разряженный, на ходу зарядим. Какой-нибудь жратвы в дорогу — это три. Наши запасы условно съедобных концентратов уже показывают дно, потому что брал я их в расчёте на одного едока, а нас теперь двое. Ты хоть и маленький, а жрёшь как большой. Извини, это не претензия, кушай на здоровье, только надо сперва найти, что. Доел? И как тебе окулимия? Не говори, я по лицу вижу. Вот и мне так же, а что делать? Мой посуду и пойдём на разведку, потому как мародёрка сама себя не проведёт.

***

— Эй, вы, на катере!

— Кто это орёт, пацан? Это же наш друг Димитр! Очухался уже. И не лень ему глотку драть с моста? Чего тебе надо, вахтёр хренов?

— Поднимись, а? Поговорить надо. Не хочу орать на всю округу.

— А сам что не спустишься? Не на цепи же теперь?

— Поднимись, трудно тебе, что ли?

— Да не особо. Ладно, пацан, давай прогуляемся. Всё же мы с ним обошлись не очень ласково, имеет право претензии высказать. Извинюсь. Человеку приятно, а мне не сложно. Эй, ты! Не ори, уже идём!

— Это вот этим ты меня приласкал? — мрачно спросил Димитр, глядя на обмотанную тряпками дубинку. — И ведь, главное, сам же идею подал…

— Будьте знакомы, «Дубинал Миротворец». Боевой артефакт первого уровня. Плюс пять к гуманизму и плюс десять к убедительности в диалогах.

Ингвар и мальчик остановились у черты, поэтому разговаривать приходится громко.

— Да уже познакомились, как я понял… — сказал вахтёр, потирая затылок. — Ты мне вот чего скажи, ты зачем цепь снял?

— Из принципа. «Свобода лучше несвободы наличием свободы». С детства ненавижу клетки, поводки и ошейники. Я ещё пацаном как-то соседского пса с цепи спустил. Он первым делом передушил у соседа всех кур и загнал кота на дерево, но я собой гордился. Пока бабка меня ремнём не выдрала. А в чём проблема?

— Не знаю, что делать теперь.

— Тебя же всё устраивало? Ну так ты в той же позиции минус цепь. Зимой сможешь спускаться на лёд, бурить лунки.

— Так-то оно так, но отчего-то неспокойно теперь. Так-то сидел в гармонии — и не могу уйти, и не очень-то хочется. Оно и теперь не особо хочется, но ведь могу же!

— Нереализованный потенциал покоя не даёт?

— Что-то в этом роде, да. Свербит проклятая мыслишка: «Тут-то, конечно неплохо, но вдруг где-то лучше?» Нет, я на тебя не в обиде, друг. Всё понимаю — и пройти тебе надо было, и я сам подставился, и цепь ты из лучших побуждений снял… Спасибо, что не грохнул, опять же, а просто вырубил.

— На здоровье. Обращайся. «Дубинал Миротворец» всегда к вашим услугам. Я бы тебя и вовсе не тронул, обошёл бы, пока спишь, но пацан у меня уж больно неловкий. Побоялся, что нашумит и разбудит.

— Всё равно, друг, зря ты с цепью так. Раньше я точно знал, что не я такой, а жизнь такая. Не я её выбрал, она меня. А теперь, если останусь, изведусь от того, что зассал уйти. А если уйду, то от того, что не остался. Нельзя так с людьми, друг. Не надо помогать тем, кто не просит.

— Извини, — пожал плечами Ингвар. — Хотел как лучше. Чем-то ещё могу помочь?

— Слушай, — спросил смущённо Димитр, — у тебя же там инструменты, в рюкзаке, да?

— Они самые. Наши руки не для скуки и всё такое.

— Найдётся кусок толстой проволоки и пассатижи?

— Насколько толстой?

— Чтобы руками не разогнуть.

— Есть такая.

— Поделишься? Пассатижи верну.

— Ну, в принципе…

— Да ты ещё найдёшь, в руинах хлама хватает!

— Ладно, держи. Такого куска тебе хватит? — Ингвар вытащил из рюкзака просимое и осторожно задвинул за черту.

— Да, спасибо, то, что надо. Отойдите назад.

Димитр подошёл, подобрал проволоку и инструмент и вернулся на место. Там он взял обруч на цепи, аккуратно приладил его обратно на пояс и стал, сопя, скручивать проушины проволокой.

— Ты что это делаешь? — спросил Ингвар с интересом.

— А на что похоже?

— Что ты себя обратно на цепь сажаешь.

— Проволока толстая, без пассатижей не раскрутить, а пассатижи я тебе верну, потому что обещал. Так что, друг, я и рад бы отсюда уйти, а никак. Непреодолимые жизненные обстоятельства, понимаешь?

— Чего не понять. Яснее ясного.

— Спасибо за душевную чуткость, друг. Вы, я вижу, на катерочек нацелились? Поплывёте отсюда?

— Есть такое дело. Плыть — оно всяко лучше, чем ногами топать.

— Тогда я вам удочку подарю. На память. У меня есть лишняя. С моста удить коротка, а вам, с борта, в самый раз будет. Отходите, сейчас принесу вместе с пассатижами.

— А вот за это спасибо, Димитр. Это просто царский подгон! Будем рыбку кушать и тебя вспоминать.

— Да ладно, друг, не за что. Ты же, пока я без сознания валялся, мог и удочку, и вообще что угодно взять. Но не взял. Так что пользуйся. Удачи вам, ребятки, но на мост больше не лезьте. Я теперь умный, сторожков понаставлю — мышь не проберётся! Теперь только вплавь. Кстати, сегодня утром какая-то лысая тётка выше моста переправлялась. Течение, вода холодная – а ей хоть бы что. Вылезла на берег, отряхнулась как собака – и в кусты. И что людям на том берегу не сидится?

***

— Вот видишь, пацан, — сказал Ингвар, когда они вернулись на катер, — хочешь как лучше, а получается как всегда. Каждый сам кузнец своей решётки. Но зато у нас теперь есть удочка!

Дай кому-то рыбу —

будет сыт весь день.

Ну, а мне рыбачить

никогда не лень!

— На сегодня все дела откладываются, пацан. У нас рыбалка!

— Что, хорошо пахнет? Это тебе не каша химическая, пацан. Из приправ у нас, правда, одна соль, зато рыба свежая. Вкусно? То-то же. Запёк на костре, пока ты дрых. Да, кости, а что ты хотел? Речная рыба костлявая. Ешь аккуратно, и всё будет в порядке. Эх, муки бы да маслица… И сковородка не помешала бы. Про лук и лимон я уже не говорю. Да, я умею неплохо готовить, а что такого? Я тебе скажу, пацан, что мужик должен уметь по возможности всё. Никогда не знаешь, где тебя застанет апокалипсис. Будь у меня оружие дальнобойней кувалды, я бы охотиться попробовал. Да хоть на собак. Что ты кривишься? На вкус так себе, но мясо есть мясо. А если смущает этический момент, то я тебя уверяю — они так расплодились не на вегетарианской диете. Не к обеду будь сказано, но угадай, чьё мясо внезапно стало самым доступным? К зиме бродячие стаи станут серьёзной проблемой для выживших. Собаки людей не боятся, это вам не волки. Были у вас тут волки, пацан? Впрочем, откуда тебе знать про волков, ты парень, по всему видать, городской. Разве что из сказок? У вас вообще сказки были? Были, наверное, как же без сказок… Они объясняют детям, что мир — это не только мама с папой, но и куча всякого опасного говна типа волков. Показывают опасность доверия и учат не быть лохом. Вот, скажем, Красная Шапочка и Серый Волк. Сказка такая. Там девочка возрастом, наверное, как ты идёт через лес в красной шапке. Зачем в красной? Ну, не знаю. Защитная мимикрия, я думаю. Как у жуков. Знаешь, что красные жуки такие заметные, потому что невкусные? Птицы их не клюют. Но есть другие жуки, вкусные, которые приспособились под них маскироваться, надеясь, что птицы не очень разбираются в энтомологии. Нет, я не знаю, почему тогда не все жуки красные. В природе много загадок. Может быть, с девочками это тоже работает, и каждому волку мама в детстве говорила: «Не ешь девочек в красных шапках, от них одни неприятности». Но этой девочке попался волк, который плохо слушал маму, а может быть, вырос сиротой, как я, пропустив много жизненных уроков.

«Привет, говорит, девочка в красной шапочке. Что-то я слышал про таких как ты, но никак не могу припомнить… Ты вообще кто?» А она ему такая: «Зовут меня Красная Шапочка, потому что у меня красная шапочка. Мама меня так назвала для удобства — на ком шапка, та и дочь. Так что шапочку я не снимаю даже когда сплю, потому что без неё у меня проблемы с самоидентификацией». «Это ещё ничего, — завидует Серый Волк, — нейминг неоднозначный, но чёткий. Меня, вон, вообще Серым Волком зовут, как будто остальные волки не серые. А чего ты одна по лесу бродишь? Тут и сожрать могут как здрасьте». «А это, — говорит Шапка, — мама моя придумала. Та самая, которая меня Красной Шапочкой назвала. Напихала в корзинку пирожков и отправила в лес. Типа там бабушка без выпечки страдает. Понятия не имею, что вдруг за бабушка такая, почему она живёт в чаще леса одна, и чем питалась до этого, но с моей мамой не спорят. Наверное, поэтому у меня папы нет». «Но ведь в лесу небезопасно, девочка! Вдруг тебя тут кто-нибудь съест? — облизнулся Волк. — Неужели твоя мама об этом не подумала?» «Может, у неё запасная шапка есть. А девочки вообще ни разу не дефицит». «А пирожки-то хоть с чем? Запах у них странный…» «Я чот зассала спрашивать, Серый, и тебе не советую. Когда внезапно обнаруживается, что у тебя в лесу есть бабушка, лучше не уточнять, чем именно её кормят. Можно случайно узнать что-нибудь лишнее». «Как интересно, — говорит Волк. — Я бы тебя, конечно, сожр… то есть проводил бы, как галантный кавалер, но уж больно ты загадочная. Чувствую, надо доразведать обстановку. Где там, говоришь, бабушка твоя живёт?» «Сначала по дорожке, потом по тропинке, потом по кустам, потом по бурелому через овраги, а там уже только болото перейти. Мама сказала, легко найду, главное — не забывать, что мох на деревьях с севера. Ну, в основном. А тебе зачем?» «Просто географией с детства интересуюсь. Знаешь, например, столицу Замбии?» «А что такое Замбия?» «То же самое, что Северная Родезия, и почти то же самое, что Ньясаленд. И столица там Лусака. Та ещё дыра. Ну ладно, я побежал, география сама себя не выучит!» В общем, Красная Шапочка пошла дальше по дорожке, а Серый Волк ломанулся напрямки, потому что с географией у него, и правда, неплохо было.

