Сказки Эльфики

В поисках потерянного рая

Моя бабушка всю свою жизнь жила в небольшой сибирской деревне, имела три класса образования и была мудрой, как мир. Она не верила ни в Бога, ни в черта, а верила своей Душе и еще природе.

Мне очень запомнились ее слова: «Думаешь, ад под землей, а рай на небе? Ну дык это ж все вранье! Все внутри человека. Когда ты в ладу с собой живешь, тогда и рай. А если совесть не чиста, с пути сбился или мысли плохие одолевают — вот тебе и ад. Слушай себя, сердце не обманет, и будешь жить как в раю!» Я думаю, моя бабушка была бы замечательным психотерапевтом!

С тех пор прошло много лет — целая жизнь! — и у меня выдалось много возможностей проверить бабушкины слова на практике. Все действительно так и оказалось. Мне довелось испытать и адские муки, и райское блаженство, и этот опыт помог мне понять: Рай — это ощущение внутренней гармонии. Рай — это когда наша душа звучит в унисон со Вселенной. Ад — это диссонанс и какофония, от которой человек начинает попросту разрушаться как снаружи, так и изнутри. Мы все бродим в поисках Потерянного Рая, стремясь обрести гармонию и ощутить себя логичной и важной частичкой целого. Сказки, которые вошли в эту книгу, — как раз о поисках этой «золотой точки равновесия» внутри каждого из нас.

На консультации к психотерапевту счастливые не приходят. Приходят люди, сбившиеся с пути, мучающиеся угрызениями совести или одолеваемые плохими мыслями. Зачастую эти люди потеряли жизненные ориентиры, заблудились в дебрях собственной души или стоят перед нелегким выбором. Бывает что положение кажется безвыходным.

Как в сказке: «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — буйну голову сложишь, прямо пойдешь — тоже ничего хорошего».

Ну что ж, тогда самое время войти в сказку и прожить ситуацию по ее законам. Эти законы знакомы нам с детства. Герои или героиня попадают в сложное положение, проходят ряд испытаний, на пути встречают Волшебных Помощников, обретают опыт и мудрость, а в конце сказки Добро обязательно побеждает Зло, и тот, кто с честью прошел все испытания, вознаграждается и получает желаемое.

Сказки, вошедшие в эту книгу, особенно мне дороги. Все они написаны для конкретных людей, обращавшихся ко мне за психотерапевтической помощью в разное время. За каждой из сказок — живой человек со своей проблемой и со своим Уроком, и Уроки эти порою очень и очень непростые. Но эти люди не стоят на месте, они ищут свой Потерянный Рай, и сказка становится им помощником и проводником на этом нелегком, но очень интересном пути.

Есть на Карте Души совершенно сказочное место, в котором не гремят грозы, не шумят ураганы, не бушуют волны, не свистят ветры. Там всегда светло и покойно, там светит солнышко, поют птицы, цветут яблони и мирно сосуществуют бок о бок тигр и ягненок. Там звучит мелодичная музыка, порхают бабочки и сияет разноцветьем радуга. Там никто не делит мир на «добро» и «зло», на «черное» и «белое», на «хорошо» и «плохо», а принимает все таким, какое оно есть.

Вы спросите: «Где же, где это райское местечко, как оно называется и как туда добраться?»

Называют его по-разному: «высшее Я», «точка равновесия», «центр», «нирвана», «самадхи». А можно просто — Рай. Описан в

Библии. По легендам, расположен где-то на небесах. По сути же — это состояние души, которое многим из нас знакомо. Вспомните, ведь были же такие моменты, часы и даже дни, когда вам было невыразимо хорошо, спокойно и радостно? Когда прошлое вас не тревожило, а будущее не страшило? Когда вы пребывали в моменте «здесь и сейчас», и этот момент был воистину прекрасным? Выражения «как будто Ангел крылом задел», «по душе как Христос босиком прошел», «живем как в Раю» — оттуда. Можно сказать, что Рай — это точка равновесия, в которой мы обретаем спокойствие и мудрость Бога.

По преданиям, человек был изгнан из Рая, вкусив плоды с запретного Древа, и с тех пор познал, что такое боль, вина, страх, гнев, зависть, лишения. Но память о Потерянном Рае живет в нас. И мы ищем, ищем Потерянный Рай, стремясь вернуться туда, где нам было так хорошо. Но это не так-то просто. Чтобы добраться до этого заповедного места, нам приходится, как в сказке, встретиться со Злом и сразиться с ним, преодолеть кучу препятствий, найти Помощников и магические предметы, разгадать сложные загадки. Только так, путешествуя по Пространству Души, можно добраться до собственного Рая и с облегчением сказать: «Ну, слава богу! Я вернулся!»

Экстрасенсиха была очень похожа на Бабу Ягу в молодости. Длинный тонкий нос с горбинкой, узковатые губы, острый подбородок, густые брови, черные волосы и пронзительные серые глаза с темным ободком. Очень своеобразная внешность, так и хочется вжать голову в плечи и опустить взгляд. Полагаю, лет через двадцать-тридцать, когда зубы выпадут, а щеки ввалятся, и морщины набегут, и волосы поседеют, она будет форменная Баба Яга. Бррр!!! Не хотела бы я тогда столкнуться с ней в сумерках! Да и сейчас уже ей можно сниматься в фильмах ужасов без грима... Но мне ее рекомендовали как высококлассного специалиста и сказали, что если уж она не поможет, то тогда вообще...

А помощь мне очень и очень требовалась. К экстрасенсихе я попала на грани нервного срыва. А временами — уже и за гранью. Жизнь долбала меня, как безумный дятел, от меня во все стороны летели щепки, и я чувствовала себя старой выщербленной корягой, негодной даже на дрова.

А как бы вы себя чувствовали, если у вас не ладится все, и с утра до вечера, изо дня в день приходится бороться с обстоятельствами, и нет ни просвета, ни покоя??? Я разводилась с мужем-алкоголиком, хоронила близких и дорогих мне людей, сжав зубы, пыталась как-то наладить личную жизнь — все без толку! Я пыхтела и злилась, но райская жизнь никак не наступала.

В результате у меня накопилась целая куча обид и претензий к миру, я устала, и руки временами ну просто опускались. Поневоле кинешься искать помощи! Хоть бы и у Бабы Яги...

— Ну, и с чем пожаловала? — спросила у меня Баба Яга.

Голос у нее был соответствующий: резкий, хрипловатый и насмешливый. Неприятный такой голос... Но мне ли выбирать??? Нужно было отвечать, а я чего-то затормозила. С чем же я пожаловала?

— А пожаловала я на жизнь пожаловаться... — начала я. — Хочу понять! Почему одним достается райская жизнь, а другим — адские муки? Почему мир устроен так неправильно? Почему кругом столько одиноких, несчастных людей? Почему лучшие мужчины всегда выбирают красивых дурочек или хитрых стерв, а что делать нам, обычным? Почему в мире столько несправедливости — разлуки, потери, больные дети? И почему существует смерть???

— Ну, предположим, поймешь — и что дальше? — хмыкнула экстрасенсиха.

— А дальше уж найду, как сделать, чтобы ничего такого со мной не случалось! — заявила я. — Это будет совсем другая жизнь! Когда кругом только приятные люди. Когда рядом любимый человек, который с меня глаз не сводит и на других не заглядывается. Чтобы не надо было бороться за выживание — все и так есть, и достается легко. Чтобы душа пела, а в животе бабочки порхали!

— Ну прямо райская жизнь начнется! — хохотнула Баба Яга.

— Да! Райская! — с вызовом ответила я. — Ну и что? Другие же так живут? Значит, и мне положено!

— Значит, хочешь найти Потерянный Рай? — прищурилась Яга. — Ну и загадки у тебя, красна девица!

— А что, это невозможно? — обеспокоилась я. — Но мне говорили...

— Что я классный специалист и все такое, — закончила за меня Яга. — И это чистая правда. Только если я тебе скажу, что ты свой Рай и не теряла, — ты ж мне все равно не поверишь?

— Не поверю, — согласилась я. — Ведь тогда бы я в нем и жила! Но я живу в невыносимых, просто адских условиях...

— ...И это отражение твоих представлений о мире, — перебила меня Яга. — И нечего на зеркало пенять, коли рожа крива. Знаешь такую поговорку? Был бы Рай в душе — был бы и вокруг. Между прочим, мир всего лишь твое душевное состояние отражает.

— Ничего и не отражает! — с возмущением сказала я. — У меня душевное состояние боевое, я не сдаюсь. Но нельзя же все время воевать... Я бьюсь как рыба об лед, чтобы наладить жизнь, а она...

— ...А она бьет ключом, и все больше по голове, — саркастически закончила фразу экстрасенсиха. — Что ж это тебя, такую хорошую-пригожую, жизнь-то невзлюбила? Аль не поделили чего?

Нет, ну она явно надо мной издевалась! Я обиделась, надулась и замолчала.

— Имей в виду, можешь молчать сколько хочешь, деньги же все равно вперед проплачены, — радушно сообщила мне Яга. — Мне-то все равно...

— Да какой же вы специалист, если вам все равно? — прорвало меня. — К вам люди со своей бедой, а вы... Да вам в дворники переквалифицироваться нужно! А у вас предоплата сто процентов! И за что? Чтобы помолчать вместе?

— Любишь обличать-то, — с удовольствием отметила Яга. — Да как глаголешь! Как по писаному! И откуда только голос прорезался? Что ж ты, такая умная, ко мне-то явилась?

— Мне сказали, что вы порчу и сглаз снимаете. И еще карму чистите. В общем, если совсем уж край — тогда к вам. А вы мне тут... сказки рассказываете!

— Порчу. Снимаю. Чищу,— ухмыльнулась экстрасенсиха.— И сказки сказываю. Да только не всем. Тем, кто готов слушать да принимать.

— А я что, хуже всех, что ли? — еще больше обозлилась я. — Взяли деньги — ну так и отрабатывайте!

— Я-то отработаю, — негромко пообещала Яга. У меня почему-то холодок пробежал между лопаток. — А ты? Ты готова свое отработать?

— Не понимаю, о чем вы, — с вызовом заявила я. Нет определенно, нервы ни к черту... Но что она, действительно со своими подначками??? Я просто кипела от негодования! Оставалось только броситься на Ягу и, к примеру, укусить ее за нос — до того она меня раздражала.

— Сказку слушать будешь? — буднично спросила она как ни в чем не бывало. — На тему оплаты услуг высококлассных специалистов...

— Буду! — мстительно сказала я и уселась поудобнее.

— Ну-ну, — неопределенно протянула она. — Тогда мотай на ус...

Горбунья жила на высокой горе. Гора почти всегда была окутана густым туманом, и мало кому довелось хоть раз в жизни увидеть ее вершину.

К подножью горы подошли двое — мужчина и женщина. Видно было, что они проделали немалый путь. У большого камня, от которого тропинка ухолила наверх, они остановились.

Женщина была немолода, но высока, красива, с королевской осанкой и горло вскинутой головой. Мужчина — большой, но какой-то вялый, с мягкими, добрыми и очень печальными глазами.

— Здесь, — сказала женщина. — Это тот самый камень. Давай присядем. Дальше тебе нельзя.

— Может, не пойдешь? — осторожно спросил мужчина.

— Пойду, — коротко сказала она. — Надо. Кто-то должен.

Через какое-то время она встала, мужчина тоже. Они посмотрели друг на друга и обнялись. Сильно, как в последний раз. Женщина всхлипнула, но тут же взяла себя в руки и отстранилась.

— Я должна, — объяснила она.

— Я понимаю, — сказал мужчина. — Я буду ждать твоего возвращения.

Женщина кивнула, повернулась и, не оглядываясь, пошла мимо камня, туда, вверх, по каменистой горной тропинке. По ее гордой напряженной спине было видно, что она едва сдерживает слезы. Мужчина смотрел ей вслед, пока она не скрылась в тумане, а потом повернулся и побрел обратно. Он знал, что, возможно, они видели друг друга в последний раз. Не все возвращались с горы. Горбунья сама выбирала, кого принести в жертву.

Женщина шла в сплошном тумане, видно было шага на три, не больше. Было ли ей страшно? Наверное... Но она не позволяла страху проявиться — у нее была цель и твердое намерение, и это был их последний шанс, и ничто не могло помешать ей выполнить задуманное.

Вскоре тропинка стала еще круче, и ей пришлось хвататься за камни, чтобы сделать следующий шаг. На длинных нежных пальцах появилась кровь, но это только придало ей сил. «Я решила, и я сделаю. Я должна!» — говорила себе она и карабкалась дальше.

Вскоре туман начал редеть, и в какой-то момент пропал совсем. Она прошла еще несколько метров, остановилась и оглянулась. У нее захватило дух — такая картина открылась ее взору.

Вверх уходила гора, и казалось, что вершина ее теряется в небе и, может быть, даже шепчется по ночам с луной. Под ногами — белое облако, подсвеченное золотыми лучами солнца. А над головой — синее-синее небо, и свет, свет, свет...

Женщина встряхнула головой и поспешила дальше. Ей некогда было любоваться — надо было до темноты попасть к Горбунье. До заката...

Тропинка вильнула влево, в заросли колючего кустарника, и женщина, пробираясь сквозь него, изорвала одежду и исцарапала руки, но это все была ерунда — по сравнению с тем, что она надеялась получить. «Все рано или поздно кончается, и эти кусты тоже», — подбадривала она себя. Так оно и вышло: еще пара шагов, и она вырвалась на чистое пространство. И снова замерла: она оказалась на лугу, где паслись овцы и козы, а дальше стоял дом, и еще какие-то строения. И на пороге дома она увидела согбенную фигуру в темных одеждах... «Она! Горбунья... — подумала женщина. — Я пришла». И она двинулась через луг к дому.

— Зачем пожаловала? — оценивающе окидывая ее взглядом, спросила старуха.

— За помощью. Говорят, ты творишь чудеса. Помоги и нам! — попросила женщина.

Видно было, что просить она не привыкла и слова давались ей тяжело.

— Гордая, — проронила старуха. — Ну, говори, гордая, что там у тебя?

— Внучка... Вот фотография. Здесь ей три месяца. А рядом — дочь.

— Ого... Дочь сутулая какая... Что ж ты ее так согнула-то? А внучка... Горб растет?

— Да. Врачи говорят, отложение солей. Потом будет горб.

— Не отложение, а отражение...

— Какое отражение? Чего отражение?

— Не понять тебе пока. Может, потом... Ну а от меня чего хочешь?

— Как чего? Чтобы помогли. Говорят, если совсем надежды нет — только к вам. Вы многим помогли, я знаю.

— Ладно. Чем готова заплатить?

— Всем! Просите все, что хотите. Я знаю, вы деньгами не берете. Но вот золото — я все украшения взяла, все до единого! Возьмите! Здесь и с бриллиантами есть.

— Зачем мне тут твои бриллианты, дуреха? Убери. Не надо.

— Тогда... я готова.

— К чему?

— В жертву. Я знаю, вы приносите жертвы. Я готова — за внучку...

— А-а-а... Готова, значит. Ну-ну... Пойдешь ко мне в услужение. На семь лет. Согласна?