Добежал он до бабушкиной избушки, огляделся, принюхался — выглядит стрёмно, но уж больно жрать хочется. Постучал, значит, в дверь. «Кого это там принесло?» — спрашивает изнутри таинственная бабушка. «Доставка пирожков! — соврал Волк. — Открывайте, бабуля, пока заказ не остыл. Чаевые включены в стоимость, и не забудьте пять звёздочек в приложении поставить». «А где форменный головной убор? — не верит бабушка. — Не вижу в окно ничего красного!» Не буду уточнять, чем там красным ей волк в окно помахал, но то ли бабуся очки потеряла, то ли очень по пирожкам соскучилась… В общем, дала доступ в помещение: «Дёрни, деточка, за верёвочку, дверца-то и откроется. Только растяжку сперва сними, а то опять одна шапка останется…» И тут бы Волку сообразить, что добром это не кончится, но у хищников мозг маленький, а аппетит большой. Как он там с бабкой обошёлся — история смутная. Не то целиком проглотил, не то в заложницы взял, не то на десерт оставил. А сам бабкино бельё надел и в её койку улёгся, извращенец мохнатый. Тут как раз и Красная Шапочка добралась. «Тук-тук, — говорит, — не тут ли обитает матриархальный архетип, который от меня всю жизнь скрывали, не исключено, что из лучших побуждений? Вот пирожки в корзинке, но прошу учесть, что я только средство доставки и за начинку не отвечаю». «Да-да, — говорит Волк, — там гибкий тросовый привод дверного стопора оборудован. Дёрни за верёвочку и входи, растяжку я уже снял… сняла то есть». Красная Шапочка внутрь шнырь, глядь — в кровати некий объект. То, что, даже увидев волчью морду в чепце, девочка не удивилась отсутствию семейного сходства, многое говорит о её матери, но некоторые подозрения всё же закрались. «Бабушка-бабушка, — спросила Шапка, — а что это у тебя такие уши волосатые? И харя небритая? И под одеялом что-то выпирает? А ты точно бабушка, а не дедушка?» «Так, — ответил Волк, — отставить хейтить меня за внешность! Я себя идентифицирую пожилой женщиной, одинокой, но симпатичной. Имею право. Подойди-ка поближе, внученька! Сольёмся в экстазе родственных чувств…» И стала бы Красная Шапочка очередной жертвой семейного насилия, но тут в дверь пробили с ноги: «Стоять! Работает спецназ «Дровосеки»! Руки в гору! Пирожки к осмотру! А теперь достаньте ваши зубы и медленно положите их на полку…» И как волк ни уверял, что это ошибка, что он не бабушка, что пирожки ему подбросили, как ни кричал: «Вы не того взяли!» — всё равно скрутили. А слушал бы в детстве маму — знал бы, что от красных шапок надо держаться подальше… Доел рыбу? Вот и молодец. В рыбе фосфор, для мозгов полезно — так бабуля говорила, а она разбиралась если не в химии, то в рыбе точно. Завтра ещё наловлю, а сегодня у нас по плану светские визиты. Что глаза выпучил? Спать надо меньше! Пока ты ухо давил, у нас гости были. Один гость, конечно, парой тут только мы с тобой ходим. Встал вон там, где сарайчик, и давай выспрашивать — чьих мы будем, с какого района, кого знаем, кто за нас скажет и всё такое. Вежливо так, но с намёком. А пуще всего ему любопытно было, почему мы с тобой рядышком ходим и глотки друг другу не перекусываем. Я ему сразу: «С какой целью интересуешься, добрый человек?» А он сообщает, что у них тут ажник община, эту территорию они считают своей, и мост они считают своим, и Димитра они там не зря посадили. А мы тут влезли как в жопу без мыла, да ещё и катерочек прихватизировать хотим. Что на такие предъявы можно ответить, пацан? Только то, что нас они веслом не гребут. В предельно доступной форме с использованием богатой образной лексики. Пояснить, где и в какой позе я наблюдал его имущественные и территориальные претензии. А также указать пешие маршруты, по которым он может отправиться с жалобами на нашу неделикатность. Мужик оказался не дурак, сразу понял, что не прокатило, и перешёл к конструктивному диалогу. Им нужна разовая помощь кого-то, кого не клинит на агрорадиусе, нам нужны материалы для ремонта катера и солярка. Он уверяет, что у их общины есть всё это, а также многое другое. Жратва, например. В этом я склонен ему поверить, потому что Димитра-то они кормят. В остальном… Серединка на половинку. Что-то ему от нас надо, чем-то они готовы расплатиться, а там будем поглядеть. Так что готовься, пойдём в гости. Как готовиться? Ну, не знаю… Руки хотя бы помой. Парадных одежд у нас всё одно нету, да и вряд ли у них строгий дресс-код. Мне вообще страшно любопытно, как им удалось создать «общину», когда людям друг к другу близко не подойти. Впрочем, скоро узнаем — вон, видишь, чешет по берегу наш проводник.

— Здравствуйте, уважаемый Ингвар.

— И вам, уважаемый Тодор, не чихать.

— Подскажите, как я могу обращаться к вашему юному спутнику?

— Никак. Незачем вам к нему обращаться.

— Как скажете. Вы готовы отправиться в наш лагерь? Я провёл необходимую подготовку. Простите, что не позвал сразу, но в сложившихся условиях лучше предусмотреть все возможные инциденты. Мы не зря перекрыли мост — любой случайный человек может нарушить хрупкое равновесие, даже того не желая.

— Вам виднее. Мы не против прогуляться, погода вроде хорошая.

— В таком случае, старайтесь, пожалуйста, не приближаться ко мне ближе, чем сейчас. В нашей общине я выступаю переговорщиком, потому что у меня самая маленькая триггерная дистанция, всего двадцать два метра. В отношении остальных будьте тем более внимательны. Впрочем, я вам всё покажу. Прошу вас следовать за мной, соблюдая, разумеется, обозначенный интервал.

— Не верю я ему, пацан, — сказал тихо Ингвар, косясь на идущего далеко впереди мужчину, — я людей повидал, и, как по мне, этот с гнильцой. Надеюсь, тот, кто его послал, будет поадекватнее. Впрочем, всегда можно просто развернуться и уйти, я ему ничего не обещал. Сами поищем то, что нам нужно. И всё же, как им удалось сорганизоваться в таких условиях?

— Вот здесь мы разместились, — показал широким жестом Тодор.

— Аэродром?

— Летать некому и некуда, а здесь много свободного пространства. Полосы сильно пострадали, самолёт уже не сядет, но для наших целей ровных участков достаточно. Видите эти домики?

— Скорее, будочки.

— Это транспортные контейнеры для авиаперевозок, их много на складе грузового аэропорта. Они пластиковые на колёсиках, прочные, но лёгкие, поэтому их может перемещать даже один человек. Как вы наверняка понимаете, именно невозможность коллективного труда усложняет задачу выживания. Борьбу с этим поставила во главу угла наша община.

— И как успехи?

— Пока невелики, — признал Тодор, — но есть некоторые многообещающие тенденции. А пока — видите эти линии на бетоне? Они обозначают триггерные дистанции тех, кто живёт в этих модулях. Не пересекайте их, это небезопасно, как для вас, так и для них. Но вы можете приветствовать их дистанционно, у нас это считается хорошим тоном.

Тодор помахал рукой сидящему возле прорезанного в стенке контейнера окошка мужчине, тот помахал ему в ответ. Проведённая краской линия задавала дистанцию метров пятьдесят, чтобы поговорить, им бы пришлось орать во всю глотку.

— Между триггер-зонами, как вы видите, оставлены проходы. По ним люди перемещаются. Это требует ответственного поведения, важно следить, чтобы дорожка была свободна. Для этого человек, который отправился, например, в санитарный модуль, поднимает специальный знак. Посмотрите туда, видите?

— Шар на палке?

— Да, именно. Пока он поднят, этот проход считается занятым. Вернувшись, член общины опустит его, дав возможность пройти следующему. Размещение спланировано так, чтобы проходов было много, а их конечные пункты дублировались на достаточных дистанциях. Но люди, разумеется, стараются свести передвижения к минимуму. Большая часть текущих потребностей обеспечивается без необходимости перемещения.

— Это как? — заинтересовался Ингвар.

— Например, раздача еды и воды, а также вывоз мусора осуществляются централизованно. Дежурные раз в сутки обходят личные пространства с тележками, не пересекая, разумеется, их границ, развозят продукты и собирают отходы, включая, хм, биологические. Однако действующих душевых комнат всего две, и их посещение организовано по строгому плану. Заполнение баков с водой также осуществляется дежурными, которые меняются по графику. Таким же образом гарантируется удовлетворение иных потребностей, а также участие в научной и технической деятельности общины.

— У вас и научная деятельность ведётся?

— Разумеется. Мы активно ищем пути преодоления разделяющего нас пространства. Но об этом лучше разговаривать не со мной, я лишь скромный посыльный, которому повезло иметь небольшую триггерную дистанцию.

— Но ведь это бессмысленно, — удивился Ингвар, — если тот, с кем вы пытаетесь общаться, имеет агрорадиус… то есть триггерную зону больше вашей, то вы всё равно не сможете подойти ближе!