— На семь лет?????

— Ну вот. А говоришь, готова.

— Нет, нет! Я пойду. Только я мало что умею...

— Ничего. Научишься. Пойдем, гордая, покажу тебе сарай, где спать будешь. И на все семь лет — обет молчания. Поняла? Говорить буду я. А ты слушать. Вякнешь что-нибудь — выгоню сразу, имей в виду.

— Я поняла. Я буду молчать.

— Подъем с рассветом. Что делать, скажу.

— А когда внучка выздоровеет?

— Откуда мне знать? Может, и никогда. От тебя зависит.

— Я сделаю все, что вы скажете! Только бы она выздоровела.

— Ну-ну... Идем, гордая. Звать-то тебя как?

— Анна. И внучку — тоже Анна. В мою честь.

...Потянулись однообразные дни. Утром надо было вставать с первыми лучами солнца и идти умываться на луг. Воды для мытья горбунья не давала — ее приносили издалека, из горного источника, — так что по утрам приходилось просто раздеваться и кататься по росе. Все так делали, и Анна тоже. Она уже знала, что не одна живет в услужении у горбуньи. Но разговаривать между собой было запрещено, и каждая жила сама по себе, даже спали в разных местах. Потом завтрак — очень скудный, немного хлеба, немного сыра, козьего молока, похлебка иногда. Пить — только воду. А потом работа, работа и работа. Работы было много. Ее чуть-чуть разбавляли только обед и ужин, а с сумерками уже полагалось спать. Но Анна к этому времени валилась от усталости, и сон у нее получался мертвый, без сновидений.

Первое время Анне было очень трудно. Полная изоляция от мира, ни книг, ни других развлечений — монотонность убивала, работа изматывала, а обет молчания доводил до исступления. Но через какое-то время Анна с удивлением поняла, что молчать ей даже нравится. Столько ненужных, необязательных слов вдруг стало можно не говорить. Столько скучных, но неизбежных встреч отпало... Столько суетных мыслей куда-то ушло! И столько тишины и красоты было вокруг, что в голове вдруг стало так же пусто и просторно, как в небе над головой. Анна с удивлением заметила, что под ногами, в луговой траве, полно разных цветов и мелких насекомых, туман принимает причудливые формы, как будто рисует картины, а камни все имеют свое лицо.

И ритм ее дня стал ей нравиться: вставать с рассветом, ложиться с закатом, купаться в росе оказалось очень полезно: на щеках расцвел нежный акварельный румянец, кожа стала гладкой и перламутровой, а волосы попышнели и заблестели. Теперь по ночам ей снились необыкновенные цветные сны, и каждый раз ей казалось, что во сне в нее вливаются какие-то новые знания.

Она сначала считала дни, а потом бросила — ни к чему. Семь лет — большой срок, но это была ее плата. Если бы для исцеления внучки надо было заплатить больше, она бы заплатила. Тем более что жертва ее оказалась не такой уж страшной — она ведь была настроена на самое худшее.

Однажды, когда Анна остановилась минутку отдохнуть и любовалась причудливыми изгибами тумана, горбунья подошла к ней, помахивая лукошком, и вместо привычных отрывистых команд — куда идти и что делать — вдруг сказала другое:

— Я смотрю, ты уже не держишь спину, как будто кол проглотила?

Анна молчала. Улыбнулась только. Какая спина? О чем это горбунья?

— И в глазах появился огонь. Раньше не было.

Анна молчала. Огонь? Ну, раз так — то пусть.

— Безмятежная ты стала. Спокойная. Так, гордая?

Гордая? О ком это она?

— О тебе, о тебе... Забыла уже? Ну-ка, пойдем. Потолкуем.

Анна двинулась за горбуньей. Та привела ее к зарослям орешника — тут, на горе, рос орешник, как странно... Хотя что такое «странно» в этом странном месте? Анна уже не знала...

— Давай пособираем орехи и заодно поговорим. Не разучилась еще?

— Не знаю, — с трудом разомкнула губы Анна.

Слова выговаривались как-то странно, словно были чужими. И даже лишними.

— Как тебе здесь? Не скучаешь по дому?

— Не знаю, — подумав, честно сказала Анна. Она и правда уже не знала: где она, что с ней, что ждет ее впереди. Просто не думала об этом.

— Пожалуй, ты готова. Теперь мы можем поговорить. Спрашивай!

— О чем? — слегка наморщила лоб Анна.

— А зачем ты пришла? Неужто и это не помнишь?

— Да нет... Помню. Но они там — а я здесь. Здесь все не так.

— Не так, — впервые улыбнулась горбунья. — Ты хочешь туда, в твой мир?

— Не знаю, — с удивлением сказала Анна. — Честно, не знаю. Там я всем была должна. А здесь — только тебе.

— Не мне. Себе, — поправила горбунья. — Расскажи мне, кому ты была должна там, внизу?

— Всем. Родителям. Семье. Детям. Обществу. От меня все время ждали каких-то достижений, и я стремилась оправдать надежды. Я не могла их подвести. Даже когда мне было смертельно плохо и хотелось выть, я «держала лицо» — лишь бы не показать, что мне плохо. Я стойко переносила все удары судьбы, и ничто не могло меня сломить.

— То-то у тебя спина была как у английской королевы, — вставила старуха, с наслаждением кидая в рот спелый орешек.

— Спина? Не знаю. Может быть. Да, наверное! Я несла на себе ответственность — за себя, за мужа, за детей, за работников своих, за подруг, за всех. Если кому плохо или помощь требуется — я тут как тут, всегда готова. Королева-мать. И чтобы не сломаться — высоко поднимала голову и держала спину. И детей своих учила тому же — не показывать слабости, идти по жизни с гордо поднятой головой.

— Догордилась. Видела я твою дочь — спина колесом. Вылитая ты!

— Я? Но вы ведь сами говорите, что «как кол проглотила».

— Ага. Говорю. Это снаружи. А внутри — колесом. Нельзя взваливать на себя ответственность за целый мир. Он большой! А ты маленькая. Такой груз ответственности кого хочешь согнет. Дуреха...

— Почему груз ответственности?

— А что, нет? Если ты решила, что за все в ответе, то как же не груз? И дочку свою, похоже, тому же учила?

— Да... Учила. А как иначе? Если я сама такая... Только я ее учила спину прямо держать!

— А она раз — и не выдержала... Знаешь историю про соломинку, которая переломила спину верблюду? Последнюю соломинку? Ну вот... Для дочки твоей ноша совсем уж непосильной оказалась... Согнулась спина.

— А... внучка?

— А что внучка? Дочка — твое отражение, а внучка — дочкино. Отложение солей, говоришь... Невыплаканные слезы там отражаются, вот что! И неоплатная вина...

— Вы хотите сказать, что горб — это из-за нас? Из-за меня?

— Хочу. И говорю. А твоя спина «замороженная» — из-за кого? Из-за твоей матери... Так по роду и передаете послание, из поколения в поколение.

— Послание?

— Ну да. Это, знаешь, штука такая... Его и вслух-то говорить, бывает, не надо. Оно в делах проявляется. В том, как живешь... Делай, мол, дитя мое, как я! Ну, дитя и запоминает. И потом живет так же, как мать жила. С теми же заблуждениями.

— Разве ответственность — это заблуждение?

— Твоя — да. Ты должна нести ответственность за себя и за детей, пока малые. А как только выросли — у них своя ответственность появляется. А уж взрослые люди и вовсе должны сами за себя отвечать. Муж там... Родственники... Или подруги...

— Но как же! Если пройти мимо, не помочь! Разве так можно?

— Помогать надо, когда просят. Да и то не всегда. Ты сама посуди: тот, кому все время помогают, слабеет и силу теряет. Он же сам мышцы и мозги не напрягает, ну они и усыхают потихоньку. Так и в растение превратиться недолго! А ты ему еще и помогаешь: «Сохни, дорогой, чахни, а я уж все за тебя сделаю!»

— Но я, если не помогу, виноватой себя чувствую!

— Слышала про такую штуку — «горб вины»? Это не совсем горб, не настоящий, а просто как седло такое. Он вот тут бывает, на спине, чуть повыше лопаток, но пониже шеи. Обычно у женщин. От него голова опушена, а плечи вперед подаются. Так и ходит, вся виноватая... На такое седло грех не взгромоздиться. А дальше только погонять осталось! Вези, мол, лошадка, ты выносливая!

— Да... Все про мою дочь — как будто видели вы ее.

— Сколько я таких видала-перевидала... Думаешь, ты первая здесь с такой бедой?

— Да нет. Не думаю. Я видела здесь... других. А почему вы не разрешили нам разговаривать?

— А чего хорошего вы друг другу сказать можете? Глупым опытом поделиться? Своего мало, да? А в молчании, в труде, да на природе, уму-то пользы больше, чем от пустых разговоров!

— Это точно, — рассмеялась Анна. — Это я по себе заметила...

— Теперь ты можешь понять, что такое отражения.

— Да я, похоже, уже поняла. Это как туман. Вот он клубится свободно, а потом огибает скалу — и принимает ее форму. Тоже отражение, да?

— Правильно поняла. Так и в жизни все! Тело принимает форму от твоих мыслей. Подстраивается к ним!

— Но почему внучка??? Она ж малышка совсем? Какие там у нее могут быть мысли? За что она-то?

— А ты подумай! Она еще не родилась, а вы ей уже такой груз ответственности приготовили, что хоть и не рождайся. А горбик — он что? Да как зашита от вас, ответственных. Сигналит: «Не приставайте ко мне, я это все равно делать не смогу, больная я!»

— Но вы-то! Вам-то горб не мешает! — воскликнула Анна и осеклась.

— Не бойся, я не обиделась. Как же не мешает? Мешает. Но я с ним сжилась за много лет. И живу не как мне предписано было, а так, как считаю нужным. Думаешь, чего я на гору забралась? Поэтому...

— Но вы... Если вы все это знаете, то почему себе не можете помочь?

— Потому и не могу, что поздно. Мне, чтоб такой умной стать, жизнь прожить пришлось. За меня жертву некому принести было...

— А раз уж слово вылетело, то скажите: правду говорят, что вы здесь кое-кого в жертву приносите? Неведомым богам?

— Вранье. Жертвы ко мне сами приходят. А уходят — уже не жертвами, а свободными женщинами. Богинями! Всегда.

— Но почему тогда не все возвращаются?

— А не все хотят. Есть те, кто здесь жить остается, а я не гоню. А есть и другие — которые в другую жизнь уходят, не хотят «под седло» возвращаться. Но это их ответственность — не моя.

— Я бы вернулась... Я запрещаю себе думать о доме, потому что еще долго их не увижу. Но я обязательно вернусь!

— Можешь собираться. Переночуешь — и домой. Тебе пора.

— Как пора? А как же «семь лет»?

— Ну, считай, год за три. Отработала! Вижу, ты и так все поняла. А раз так, то что тебе тут делать? Освободишь место для следующей дурехи, только и всего.

— Но... как вы узнали, что я уже поняла?

— А по телу. Тело у тебя стало другое... свободное! Ты теперь словно птица. Естественная, такая, как природой задумано.

— Я правда могу идти?

— Орехи мне помоги до дома донести, и собирайся! Утром уйдешь.

Анна не помнила, как они дошли до дома, как она последний раз переночевала в своем сарайчике. Как ни странно, заснула она сразу и спала она мирно и глубоко — как всегда. А утром, привычно искупавшись в росе, она двинулась туда, к тропе. Через колючий кустарник — на этот раз он послушно расступался и не нанес ей ни одной царапины. По каменистой тропинке — она прыгала по круче, как горная коза, походы к источнику за водой не прошли даром. Полоса вечного тумана — она купалась в нем, как в воде, и он ласкал, гладил и холодил ее новую кожу. Подножие горы — вон оно, внизу, совсем рядом, и уже виден большой камень, от которого она когда-то начала подъем.

Анна глянула вверх — туман застилал гору и луг, на котором она провела столько времени. Но на какое-то мгновение он поредел, расступился, и ей даже показалось, что она видит темную фигуру горбуньи, раскинувшую руки.

«А ведь, пожалуй, врала она мне, — вдруг мелькнула мысль. — У нее там давно не горб. Там крылья!»

И Анна легко и радостно побежала вниз, к камню. Ей надо было домой. Она не знала, что там, и как они без нее, и ждут ли. Но ей очень надо было их увидеть — ведь она несла им новое Послание. Она заплатила.

Старый маг и философ любил путешествовать куда глаза глядят. Ему нравилось расширять горизонты, покорять вершины и осваивать новые пространства. Он давно уже не строил ожиданий и не планировал, куда конкретно хочет попасть. В своих исканиях и странствиях он дошел до простой истины: где ему нужно оказаться — он окажется. А если не оказался, значит, и не нужно было. Поэтому маршрут «куда глаза глядят» оказывался, как правило, наиболее подходящим и плодотворным.

Вот и на этот раз он шел куда глаза глядят по проселочной дороге, насвистывая песенку. Слева и справа расстилались поля и луга, впереди были далекие горизонты, а над головой — бескрайнее небо. Вдруг прямо перед Магом материализовалась дама в вычурном фиолетовом балахоне, прижимающая к груди хрустальный шар — по виду то ли прорицательница, то ли колдунья.

— Добрый день, мадам, — вежливо поздоровался Маг.

— Чтобы я! Еще раз! И в такую заварушку??? — с чувством произнесла прорицательница с шаром, сконцентрировав на Маге полубезумный взгляд. — Да ни за какие сокровища мира!!!

После этого она с размаху хряпнула хрустальный шар оземь и гордо прошествовала мимо Мага. Он посмотрел ей вслед — дамочка была явно не в себе.

— Чую что-то интересное, — повел носом Маг. Нюх на приключения у него был просто замечательный!

Он не ошибся: буквально через пару десятков метров, весь в клубах пыли, показался мужчина — то ли рыцарь, то ли богатырь, то ли и вовсе царский сын. Разобрать было трудно: одежда в копоти и лохмотьях, конь заморенный, а мужчина злой.

— Из какой сказки, коллега? — дружелюбно спросил Маг.

— Из самой кошмарной в моей жизни! — свирепо отозвался богатырь-рыцарь. — К черту этих заколдованных красавиц! Идут они все в Малую Энциклопедию! На лягушке женюсь, ей-богу, она хоть не выпендривается!

— Хм! — проводил его взглядом Маг. — Видать, потрепала парня любовь!

Следующим навстречу попался астролог в халате и колпаке. Он выглядел вполне сносно — ни безумия, ни свирепости, шел и посмеивался в длинную белую бороду.

— Что у вас тут такое творится? — спросил заинтригованный Маг.

— Спасательная операция, — охотно пояснил астролог. — Я вовремя понял, что звезды не благоприятствуют моему участию в ней, а то бы и мне досталось. Но я очень опытный астролог!

— А кого спасаем? — не унимался Маг.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — хихикнул астролог. — Тут недалеко. Желаю удачи!

Маг прибавил шагу. Совсем вскоре впереди, в чистом поле, показалось какое-то сооружение, впечатляющее своей монументальностью. Даже издали подавляло величием. Все как положено: высоченные каменные стены, наглухо закрытые ворота, вокруг — ров с водой и крокодилами, подвесной мост поднят, в общем, не подобраться. Внутри же этой конструкции возвышалась изящная одинокая башня, над которой реяло белое знамя с начертанными словами: «Помогите! Погибаю!» Под стенами суетились какие-то люди. Все пространство под стенами было страшно замусорено какими-то обрывками и ошметками.

Маг как раз уже почти подходил, когда окно на самом верху башни приоткрылось и оттуда вылетело что-то круглое и, по всему, увесистое. Люди заметались, явно пытаясь увернуться от летящего предмета. Но не тут-то было: он на лету несколько раз со свистом изменил траекторию и все-таки нашел жертву, смачно врезав ей по темечку.

— Уййй! — вякнула жертва и рухнула навзничь. К ней тут же потрусили чудом спасшиеся — очевидно, первую помощь оказывать.

— Ничего себе! — себе под нос пробормотал Маг. — Хороший бросок! Это кто ж у нас там такой меткий?

— Фу, какое амбре! — с отвращением проговорил кто-то из компании спасателей. — Конкретно так облила. Не поскупилась. Не повезло психологу.

— Здорово, миряне! — поприветствовал Маг. — Помощь нужна? Страдалец-то жив?

— Да жив, она ж не насмерть, так, оглушила только, — ответил кто-то из местных. — Сейчас оклемается.

Маг принюхался — амбре действительно было ощутимое, запах помоев ни с чем не спутаешь.

— Это что, ночным горшком ему прилетело? — полюбопытствовал Маг.

— Типа того, — вздохнул местный, поднимаясь навстречу магу. — Простите, руки не подаю — сами понимаете. Будем знакомы, Бывший.

— Бывший кто? — уточнил Маг.

— Бывший муж, — удрученно сказал местный.

— А чей, если не секрет?

— Так ее же! Красавицы. — И Бывший кивнул на башню. — Ну, которая в Цитадели.

— Цитадель? — с интересом переспросил Маг. — А это что вообще такое? Зачем она? И что здесь вообще происходит? Расскажите, интересно же!

Тут очнулся настигнутый ночным горшком, крякнул и сел, очумело тряся башкой.

— Эх, как она меня! — сказал он, тоскливо озирая испорченную одежду. — Не увернулся все же... Уделала с ног до головы.

— От нее не уйдешь, — меланхолично заметила уродливая пожилая женщина с кособокой фигурой. — Профи... Уж мне-то, как матери, это хорошо известно. Обтекай теперь. Может, со временем отмоешься.

Она поймала взгляд Мага и пояснила:

— Вы не смотрите, что я такая... странных конфигураций. Это у моей Красавицы в голове такой искаженный образ матери. Видит во мне не то, что есть, а то, что хочет. А хочет видеть только плохое, ну и вот...

Маг молчал, слушал. Он давно понял, что в подобных ситуациях осознанное молчание — лучший способ добывания информации. Не сбивай человека с мысли — и он сам рано или поздно все расскажет.

Вскоре Маг уже знал, что Красавица страшно обиделась на всех своих родных и близких, ушла в себя, окопалась тут, в Цитадели, и теперь взывает о помощи ко всем, кому не лень ее оказывать.

Не лень было многим. Те обрывки и ошметки, которыми было щедро усеяно поле, принадлежали многочисленным богатырям, их коням и разным колдуньям, докторам, ясновидящим и целителям, которые оказались слабоваты супротив Красавицы. Люди под стенами Цитадели — это те, кого она удерживает силой своих обид, а также те, кого она притягивает якобы с целью освобождения.

— А вы-то, что ли, астролог, которого она давеча вызывала? — спохватился кто-то из группы родных и близких.

— Нет, я не он, он не дошел, — сообщил Маг. — Я путник, проходил мимо, вижу — происходит что-то, дай, думаю, загляну на огонек.

— А может, вы попробуете? — с надеждой спросил Бывший. — А то уже просто сил нет!

— А что требуется? — деловито спросил Маг.

— Так это! Освободить бы ее! И нас всех заодно... — тоскливо сказал изможденный мужчина полупрозрачного вида. — Не пугайтесь, я и впрямь как бы призрак. Отец я ее. Она на меня не помнит, но до сих пор обижается, и нет мне покоя. Держит!

— Интересное дело, — пробормотал Маг. — А она часто вот так вот... сверху грязью поливает?

— Часто, — вздохнул бывший. — Как только чувствует, что кто-то к ней в Цитадель проникнуть может — сразу и окатывает. Психологу вот не повезло... Не увернулся...

— Как так вышло? — повернулся Маг к психологу.

— Она попросила о помощи, — нервно стал объяснять психолог. — Я откликнулся. Мы заключили контракт. Но мне надо было пробить ее защиты! Ведь Цитадель блокирует все мои методы еще на дальних подступах. И мне это почти удалось! Я применил метод «психологический таран», ворота затрещали, и...

— И на вас вылили ведро помоев, — заключил Маг. — Верно?

— Да. Но я не понял, за что??? — возопил психолог. — Мы же были почти у цели!!!

— Это вы были почти у цели, — заметил Маг. — Но с чего вы взяли, что ваши цели совпадают?

— Как?! Но она же меня сам попросила! — изумился психолог. — Просила, чтобы я помог ей разобраться с ее проблемами... Я же не с бухты-барахты к ней с тараном полез! Нам же нужно было исследовать ее внутренний мир!

— С чего бы ей было возводить Цитадель, если бы она хотела кого-то впускать в свой внутренний мир? — спросил Маг. — Мало ли, что просила... Ей, может, просто хотелось об этом поговорить...

— Э-э-э-э-э... Я как-то об этом не думал, — в замешательстве проговорил психолог. — Но в любом случае, после такой обратной связи я вряд ли захочу пробовать еще раз. Обозвать меня дилетантом и шарлатаном! Надо же!

— Понимаю вас, — задумчиво сказал Маг. — Обидно, конечно. Ладно, попробую. Но ничего не обещаю! Скройтесь, пожалуйста, из поля зрения — создайте нам подобие интима.

Люди с облегчением стайкой прыснули прочь, поближе к воротам, а Маг, задрав голову, прикинул расстояние до окошечка башни. Было высоко.

— Красавица! Гостей принимаешь? — зычно крикнул Маг. Окошечко с готовностью распахнулось, как будто только его тут и ждали.

— Ну наконец-то, — с чувством сказала Красавица, высунувшись до половины из окна. — Я знала, я верила, что кто-нибудь придет и спасет меня!

— А в чем дело-то? — уточнил Маг.

— Я очень одинока. Жизнь ко мне несправедлива. Никто меня не любит. И не понимает! — грустно продекламировала Красавица. Видно было, что зачин она выучила наизусть.

— Та же беда! — проорал ей Маг. — А ты можешь спуститься? А то орать несподручно.

— Не могу! — быстро ответила Красавица. — Я — пленница этой башни. Меня надо спасать.

— А кто тебя туда посадил? — тут же спросил Маг.

— Я не знаю! — трагически прохныкала Красавица. — Я думаю, Злой Чародей!

— Кто такой? Откуда?

— Не знаю... По-моему, его Бывший нанял. Или его змеища. А может, Материнское Проклятие сработало. В общем, откуда-то взялся. Но без Злого Чародея тут не обошлось, поверьте. Или без Злой Колдуньи.

— Вестимо, не обошлось, — согласился Маг. — Как же без Колдуньи? Кто-то же должен был тебя в башню заточить, верно?

— Верно! — обрадовалась Красавица. — Так приятно поговорить с понимающим человеком! Кругом сплошь злые люди! Вот мама. Она мне все детство отравила! Давила, унижала, оскорбляла, заставляла...

— Ну так детство, оно когда было? — осторожно спросил Маг. — Ты теперь вон какая... В самом цвету!

— Ну и что? — горячо возразила Красавица. — Она и сейчас такая же! Лишь бы уколоть, лишь бы укусить! Все время критикует, указывает. Не хочу с ней общаться вообще!

— Понятненько. А папа?

— А папа от нас ушел! Он для меня словно умер! Он как бы есть, но его как бы и нет. Не хочу о нем говорить! — гневно выпалила Красавица.

— Тоже ясно. А с Бывшим что, давно разбежались-то? — продолжал вроде как между делом допытываться Маг.

— Давно. Только он все время в мою жизнь врывается. Женился на какой-то гадюке подколодной, плохо ему там. Вот он ко мне и тянется...

— А ты принимаешь?

— А как я ему откажу? Муж все-таки, десять лет прожили... Жалко же!

— Так, может, раз такое дело, снова сойтись?

— Да я ему намекала! — вскинулась Красавица. — Только он от той гадюки не уходит. Да и на кой он мне нужен, изменщик коварный? Но я его все равно люблю! Хотя и ненавижу.

— Тяжелый случай, — посочувствовал Маг. — Ты такая умница, такая хорошая, а они все...

— Да! Да! — хлюпнула носом Красавица. — Я никогда ни о ком плохого слова не сказала, я к ним со всей душой, во мне столько любви, а они...

— Злодеи! Форменные изверги! — подхватил Маг. — Недостойны они такой ангельской души, как твоя!

— Ну да, недостойны, — скромно приосанилась Красавица.

— Тогда зачем они тебе нужны? — неожиданно повернул в другую сторону Маг.

— То есть как «зачем»? — опешила Красавица. — Но они же лезут мне в душу! Разрывают ее на части!

— Ой, ну разве можно пробраться сквозь такие надежные и неприступные стены Цитадели? Прямо удивляюсь, какой великий зодчий сотворил этот шедевр, — тонко польстил Маг.

— Это я — зодчий, — тут же оживилась Красавица. — Я возвела Цитадель исключительно в целях самозащиты от вредоносных влияний!

— Но как же тогда они все могут на тебя влиять? Объясни неразумному путнику!

Вопрос был с подвохом, и Красавица слегка задумалась, но быстро нашлась:

— Они тут бродят, тревожат, мешают. Не дают мне создать новую жизнь!

— А отпустить не пробовала? Ну, прощением, например? Говорят, радикальный способ!

— Ах, о чем вы говорите? Я давно всех простила и ни на кого не сержусь. Да я и не обижалась даже по-настоящему! Это все они виноваты, изверги и мучители мои!

— Понятно, простила, это видно невооруженным глазом, — усмехнулся Маг. — Так в чем же твоя проблема, Красавица?

— Ну я же говорила! — нахмурила бровки Красавица. — Я очень одинока. Жизнь ко мне несправедлива. Никто меня не любит. И не понимает. Ты что, забыл?

— А ты что-нибудь пробовала сама сделать, чтобы это изменить?

— Ну конечно! — всплеснула руками Красавица. — Я знаешь сколько книжек умных прочитала? У меня тут целая библиотека!

— И что? Не разобралась?

— Разобралась! Я очень умная! Только ничего не получилось, потому что я хочу все изменить, а они не хотят меняться!

— Ну что ж они так! — притворно-сокрушенно притопнул ногой Маг. — Непонятливые какие!

— Да, они совершенно неподдающиеся, прямо закоснели в своих заблуждениях, — тяжко вздохнула Красавица. — Потом я еще ко всяким специалистам обращалась. К магам, к колдунам, знахарям, ясновидящим, прорицателям, психологам, докторам, целителям... Астролога вот вызвала, жду в скором времени.

— Жди-жди, астролог умнее всех оказался, — пробормотал Маг, а вслух сказал: — И что, никто не помог?

— Они все разное говорят, прямо голова кругом! — пожаловалась Красавица. — Но все на одном сходятся: «Изменись сама, и мир вокруг тебя изменится». Но с какой стати мне-то меняться? И я-то ведь нормальная, это они все какие-то не такие.

— Ну, может, хоть попробовать? — предложил Маг.

— Нетушки, — капризно надула губки Красавица. — Я и так от них настрадалась! Пусть теперь они! Я достойна в этой жизни самого лучшего.

— Да, у тебя самая лучшая Цитадель в мире, — искренне согласился Маг. — Непробиваемая!

— Старалась, — потупилась Красавица. — Здесь я чувствую себя в безопасности. Только вот эти, которые под стенами, раздражают. Ты бы их прогнал, а?

— Не могу, они ж не ко мне пришли, — пожал плечами Маг. — Твои гости, тебе и отпускать.

— А как? — тут же спросила Красавица.

— Молиться можно, например.

— Знаю, советовали, пробовала, каждый день молюсь, чтобы их Бог покарал, а все без результата.

— Не о том молишься, — покачал головой Маг. — Надо бы «во здравие», а ты «за упокой».

— Ладно, это я знаю, ты что-нибудь другое посоветуй.

— Ну, к Душе своей обратиться.

— Ой, я о душе постоянно думаю, какая она истерзанная, израненная и обиженная, как ей в жизни досталось. Я ее жалею!

— А жалость, между прочим, только раны душевные растравляет, — проинформировал Маг. — Она для души прямо как муравьиная кислота! Только вместо муравьев — обиды копошатся.

— Никто у меня не копошится! — гневно вскричала Красавица. — Я же всех простила!

— Да, да, я помню, — торопливо ответил Маг, прикидывая, долетит ли до него горшок с помоями, ежели что.

— Еще какие-нибудь умные мысли есть? — требовательно спросила Красавица.

— А не пора ли тебе уже прошлое перечеркнуть, забыть, как страшный сон, а начать светлое будущее строить? С каким-нибудь богатырем, а?

— Я пробовала! Только ничего не получается. Приезжают тут разные. Но без толку. Они все какие-то не такие. Не понимают мою тонкую, израненную душу. Не хотят лечить мои глубокие раны.

— Так, может, сначала раны залечить, а уж потом — в новые отношения, а?

— Я, наверное, все еще Бывшего люблю. Он меня не отпускает. Может, приворот сделал? А может, мне его гадюка венец безбрачия надела? А может, и вовсе — на смерть сделано?

— Да что ж ты все о плохом да о плохом? — возмутился Маг. — Есть у тебя в жизни хоть что-то хорошее?

— Есть! Цитадель, — тут же ответила Красавица. — Еще я хорошая. Ну и Мир тоже. Если, конечно, из Цитадели не выходить. Тут у меня по крайней мере спокойно.

— А в гости пригласишь? — попросился Маг — Туда, внутрь?

— А я никому не запрещаю, — удивилась Красавица. — Пожалуйста, милости просим. Только надо переплыть ров с крокодилами, потом мост подвесной опустить, потом ворота как-нибудь открыть, потому что ключ утерян, потом еще там где-то, не помню где, потайная дверь в башню, потом по винтовой лестнице тысячу двести пятьдесят ступенек вверх, а хитрых ловушек там немного, десятка два всего, и тут как раз моя светлица будет, не ошибешься.

— Понял! Гостеприимное местечко... Все продумала, ничего не забыла. Ну, до встречи, Красавица. Пора мне.

— Как! А спасать меня? Разве ты не за этим пришел? — затревожилась Красавица.

— Старый я уже, чтоб с крокодилами воевать, по лестницам носиться и ловушки преодолевать, — пожаловался Маг. — Ты уж сама как-нибудь спускайся. Глядишь, и внешняя помощь не понадобится.

И Маг, помахав Красавице ручкой, пошел прочь.