— Не совсем так, — уклончиво ответил Тодор, — но у нас ещё будет время это обсудить. А сейчас мы у зала переговоров. С вами будет говорить наш руководитель. Это незаурядный человек, упорству и тщательному планированию которого мы обязаны существованием нашей общины, дающей надежду на выживание всему Человечеству! Вам туда, а я отойду в сторону, чтобы вы могли пройти. Желаю продуктивного общения!

— Какой-то он мутный, — прошептал Ингвар, заходя в перекосившийся, но в основном целый самолётный ангар. — Попомни мои слова, пацан, где мягко стелют, там жёстко спать. Я бы уже сейчас свалил, но уж больно любопытно на их главнюка посмотреть. Вдруг дельное скажет. А нет — откланяемся и пойдём себе восвояси, делов-то. Заставить они нас не могут. Чем хорош агрорадиус — нападать можно только поодиночке и только в режиме берсерка. А, да, я тебе так и не рассказал, кто это, напомни при случае. В общем, если бы не это, я бы уже свалил, а так — чего бы не послушать?

В пустом пыльном ангаре у дальней стены стоит массивный письменный стол начальственного вида. Примерно посередине помещение разделено высокой редкой сеткой. Перед ней стоит стул, рядом с ним тумбочка с массивным чёрным телефоном без диска. За столом сидит плохо различимый на таком расстоянии мужчина, его черты скрадывает тусклое освещение через пыльные узкие окна под потолком.

— Если у него такой агрорадиус, пацан, то это какой-то нереально злой мужик… — покачал головой Ингвар, но всё же сел на стул и снял трубку. — Алё, как тебя там…

— Называйте меня Митрид.

— Привет, Митрид. Чего надо?

— Мне доложили, что вы двое не имеете триггерной дистанции и можете подходить друг к другу вплотную. Это так?

— Как видишь. Даже потрогать могу, — Ингвар потрепал мальчика по встрёпанным волосам, — хотя руки потом лучше помыть.

— Относится только к этому ребёнку, или вы можете подойди к любому человеку?

— Могу, но смысл? Он-то всё равно кинется.

— А если человек будет… Скажем так, зафикисирован? Без возможности броситься? Но при этом в сознании? У вас всё равно не возникнет триггерная агрессия?

— Ну, если он будет в меня плеваться, могу дать воспитательный подзатыльник. Но кусаться не кинусь, если ты об этом.

— Вы знаете, в чём причина вашей уникальной устойчивости?

— Знаю.

— В чём?

— Не твоё дело. Говори, чего тебе нужно, да мы пойдём. Нам ещё катер чинить.

— Точно, катер. Это наш катер, и мы не отдадим его просто так.

— А и спрашивать не буду. Даже если у вас есть документы на право владения. Есть? Я так и думал. Нет у вас ни фига. Да и не нужен он вам. Был бы нужен — починили бы и пользовались, а так он просто разваливается на мели. Куда вы на нём поплывёте, я вас умоляю?

— А вы?

— А я с детства люблю речные прогулки. Такой каприз.

— Послушайте, Ингвар. Вас ведь Ингвар зовут? Мы не просто так выживаем. Мы ищем решение! Проводим эксперименты, исследуем проблему, пытаемся выработать способ не утратить наше сообщество даже в таких условиях. Помочь нам — долг всякого разумного человека!

— Я у вас ничего не занимал и ничего не должен.

— Вам безразлично, выживет ли Человечество, или вы не верите в наш успех?

— Оба ответа верные. И на Человечество ваше мне плевать, и вас ни в грош не ставлю.

— Но почему?

— Потому что линии с маршрутами вы, конечно, забавно придумали, и централизованную раздачу жратвы я всячески одобряю, но это не решает главной проблемы.

— Какой?

— Воспроизводства населения. Вы можете ходить по разметочке и горшки по графику выносить, но детей вы так не сделаете. А значит, всё это бессмысленное затягивание агонии. В общем, развлекайтесь, как хотите, но без меня.

— А если мы оплатим вашу помощь? Тодор говорил, что вам нужен материал для ремонта корпуса катера и солярка? Бочка солярки есть в гараже аэропортовской техники, он уцелел, всё остальное в ремонтном доке малых судов. Мы хорошо разведали местность, провели учёт и перепись ресурсов и знаем, где что лежит. Коллектив продуктивнее одиночки даже сейчас. Мы дадим вам всё необходимое для вашего путешествия — топливо, расходники и запчасти, продукты, снаряжение. У нас есть даже небольшой трактор, им тут чистили от снега взлётные полосы. Мы вывозим на нём отходы, но им также можно снять с мели катер. Что вы на это скажете, Ингвар?

— Скажу, что оплата вперёд.

— Вы нам не верите? Почему?

— Потому что у вас великие цели. А люди с целями не стесняются в средствах. Как ты справедливо заметил, коллектив эффективнее одиночки, и я не смогу принудить вас к выполнению обещаний после того, как сделаю то, что вам нужно. Поэтому прошу плату вперёд.

— Но что вам помешает, получив всё это, просто удрать?

— Хм… Моё честное слово? У меня нет повода его нарушить, потому что я не спасаю Человечество, а просто мимо проходил. Либо вы мне верите, либо нет. В последнем случае позвольте откланяться. Не так уж мне нужен этот катер — я о нём ещё вчера не знал и дальше без него проживу. По берегу гулять тоже вполне прикольно.

— Хорошо, — согласился после долгой паузы Митрид. — Я распоряжусь, чтобы вам доставили всё необходимое.

— И что от меня потребуется взамен?

— Ничего сложного. Оказать помощь людям, которые в ней нуждаются, но не могут принять из-за триггерной агрессии. Мы можем их зафиксировать и обездвижить, но не можем подойти, потому что триггер работает в обе стороны. У вас нет триггерной агрессии, вы сможете к ним приблизиться.

— Лекарство, что ли, дать?

— Нечто в этом роде, да.

— Так почему они сами его не примут?

— Долго объяснять, потом увидите. Материалы доставят к вечеру, надеюсь, вы не станете затягивать с ремонтом. До встречи. Передайте Тодору, чтобы зашёл ко мне.

— Тебя там ваш главный кличет, — сообщил Ингвар ждущему за пределами агрорадиуса «переговорщику». — А мы дорогу сами найдём.

— Нет-нет! — тут же возразил тот. — Вы не знаете маршрутов, условных знаков и так далее! Это очень опасно! Можно вызвать цепную реакцию неконтролируемой агрессии, будут жертвы! Я прошу вас, дождитесь меня, я быстро! Только от двери отойдите, чтобы я мог войти.

— Не нравится мне здесь, пацан, — сказал Ингвар, когда Тодор забежал внутрь ангара. — Нет ничего опаснее людей с Великой Миссией. С любой Великой Миссией. Потому что берегов такие вообще не чуют. «Вижу цель — не вижу препятствий!» А вот самураи, о которых я тебе рассказывал, говорили: «Нет цели, есть только путь». И, хотя они тоже были те ещё засранцы, в этом я с ними согласен. Важно не только куда ты идёшь, но и как.

— Ваш вопрос решён положительно, — сообщил Тодор, вернувшись. — Следуйте за мной, пока мы не покинем территорию общины. Митрид — великий человек, и если вы этого ещё не поняли, то вскоре убедитесь. Это всё, — мужчина обвёл рукой тщательно размеченное краской бывшее взлётное поле аэропорта, — его заслуга. Сам он, к сожалению, вынужден держаться отдельно, у него очень большая триггерная дистанция, но он заботится о том, чтобы все остальные могли воспользоваться преимуществами жизни общиной. В то время как люди во всём мире гибнут поодиночке…

— …Вы загибаетесь колхозом, я понял, — перебил его Ингвар. — Скажи-ка мне лучше, товарищ, а почему ваши счастливые граждане на привязи сидят? Я, пока тебя ждал, пригляделся: как кто куда от своего ящика отойдёт, за ним верёвка тянется. Это зачем? Чтобы они от своего коллективного счастья в бега не дёрнули?

— Это для их же безопасности, — недовольно сказал Тодор. — Для предотвращения цепной реакции срывов. Если кто-то ошибётся в маршруте, или не заметит предупреждающего знака, или перепутает направление, он может случайно зайти в чужую триггерную зону или зацепить кого-то своей. Может произойти так, что в процессе выплеска агрессии оба сместятся с территории, попав в триггер-зону кого-то третьего. Тот, в свою очередь, тоже начнёт неконтролируемо перемещаться… Представляете, что тут начнётся?

— Массовое побоище, — кивнул Ингвар.

— Именно! Но добровольно используемые членами общины поводки-ограничители позволяют свести риски к минимуму — даже если произойдёт ошибка, её последствия затронут только непосредственных участников эксцесса. Я же говорю, всё продумано! Митрид великолепный организатор и ответственный руководитель!

— Глубоко лижешь, одобряю, — кивнул Ингвар. — Но стоит ли оно того? Распихать по коробочкам, привязать на верёвочки… Я так в детстве майских жуков мучил. Но то жуки, а людей-то за что? Да, с миром случилась жопа, человечество обречено, но провести остаток дней своих не у моря, не на берегу реки, не в лесу, не в дороге в конце концов, а сидя на привязи в будке, как собака? Так собака хотя бы дом сторожит, а вы просто небо коптите. Еда туда, говно оттуда, вот и весь процесс. Ради чего?

— Ради надежды, — твёрдо сказал Тодор. — Митрид обещал нам, что найдёт выход, надо только подождать. Эксперименты продолжаются постоянно, и уже есть первые успехи. Когда вы с ними ознакомитесь, все ваши сомнения исчезнут. Уверен, вы проникнетесь величием замысла и ваш смешной катер вам не понадобится. Но тем не менее, всё вами запрошенное будет доставлено на берег уже сегодня. Дальше можете идти сами, территория общины закончилась.

***

— Ну, что скажешь, пацан? Ничего, конечно, я знаю. Тогда я скажу — ни черта он меня не убедил. Не похожа их коммуна-на-верёвочках на зародыш счастливого будущего. Кстати, ты заметил, там нет ни одной женщины! Интересно, почему?