Какое-то время за спиной было тихо, а потом Красавица опомнилась:

— Гад! Предатель! Втерся в доверие, я ему душу раскрыла! А он в нее наплевал! А я ему поверила! Что он меня спасет! А он — такой же, как все! Только языком чесать и ни одного дельного совета!

Маг прибавил шагу — и не напрасно: за спиной что-то гулко ухнуло. Видимо, Красавица все-таки решила на прощание в него чем-нибудь запустить.

Маг подошел к группе родных и близких Красавицы, ожидавших поодаль, под стеной у ворот.

— М-да. Слышали мы вашу беседу. Все тот же сон. Опять Злые Чародеи, Колдуньи, привороты, венцы безбрачия и прочие ужасы, — констатировал психолог. — Ну невозможно посредством науки бороться со сказочными персонажами!

— Конечно, вы правы. Но если этих персонажей не будет, то вашей Красавице придется брать ответственность за свою жизнь на себя, а она не хочет. А так — всегда есть виноватый, очень удобно.

— Ну так что? — спросила мать. — Есть надежда?

— Надежда есть всегда, — уверил ее Маг.

— Значит, вы можете ей помочь? — уточнил отец.

— Никто не может ей помочь, — ответил Маг. — Только она сама. Она не хочет видеть все как есть. Она выдумала себе мир, возвела вокруг Цитадель для зашиты от вторжения — и больше всего боится выйти наружу, ведь тогда ей придется столкнуться с реальностью и увидеть свое истинное лицо. Так что сама, сама, сама!

— Но она же просит о помощи! — напомнил Бывший. — Поэтому мы все здесь.

— А как вы думаете, чем она там питается, в своей Цитадели? Да конечно, чужой энергией. Вашей, например. Лучшая помощь — это идти по своим делам оставить ее наедине с собой. Тогда рано или поздно она вынуждена будет спуститься из башни, преодолеть собственные ловушки, открыть ворота и выйти на белый свет. Вот тогда что-нибудь и начнет меняться.

— Но как же начнет, если вы предлагаете ничего не предпринимать? — не унимался Бывший.

— Иногда так бывает: чтобы заставить лошадь сдвинуться с места, надо перестать ее тянуть, — философски заметил Маг. — Не замечали?

— А если она погибнет? — тревожно спросил отец.

— Такая не погибнет! — весело уверил Маг. — Если у нее достало сил такую Цитадель возвести, то уж на остальное и подавно хватит! Так что предлагаю всем пойти в свою жизнь. Я вот, например, пошел! Прощайте, граждане!

И Маг зашагал прочь от Цитадели. Чуть помедлив, за ним гуськом потянулись и остальные.

В башне распахнулось окно, и оттуда высунулась обеспокоенная Красавица.

— Эй! Куда вы все? А как же меня спасать? Постойте! Вернитесь! Кого же я теперь ненавидеть буду? Да что же это, в самом деле???

А Маг уже шагал по дороге и насвистывал веселую песенку. Он знал, что иногда достаточно сдаться для того, чтобы победить. Знал он и то, что Победа и Поражение — это две стороны одной медали и их часто путают. И еще — что в этом невероятном Мире вообще все часто выглядит не так, как кажется.

Он в последний раз оглянулся на Цитадель. Ему даже показалось, что знамя на башне было приспущенным, а ворота — распахнуты навстречу Жизни.

А потом Иван-царевич женился на Василисе Прекрасной, и стали они жить-поживать да добра наживать. Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.

— А что было потом? — спросил мой любопытный ребенок.

— Когда потом? — не поняла я.

— Ну, когда они стали жить-поживать.

— Это уже совсем другая сказка. Не сегодняшняя. А сейчас — всем спать! — решительно объявила я и потушила ночник.

Детеныш уснул, а мне не спалось. Моя личная сказка была не очень веселой. То есть до свадьбы все и правда было сказочно, а потом... потом мой муж подружился с Зеленым Змием. И с годами их дружба становилась все крепче и крепче. Что мне очень не нравилось! Ведь Змию уделялось времени все больше, а нам с сыном — все меньше. Похоже, он нас побеждал. Под эти невеселые мысли я стала погружаться в сон. «Эх, мне бы меч-кладенец!» — подумала я напоследок и уснула.

— А зачем тебе, девица-красавица, меч-кладенец? — спросил кто-то совсем рядом. Я открыла глаза, потом села и просто потеряла дар речи — вокруг было чисто поле, а я сидела под ракитовым кустом, неоднократно воспетым в былинах.

— Кто это со мной разговаривает? — пролепетала я, немного придя в себя.

— Знамо кто, я разговариваю, ракитовый куст.

— А разве кусты разговаривают? — глупо заморгала я.

— В сказках — да. А ты сейчас в сказке.

— А... что это за сказка? — продолжала допытываться я.

— Это твоя сказка. Которую ты сама сказываешь, — терпеливо пояснил Ракитовый Куст — Так что там про меч-то? Говори, не робей!

— Хочу Змию Зеленому голову отрубить! — выпалила я.

— Эвон что, — опечалился Ракитовый Куст. — Непростое ты дело задумала, девушка. Ой, непростое! Сколько уж вас к Змию в услужение пошло, а сколько и вовсе голову сложило!

— Мне очень надо! Помоги, коли можешь, — попросила я. — Муж любимый к Змию в рабство попал, хочу его освободить.

— А он-то сам хочет? — полюбопытствовал Куст.

— Ой, уже и не знаю. Он считает, что ничего страшного не происходит. Но я-то вижу — еще как происходит! А сделать ничего не могу...

— Да, Змий Зеленый волшебной силой обладает, может так голову заморочить, что человек и себя не помнит, и родных забудет, — подтвердил Ракитовый Куст. — Ладно уж, помогу тебе. Где Меч-Кладенец лежит, то мне неведомо, а вот кто тебе помочь в этом деле сможет — скажу. Иди через поле, за речку, потом через лес, в самую чащу, на круглую поляну, там Баба Яга живет. Вот она-то тебе точно подсобит!

— Спасибо, Кустик, дорогой! — поблагодарила я и пошла указанной дорожкой.

Вскоре поле кончилось, и вышла я к речке, за которой сразу начинался лес. Речка вроде была неширокая, но быстрая. Плавать я не умела, поэтому стала искать, где ее можно перейти. И за первой же излучиной увидела подходящие камушки. И на самом большом, сжавшись в комочек, сидела девушка в белом сарафанчике. Грустно так сидела, как сестрица Аленушка.

— Девушка, по этим камушкам речку можно перейти? — обратилась к ней я.

— Можно... Только зачем? — меланхолически спросила девушка.

— Мне надо! — твердо сказала я. — Так, вас как зовут?

— Аленушка, — умирающим голосом ответила она. Выходит, я не ошиблась.

Мне очень хотелось пить, речка вроде выглядела чистой, и я зачерпнула горсть воды.

— Не надо! — воскликнула Аленушка, но опоздала. Я уже хлебнула и поперхнулась: вода была соленая-пресоленая, даже горькая.

— Что ж это за вода такая, — прокашлявшись, возмутилась я. — А еще сказочная речка! Тьфу, гадость!

— Это не вода, — неохотно призналась Аленушка. — Это мои слезы горькие.

— Да откуда же в тебе столько слез? — поразилась я.

— Это все из-за братца Иванушки, — печально ответила она. — Братец-то мой не послушался, испил из козлиного копытца, а там водка была. И стал он козлом распоследним, алкоголиком хроническим. Теперь ему милей водочки на свете ничего нет. Это все Зеленый Змий подстроил, с копытцем-то!

И Аленушка горько-горько зарыдала.

— Эй, ты это брось! — забеспокоилась я. — Мне через речку переходить, а ты тут уровень воды повышаешь. Ну ладно, он алкоголик, а ты-то чего ревешь?

— А что же мне делать, бедной-разнесчастной, сиротинушке обиженной? — заунывно затянула Аленушка. — Нету мне на свете ни счастья, ни долюшки!

— Да подожди! Ну он же тебе не муж, а брат! Ну ладно, он козленочком стал, а у тебя-то своя жизнь! Еще выйдешь замуж, детишек нарожаешь, — стала уговаривать я. Такие вещи даже я понимала.

— Не-е-е-е-ет! — завыла Аленушка. — Я его должна спаса-а-а-а-ать! Он без меня пропаде-о-о-о-о-о-от!

— Ну так пойдем со мной, — предложила я. — У меня тоже проблема. Я мужа спасать иду от Зеленого Змия. Вдвоем-то мы его быстрее одолеем!

— Ну уж нет, — холодно сказала Аленушка. Слезы ее вмиг высохли. — Не надо это мне.

— Почему? — изумилась я.

— А на кого же я тогда жаловаться буду? — рассудительно ответила она. — Так-то я здесь сижу, каждый прохожий меня жалеет. Кто по головке погладит, кто конфетку даст. Приятно. И поговорить есть о чем. Все меня утешают, я ведь такая хорошая, а он — козел хронический. А ну как он обратно превратится, и кому я тогда нужна — меня пожалеть?

— Знаешь, мне как-то тебя не жалко, — призналась я. — Ты его не любишь, ты себя только любишь. Потому и биться за него со Змием не хочешь!

— Не хочу, — подтвердила Аленушка. — Я себя жалеть хочу. А ты переходи речку, а то мне так грустно стало, что я сейчас опять плакать буду.

Пока она не заревела снова, я быстро перескочила по камушкам на другую сторону и потрусила к лесу. «Ну и ну! — думала я, вспоминая Аленушку. — А ведь я тоже сочувствие люблю. И пожаловаться иногда тоже не прочь. Так вот куда заводит этот путь! Будешь сидеть в собственных слезах да ждать, кто тебя пожалеет». Нет, это было не по мне. Я только укрепилась в решимости найти Зеленого Змия и расправиться с ним.

И вот я углубилась в лес, который становился все гуще и темнее, и вскоре пошла вообще чащоба непроходимая. Я перелезала через поваленные стволы, продиралась через кусты, спотыкалась об узловатые корни, кажется, даже плакала.

Я уже думала, что окончательно заблудилась. В конце концов я запнулась, упала и зарыдала в голос, проклиная и себя, и Ракитовый Куст, и всю свою несуразную сказку.

— Чего орешь? — сумрачно спросили прямо под ухом. Я вскинула голову и увидела рядом совершенно невероятное существо: худюшую, костлявую, лохматую длинноносую женщину в грязно-зеленых лохмотьях. Кикимора какая-то.

— Я... я... я заблудилась, — всхлипывая, созналась я.

— Да ничего подобного, — отрезала та. — Мы всегда приходим именно туда, куда шли. Если ты оказалась здесь — значит, сюда и стремилась.

— Нет, — запротестовала я. — Я к Бабе Яге шла! За мечом-кладенцом. Чтобы отрубить голову Зеленому Змию, у которого мой муж в рабстве.

— Ой, девонька, да ты что! — воскликнула зеленая, всплеснув корявыми руками. — И у тебя тоже, значит..

— А что, и у вас? — осторожно спросила я.

— Ох, это давняя история. Будем знакомы — Кикимора, — представилась она.

Имя соответствовало внешности на сто процентов. Кикимора присела рядышком и обняла руками худые коленки.

— Я ведь не всегда такой была, веришь? — начала Кикимора. — Я красавицей слыла, девка — цвет лазоревый! Фигуристая, глазастая да веселая! Кровь с молоком, огонь с перцем! Пришла пора — вышла замуж по большой любви за добра молодца. Он тоже хорош был, первый парень на деревне! И на гармошке играть, и барыню сплясать, и избу срубить! Все с ним дружить хотели, все его на помощь звали, щедро платили, а в благодарность — рюмочку подносили. Там рюмочка, да там две — не заметил, как без рюмочки уж и веселиться не мог. Взял его Зеленый Змий в полон. Мне бы тогда задуматься, ан нет — любила я его, все ему прощала! Утром у него голова болит — я ему опохмелиться поднесу да огурчик подам. Вечером друзей позовет — так я стол накрою и сама бутылочку зелена вина поставлю, да где и выпью с ними за компанию. А раз я со всем согласная, чего ж ему-то привычки менять?

Кикимора задумалась и умолкла. Я ждала, затаив дыхание.

— А что же дальше-то было? — поторопила ее я.

— А дальше Зеленый Змий совсем молодца моего с пути сбил. Вечером пьет — утром похмеляется, а работать-то уж ни сил, ни времени. Оглянуться не успела — а уж вся работа по дому на мне лежит. И дрова колоть, и сено косить, и воду носить — все я. Денег дома не стало — пришлось крутиться, самой зарабатывать. И все переживала да плакала. Скоро глаза выцвели, кожа сморщилась, волосы поредели, тело истаяло, и превратилась я в Кикимору...

— А муж? — с ужасом выдохнула я.

— А что ж муж? Так и сгинул... Змий Зеленый печенку ему сожрал. Цирроз называется.

— Ужас какой, — только и смогла сказать я.

— Так что, девонька, хочешь бороться — борись! Уважаю! — решительно сказала Кикимора. — А то вот я своим терпением да любовью слепой и его не спасла, и себя погубила — кикиморой стала. Брожу теперь по лесу, грибников пугаю... Ладно! Пойдем, доведу тебя до Бабы Яги. Здеся недалече. Ты не то что заплутала, а просто чуток не дошла.

Кикимора поднялась и зашагала впереди, а я сзади пристроилась. Смотрела на нее, худую да нескладную, и думала: «Не хочу быть Кикиморой! Не буду терпеть да ждать! Хочу сама что-то сделать, чтоб Зеленого Змия победить».

И правду же Кикимора сказала: совсем скоро деревья расступились, и оказалась впереди круглая поляна, а на ней — Избушка на курьих ножках.

— Поняла теперича? Никогда не останавливайся, рук не опускай, только так куда надо добраться можно, — сказала Кикимора.

— Спасибо вам, я запомню, — поблагодарила я.

— Ну, удачи тебе! — пожелала Кикимора. — А если до Змия доберешься — пни и от меня пару раз!

— Так, может, и вы со мной? — предложила я.

— Нет, у меня уж силушек не осталось, — поникла Кикимора. — Ты ишо молодая, смелая, а мне куда? Моя жизнь уж конченая... Так и буду кикиморой доживать...

И Кикимора растворилась в лесу так же, как и возникла. А я двинулась к избушке. Как там, в сказках? «Избушка-избушка, встань к лесу задом, ко мне передом!» — вспомнила я.

— Так, вы что тут балуетесь? — строго спросила меня величественная старуха в белом халате, возникшая на пороге. — Вам что, обойти трудно?

— Ой, простите, пожалуйста, — извинилась я. — Я думала, так положено...

— Кем это, интересно, положено? Если не вы положили — значит, это не ваше. Если всегда поступать как положено, так и будете чужие ошибки повторять. Это понятно?

— Понятно, — сглотнула слюну я. — Я больше не буду. Простите, а где я могу увидеть Бабу Ягу?

— Здесь и можете. Вы ее уже видите. Я — Баба Яга.

Нет, определенно, потрясений на сегодня для меня было слишком много. У меня закружилась голова, и я решила, что можно наконец-то упасть в обморок.