— Ну вот, — сказал Ингвар, — за этот борт я более-менее спокоен. Потащили на другой. Твоя задача — поддерживать огонь под ведром, чтобы смола не застывала. Наборный деревянный корпус — архаика, но привести его в порядок несложно. Конопать, смоли, не давай рассыхаться — и сто лет прослужит. Вся история флота на этом держится.

А ещё я в сарае нашёл ялик, настолько маленький, что нашему катерку он сойдёт за шлюпку. Ты заметил, ночью никто не выл? Я-то думал, лысая мадам перебралась за нами, чтобы не лишиться слушателей, но кажется, переоценил её интерес к аудитории. Может, она сама себе поёт? Я бы не удивился. Настоящее искусство не нуждается в зрителях. А может, она просто решила отправиться дальше? Как-то глупо просидеть весь апокалипсис в кустах. Я, например, всю жизнь в дороге. Как в шестнадцать школу бросил, так с тех пор нигде надолго и не задерживался. Ходил по морям, ездил по трассам, бродил по лесам и горам… В целом, мне нравилось. Но есть нюанс — это путь одиночества. Передвигаешься слишком быстро, чтобы обрастать обязательствами. С одной стороны, так намного легче, с другой, нет обязательств — нет близких. Потому что близость создаёт обязательства, и наоборот. Ваш агрорадиус уничтожил понятие близости, поэтому ничего у Митрида не выйдет — обязательства не возникают. В общем, поможем им, чем можем, и отправимся восвояси. Ничего, что я за тебя решаю? Я тебе, в общем-то, никто. Так что, если ты вдруг захочешь провести остаток дней своих в ящике на верёвочке, я тебя удерживать не стану. Нет желания? Я так и думал. Ты хоть и мелкий, а не дурак. Не представляю, чем Митрид их купил. Какие-такие блага обещал? Или они на всё согласны, лишь бы не в одиночестве доживать? Хочешь, сказку про одиночество расскажу? Один человек, значит, решил, что будет всегда один. Ну, как «решил». Не то чтобы он сел такой, лоб наморщил, все «за» и «против» на бумажку выписал, на калькуляторе посчитал, или пальцы загнул — нет, как-то само вышло. Сначала-то он как все, хотел, чтобы его любили. Родители, друзья, девочки. Но потом родители умерли, друзья оказались так себе люди, а от девочек всё искомое проще и честнее получать без любви. В общем, остался он в какой-то момент один, пожил так, пожил и его осенило, — блин, а ведь неплохо! Раньше столько времени на людей уходило — да почти всё. Если людям не уделять времени, они обижаются, а если уделять, то им всё мало. Родители, дети, друзья, близкие — всем надо твоё время. А время — то, из чего состоит твоя жизнь, даётся его мало и добавить никак не выйдет. Убавить — запросто, а добавить — нет. Ни украсть, ни купить, ни отнять. Выходит, чем больше у тебя близких, тем меньше у тебя жизни. Как будто они её жрут. Каждый понемножку, тут часик, тут полчасика, тут пива попили, тут сели-потрындели, с этой надо на шопинг, с этими — в школу, этим на даче картошку вскопать… Не успел оглянуться, а время всё вышло. То ли дело одному — столько всего успеть можно! В общем, прикинул этот человек хрен к носу и заменил близость деньгами, потому что время конечно, а денег всегда ещё раздобыть можно. Оказалось, что и близкие не против, когда вместо общения он отвечает: «Возьми денег и иди». Брали и шли — а чего нет? Деньги-то никому не лишние. Вот так и жил этот человек: зарабатывал деньги, тратил деньги, делал всякие дела, отдыхал, веселился, развлекался когда хотел и с кем хотел. А потом он состарился. Оглянулся вокруг — никого, только денег полные карманы. И тут бы ему расстроиться, но посмотрел он на своих сверстников, которые жили иначе, и увидел, что они такие же одинокие никому не нужные старикашки, только у них и денег нет, и вспомнить нечего. Доживают свой век кто в пустой квартире вдовцом, а кто и вовсе в богадельне, потому что квартира детям срочно понадобилась. Те, на кого они жизнь потратили, вспоминают о них в год раз, проверяют, не освободилась ли жилплощадь. А к герою нашей сказки хотя бы нет-нет, да денег попросить забегут. Всё развлечение. Так что посмотрел он на это всё, пожал плечами и не стал расстраиваться. Завёл молодую любовницу, купил дом на тропическом острове и доживал там свои дни, ни в чём себе не отказывая.

Когда он помер, ни один человек на свете о нём не заплакал, но ему было пофиг. Мёртвым вообще всё пофиг. Обычно, пацан, в сказках бывают морали — будь как герой, не будь как антигерой, и всё у тебя будет если не хорошо, то хотя бы правильно. Но я понятия не имею, кто тут герой, а кто — наоборот, и как правильно жить надо. Потому что живёшь такой живёшь, что-то себе думаешь, планы какие-то строишь, а потом хлобысь — вокруг апокалипсис. И если ты выживешь, то никто не спросит: «Был ли покойный нравственным человеком?» Всем будет пофиг. А если не выживешь, то пофиг будет уже тебе. Поэтому, пацан, морали у этой сказки не будет. Тем более, что и борт я уже законопатил. Большая вода покажет, но я бы поставил на то, что течь не должно. Крепкая посудина. О, вон и трактор к нам чешет. Пойдём встречать.

— Вот ваша солярка, на прицепе, — показал Тодор, отходя от трактора подальше. — Но с мели снимайте сами, я не тракторист. На машине умею, но на машине сейчас опасно. Заедешь в триггер-зону, и что? Трактор хотя бы едет медленно и его издалека слышно.

— Не вопрос, — ответил Ингвар, без тебя справимся. — Я, вон, уже покрышки к носу примотал, упрусь в них отвалом и столкну. Тут полметра всего надо.

— Надеюсь, вы не забыли, что после этого мы отправимся в общину? Митрид поручил мне ввести вас в курс дела.

— Не волнуйтесь, не сбегу. Вот, видите — уже всё. Сейчас проверю течи, зачалю понадёжнее и буду в вашем распоряжении.

***

Тодор неспешно едет на тракторе впереди, а Ингвар с мальчиком идут в двадцати метрах сзади.

— Вот интересно, если сейчас его догнать, он попробует задавить нас трактором или спрыгнет и побежит кусаться? Нет, проверять не будем, просто научное любопытство. Ставлю на то, что спрыгнет — когда планка рушится, не до управления техникой. Удивительный всё-таки феномен. Вообще люди везде друг друга с трудом переносят, но у вас это просто праздник какой-то. Ваше счастье, что здесь нет оружия, нечем грохнуть ближнего издали. Будь у вас хотя бы луки, вы бы уже вымерли, потому что валили бы соплеменников, не дожидаясь, пока они в агрорадиус попадут. «Умри ты сегодня, а я завтра». Но, согласись, есть нечто символическое в том, что твои тишайшие собратья, пацан, которые даже по морде никому дать не могли, стали натуральными берсерками. Точно, берсерки же, обещал рассказать. Была в нашем мире такая разновидность морских разбойников — «викинги». Бабуля говорила, что они наши предки. Наверное, от них у меня пиратские наклонности. Жили викинги на севере, где толком ничего не растёт и ни хрена не водится, поэтому всё необходимое для выживания приспособились отнимать у тех, кто обитает южнее. Так постепенно сформировалась целая народность отморозков, посвятившая свою жизнь грабежу. Поколение за поколением они занимались только тем, что грузились на свои корабли и плыли на юг, где высаживались на берег, убивали беззащитных крестьян и забирали у них еду и имущество. Метод экономически безупречный — отнять хлеб всегда дешевле, чем вырастить. Сами же они производили только корабли, оружие и алкоголь.

Вследствие такого образа жизни воинами они были отменными. Население южных земель долгое время не могло ничего противопоставить набегам. Завидев в море корабли, крестьяне хватали всё ценное и компактное и убегали в лес, а викинги забирали оставшееся. Когда на юге цивилизация развилась достаточно, чтобы организоваться в страны с регулярной армией, викингам, конечно, повсеместно начали вваливать конкретных люлей, им пришлось переквалифицироваться в рыбаки и перейти на питание селёдкой, но до того они были чисто «ужас, летящий на крыльях ночи». Так вот, среди этих отморозков встречались отмороженные настолько, что их даже сами викинги ссали. Это и были те самые «берсерки». В бою они выполняли роль штурмовых танков прорыва — кидались на вражеский строй и проламывали его, давая возможность вклиниться в боевые порядки остальным. Они не были самыми сильными или самыми храбрыми. Наоборот, я думаю, в берсерки подавались те, из кого почему-то не выходило обычных воинов. Чтобы преодолеть свои недостатки, они пили специальную настойку, от которой у них наглухо клинило башню, и они становились похожи на твоих соплеменников, пацан. Приходили в ярость, грызли щит и кидались в атаку, выпуча глаза и оскалив зубы. В этот момент они ничего не боялись и не чувствовали боли, поэтому остановить их можно было, только убив. В героических северных сагах — это такие сказки, только довольно однообразные, в которых рассказывается, сколько очередной Хренольдинг Кровавый Самотык убил людей и подробно перечисляется, сколько награбил добра, — так вот, в них полно историй, как берсерки бились, даже лишившись руки или ноги, утыканные стрелами и исколотые копьями. Текучка кадров, надо полагать, в этом сегменте была чудовищная, но всё время находились новые придурки, готовые налупиться мухоморного зелья и убиться о противника. Ради чего, спросишь ты? Ради социализации. Берсерки не были особо популярными парнями — сложно коммуницировать с тем, кто только грызёт щит и рычит, пуская слюни. Из-за употребления мухоморовки крыша отъезжала от малейшего шороха, обращались с ними как с неисправной гранатой, но это было публично одобряемой профессией. Их восхваляли, им наливали, про них упоминали в сагах. Почему? Ну, надо же кому-то проламывать вражеский строй! Мухоморы дешевле доспехов, а дефицита в амбициозных дураках человечество никогда не испытывало.

— Нам сюда, — сказал Тодор. — В этот ангар. Я войду первым, подождите минуту, чтобы отошёл подальше.

— Воняет, — скривился Ингвар, проходя в огромное полутёмное помещение.

— Издержки технологии, — пояснил Тодор, — сложно соблюдать санитарные нормы в условиях триггерной дистанции.

— А почему эти двое в клетках?

— Для их же безопасности. Клетки на колёсах и могут передвигаться. Видите эти верёвки? Они через систему блоков… Впрочем, проще показать, смотрите… — мужчина принялся крутить закреплённую на стене лебёдку, наматывая на барабан трос. И клетки, заскрипев, поехали навстречу друг другу.

Первым ожил тот, что сидел в левой — лежавший до сих пор безучастно на полу, он поднялся и ухватился руками за прутья. Лицо его исказила гримаса ярости, зубы оскалились, глаза налились кровью. Он прижался к решётке и вытянул руки в направлении второй клетки, но до неё слишком далеко.

— У него триггерная зона больше, — сказал Тодор довольно, — видите, уже возбудился. Смотрите, сейчас второй подключится!

Запущенный грязный человек в другой клетке последовал примеру первого, и теперь они шипят, рычат и плюются, разделённые расстоянием метров в сорок.

— И в чём смысл этого перфоманса? — спросил Ингвар озадаченно.

— Это наука! — возмущённо ответил «переговорщик». — Так Митрид набирает экспериментальную статистику по триггер-агрессии и проводит свои исследования. Увы, из-за его большой триггер-зоны зайти в ангар он не может, практическую работу приходится делать мне. Я, в некотором роде, его лаборант.

— И что, вы так и держите их в этом состоянии?

— Нет. В первых опытах пробовали, но оказалось, что подопытные через короткое время умирают от нервного истощения. Пришлось признать способ неудачным и изменить методику.

— Признать неудачным? — скептически переспросил Ингвар. — А, ну да. То-то им легче стало, покойникам-то.

— Наука требует самоотверженности.

— Что-то эти ребята не похожи на добровольцев.

— Боюсь, научная этика сейчас не в приоритете. Важнее получить результат.

— Какой? Ещё пару трупов?

— Теперь мы сдвигаем их на менее продолжительное время, а при первых признаках ухудшения физического состояния раздвигаем обратно.

— Гениально, — скептически прокомментировал Ингвар, — так вот какая ты, Настоящая Наука!

— Не скажите, — покачал головой Тодор, закрутив ручку в другу сторону, — видите, они успокаиваются? Сейчас между ними тридцать восемь метров. А в начале эксперимента триггер срабатывал на пятидесяти шести! Это значит, что дистанцию можно сократить путём регулярных упражнений!

— И сколько времени на это ушло?

— Около трёх недель. Сначала шло быстрее, потом прогресс замедлился, но в день удаётся выиграть почти по метру! А значит, однажды они смогут пожать друг другу руки!

— Судя по их виду, от антисанитарии и стресса они помрут раньше.

— Увы, если кормить мы их можем, подтягивая еду к клеткам на верёвке, то с мытьём сложнее. У нас нет водяного насоса с достаточным напором, чтобы помыть их с двадцати двух метров, а ближе подойти некому. Кстати, вы, например, могли бы…

— Чёрта с два. Сами жопы мойте вашим подопытным крысам. Или не мойте. Один чёрт, когда вы наконец их сдвинете вплотную, руки они друг другу уже не пожмут.

— Почему?

— Потому что они уже сейчас не в себе, а через пару месяцев такой жизни окончательно рехнутся. Загрызут друг друга без всякого агрорадиуса, просто так.

— Просто вы скептик и не верите в силу науки. Это не единственная экспериментальная пара. Ангаров тут много, транспортных клеток тоже, мы уверены, что однажды добьёмся успеха. Например, пару мать-ребёнок удалось сблизить на семь метров!

— И сколько ребёнку?

— Пять лет.

— То есть вы держите пятилетнего ребёнка в семи метрах от матери и периодически придвигаете, чтобы она попыталась его загрызть? А потом отодвигаете, чтобы она пришла в себя и осознала, что делает? И так несколько раз в день?

— Да, вы верно описали суть опыта. Правда, на днях ребёнок умер, и мама повесилась, но, если бы не это…

— Доктор Менгеле на вашем фоне Санта Клаус.

— Доктор кто?

— Неважно, — помотал головой Ингвар, — в целом я получил представление о вашей научной методологии.

— Впечатлены?

— Чрезвычайно. Ничто так не впечатляло с тех пор, как меня чуть не сожрали людоеды в Либерии. Не думал, что однажды вспомню про них с симпатией, а ведь неплохие, в сущности, были ребята. Просто голодные. Так что вам от меня-то надо? Вы вроде и так неплохо справляетесь.

— Здесь да, — кивнул Тодор. — Но поэтапное сокращение триггерной дистанции — лишь одно направление наших исследований.

— Боюсь спросить про остальные…

— Как вы сами сформулировали в разговоре с Митридом, основная проблема нашего общества сейчас — отсутствие репродуктивных перспектив. Если мы не сможем восстановить деторождение, то всё зря. Но Митрид нашёл решение! Технология пока сырая, некоторые технические моменты требуют доработки, но это уже лучше, чем ничего! Именно на этом участке нам потребуется ваша помощь. Если не сложно, проследуйте за мной в другой ангар. Для этого вам надо сначала выйти, затем…

— Отойти на двадцать метров от входа, я уже понял. Будем ждать снаружи.

— Знаешь, пацан, — сказал Ингвар задумчиво, — когда я их увидел, то они мне просто не понравились. Но сейчас я понял, что «не понравились» — не очень удачная формулировка. Боюсь, у меня не найдётся слов, которые можно было бы произнести при детях, чтобы описать своё впечатление от этой удивительной коммуны. Я не знаю, что произошло с вашим миром, пацан, но мне начинает казаться, что вы это заслужили. Прости, не имею в виду тебя, ты ещё слишком мал, чтобы отвечать за грехи общества. Впрочем, это всё лирика. Если бы люди действительно отвечали перед Мирозданием за то, что творят, то давно исчезли бы как вид. В конце концов, у нас тоже были инквизиция, Гитлер, бигфарма и потребительское кредитование. Не мне их судить, пацан, но им сильно повезло, что не мне.

— Сюда, сюда! — помахал издали рукой Тодор. — Нам к тому большому ангару!

***

— Так вот почему у вас на поле нет женщин, — констатировал Ингвар. — Они все здесь.

— К сожалению, — вздохнул Тодор, — женщин вообще выжило крайне мало. Примерно десять процентов относительно числа мужчин. Увы, в столкновениях, вызванных триггерной агрессией, у мужчин гораздо больше шансов. В среднем, они сильнее физически. Так что эти девять особей — всё, что у нас есть. Их репродуктивную роль переоценить невозможно.

— Поэтому они сидят в клетках, — уточнил Ингвар.

— Разумеется. Увы, не все они понимают значимость своей фертильности и склонны к добровольному сотрудничеству.

— Не все, значит. Ясно-понятно.

— Надеюсь, вы понимаете, что речь идёт в буквальном смысле о выживании человечества?

— А как же. О нём, родимом, и идёт. И как вы реализуете свои… хм… репродуктивные стратегии?

— Основная идея несложна, — пояснил Тодор. — Спящий или находящийся в бессознательном состоянии человек не подвержен триггерной агрессии и не провоцирует её. Соответственно, интимный акт возможен, если один из партнёров спит или без сознания. Поскольку активной стороной является мужчина, то усыплять или оглушать приходится женщину. Пока она находится в отключке, мужчина может совершить действия, которые создают вероятность зачатия. Для повышения этой вероятности лучше совершить несколько половых актов с участием различных партнёров.

— То есть если я правильно вас понял, вы вырубаете и массово насилуете женщин? В этом состоит ваш путь спасения человечества?

— Почему сразу «насилуете»?

— Секс без согласия партнёра называется так, — сказал Ингвар очень нейтральным тоном.

— Почти половина — четверо из девяти — женщин через некоторое время осознали неизбежность происходящего, выразили своё согласие и добровольно принимают сильное снотворное, поочерёдно получая семенной материал от мужчин нашего сообщества.

— Всего сообщества? — уточнил Ингвар. — Не вы с Митридом лично всех огуливаете?

— У нас есть, конечно, некоторый приоритет, — признался Тодор, — но, в целом, всем предоставляется шанс стать отцом первых детей поколения-после-катастрофы. Согласно графика санитарных процедур.

— Отвязался, прогулялся, помылся, изнасиловал бесчувственную женщину, вернулся на привязь обратно? Ваша жизнь менее однообразна, чем мне показалась сначала. Есть, значит, и элементы культурной программы.

— Трое из них уже демонстрируют возможные признаки беременности — прекращение менструального цикла. Увы, тестов нам найти не удалось, и гинекологов в числе членов общины нет, поэтому мы приняли решение на всякий случай продолжать процедуры до появления однозначных признаков того, что цель достигнута.

— А что с теми пятью из девяти, которые… как вы там выразились? Недооценивают значимость своей фертильности?

— С ними есть определённые проблемы, — признал Тодор. — Я же говорю, методика пока не до конца отработана. Три из них несколько раз получали снотворное с едой, но потом отказались принимать пищу. Очень несознательные особи, были готовы умереть с голоду! Пришлось их оглушать дистанционно, но это очень ненадёжный и неточный метод. Одна из них, уклоняясь от битка — мы используем малотравматичный снаряд, увесистый, но мягкий, — получила травму глаза. Вот, полюбуйтесь до чего доводит упрямство!

У одной из женщин на покрытом синяками лице грязная повязка, закрывающая левый глаз. Она намокла сукровицей и выглядит негигиенично.