...Очнулась я от того, что меня кто-то легонько похлопывал по щекам. Я открыла глаза — надо мной склонилась вся та же старуха.

— Ну вот и очнулась, ну вот и славненько, — сказала она. — Я тебе уже все ссадины обработала и пластырь прилепила. Поднимайся, я тебя чайком потчевать буду — с медом, с малиной, со смородиновым листом.

Уже за столом я осмотрелась. Содержание Избушки явно не соответствовало форме. Внутри Избушка на курьих ножках оказалась чистенькой, просторной и вполне комфортабельной. Никаких печей, котлов и летучих мышей. В целом было похоже на приличную сельскую амбулаторию.

— А вы совершенно правы, — сказала старуха, словно угадав мои мысли. — Сказка-то тоже на месте не стоит, своей жизнью живет, сюжет развивается!

— А вы правда Баба Яга? — спросила я. — Как-то не похоже...

— Правда, правда, —успокоила меня она. — Доктор психологии, практикующий психотерапевт, а также экстрасенс и ясновидящая. Баба Яга, к вашим услугам.

— Ну ничего себе! — только и смогла выдавить я.

— Ну, кому-то же надо... А я в сказках самая старая, самая мудрая. Все ко мне за советом идут, со своей бедой, помочь просят. Вот и пришлось взять на себя.

— Тогда я вам тоже расскажу о своей проблеме, — решилась я.

— Да знаю я все, — отмахнулась Баба Яга. — Муж — алкоголик, Зеленый Змий — бельмо в глазу, ты ему голову срубить хочешь.

— И вовсе не алкоголик, — отчаянно замотала головой я. — Просто выпить любит.

— Кого обманываешь-то? — вздохнула Баба Яга. — Если б просто любил, разве ты у меня оказалась бы? Так ведь здесь... Тебя это тревожит. Ты хочешь об этом поговорить.

Я сразу осознала, что правда тревожит, и правда хочу.

— А скажи-ка, зачем ты за алкоголика замуж выходила?

— Да не был он таким тогда! Он хорошим был. Ухаживал так красиво. Цветы дарил и серенады пел. О семье мечтали вместе, о детишках, — вспомнила я.

— Тогда как ты его алкоголиком сделала? — неожиданно спросила Баба Яга.

— Я? — ахнула я. — Да вы что? Я сама-то почти не пью!

— Когда гости у вас собираются, у тебя алкоголь на столе есть? — спросила Баба Яга.

— Ну конечно... Как же без этого? — забормотала я. — Какой же праздник без алкоголя?

— Во-о-о-от...— многозначительно протянула Баба Яга. — Муж тебе и показывает: без этого — никак. Полностью соответствует твоим представлениям!

— Ну нет! Вы меня не поняли! — запротестовала я. — По праздникам — можно, а он уже и в будни пьет. Мне это вот тревожит!

— Правильно, он себе и по будням праздники устраивает. Небось устает на работе-то?

— Устает... — уныло сказала я.

— Жизнь у вас скучная? Как развлекаетесь-то?

— Ну, как... В гости ходим. Гостей приглашаем, — начала перечислять я, с ужасом понимая, что не могу вспомнить ничего стоящего, кроме «в гости-гостей». — Да, еще на природу, бывает, выезжаем! На дачу. Банька у нас там...

— Ну а после баньки? — подмигнула мне Баба Яга, психотерапевт и ясновидящая.

— Пиво... — созналась я.

— Ну вот видишь, ты Зеленому Змию все условия создала. Чего ж ему с мужем-то не дружить? — безжалостно подвела итог старуха.

— Так что же нам теперь, с людьми не общаться? — запальчиво возразила я.

— Да зачем же... Найдите себе таких людей, которые с Зеленым Змием не в дружбе, — предложила Яга.

— Это где же такие водятся? — не унималась я.

— Водятся, водятся, — успокоила Баба Яга. — Только искать надо! А не сидеть на камушке, как наша Аленушка.

Я вспомнила Аленушку и притихла. Действительно, искать надо, а то так и будешь слезы рекой лить.

— На горных лыжах пьяным не поездишь, — размышляла бабка. — Кунг-фу тоже трезвость предполагает. Альпинисты чисты, как стеклышко. В храм помолиться тоже трезвыми ходят. Ну, я уж не говорю о медитирующих. Слышала о таких?

— Слышала, только никогда не пробовала, — ответила я.

— А ты пробуй, пробуй! Ты начнешь — глядишь, и муж к тебе подтянется! Ему же интересно станет, отчего это у тебя глазки горят и румянец на щеках.

— Да он ревновать станет, — предположила я.

— А хоть и поревнует немножко — какая в том беда? Глядишь, и задумается, что забросил тебя совсем, — не унималась бабка.

— Ой, вы столько мне насоветовали. Спасибо! — спохватилась я. — Только я ведь не за тем пришла. Мне Меч-Кладенец нужен. Я хочу Зеленого Змия найти и голову ему срубить. Вы мне помогите, пожалуйста!

— Ох, и дуры вы, девки, — сокрушенно покачала головой Баба Яга. — Учишь вас, учишь, а вы все на рожон лезете. Не понимаете того, что войной ничего не добьешься. Ну да ладно, хочешь так хочешь. Меч-Кладенец у меня в кладовке складен, сейчас достану.

И через минутку я уже держала в руках старый, ржавый и зазубренный меч.

— Ну, коли чаю больше не хочешь, иди! — сухо сказала Баба Яга.

— А где мне Змия-то найти? — задала последний вопрос я.

— А чего тебе его искать? Он завсегда у тебя за спиной обитает. Сама прикормила!

И Баба Яга, психолог и экстрасенс, захлопнула дверь, а избушка тут же демонстративно повернулась ко мне задом.

Я обернулась — и увидела, что за моей спиной действительно находится Зеленый Змий собственной персоной. Свернулся кольцами, голову сверху пристроил, смотрит на меня и ухмыляется, гад ползучий.

— Ну-с, голову рубить пришла? — иронично спросил он, поигрывая черным раздвоенным языком.

— Да! — гордо сказала я, пытаясь оторвать от земли тяжеленный меч.

— А не получится, — злорадно сказал он и тихонько захихикал.

— Это почему же? — обиделась я.

— Оружие у тебя не активированное, — скучающе пояснил Змий.

— А чем его активируют? — воинственно спросила я.

— Чистым намерением, твердым решением и растождествлением, — непонятно сказал Змий. Похоже, он меня совсем не боялся и даже забавлялся.

— Я убью тебя! Отпусти немедленно моего мужа, — патетически вскричала я, дергая меч.

— Да кому он нужен? — удивился Змий. — Пусть идет. Да только не пойдет он. Ему и здесь неплохо. Спиртного — море, компания — завсегда имеется, и не без женского полу, между прочим...

Он явно издевался. Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами от собственного бессилия.

— Плачь-плачь, — радостно сказал Змий, — преогромное за это мерси! Я, между прочим, вашими слезами питаюсь, обидами закусываю, а на десерт — разборки с нотациями.

— Как это? — не поняла я.

— А вот так! — заржал Змий. — Вы все думаете, что я к вам сам приполз? Не-е-ет, дорогие мои! Я только туда приползаю, где лазейки есть.

— Какие еще лазейки? — продолжала допытываться я.

— А вот такие! Скука — главная моя лазейка. Сварливость женская — лазейка! Бигуди на голове, да при муже — лазейка! Слабость мужская — лазейка! Иллюзии женские — прямо столбовая дорога!

— Так что ж, тебя и победить нельзя? — не могла поверить я.

— Да отчего же. Можно! Я ж тебе уже говорил — мечом, то есть чистым намерением, твердым решением и растождествлением. А ты и слушать не хочешь.

— Я ничего в этом не понимаю, — пожаловалась я.

— Ну и дура, — равнодушно сказал Змий. — Тут все проще простого, ежу лесному и то понятно. Чистое намерение — это то, что ты хочешь жить в пространстве, где нет алкоголя. Твердое решение — значит, до конца пойдешь, не остановишься, не струсишь. А растождествление — это значит, что ты и твой муж — разные люди. И ты не обязана жить его жизнью, а он — твоей.

— Но мы же семья! — возмутилась я. — У нас общая жизнь!

— Тогда и ты спивайся, — радушно пригласил Змий. — Я новым друзьям, а особенно подругам, завсегда рад!

— Нет, не буду я с тобой дружить. Объясняй дальше! — потребовала я.

— Ты, вместо того чтобы мужевыми проблемами наполняться, отдай их ему, и пусть он сам их решает, как мужик. А сама наполняй свою жизнь чем-нибудь своим. Учиться, что ли, пойди или в бассейн запишись. В общем, стань самодостаточной, — назидательно сказал Змий. «Где он таких умных слов-то нахватался?» — подумала я.

— И еще: прекрати меня кормить! — сердито сказал Змий. — Все эти слезы-мимозы, жалость к себе, разговоры про мужей с кумушками, обиды-обвинения — в помойную яму, забыть и не вспоминать! Поняла?

— Слушай, а что это ты такой добрый? — подозрительно спросила я. — Сам меня учишь, как тебя уничтожить. С чего бы вдруг?

— А ты думаешь, хорошо жить, когда все кругом тебя проклинают? — погрустнел Змий. — Я бы давно эту чертову сказку бросил. Стал бы, например, Воздушным Змеем... Или Великим Мудрым Удавом... А тут эти алкоголики, да их жены еще... Ведь все хотят, чтобы алкоголик со мной дружить перестал, а сами меняться вот нисколечко не хотят! Отними у такой жены ее алкоголика — так она себе другого найдет, еще алкоголистее.

— Я хочу меняться, — сказала я. — И вот увидишь: я изменюсь. Я наполню свою жизнь и стану интересной. И мужу будет со мной интересно! Интереснее, чем с тобой. И я не буду кормить тебя слезами! Я буду придумывать это... как его... чистое намерение, вот! И я активирую эту чертову железяку! — Я с ненавистью пнула ржавый меч.

— Да не кипятись ты так, — примирительно сказал Змий. — Ты, главное, начни. А потом дай время — и себе, и мужу. А там, глядишь, и активировать ничего не понадобится...

— Ладно, — решила я. — Пойду. Спасибо за науку! Не такой уж ты и страшный, Зеленый Змий.

— Я не страшный, я могучий, — грустно ухмыльнулся он. — Иди уже, воительница. Пора!

Посередь Змеиного Болота, на кочке, сидел Иван-царевич и вдумчиво грыз бутерброд с «боярской» ветчиной. Припекало солнце, пищали комары, время от времени чавкала трясина. На краю болота, у опушки леса, стояли два лося — он и она.

— Ну и чего мы перлись через весь лес? Что ты мне показать-то хотел?

— Дык вон, смотри! Иван-царевич, собственной персоной. Может, раз в жизни на царевича и посмотришь вживую. А не в трапезной, с точки зрения бифштекса из лосятины.

— Чего это он сидит? — с недоумением спросила лосиха.

— Лягушку ждет, — объяснил лось.

— А зачем???

— А кто ж его знает. Хочет, стало быть. Вот и ждет.

— И давно он так?

— Давно. С весны. Каждый день, как на боевом дежурстве. Утром садится, на ночь — в шалаш, вон, на опушке построил. Сюда уже весь лес на экскурсии ходит.

— А лягушка-то где?

— А кто ее знает? Ускакала. Недаром ее Лягушкой-Поскакушкой родители назвали.

— Ой, а там вон что за кипеж?

— А-а-а... Это царский кортеж едет. Родители. Ивана. Проведать, стало быть, отпрыска. Давай смываться, пока стрельцы не заметили. Они знаешь какие меткие!

Лось с лосихой ломанулись через бурелом в чащу. А к болоту действительно подъехал царский кортеж. Из кареты, охая, вылез царь и подал руку царице.

— Ва-а-ань! Ванятка! Ну как ты там?

— Сижу, — степенно отозвался Иван-царевич, отряхивая крошки с кафтана.

— Ванечка, сыночек, вылезай оттуда! — запричитала царица. — У нас гусляры новые понаехали, скоморохи...

— Понаехали тут, — проворчал себе под нос царь. — Иван! Кончай это дело. Возвращайся во дворец.

— Не могу, — покачал головой Иван. — Она скоро прискачет, голодная. Мне еще комаров на обед наловить надо.

— Да фиг с ней! Пусть сама ловит. Она к этому сызмальства приучена.

— Пап, ну ты чего? — с легким упреком глянул на него Иван. — Раз она стрелу поймала, так я теперь должон свою карму отработать.

— Ва-а-а-ань! — взмолился отец. — Да какая стрела??? Это ж шутка была! Пошутил я так, Вань!

— Ага, пошутил... Старшой и средний вон на своих женились, и кроме шуток, живут.

— Ну так они же того... На боярской дочке и на купеческой! Пусть не фонтан невесты, но все ж не лягушки...

— Ну и пусть. А у меня вот — лягушка. Царское слово крепкое, не след царевичу его нарушать. Ты ж меня сам уважать перестанешь, папа.

— Ванечка, сыночек! — заплакала царица. — Может, ей отступного дать? Ну там, комарами хоть... А то заморских москитов ей из Амазонии выпишем... Посули ей, а? Может, отпустит?

— Да ну, мам! Какие москиты? Тут и с комарами-то... Ей не напомнишь — так она и поесть забудет. Безбашенная...

— Ах ты, господи, горе-то какое, — зарыдала царица.

— Ладно, сын! Хоть ты и упертый, а уважаю, — сдвинул корону набекрень царь. — Истинный государь, и слово твое царское! В меня, подлец.

— Спасибо, папа, — благодарно кивнул Иван.

— Мы тут с матерью тебе поесть привезли. Икорки там белужьей, капусты квашеной. Хлебца ситного.

— Мы, Ванечка, в шалашике все сложим, как всегда, — хлюпнула носом царица. — Ладно, поехали, отец. А ты, Ванечка, подумай, подумай!

Царь дождался, пока царица отойдет, и, понизив голос, сообщил:

— Я тебе там наливочки бутыль сунул. Вишневая! Знаю, мать не одобряет, но от болотных миазмов очень пользительно! Бывай! На днях еще заглянем.

— Пока, мам, пока, пап, — попрощался Иван-царевич, вглядываясь в бескрайнее болото — не скачет ли его суженая.

Царский кортеж двинулся в обратный путь. Немного погодя, рядом с кочкой с шумом забурлила болотная жижа, и из пучины высунул зеленую одутловатую рожу местный хозяин — Водяной.

— Ну чего, Вань? Привезли?

— Да привезли, привезли!

— Вишневая?

— Вишневая! Ой, не увлекайся ты спиртным, опасно это! Затягивает...

— Чего там «затягивает»??? Дальше болота не утянет, а я и так тут пожизненно... Хронически, можно сказать!

— Ну, смотри сам. Там, в шалашике.

Водяной вылез на берег и пошлепал к шалашику. Вскоре оттуда раздалось долгое бульканье, чавканье, а потом и песня: «Меняя засоса-а-ала опа-а-асная-а-а тряси-и-и-ина...» Потом появился довольный Водяной и потрусил обратно к болоту.