— В результате они всё равно выполняют свою функцию, — вздохнул Тодор, — но каждый раз с риском для здоровья и жизни. Даже нетяжёлые сотрясения мозга не идут на пользу организму. Тошнота и головокружения затрудняют диагностику — сложно понять, вызваны они беременностью или травмой головы.

— С этим сложно поспорить, — так же нейтрально сказал Ингвар. — А ещё две? Я вижу, их клетки занавешены.

— Одна из них представляет собой исключение — пришла к нам уже беременной на большом сроке, поэтому исключена из программы до родов. Содержание её в клетке вызвано лишь тем, что она порывалась нас покинуть. А вторая попалась только вчера и сразу выразила активный отказ от сотрудничества. Кроме того она, по-моему, несколько не в себе.

— Могу я на неё посмотреть?

— На беременную или на новую?

— На обеих, если не сложно.

— Отчего нет? Начнём с беременной. Только отойдите чуть дальше, сейчас она вас не видит из-за покрывала, но вообще триггерная дистанция у неё довольно большая. Мы же не хотим, чтобы она навредила себе, попытавшись вас убить?

— Определённо нет, — кратко ответил Ингвар.

— Тогда я сейчас подниму чехол.

Тодор закрутил одну из катушек, закреплённых на стене. Верёвки, привязанные к катушке, натянулись. Тряпка с клетки поднялась в воздух и повисла над ней.

— Здравствуй, Мила, — сказал он. — Этот человек хочет посмотреть на тебя.

— Отпустите меня, пожалуйста! — жалобно попросила худая замурзанная блондинка с огромным животом.

Она одета в грязный махровый халат, который ей мал, под ним ничего нет, живот выпирает наружу большим мячом.

— Мы много раз говорили об этом, Мила, — отвечает Тодор, — Всё делается для твоего же блага.

— Но у меня вот-вот начнутся роды! Живот уже опустился! Вот-вот воды отойдут! Я же умру! И ребёнок умрёт! Я ведь убью его, когда увижу, да?

— Мы не знаем этого точно, Милана. Родов после катастрофы мы пока не фиксировали, возможно, ты первая выжила беременной.

— Боже мой, за что вы так со мной? Как можно быть такими безжалостными?

— На нас легла тяжкая ноша, возрождение человечества! Нет такой цены, которую нельзя за это заплатить!

— Но это же бессмысленно, ребёнок умрёт!

— Ты недооцениваешь Митрида, Милана! Он послал к тебе человека, который примет роды! Ты выпьешь снотворное, а потом он даст тебе наркоз, чтобы ты не проснулась.

— Он же убьёт ребёнка!

— Мы нашли уникального человека! Человека, который не имеет триггер-агрессии! А ты всё ещё не ценишь нашу заботу!

— Я правильно понимаю, — удивлённо спросил Ингвар, — что этот человек я?

— Да, разумеется. Кто ещё сможет принять роды и не убить ребёнка, как только увидит?

— Я не врач.

— Глупо было бы надеяться, что нам повезёт настолько! Но мы предоставим вам подробнейшую инструкцию! Её специально для вас написал по памяти Митрид.

— Он медик?

— Почти. Он квалифицированный ветеринар.

— Очаровательно, просто очаровательно. Ветеринар это прекрасно. В конце концов, он ведь мог оказаться и сантехником, верно? Ладно, допустим всё пройдёт благополучно, ребёнок выживет. Что дальше? Вы не сможете держать мать под наркозом вечно. Что будет, если она, придя в себя, первым делом попытается его убить?

— Мы надеемся, что материнский инстинкт окажется сильнее триггерного хотя бы в случае новорождённого. Младенцы не полноценные люди, может быть, агрессия на такое маленькое и не имеющее сознания существо не сработает. Митрид считает, что это возможно.

— Митрид, значит, считает… — задумчиво повторил Ингвар. — Тот, который ветеринар. Угу. Допустим. А если нет? Если мамаша вместо того, чтобы кормить ребёнка, попытается его сожрать?

— Тогда вам придётся позаботиться о младенце самому.

— У меня слабовато с лактацией.

— У нас есть небольшой запас сухой молочной смеси. Кроме того, мать сможет сцеживать для него грудное молоко.

— У меня нет времени ждать, пока он вырастет достаточно, чтобы сбежать.

— Тогда он погибнет от голода, — пожал плечами Тодор, — мы планировали, что в будущем детьми будут заниматься те, кого мы сейчас приучаем к сокращению триггерной дистанции. По расчётам Митрида, к тому моменту, когда остальные женщины родят, мы уже завершим этот эксперимент. К этим родам мы, разумеется, не успеваем. Но ваша помощь хотя бы даст ему шанс, не так ли? Без вас он погибнет точно. Так вы поможете этой женщине?

— Я же получил от вас солярку? Я привык выполнять обязательства.

— Рад, что мы договорились!

— А уж я-то как счастлив… А что там с последней, новенькой?

— Хотите на неё посмотреть?

— Пока роды не начались, делать всё равно нечего.

— Хорошо, сейчас подниму чехол…

Заскрипел барабан, наматывая верёвку. Тряпка поползла вверх.

— Привет, Лысая Башка, — задумчиво поздоровался Ингвар.

— Знакомы с ней? — спросил Тодор.

— Виделись, — коротко пояснил Ингвар, рассматривая бритую женщину издали, — но тогда у неё на башке было на одну шишку меньше.

— Договориться не получилось. Она не очень контактная.

— Поэтому вы её оглушили и посадили в клетку?

— Именно. К сожалению, она отказалась также принимать снотворное и не ест пищу с ним. Мы решили не давать ей пить ничего, кроме воды с препаратом, но она её выливает. Вторично оглушить её не получается, очень ловкая и подвижная. Видите синяки на плечах и руках? Закрывается и уворачивается. Крайне эгоистичное поведение.

— И что вы собираетесь с ней делать?

— Надеемся на вашу помощь. Видите, у неё клетка другой конструкции? Это очередная гениальная идея Митрида. Задняя стенка сдвижная, её можно дистанционно притягивать к передней, фиксируя объект между двумя решётками. В результате женщина потеряет подвижность, и вы сможете сделать ей инъекцию снотворного.

— Я?

— А кто ещё? Остальные не смогут приблизиться, не впав в триггерную агрессию.

— То есть я её вырублю, а вы изнасилуете?

— А вы сами хотите? Извините, но право первенства всегда у Митрида, его генетический материал признан наиболее ценным для передачи в потомстве. Если вы останетесь и вольётесь в общину, мы внесём вас в график. Возможно, с приоритетом.

— Какая славная перспектива…

— Я же говорю, община — это шанс! Мы возродим Человечество!

— Да-да, я уже понял… Дивное выйдет общество, всем на зависть.

— У меня воды отошли! — жалобно сказала беременная блондинка. — И, кажется, начинаются схватки… Вот, опять! Ой, как больно…

— Сейчас, сейчас, — засуетился Тодор, — кладу тебе таблетки и бутылку с водой. Прими три, потом постарайся расслабиться и уснуть. Вот, уже едут к тебе!

Он потянул за верёвку, по полу покатилась маленькая колёсная тележка. Когда она подъехала к клетке, женщина просунула руку сквозь прутья и взяла бутылку с водой и три розовые таблетки.

— Это точно поможет? — спросила она. — Не слышала о таком снотворном, чтобы даже при родах не проснуться… Оно не навредит малышу?

— Это просто снотворное, не очень сильное. Как только ты уснёшь, этот человек отнесёт тебя в другое помещение и там уже даст наркоз. Проснёшься уже мамой!

— Вы же не обманываете? — грустно спросила девушка. — Впрочем, выбора у меня нет…

Она проглотила таблетки, запила водой и улеглась на грязном матрасе.

— У вас минут десять на подготовку, — сказал Ингвару Тодор. — Вон там дверь, эта комната, которую мы используем для оплодотворения, но я подготовил её для родов. Пока не входите, сейчас через другую дверь туда принесут горячую воду. Всё остальное уже там: инструменты, чистые простыни, антисептик, инструкция от Митрида. Вы выглядите как человек с крепкими нервами, уверен, вы справитесь.

— А это что за гибрид гинекологического кресла с дыбой? Зачем на нём ремни? — просил Ингвар, заглянув в дверь.

— Для фиксации. На тот случай, если оплодотворяемая проснётся и сработает триггер. Снотворные не очень надежны…

— Но ведь тогда триггер сработает у обоих?

— Приходится расставлять приоритеты, знаете ли. Мы не можем рисковать Митридом. Всё, Милана уснула. Перенесите её на стол и тщательно зафиксируйте ремнями.

— Зачем? Ведь наркоз… Ах, да, позор моей наивности. Нет никакого наркоза, верно?

— Конечно, нет. Впрочем, даже будь у нас такое оборудование, вы всё равно не анестезиолог. Но не волнуйтесь, ремни вполне надёжны, женщины ни разу не смогли вырваться, хотя в приступе агрессии их сила увеличивается.

— И часто вы это проверяли?

— Случалось, — уклончиво ответил Тодор, — Митрид иногда… увлекается. От боли они просыпались, но фиксация весьма надёжна. Не отвлекайтесь, у вас мало времени, как только схватки возобновятся, она очнётся.

Ингвар открыл клетку, поднял уснувшую женщину на руки и осторожно перенёс на стол.

— Я буду наблюдать отсюда, — сказал Тодор, — комната слишком мала, чтобы войти туда с вами.

— Не будешь, — сказал Ингвар и закрыл дверь.