— Эх, Ванька! Хороший ты царевич! Уважаю! Только вот чего ты тут сидишь — ума не приложу? Тебе что, в стольном городе девок мало?

— Девок-то много. Лягушек мало, — отмахнулся Иван-царевич.

— А на фига она тебе, наша-то? маленькая... зелененькая... Пучеглазенькая... Ни вида, ни величия.

— Стрелу она поймала. Ничего не попишешь! Судьба.

— Эх, злодейка же эта судьба! Какие шутки шутит! Такой красавчик, прямо кровь с молоком! А вот сидишь на кочке, ждешь лягушку... И чего ты в ней нашел?

— А не знаю. Потешная она. Прыгает, квакает. Комаров смешно ловит — все время промахивается. Еще смеется забавно — рот до ушей, все зубы наружу. Я как на нее посмотрю — так сразу хорошее настроение.

— Ну так на боярышень бы смотрел!

— Да ну их! Надоели. Они все пыжатся чего-то, перед друг другом выпендриваются, меж собой толкуют только про женихов, наряды да бусики яхонтовые. И обижаются много. Скучно мне с ними. Я уж тут, на кочке.

— Ну, смотри, тебе жить. Я, Вань, того... Ближе к вечеру-то еще к шалашику наведаюсь?

— Да на здоровьице. Буду только рад. Для хозяина ничего не жалко.

— Ладно, бывай! Я тебе сейчас черта болотного пришлю. Он там донной тины для твоей красавицы добыл. Грязевые обертывания делать, она просила.

— Ага, здорово! За это тебе царское спасибо и поясной поклон! Присылай!

Водяной с шумом ушел под воду. Иван заулыбался — представлял, как лягушка будет выглядеть, если ее обмазать донной тиной и слегка промассировать по шкурке. Получалось прикольно.

— Ива-а-ан, — с придыханием сказал кто-то низким грудным голосом, и на глаза ему сзади легли две холодные руки.

— Кикимора, не балуй, — строго сказал Иван-царевич. — Лапы-то ледяные!

— Ну что, уж и поиграть нельзя? — заканючила Кикимора, присаживаясь на соседнюю кочку. — Ну что? Сидишь?

— Сижу.

— Ждешь?

— Жду.

— А чего ждешь? Она вон где-то скачет и о тебе вообще не вспоминает, может быть.

— Ну и что? Поскачет — прискочит. А увидит — так и вспомнит. Тебе-то что?

— Так жалко мне тебя, царевич! Сам видный... Кафтан золотом шитый... Сапоги сафьяновые... Взгляд, осанка! Истинный чмо, право слово!

— Не «чмо», а «мачо», сколько раз тебе говорить? Ты, Кикимора, если уж иностранные слова употребляешь, так хоть в словарь заглядывай. А то обидишь кого невзначай — отбуцкают тебя, и будешь знать!

— Ага, конечно... Беззащитную Кикимору каждый обидеть рад...

— Не прибедняйся. Ты сама кого хочешь обидишь. Чего явилась-то?

— Ой, Вань! Я тут чего подумала? Ты ее, свою зелень пузатую, целовать-то пробовал?

— Не-а. А зачем?

— Ну так в сказках же как? Поцеловал лягушку — и превратилась она в царевну! Тебе чего, няньки в детстве не рассказывали???

— Да рассказывали. Только это... Царевен я видал-перевидал. И не сочтешь! Они мне еще во дворце надоели. Даже хуже горькой редьки. Мне лягушка больше нравится. Ни у кого такой нет, только у меня. Не, не буду целовать.

— Ох, Иван, и странный ты царевич! Обалдеваю просто. Ну, да ладно — ты сам себе монарх, тебе виднее.

Вдалеке раздался шум, плеск, треск. Кикимора завозилась.

— Пойду я. А то вон твоя лягушонка в коробчонке едет. Экая она у тебя беспокойная. Опять все болото взбаламутила! Тоже мне, лягушка-путешественница...

Но Иван уже плохо слушал Кикимору. Он приподнялся с кочки и всматривался из-под руки в том направлении, откуда доносились звуки. Не врала Кикимора: скоро он увидел свою суженую-ряженую. Лицо его расцвело улыбкой: до чего ж потешно она чапала — шумно, поднимая тучи брызг, выпученные глаза вращаются в разные стороны, лапки врастопырку, улыбка во всю физиономию, да еще какие-то цветочки за собой волокет.

— Ива-а-а-а-анище! — завопила она еще издали. — Смотри, какие я кувшинки нашла на том краю болота! Ты щас рухнешь! Реликтовые!

— Кувшинки ей, — ворчливо сказал Иван-царевич. — Шлындаешь весь день, а сама небось еще и не поела. Комаров будешь?

— Буду! — радостно согласилась лягушка. — Голодная — страсть, я все буду! Мне тебе столько всего надо рассказать...

После ужина сидели на кочке, как обычно — закатом любовались. Лягушка на рукав Иванов забралась, к широкому плечу прислонилась.

— Иван! А хочешь, я шкурку скину, девицей обернусь? — спросила лягушка. — Я ж все-таки от рождения царевна... волшебная я, ты ж знаешь.

— Ну вот еще придумала, — строго глянул на нее Иван-царевич. — Ну скинешь, ну обернешься, и что? Придется тебя в стольный город вести, родителям показывать. А там опять — шум, гам, дворцовая жизнь, балы-приемы... ничего хорошего, словом!

— А тебе тут, на болоте, не скучно? — обеспокоенно спросила лягушка. — Ты ж к покоям царским привык!

— Да ну их, эти покои! Ерунда это все. На самом деле там тебе покоя нипочем не дадут, так и будут дергать с утра до вечера. Настоящий покой — тут, у нас, на болоте. Солнечно... тепло... спокойно... лес кругом... жители дружелюбные... ты рядом... Хорошо!

— А как холода настанут?

— А шалашик на что? Я его до снега утеплю, обустрою. Ничего, перезимуем!

— Вань, а ничего, что мы всю сказку нарушили? Там же не так все было?

— А ничего! Другую сложим. Даже не одну. Чего еще делать в шалаше долгими зимними вечерами? Только сказки складывать! Давай-ка, прыгай ко мне за пазуху, лягушка-болтушка! А то свежо становится — еще замерзнешь, возись с тобой потом.

— А хорошо все-таки, что у тебя руки кучерявые, — сонно пробормотала Царевна-лягушка, устраиваясь за пазухой. — Не запули ты тогда стрелу на болото, страшно подумать, что было бы.

— А ты не думай, ты спи, — скрывая улыбку, назидательно посоветовал Иван-царевич. — Стрелы, между прочим, прилетают всегда, куда следует. И «кучерявые руки» здесь вовсе ни при чем! Насочиняешь вечно... Одно слово — лягушка!

Он был сильным, здоровым мужчиной, у него были цепкий взгляд, острый ум, железная воля, мертвая хватка и невероятная целеустремленность. А еще у него имелись крепкий бизнес, роскошное жилище, молодая жена, надежные партнеры и верные друзья. В общем, как он считал, все, что нужно для счастья, у него было. А вот счастья-то и не было.

Время от времени он помечал в своем ежедневнике: «11.00—11.30. Анализ ситуации по С.». «С» — это он так обозначал Счастье. И действительно, посвящал это время скрупулезному анализу ситуации. Он владел множеством аналитических методик и технологий, и применял их все по очереди, но к конкретному резюме прийти никак не мог. По всему выходило, что Счастье однозначно должно присутствовать. Но, видимо, он не учитывал какой-то важный параметр или группу параметров, потому как С. отсутствовало напрочь.

«Так. Активы выросли... Рентабельность — зашибись... Контракты заключены... Филиалы расширены... На международный рынок вышли... — методично отмечал он в специальной таблице те параметры, которые считал обязательными составляющими Счастья. — Теперь здесь. Жена — Мисс Мира, красавица и модель, особняк — новенький, 18 комнат, три этажа, бассейн, сад, теннисный корт, пентхаус на крыше — отмечаем галочкой. „Бентли“ еще очень даже в теме, „Ягуар“ гоночный приобрел, яхта 10 метров, это вычеркиваем... На островах были, Египет посмотрели, Европу всю объездили, в Америке побывали, Австралию осчастливили, Японию посетили... Дайвинг, серфинг, рафтинг — выполнено... Опера — 1 раз за полгода, балет — 1 раз, театр — 2 раза, закрытый кинопоказ — 2 раза, презентации — 4. Благотворительность — сумма выделена согласно плану. Вроде все пучком. Блин, чего ж тогда я не просекаю? Почему Счастья не чувствую?»

Но отступать он не любил и потому продолжал корректировать планы: он всегда добивался своего, и поэтому достижение Счастья было всего лишь вопросом времени.

Но однажды в его планы вмешалась та неведомая сила, которую одни называют Провидение, другие — рок, а третьи — Бог. И началось все с того, что на его территории, прямо в саду, откуда-то появилась черная кошка. Он был материалист и рационалист, в приметы не верил, поэтому просто отметил факт ее появления и не стал морочиться. Тем более что кошка была красивая — черная как ночь и гибкая, как пантера. Она радовала глаз, а значит, имела право на существование. Кошка вела себя независимо, держалась поодаль, под ноги не лезла — в общем, гуляла сама по себе. Ну и фиг с ней, места не прогуляет.

А потом его «Бентли» попал в жуткую автокатастрофу. В таких мясорубках обычно не выживают, но он выжил. Один из немногих счастливчиков. Впрочем... Он никогда не задумывался, в чем разница между «жить» и «выжить», так что это был для него совершенно новый опыт. Когда он очнулся от комы, то долго не мог вспомнить, кто он, как его зовут и что он вообще здесь делает. «Здесь» — это в больничной палате, облепленный датчиками и трубками, окруженный разными мудреными аппаратами.

Память начала возвращаться не сразу, а какими-то отдельными картинками. Постепенно картинки складывались вместе, как паззлы, и всплывали воспоминания. Его зовут Сергей. Он — владелец холдинга. У него есть партнеры. Женщина, которая иногда появляется, — его жена Марина. Люди в белых халатах — это врачи. Он — в больнице. Он поправится. Все пучком.

И миг, предшествующий катастрофе, он тоже вспомнил. Как на скоростном шоссе вдруг впереди происходит что-то — белую машину выбрасывает на встречную полосу, она врезается в грузовик, его разворачивает поперек дороги, а его «Бентли» летит на эту баррикаду, и уже невозможно затормозить, и тот, кто сзади — тоже с размаху врезается в него, и потом сбоку, и сверху, и... темнота.

А самое страшное открытие произошло чуть позже: когда он понял, что не может шевелиться. Совсем. И разговаривать он тоже не мог. Только смотреть и слушать. И анализировать.

Из разговоров врачей на ежедневных обходах он узнал, что получил сложную травму позвоночника и теперь называется «спинальник», это не считая переломов конечностей, и была открытая травма головного мозга, его прооперировали, и часть мозга пришлось удалить, и теперь у него в голове пластина, а когда он сможет встать и сможет ли вообще — не знает никто. И то, что он выжил, — вообще счастье.

Приплыли. Так вот оно какое, счастье. Лежать забинтованной-загипсованной моргающей мумией в больничной кровати — это, стало быть, счастье. М-да. Сомнительно как-то... Но что имеем — то имеем, стало быть, таковы условия задачки. А мужской характер никакой катастрофой не сломаешь, если он есть, конечно. У него — был. И он стал мотивировать себя на поправку.

Дома он оказался не скоро, и въехал не на белом коне — на инвалидной коляске, влекомой нанятой недавно сиделкой. Марина руководила процессом, говорила, что и куда. Как будто мебель вносили.

— Я решила, что комнату тебе оборудуем тут, на первом этаже, — говорила Марина. — Тут окна большие, и выход на веранду. Тебе тут будет удобнее. Ты же не против, милый?

Как будто он мог ответить... Только моргнул: не против, мол...

— Татьяна Петровна, вот тут, на телефоне, кнопочки, если что срочное — вот начальник охраны, вот кухня, вот мажордом, мне звоните только в самом крайнем случае.

«Это в каком же? — внутренне усмехнулся он. — Если в ящик сыграю, что ли?»

— А это что за животное? — обернулась к окну сиделка. — Ваша кошечка на подоконнике?

— Нет. Но вы не прогоняйте. Она тут, в саду, живет. Пусть будет. Сережа ее любил.

«Любил! — резануло его. — Что ж она так, в прошедшем времени... Я ж живой еще!»

Хотя... какое там живой! Мумия в коляске. И потом! С чего это она взяла, что он кошку любил??? Так, замечал просто.

— Окно держите открытым, Сереже нужен свежий воздух.

И потянулись однообразные дни.

Сиделка была пожилая, опытная и профессиональная. Она споро производила гигиенические процедуры, делала массажи, ставила уколы, кормила с ложечки и вывозила на прогулку. В перерывах — дремала в кресле. Разговорами не надоедала, только по делу. Да и что с ним разговаривать, с таким молчаливым?

Жена заходила каждый день. Ну или почти каждый. Свежая, красивая, холеная. Говорила какие-то слова, справлялась у сиделки, как тут больной, есть ли динамика. А потом уходила по своим молодым делам, и Сергей мог только догадываться, куда и зачем. Впрочем, он не гадал — какая разница? Это был уже другой мир, не его. Она жила там, а он здесь. В этом, его мире, были он, инвалидное кресло, сиделка и... кошка.

Кошка приходила ежедневно. Вспрыгивала на подоконник и сидела — чаще всего спиной к нему, но время от времени поворачивалась и «фотографировала» его своими пристальными зелеными глазами. А потом снова поворачивалась к саду, словно приглашала и его посмотреть. Он и смотрел — а что еще делать инвалиду?

Оказалось, что до сих пор он и не замечал, что вообще есть в его саду. А были там деревья, и причудливые клумбы, и аккуратно подстриженные кусты, и птицы разные летали. Цветы красивые тоже были. Травка ровная, зеленая, и дорожки, выложенные мозаичной плиткой. Странно, что он раньше этого не замечал. Хотя — когда ему было замечать? Работа отнимала все время и занимала все мысли. И вопрос счастья...

— Что ты знал о счастье, человек? — раздался низкий мурлыкающий голос.

Он вздрогнул. Татьяна Петровна, по обыкновению, дремала и говорить таким голосом по определению не могла. Больше в комнате никого не было. Только с подоконника таращилась кошка.

— Да не моргай, тебя, тебя спрашиваю, — слегка кивнула кошка.

«Мысли она, что ли, читать умеет?» — ошеломленно подумал Сергей.

— Умею. И ты умеешь. А что тебе еще остается делать?

И правда. Что ему еще остается делать, когда ни сказать, ни спросить, ни пальцем ткнуть?

— Вот-вот. Слепота компенсируется остротой слуха и осязания. А у тебя — вот так. Впечатлений-то хочется, да?

«Схожу с ума. Хотя — какая разница? Или... Блин, сиделку бы разбудить! Кошки же неразумные, они не умеют мыслить...» — заметалось в голове.

— Сам ты неразумный, — обиженно мяукнула кошка. — И мыслить не умеешь. Вон какой бардак в голове, мысли, как тараканы. А сиделка спать будет. Я ее усыпила.