***

— Да уж, встряли мы с тобой, пацан, — сказал Ингвар, затягивая ремни. — Даже и не знаю, что со всем этим делать. По счастью, мне доводилось принимать роды, и инструкция этого коновала мне ни к чему — я же говорил, что мужчина, в идеале, должен уметь всё? Правда, в прошлый раз это была негритянка с тазом широким, как дельта реки Конго, а не тощая девица с ножками-палочками. У той младенец выскочил как намыленный, а через час она уже пошла дальше, привязав его платком к груди. Будем рассчитывать на то, что роды, в общем, естественный процесс, и женщины тысячи лет справлялись с ним без всякой медицины. Моё дело поймать ребёнка, чтобы он со стола не упал, перевязать пуповину и обмыть. С остальным природа сама справится. Ну, я надеюсь. Если что-то пойдёт не так — я бессилен, но что могу — сделаю. Ребёнок не виноват в том, что родится здесь и сейчас. Шансов выжить у него немного, но отнять у него даже это немногое было бы неправильно. А потом… Не знаю, пацан. Вроде бы всё тут происходящее на наше дело, но оставить это так, как есть… Конечно, апокалипсис спишет всё, какая разница, кто так сдохнет, но вдруг есть хотя бы крошечный шанс, что у них получится? Что они «возродят Человечество»? На кой хрен в Мультиверсуме такое Человечество? Выросшее из вот этого?

Ингвар задумчиво подёргал ремни, проверяя их на прочность.

— В общем, я в сомнениях, пацан. Давай решать проблемы по мере их поступления. Видишь, у неё схватки начались? Сейчас придёт в себя, схватки никаким снотворным не перешибёшь, и будут у нас роды и агрессивный психоз в одном флаконе. Коктейль «боль и безумие», смешать, но не взбалтывать. Так что иди-ка ты, дружок, подожди за дверью. Не стоит тебе на такое смотреть. Я бы на твоём месте ещё и уши заткнул, но это уже как знаешь. Всё, давай, выметайся, началось!

***

— Девочка, — сказал Ингвар выходя из комнаты со свёртком на руках. — Взвесить не на чем, на вид вес нормальный. Закричала громко, но не громче матери. Вы слышали, надо полагать, как та бесновалась. Глухой бы услышал. Приложил к груди, сосательный рефлекс в норме. На этом мои акушерские компетенции исчерпаны. Мамаша отбесилась и вырубилась, сейчас спит. Пацан, подержи девчонку — да не бойся, она не хрустальная. Младенцы крепче, чем кажутся. А я пока отвяжу роженицу и перенесу обратно в клетку. Будем ждать, пока оклемается.

***

— С возвращением в этот говённый мир, — поприветствовал Ингвар очнувшуюся женщину. — Как самочувствие?

— Как будто меня трахнул бульдозер, — сказала роженица.

— У тебя дочь. Выглядит здоровенькой.

— Красивая?

— Как все младенцы. На любителя.

— Спит?

— Все спят. Ночь. Вон, пацан в углу на матрасике прикорнул, только я как дурак сижу, тебя караулю.

— Спасибо тебе.

— Вот уж не за что.

— Я ничего не помню. Было плохо?

— Было шумно. Но все живы, а большего сейчас ожидать было бы странно.

— И что дальше? Я убью её?

— Не знаю. Давай проверим?

— Я боюсь.

— Скоро она проголодается. Ты придумала имя?

— Юльча. В честь бабушки.

— Юльча так Юльча. Сейчас я положу её на тележку и потяну за верёвку. Дочка поедет к тебе, а ты постарайся сосредоточиться на том, что это младенец. Твой ребёнок. Она проснулась, так что эксперимент будет чистым.

— А если не выйдет? Если меня триггернёт? Ты позаботишься об Юльче?

— Нет, Мила, извини.

— Почему?

— Потому что мне не сберечь младенца в этом мире. Мне нечем её кормить. Я не умею ухаживать за детьми.

— Мне кажется, ты был бы хорошим отцом.

— Я уже был отцом, и это худший провал в моей жизни. Так что ты её единственный шанс выжить. Постарайся ради дочери. Всё, покатил. Спешить не буду, следи за своим состоянием. Вот, половина дистанции. Как ощущения?

— Пока всё нормально.

— Не спеши, привыкни к её присутствию. Подождём пару минут. Интересно, будет ли её триггерить на тебя, когда она вырастет? Представляю, каков будет конфликт поколений!

— Не будет, конечно. То есть не больше, чем обычного подростка на родителей. Она же родилась после катастрофы, а значит, не подвергалась…

— Чему?

— Ингвар, это неважно. Просто имейте в виду — те, кто родится сейчас и позже, не будут иметь этого проклятия. Оно не передаётся по наследству. Если они выживут, то будут нормальными.

— Тебе не кажется, что все секреты утратили смысл?

— Не для меня. Некоторым тайнам лучше исчезнуть вместе с их носителями, чтобы никому не пришло в голову повторить этот путь.

— А ты не такая простушка, как притворялась, да?

— Я просто пытаюсь выжить. Тяните эту чёртову верёвку, я готова.

— Значит, это был какой-то внешний фактор, — сказал себе под нос Ингвар, потянув за трос. — И после катастрофы он больше не действует. Это как-то связано с отсутствием агрессии до того, Мила?

— Без комментариев. Не лезьте в это, умоляю. Всё уже случилось и ничего не изменить. Но есть и хорошие новости — Юльча ближе, чем моя триггерная дистанция, а я не впадаю в безумие. Придвиньте ещё, пожалуйста.

— Вот так достаточно близко?

— Да, она совсем рядом, я уже вижу личико. Она прекрасна! Очень похожа на… Неважно, — женщина шмыгнула носом и вытерла слезы рукавом халата.

— Это точка невозврата, — сказал Ингвар. — Ещё немного, и ты сможешь до неё дотянуться.

— Я очень боюсь, но мне кажется, что справлюсь. Двигайте.

Ингвар потянул за верёвку, тележка подкатилась к самой клетке и Мила осторожно взяла младенца.

— Я совершенно не чувствую к ней агрессии, — сказала она, аккуратно просовывая младенца между прутьев. — Смотрите, она сосёт мою грудь! Боже, как это прекрасно!

— Очень рад за вас. Может быть, у этого мира действительно есть шанс, хотя я не уверен, что это однозначно хорошая новость.

— Не все такие уроды, как эти. Ингвар, вы сможете меня отпустить? Я не хочу, чтобы меня отравили снотворным и изнасиловали, как только я перестану кормить грудью.

— И куда ты пойдёшь с младенцем?

— Куда угодно. Вокруг целый мир, а я умею выживать. Если бы не беременность, я бы так не попалась. Тодор обманул меня, убедил, что мне помогут родить и отпустят… Освободите, и я расскажу вам кое-что важное. Я знаю, где расположены старые убежища. Там много полезных вещей.

— Я в любом случае собирался это сделать. Докармливай дочь, и я выпущу тебя через заднюю дверь. Она выходит к лесу. Я не охотник до чужих секретов, но мне любопытно, зачем понадобились убежища в мире, где никто не воюет.

— Так было не всегда… Сзади, осторожно!

— Жаль прерывать такую интересную беседу, но… — Тодор крутнул что-то в руке, и в затылок Ингвару ударил небольшой, но тяжёлый снаряд. Мир для него погас.

***

— Я не просто так переговорщик, — сказал Тодор с гордостью, — благодаря малой триггерной дистанции я могу приблизиться к человеку достаточно, чтобы точно поразить его из пращи. Представляете, а мне все говорили, что это самое бессмысленное хобби на свете! Меж тем, я могу попасть свинцовым битком в пивную бутылку с полсотни метров! Был чемпионом области.

— У вас и соревнования проводились? — спросил Ингвар мрачно, ощупывая шишку на затылке.

— Любительские, — вздохнул Тодор. — В число официальных видов спорта эти бюрократы нас так и не внесли. Сказали, «Потенциально агрессивный», представляете?

— Представляю, — Ингвар снова пощупал затылок.

— Вы предвзяты. Праща — древний и благородный спортивный снаряд. И польза от неё несомненна — развивает руку и глазомер.

— И зачем вы посадили меня в клетку?

— Вы не оставили нам выбора. Вы полезны, но несознательны. Вы хотели отпустить женщину, которая не только блестяще доказала правоту Митрида, но и обладает, оказывается, ценными сведениями. А представилась уборщицей! Удивительная безответственность. Но ничего, ей придётся всё рассказать нам, а впоследствии и выполнять обязанности в сфере воспроизводства. Пока она упрямится, но Митрид относит это к постродовым расстройствам психики. Вскоре она осознает, что судьба ребёнка полностью зависит от её готовности сотрудничать.

— Будете шантажировать её дочерью?

— Вы постоянно используете обесценивающие термины. «Насилие», «шантаж» … Мы применяем обычные механизмы социального принуждения, без которых не может существовать ни одно общество.

— И какие из них вы собираетесь применить ко мне?

— Для начала проверим, насколько вы дорожите мальчиком, который вас сопровождал. Он правда немой?

— Да. Травматическая афазия.

— Жаль. Но это не помешает ему выполнять простые работы по уходу за нашими подопытными. Ведь он может к ним подойти! В силу юного возраста он ограничен в возможностях, но, надеюсь, выступит гарантом вашей лояльности.

— Я знаком с ним три дня. Мне плевать. Придумайте что-то ещё.

— Вы, я вижу, не новичок в искусстве блефа. Однако позвольте вам не поверить. Никто не будет таскать с собой ребёнка, который ему ничем не дорог. Кто он вам? Сын? Племянник? Любовник?

— Да ты вообще в край охренел, мудилко, — покачал головой Ингвар.

— А что такого? Раньше это было предосудительно, но, как говорит Митрид, «Апокалипсис освобождает». Сам он, кстати, как истинный гений, свободен от мещанских предрассудков в этой области и будет рад возможности разнообразить свой интимный досуг. У нас есть несколько бутылок сладкой газировки, она прекрасно маскирует вкус снотворного. Подумайте ещё раз и скажите: вам действительно настолько наплевать на этого мальчика?

— Поймали, — признал Ингвар, — не настолько. И что вы от меня хотите?

— Активного сотрудничества.

— Например?

— Можно начать с новенькой. Я подготовлю шприц для инъекций и зафиксирую её между решётками, вам останется только сделать ей укол. Митрид давно в нетерпении на её счёт. Я вижу, что вы не избавились от стереотипов прошлого и считаете это этически неприемлемым, но выбор будет «она или мальчик», сделайте его правильно.

— Для этого вам придётся выпустить меня из клетки.