«Как?» — панически подумал Сергей, как будто это имело огромное значение.

— Вибрациями, — объяснила кошка. — Это просто. Надо только осознать, что весь мир состоит из вибраций. И ты тоже. И мысли. Вот и посылай в мир что хочешь! Мысленно...

«Хочу проснуться!» — твердо подумал Сергей.

— Ну, раз ты со мной беседуешь, считай, уже проснулся, — зевнула кошка, показав розовый язычок. — И так полжизни проспал. Вы, люди, такие сони. Ничего не видите дальше своего сна!

Сергею вдруг стало интересно. И впрямь: чего он кочевряжится? Можно подумать, у него столько дел и развлечений, что кошка отрывает его от жизненно важных вопросов! И вообще — интересно! Почему бы не попробовать? Он поднапрягся, сформулировал вопрос и послал его кошке:

«Как тебя зовут?»

— Да не трясись ты так! — Казалось, что кошка хохотнула. — Вибрации гораздо тоньше. Не надо напрягаться, нежнее, нежнее... Вот так, да. Это людей «зовут». Мы, кошки, опознаем друг друга по вибрациям. Да и вы, люди, тоже — только не замечаете.

«Это как?» — подумал Сергей.

— Ну вот видишь ты незнакомого человека и уже чувствуешь, друг он или враг, стоит ему доверять или надо поостеречься. Разве нет?

Сергей подумал и решил: а ведь правда! Ему интуиция не раз подсказывала, «Кто есть ху на самом деле», и ни разу не случалось ошибки. Так что кошка дело говорила.

— Но ты можешь меня как-нибудь назвать, если тебе без этого нельзя. Знаешь, я веду род от древней богини Баст. Была такая, женщина с кошачьей головой. Зови меня Бася, подойдет?

Бася — это было здорово. Мягко так, вкрадчиво. Ласкало слух.

— Ого! Вибрация приятная от тебя пошла. Хорошо, договорились — буду для тебя Басей.

«Это я мысль, что ли послал? В виде вибрации?» — напряженно, как ученик на экзамене, подумал Сергей.

— Ну да. Поскольку у тебя все остальное в отключке, вся энергия направлена на мысль. А обычно люди слишком разбрасываются, поэтому и мыслят неточно. И вибрации у них такие... размазанные.

«Я хочу научиться этим самым вибрациям», — послал мысль Сергей.

— Мгм. Я вспрыгну тебе на колени, ты не против? — просигналила кошка.

«Да пожалуйста».

Кошка неспешно спрыгнула с подоконника и пошла к его креслу. Испытующе глянула снизу — и легким прыжком оказалась у него на коленях. Устроилась поудобнее, сворачиваясь клубком меж сложенных на колени рук, и громко заурчала.

«Ух ты! Забыл уже, что кошки урчат!»

— Не урчим, а вибрируем, — поправила Бася. — У нас, кошек, замечательные способности к вибрациям. Поэтому мы лечебные. Ну, для тех, кто с нами в резонансе.

«В резонансе?»

— Если ты хочешь слышать, принимаешь сигнал — входишь в резонанс. Тогда мы на связи. Если не хочешь — отключаешься, тогда ничего не слышишь. И эффекта нет.

«А ты что лечить можешь?»

— Все. Болезнь, она ведь что? Отсутствие внутренней гармонии. А кошки ее восстанавливают.

«А меня... восстановишь?»

— Не знаю. Попробуем. От тебя тоже зависит. Я-то дам, а вот ты — сможешь взять? Ты же себя совсем не знаешь. И мир видишь не таким, какой он есть, а как принято.

«А он что, другой?»

— Да конечно же. Он куда симпатичнее и интереснее, чем видится из окна «Бентли». Или твоего кабинета. Или даже просто из окна. У тебя пока зрение суженное. Но попробуем расширить. Ты способный...

Ему почему-то стало приятно, что кошка его похвалила.

— Ну, как известно, «доброе слово и кошке приятно», — дипломатично заметила она. — А уж человеку-то...

Сергей и не заметил, как согрелся от кошкиного тельца и под мирное ровное урчание задремал. А когда проснулся — кошки не было.

«Приснилось! — с отчаянием подумал он и сам удивился силе этой эмоции. — Блин, да что же это!»

— Не вопи, пожалуйста, — раздался в голове недовольный голос. — Я же не глухая. Возьми себя в руки!

«Ты где?» — чуть успокоившись, спросил он.

— На заднем дворе. Питаюсь. Надо же мне поддерживать жизнедеятельность?

«А чем ты питаешься? Ты голодная?» — всполошился он.

— Да успокойся ты, — снисходительно ответила она. — Я очень самостоятельная кошка, чтоб ты знал. Не пропаду. Я потом приду, ты жди. До связи!

И он почувствовал, как в голове как бы выключатель щелкнул — ощущение Баси пропало.

«Ого! Как телефон! — удивился он. — Интересно, а с людьми так можно? Надо попробовать!»

Он решил потренироваться на Татьяне Петровне. Минут пятнадцать он экспериментировал, соображая, как это — входить в резонанс, а потом вдруг словно нащупал схему и «позвал» ее.

— Сергей? Все в порядке? — тут же встрепенулась чуткая Татьяна Петровна.

«Профи! Высший класс! С сиделкой мне явно повезло», — с благодарностью подумал Сергей, который уважал добросовестных исполнителей.

Татьяна Петровна на миг замерла и неуверенно улыбнулась, словно почувствовала его мысль.

На следующий день он попробовал настроиться на Марину. Это было сложнее, она все время ускользала, и пришлось попыхтеть. Но когда получилось — он услышал ее. Лучше бы не слышал...

После обеда он разговаривал с Басей.

«Понимаешь... Вот что выходит. Мой соучредитель, он же лучший друг, заправляет сейчас всем холдингом. Это ладно, должен же кто-то, а лучше него никто дела не знает. Но! Он ведь сейчас и с моей женой живет. Лучший друг! Это как???»

— Ну ты эгоист, — удивилась кошка. — А что ты хочешь, чтобы она села рядом с тобой в соседнее кресло? Она же молодая женщина, ей тоже хочется любви, ласки, тепла...

«Да какого тепла еще??? При живом-то муже???»

— А ты хотел бы быть мертвым? — хладнокровно поинтересовалась Бася. — Сам знаешь, в вашей среде часто так: «Нет человека — нет проблемы». А ты — дома, ухожен, накормлен, пролечен, сиделка, кошка... Жена каждый день проведать заходит. А насчет «при живом муже»... особо живеньким ты не выглядишь, если уж совсем честно.

«А любовь???»

— Любовь? — безмерно удивилась Бася. — У вас с Мариной была любовь? Расскажешь?

И Сергей замер. Ему хотелось рассказать, и он пытался вспомнить что-нибудь такое. Но... не удавалось. Жену себе он выбирал по определенным параметрам, ум-внешность-образование-воспитание-стиль-шарм, практически не ухаживал — сразу сделал предложение, и она согласилась, жили без споров и скандалов, но и без романтических прогулок и откровенных разговоров. Да и когда? Бизнес отнимал все время, на отношения сил не оставалось. Но в свете появлялись вместе, и путешествовали, и претензий друг к другу не было...

— Ну да. Ее тоже это все устраивало, — продолжила его мысль кошка. — Партнеры — да. Друзья — ну, с натяжкой, друзья обычно ближе друг к другу. Но любовь? Скажи, разве ты был с ней счастлив?

Сергею хотелось соврать, что да, но он понимал, что врать можно словами, а вот мысленно... это совсем другой уровень отношений. Тут не обманешь.

«Я вообще не знал, что такое счастье, — признался он. — Хотел — да, стремился — да, планировал — да, но не успел. Времени не хватило».

— Теперь успеешь, — утешила кошка. — Теперь у тебя много-много времени, чтобы быть счастливым.

«Издеваешься ?»

— Нисколько, — лениво возразила Бася, вытягиваясь на его коленях. — Счастье — как женщина. Им нужно постоянно заниматься, тогда оно будет тебя любить. А если забросишь — уйдет к другому.

«Как Марина?»

— Да. Как Марина. Как многие другие. И как я. Разве ты дарил ей внимание и тепло? Разве ты разговаривал со мной, пока не сел в это кресло? Ты нас видел, но не замечал. Тебе было некогда. Ты все время искал счастье, хотя оно было у тебя под боком.

«Это ты — счастье?»

— Конечно, — удивленно приподняла голову Бася. — Разве ты не счастлив, когда я вот так лежу у тебя на коленях и вибрирую?

«Знаешь, а пожалуй, да. Похоже на счастье», — улыбнулся он.

— Слушай! Ты, между прочим, улыбнулся! — живо перевернулась кошка. — Впервые после возвращения. Прогресс!

— Кошечка, слезь, — попросила Татьяна Петровна. — Укольчик будем делать. Ой, Сереженька, да вы улыбаетесь!!!

Утром Сергей улыбнулся навстречу Марине. И прочитал ее мысли — они его ошеломили. Она вовсе не обрадовалась. Наоборот — испугалась. Испугалась того, что он может выздороветь, и придется возвращать все на круги своя, и кончится счастье... И тут же испугалась еще больше того, о чем подумала, — да как можно желать болезни живому, страдающему человеку, хоть и не особо близкому, но по-своему любимому???

«А ведь я ее совсем не знаю! — вдруг понял Сергей. — За столько лет — так и не удосужился разглядеть, что у нее там, внутри...»

И он искренне, от души, мысленно пожелал ей счастья. Ей — в ее новой любви. Марина испуганно глянула на него и поспешила уйти.

Он и правда не хотел, чтобы ей было плохо. В конце концов, его партнер и лучший друг был хорошим мужиком, надежным и основательным. Пусть они друг у друга будут. А у него тоже что-нибудь будет. Сиделка, например. И кошка.

Теперь, когда Бася запрыгивала к нему на колени и устраивалась там надолго, он испытывал странное чувство щемящей нежности — как к ребенку. Ему нравилось смотреть в ее странные зеленые мистические глаза, и казалось, что он даже начал постигать кошачью мимику. И еще нравилось задавать ей разные вопросы.

«Ты говорила, что мысленно можно воздействовать на других людей. Это всем доступно?»

— В принципе да. Хотя не все способны.

«А от чего зависит?»

— От вибраций. Чем выше вибрации, тем больше возможностей. И наоборот.

«А как повысить вибрации?»

— Через высокие чувства. Любовь. Самопожертвование. Бескорыстие.

«Любовь — это что?»

— Это направленная нежность. Вот ты сейчас направляешь нежность на меня. Ты меня любишь. Я чувствую вибрации твоей любви. А твоя сиделка о тебе заботится. От души причем, не только за деньги. Ей ее работа нравится. Тоже — вибрации любви.

«Знаешь... Странно, но я чувствую себя счастливым. Почему же раньше этого не было? Я ж старался, планы строил!»

— Потому что счастье не укладывается в графики. Оно текучее и изменчивое. Как вода. Как время... Его нельзя спланировать, его чувствовать надо.

«А чем я его чувствую? Если тело — в отключке?»

— Душой. Счастье чувствуют душой. Ты остановился в своем беге — и у тебя начала просыпаться душа. Значит, можешь видеть то, что раньше не замечал.

«Да. Я много чего не замечал раньше. Сад вот разглядел. Жену наконец-то увидел. С тобой поближе познакомился».

— Странные вы, люди. Почему-то не умеете созерцать. Вот мы, кошки, много лежим или сидим и просто смотрим на мир. И видим его глубину. А вы, такие большие и умные, — нет.

«Как это — глубину?»

— Ну как? Вот ты видишь то, что на поверхности. А я — то, что дальше. Там, выше, — звездное небо. А в нем — другие миры. А там — разные существа. Интересно!

«А как ты их видишь? А я смогу?»

— Сможешь. Для этого просто надо научиться не думать ни о чем и слышать тишину внутри себя. И немножко переключить зрение. Как будто расфокусировать слегка. Вот так, да. Ты пробуй, рано или поздно получится.

«Мне так хочется тебя погладить...»

— Ну погладь, — милостиво разрешила она.

«А как?» — хотел спросить он, но не успел, потому что его правая рука дрогнула, чуть двинулась, и кончики пальцев легли на гладкую шерстку. Он замер, забыв дышать.

— Я же говорила, что кошки лечат, — скромно похвасталась Бася.

«Это что было?» — растерянно спросил он.

— Это ты возвращаешься к себе, — пояснила кошка. — Вибрации счастья, они целебные, знаешь ли...

«Хочешь сказать, что я снова смогу... встать на ноги?»

— Ну, если очень постараться... Нет ничего невозможного! Уж мы-то, кошки, знаем! Недаром говорят, что у нас девять жизней.

«Пожалуй, я уже верю в то, что ты ведешь свой род от богини Баст».

— А ты сомневался? Посмотри в окно!

Он перевел взгляд на открытое окно — и замер. Там, за окном, был ясный день и высокое чистое небо. А над ним — звезды. А среди звезд — разные миры. А в этих мирах — всевозможные существа, похожие на людей, на кошек и вообще ни на что не похожие.

И все это многообразие переливалось, пульсировало и было связано между собой воедино вибрациями Любви, дающей жизнь всему живому...

Сергей во все глаза смотрел на это великолепие и даже не замечал, что уже обе его ладони гладят теплое тельце черной кошечки, понимающей толк в мурчании на чьих-то коленях, в спокойном созерцании мира — и в счастье.

В уголке тихонько играли дети — Паша и Маша. А за обеденным столом пили чай и вели обстоятельные разговоры бабушки — Анна Федоровна и Валентина Степановна.

— ...Мои придурки живут при мне, как у Христа за пазухой, а еще недовольны, — рассказывала Валентина Степановна.

— А кто такие придурки? — спросила Маша у Паши.

— Я думаю, «придурки» — это которые при дуре живут. Ну, то есть при бабушке, — подумав, ответил Паша. — Это она нас всех так называет, ласково!

— А-а-а... А что такое «у Христа за пазухой»?

— Ну, это вот если ты куклу под кофту запихаешь и она там жить будет.

Маша тут же запихала пупса под кофточку и прислушалась к ощущениям.

— Павлик, куколке скучно, оттуда ничего не видно же! И мне она мешает, колется.

— Ты, Машка, еще маленькая. А взрослые очень любят что-нибудь за пазухой носить. Я сам слышал, как бабуля говорила про соседку: «У нее всегда камень за пазухой».

— А-а-а...

— ...Я за них так душой болею, так болею! — тем временем продолжала Валентина Степановна. — Дети же все-таки! Несмышленыши!

— Она это про нас? — спросила Маша.

— Нет, это она про родителей, — сокрушенно ответил Паша.

— Какие же они дети, если это мы дети? — удивилась Маша. — Разве у детей дети бывают?

— Бабушка считает, что бывают, — вздохнул Паша. — Она старенькая, ей виднее.

— Ну ничего себе! А зачем она о них душой болеет?

— Ну, так положено. Сначала человек немножко душой болеет, иногда только, а потом привыкает и всегда уже болеть начинает, и он становится «душевнобольной». А потом его в специальный домик отвозят, за город, где душевнобольные живут. Там за ними такие большие дяденьки в белых халатах ухаживают. Наверное, душу лечат. Я по телевизору видел.