— Разумеется. Но я всё время буду между вами и дверью, а ваш мальчик находится в другом помещении. Вы крупнее и сильнее меня, но у вас не возник феномен триггер-дистанции, а значит, вы неспособны на агрессию и беззащитны. Если вы войдёте в мою триггер-зону, я нападу. В состоянии безумия я буду атаковать вас до тех пор, пока вы не потеряете сознание и триггер не выключится. Могу покалечить или даже убить. Так что ведите себя правильно — сделайте, что я скажу, а затем вернитесь обратно в клетку.

— Постараюсь быть очень осмотрительным, — сказал Ингвар.

— Смотрите, я кладу шприц на тележку и подтягиваю к клетке новенькой. Теперь задняя стенка…

Заскрипела лебёдка, решётка поехала по направляющим, прижимая безуспешно сопротивляющуюся женщину к противоположной стене.

— Поторопитесь, ей тяжело дышать! Препарат для внутримышечного введения, можно уколоть в ягодицу, бедро или мышцу плеча, до чего вам будет проще дотянуться. Вы готовы?

— Вполне.

— Тогда я открываю вашу клетку. Двигайтесь по кратчайшей траектории, пожалуйста, вы и так на границе моей триггер-зоны, это слегка нервирует. Кстати, кем вы били до катастрофы? У вас удивительно разнообразный набор навыков.

— Капитаном пиратов.

— И что это значит?

— Что я был агрессивен до того, как это стало мейнстримом, мудила.

Бросившийся на него Тодор получает классический апперкот, на секунду застывает, но следующий удар в голову сносит его с ног, лишая сознания.

— Тьфу, а разговоров-то было, — сплюнул Ингвар, потирая ушибленные костяшки. — Мила, ты там как?

— В порядке. Но как вам удалось? Вы контролируете свою агрессию? Каким образом?

— Пусть у меня тоже будут свои секреты. Вы готовы покинуть это прекрасное место?

— Да, безусловно. Одна просьба… Там, за той дверью кладовка, где они сваливали наши вещи. Нет, я готова сбежать босиком в халате, но если вас не затруднит…

— Без проблем. Ого, сколько всего тут! Откуда у них столько женского барахла?

— Я тут давно, за это время было… много женщин. Но некоторые просыпались, пока их насиловали, мужчин триггерило… Иногда девушки выживали. Иногда нет.

— Какая прелесть. Мне всё больше нравится это сообщество. Очаровательная простота нравов. Какие тут твои?

— Мне отсюда не видно…

— Если я отойду к стене, ты сможешь пройти в комнату и выбрать сама?

— Да, вроде бы не должна достать триггер-радиусом. Вы правда меня отпустите?

— Разумеется. Вот, клетка открыта, пожалуйста. Осторожно, не зацепи остальных, а я пока раздвину клетку лысой, а то она что-то уже синяя вся… Вот, дыши, балдосья. Твоя очередь следующая. Кстати, Мила, не знаешь часом, где Митрид засел?

— В диспетчерской вышке аэропорта, она каким-то образом уцелела. Достаточно высоко, чтобы никто не вошёл в триггер-зону. Кроме того, там работает генератор, есть свет, и горячая вода, и даже трансляция на систему оповещения. Иногда он отдаёт по ней распоряжения или просто рассказывает о великих перспективах под его мудрым руководством. А вам зачем?

— Есть мысль нанести ему прощальный визит. Но это не ваша забота, я сам справлюсь.

— Жаль, что я не смогу на это посмотреть… Да, я обещала вам дать координаты Убежищ! У вас есть карта?

— Посмотрите там, есть зелёный рюкзак?

— Рядом с которым кувалда, ломик и обмотанная тряпками дубина?

— Именно. Там в верхнем клапане карман, в нём карта.

— Ещё больше жалею, что не могу пойти к Митриду с вами… Карта у вас полная дрянь, вы в курсе?

— Другой нет.

— Я нарисую кружочки и напишу коды к замкам, но на такой карте выйдет очень приблизительно, извините.

— Ничего страшного, я надеюсь, что эта информация мне вообще не пригодится, но на всякий случай пусть будет. Вы переоделись?

— Да. Как я выгляжу?

— Неплохо, но в халатике тоже было своё очарование.

— Смеётесь над бедной женщиной? Ну и ладно, вам можно. Если бы не триггер-зона, поцеловала бы вас на прощанье.

Женщина изобразила воздушный поцелуй, Ингвар сделал вид, что поймал его рукой и пришлёпнул к щеке.

— Благодарность моя безмерна, поверьте, — сказала она, устраивая ребёнка в импровизированной перевязи на груди, — я могу для вас что-то ещё сделать?

— Да.

— Что же?

— Когда Юльча подрастёт, расскажите ей обо мне. Пусть на свете будет хоть один благодарный ребёнок.

— Обязательно, Ингвар! Я видела в рюкзаке блокнот с рисунками, это ваши?

— Да, малюю от безделья.

— Там есть ваш автопортрет… Можно я его возьму? Покажу Юльче, когда она станет постарше.

— Конечно, — засмеялся Ингвар. — Хотя сходство довольно слабое.

— Ещё раз спасибо, я пойду. Передайте от меня отдельный большой привет Митриду.

***

— Дамы, подъём! — Ингвар прошёл вдоль стены, дёргая верёвки, привязанные к клеткам. — Мда, вид какой-то не бодрый. Похоже, регулярный приём снотворного сказался на вас не лучшим образом. В общем, вкратце, пока вы спали, власть поменялась. Она ещё и сама об этом не знает, но вскоре я доведу это до её сведения в простой доступной форме. В этой связи вы получаете свободу, которой можете распорядиться по своему усмотрению. В той комнате ваши вещи, за той дверью — лес.

— А кто нас будет кормить? — растерянно поинтересовалась одна из женщин.

— Кто-нибудь. Или никто. Мне-то что за дело? Можете оставаться, если хотите, но предупреждаю, ничего хорошего здесь вас не ждёт. Решитесь — выходите по одной, чтобы не пересечься агрозонами. Теперь ты, лысая любительница ночных арий. В твоём выборе я не сомневаюсь, так что клетка открыта, вали. Да, вещи там. Счастливого пути, могла бы и поблагодарить, кстати! Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Всем пока, дамы. Этого, который у стены лежит, можете попинать на прощание, но не насмерть, он мне ещё пригодится. Никто не видел, куда он пацана моего дел? Туда, в подсобку загнал? Спасибо.

— Привет, пацан. Соскучился? Ладно, ладно, отлипни, я тоже рад тебя видеть. Всё уже почти закончилось, только вещи забрать и один прощальный визит нанести. Видишь? «Дубинал Миротворец» снова со мной! Кстати, женщины оставили тут ненужное барахло, я видел ничейный рюкзак… Ну да, розовый, и что? Можно подумать, ты его не угваздаешь до нейтрально-серого за пару дней. К чёрту гендерные предрассудки, зато как раз твой размерчик. Нет, я не знаю, кому он принадлежал раньше и думать об этом не хочу. Пусть Митрид об этом подумает, пока мы к нему идём. Да, он нас прекрасно сверху видит, но что он может сделать, скажи мне? С вышки спрыгнуть? Подожди меня здесь, ладно? Нет, не бойся, я обязательно вернусь. Оставляю «Дубинал Миротворец», чтобы ты один не скучал. Нет, мне он сейчас не нужен, обойдусь кувалдой. Надеюсь, Митрид уже проникся неизбежностью моего визита и выполнит мою небольшую просьбу напоследок, надеясь, что я его отпущу. Но я обману его, пацан. Иногда можно.

— Эй, ты, возродитель человечества! — заорал Ингвар, открыв дверь. — Рефоматор-осеменитель! Поговорим или сразу тебя грохнуть? Что? Не слышу! Громче! Ну вот, я так и думал! Ссышь, когда страшно?

Затем закрывшаяся дверь отсекла мальчика от этой сцены. Через пару минут захрипели, хрюкнули и ожили динамики трансляции.

— Э… Это Митрид. Э… Да, это я, ваш руководитель. Слушайте мой приказ! Всем отвязаться! Да, это важно! Немедленно отвязаться и ждать дальнейших распоряжений! Всё…

Динамики снова хрюкнули и умолкли.

Ингвар вышел через пару минут, постоял, задумчиво взвешивая в руках кувалду, потом тщательно вытер её тряпкой и убрал в рюкзак. На тряпке остались бурые пятна.

— Что смотришь, пацан? Бешеное животное надо усыплять, и Митрид как ветеринар это должен был знать как никто. Я не получил удовольствия от процесса, но кто-то же должен был совершить акт гуманизма? Зачем мне понадобился этот последний приказ, спросил бы ты, если бы мог? Просто не хочу, чтобы кто-то занял его место, и всё продолжилось. Не в Митриде дело, пацан, а в тех, кто поддерживал его ради халявной пайки и возможности безнаказанного насилия. Пора внести в их скучный быт немного непринуждённого веселья. И нет, про Тодора я не забыл. Его-то мы и используем!

***

— Вставай, вставай, лежебока! О, я вижу дамы не пренебрегли возможностью оставить о себе долгую память! Интересно, это они ногтями так? Эка тебя скрючило! Что, по и яйцам тоже потоптались? Не могу их в этом упрекнуть. Впрочем, вряд ли этот инструмент тебе ещё пригодится. Что ты глазки выпучиваешь и зубки оскаливаешь? Триггернуло? Нет-нет, не сюда ломись, а вон туда! Пацан, открой-ка дверь, а то у меня руки заняты. Ишь, как рвётся! Вон, твои собратья, видишь? К ним беги! Они как раз отвязаны, будет весело. Беги, мудак, беги! Всё, дверь закрыта, ему один путь — на поле. Слышишь, пацан, заорали там. Это, как он сам выражался, «цепная реакция агрессии». Полетели клочки по закоулочкам. А мы что? А мы сейчас выйдем через заднюю дверь и обойдём этот бахалай лесом. Нас, пацан, ждёт большая река!

___

Конец первой части. Вторая часть: https://author.today/work/287269