— А-а-а! А чем душу лечат?

— Не знаю. Думаю, рентгеном просвечивают. «Душа — дело темное» — так бабушка говорит.

— А моя тоже говорит: «Чужая душа — потемки». Ага, наверное, рентгеном.

— Вот смотрю я на них — ну беспомощные же, пропадут без меня! Просто сердце щемит! — говорила Валентина Степановна, прижимая к сердцу недоеденную плюшку.

— А как это «сердце щемит»? — заинтересовалась Маша.

— Ну, не знаю... Наверное, как мама белье вешает. Прищепкой — раз! И прищемило...

— Ой! Больно, наверное?

— Наверное. Я себе палец прищемлял — больно было. И кожа посинела. А сердце вообще без кожи.

— Вы совершенно правы, голубушка, — говорила уже Анна Федоровна. — Я вот своих растила, думала, будет мне утешение в старости, но мои дети — сплошное божье наказание.

— А что это — «божье наказание»? — снова открыла рот Маша.

— Ну, это когда человек нагрешит много, ему Бог наказание посылает, — пояснил Паша. — Наверное, натворила чего-то.

— Бабушка? Натворила? А бабушки разве шалят? — снова разинула рот Маша.

— Просто так никто не наказывает, — назидательно сообщил Паша. — Значит, за дело!

— Ну да, наверное, разбила чего-нибудь. Или без спросу взяла.

— Ага. Машка, а у тебя родители беспомощные?

— Ты что, дурак? Очень даже помощные! Они мне всегда помогают, если я не умею. И учат быть са-мо-сто-ятельной. Вот!

— И меня мои учат. Странно, откуда тогда беспомощные взрослые берутся? Их родители ничему не научили, что ли? Надо обдумать...

И Паша ушел в раздумья. Тем временем за столом беседа продолжалась в том же ключе. Солировала Анна Федоровна.

— Я их растила, ночей недосыпала, кусок не доедала, все им, все им! И сейчас на них пластаюсь, как папа Карло.

— Паш, а Паш! А как папа Карло пластается?

— Как, как... Топором! Или рубанком. Про Буратино фильм видела? Ну и вот!

— Да... наверное, рубанком. У папы есть, он им доски стругает. Я сама слышала, как мама по телефону жаловалась, что бабушка с них каждый день стружку снимает. А топором дрова рубят. Это, наверное, уже когда совсем плохо будет — тогда за топор возьмется.

— Глупая ты, Машка. Нельзя топором, убить же можно. Пословица такая есть: «Не руби сплеча!»

— Паш, а почему она ночей недосыпала и кусок не доедала?

— А я знаю? Торопилась, наверное, куда-нибудь. На дискотеку, например. Или на свидание. И еще на диете сидела. У меня мама сидела, так всю еду на четыре части делила и только один кусочек в рот, а остальное — недоедала.

— Никакой жизни! — патетически завершила Анна Федоровна и залпом допила свой чай. — Только о них день и ночь думаю, беспокоюсь, их проблемами морочусь!

— Ей что, больше подумать не о чем? — загрузилась Маша. — Я вот про столько сразу думаю! И про куклу, и про гулять, и про то, как в школу пойду, и про вкусные пироженки, и про собачку, которую мне на Новый год обещали. И еще много про что.

— Ну ты же не беспокоишься, — логично возразил Паша. — Ты просто думаешь, для удовольствия.

— А она не для удовольствия, что ли?

— Наверное, у нее других удовольствий нет. Только проблемами морочиться.

— А почему она себе не заведет? Ну, удовольствия?

— Наверное, не хочет. Ей, может, так больше нравится.

— А-а-а...

— Ах, голубушка, я вас так понимаю! — восклицала за столом Валентина Степановна. — Вот так изо дня в день приходится руководить процессом, совершенно не остается времени на себя!

— А когда же она тогда живет? Если времени нет? — заинтересовалась Маша.

— Да ты, Машка, не понимаешь! Она живет, только чужой жизнью, — объяснил Паша. — Вот мы когда в отпуск на море уезжали, так бабушка каждый день по телефону руководила, что нам есть, куда ходить и как меня воспитывать.

— Да-а-а-а??? А вы что?

— А мы не слушались! Говорили: «Да, да», а сами то в цирк, то в аквапарк! У меня родители продвинутые!

— А бабушки, что ли, непродвинутые?

— Ты чего, Машка? Они же еще в прошлом веке жили! Тогда даже Интернета еще не было! Где бы они научились? Вот у них своей жизни и не получилось, только чужая.

— Ну да... Бедненькие!

— В общем, нельзя расслабляться! Видно, судьба наша такая — нести свой тяжкий крест! — завершила Алла Федоровна и громко поставила чашку на стол.

— Папа говорит, что если механизм слишком напрягается, то быстро ломается, — авторитетно сообщил Паша. — А папа самый лучший механик, он-то уж знает.

— А крест нести — это как? — спросила Маша.

— Это тяжело, — предположил Паша. — Представляешь, все время на себе крест какой-то волочить? Да еще за чужую жизнь?

— Не-а, я так не хочу, — замотала головой Маша. — Зачем это мне надо — за чужую жизнь? У меня что, своей нет, что ли?

— Нам, Машка, это не грозит, — успокоил Паша. — Мы — современные дети, и Интернет у нас есть. Не пропадем!

— Главное, чтобы свои удовольствия в жизни были, — добавила Маша. — Тогда некогда будет всякой ерундой морочиться.

— Все на нас, все на нас! За все в ответе! — трубно провозгласила Валентина Степановна и торжествующе поставила на стол привычный десерт — пузырек с таблетками валидола.

Это было вполне мирное и симпатичное место: просто асфальтированный тротуар, слева — проезжая часть, справа — газон и декоративные посадки. Оно ничем не отличалось от других таких же мест, пока не случилось маленькое происшествие.

Один человек шел, шел, глазел по сторонам, считал ворон и споткнулся на этом самом месте. Лодыжка подвернулась. Не так чтобы очень сильно, но все равно больно!

— Тьфу ты, черт! — в сердцах выругался он. — И как это меня угораздило?

Черт тут же услышал свое имя и мигом материализовался за ближайшей декоративной акацией.

«Ага! Я кому-то понадобился, — радостно подумал черт. — Помнят, любят, зовут. Приятно, черт возьми! Вот и для меня местечко нашлось!»

На несчастье, человек был в плохом настроении. Да и вообще к жизни он относился слишком уж мрачно — во всем видел плохое.

— Это же надо! На ровном месте нога подвернулась! — вслух размышлял он, осматривая место происшествия. — Не иначе черт меня попутал этой дорогой пойти!

— Ну вот! Опять во всем черт виноват! — притворно возмутился черт. На самом деле он был очень доволен — такие мелкие пакости его обычно очень вдохновляют! А главное — самому даже напрягаться не надо: человек сам все сделает!

Человек внимательно осмотрел асфальт — ничего такого в нем не было, ну, может, только микроскопическая трещина, какую без лупы и не разглядишь.

— Вот! — торжествующе объявил человек. — Нарушена целостность дорожного покрытия. Опасное место! Тут вообще сам черт ногу сломит!

— Черт-то не сломит, — ухмыльнулся черт. — Но понаблюдает! Этот раззява понагнал страстей, теперь тут может стать интересно!

Тем временем человек оправился от мелкой травмы и пошел своей дорогой — даже хромал совсем чуть-чуть. Но по дороге все время размышлял, какого черта он поперся по этому переулку, ведь всегда ходил до перекрестка, а сегодня вот так пошел, и что дорожные службы ни черта не работают, и какие чертовски неприятные последствия могут случиться от подвернутой лодыжки. Так вот он себя распалял и настраивал, и когда добрался до дома, ему уже было очень себя жалко. Ему даже показалось, что лодыжка начала опухать, а нога — ныть.

— Жена! Неси лед и полотенце! Я травмирован! — трагически объявил он еще с порога. — Возможно, даже есть трещина в кости.

Пока жена занималась ликвидацией последствий недоразумения, он в подробностях живописал ей разыгравшуюся драму. По всему выходило, что нога попала чуть ли не в мясорубку, а дорожников следовало судить и расстрелять.

Вечером жена обзвонила всех подруг и рассказала им о происшествии, прибавив немало от себя — для красочности. А утром наказала детишкам ни в коем случае не ходить этой дорогой, а обходить ее за два квартала, потому что место это гиблое.

Разумеется, любопытные детишки тут же побежали смотреть гиблое место — они еще никогда таких мест не видели, и им было интересно. И друзей прихватили! А поскольку черт уже окопался за акацией (черти ведь тоже страдают любопытством!), случился небольшой спор, и кто-то кому-то в лоб заехал. Синяк получился небольшой, но внятный. Черт ликовал.

Вечером родители выясняли друг с другом отношения по телефону и опять строго-настрого запретили детям ходить на то место. Все это было чертовски неприятно, но что случилось, то случилось. Обе семьи не преминули проинформировать всех своих знакомых о досадном инциденте, знакомые передали их своим знакомым...

На следующий день кто-то лично отправился посмотреть место, где расположен тектонический разлом (именно до такой стадии трещинку раздули слухи). На гиблом месте уже кучковался народ. Велись дискуссии.

— Ну и что, что ничего не видно? — говорил мужчина в очках и помятой шляпе. — Тектонические разломы не снаружи проходят, а внутри. Сейчас не видно, а потом раз — и вся улица туда провалится!

— Да не так все! — возражала тетка с кошелкой. — Ничего никуда не провалится, просто тут начнут люди пропадать, вот увидите. Тектонические разломы, они коварные...

— А еще это может быть порталом в другие миры! — объявила бабушка Антипова, страстно любившая фантастику. — Братья по разуму!

— Какие там братья по разуму? Где вы видите разум? — возразил пенсионер Фролов. — И никакой не портал! Сказано — гиблое место, это ж понимать надо!

— Если место гиблое, то неприятности неизбежны! — авторитетно подтвердил дедок в панамке. — Вот, помнится, у нас в деревне в 1957 году кладбище было, так там...

Черт за акацией наслаждался. Напряжение нагнеталось само собой, козни строить не было необходимости — они сами строились.

Неприятности случились в тот же вечер: два участника вечерней дискуссии, пенсионеры Фролов и Микитин, решили продолжить ее за бутылочкой пивка, разумеется, одной не ограничились, и в результате один из них попал под мирно проезжающий мимо велосипед, а второй рухнул на кучу-малу сверху, потеряв равновесие. Все трое получили легкие телесные повреждения в виде царапин и ушибов, а велосипед — погнутое переднее колесо и свернутую педаль.

По городу полетели леденящие душу слухи. Местная желтая газетка «Сплетница» выдала заголовок: «Гиблое место множит число жертв!» Фролов и Микитин охотно позировали папарацци.

К обеду дорожная служба по распоряжению самого мэра обнесла гиблое место желтой предупреждающей ленточкой. Буквально через час, засмотревшись на ленточку из окна своей «Лады-Калины», врезался в бордюр неопытный водитель Сенькин. Чертыхаясь и матерясь, он прыгал возле погнутого бампера и клял гиблое место на чем свет стоит.

— Черт меня дернул по этой улице поехать!!! — страдал Сенькин.

Черт в восторге подпрыгивал так, что акация сотрясалась: такого поворота событий даже он не ожидал.

Вечером на гиблое место привезли местного батюшку, который прочитал молитвы, помахал кадилом, освятил место и щедро окропил святой водой. Черт на время ретировался — переждать дезинсекцию.

Больше на этом месте ничего не случалось. Но это уже было и не нужно: слава гиблого места зажила своей жизнью. Из уст в уста передавали легенды о многочисленных жертвах гиблого места.

По телевизору выступил известный экстрасенс, который напустил таинственности и привел примеры других гиблых мест, особо напирая на Бермудский треугольник. На следующий день в травматологическое отделение поступил гражданин Черняев, которого огрела сковородкой законная супруга. Роковой удар был нанесен после его трехдневного отсутствия в семейном гнездышке. Очнувшись, Черняев мотивировал свое отсутствие тем, что его засосало гиблое место, и ему казалось, что он провел там всего минут тридцать, а оказалось, три дня. Жена его Клава немедленно раскаялась в своих скоропалительных действиях и носила жертве гиблого места в больницу бульоны и фрукты. Черняев уже и сам почти верил, что заблудился вовсе не в пышном бюсте хорошенькой секретарши Ниночки, а в мрачных лабиринтах гиблого места. В городе же на всякий случай объявили комендантский час.

Вскоре в Доме культуры выступил с лекцией ученый, профессор Гуслин. Он говорил много и непонятно, приводил графики и диаграммы, а в конце сделал вывод, что гиблых мест не существует, потому что это противоречит науке. Такой вывод окончательно уверил горожан, что дело нечисто и от них что-то скрывают. Население начало скупать на всякий случай соль и спички, а ГИБДД перекрыло улицу с двух сторон, поставив знаки «Объезд».

Примерно в это же время черт был вызван к Самому на беседу.

— Ты чего это творишь, чертяка? — грозно вопрошал Сам, наставив на подчиненного внушительные рога. — Тебе кто разрешил самовольничать? Тебя мелкие пакости послали делать, а не гиблые места организовывать! Или ты умнее всех, черт побери? Ась, не слышу?

— Да я-то тут при чем!!! — жалобно блеял струхнувший черт. — Я вообще мимо пробегал! Это они сами! Этот дядька просто споткнулся на ровном месте, и все! А дальше все само закрутилось, я только наблюдал, клянусь!!!

И черт, торопясь и путаясь, заторопился доложить Самому все перипетии рождения гиблого места. Сам только крутил головой и нервно подергивал хвостом.

— Ну уж это мне человечество! — огорченно крякнул он, когда черт закончил свой горестный рассказ. — Вот уж точно: коллективное сознание — страшная сила! Это ж надо, как они наловчились реальность менять, причем в худшую сторону! Вот было себе место как место, не хуже других, а теперь — черт его знает что такое!

— Ну так Всевышний же наделил их способностью самим творить свою реальность! А мы тут ни при чем! — подобострастно напомнил черт.

— Да что ж они такую страшную реальность-то творят? — скривился Сам. — Новости послушаешь — шерсть дыбом, фильмы посмотришь — как в аду побывал, теперь вот гиблых мест понавыдумывали, и ведь верят в это! А сила веры — она, брат, того... Во что веришь, то и случается.

— Вот, я ж и говорю, я ни ухом ни рылом, — обрадовался черт. — Эти люди, они ж такие! Всякие пугалки любят — страсть!

— Вот и развели себе страсти-мордасти, — проворчал Сам. — Скоро нам, чертям, работы не останется.

...Тем временем по соседству, в райцентре, шло закрытое совещание.

— Отстаем, господа, отстаем! — с укоризной говорил глава администрации, оглядывая собравшихся заместителей. — Вот соседи молодцы, сориентировались! Завели свое гиблое место. Это же в перспективе — делегации, инвестиции, международный туризм! А у нас и завалященького привидения не водится, не то что гиблого места. Креатива надо бы побольше, огонька! Стратегического видения! Масштабного мышления! И адреналинчику. Народ это любит!

— Будет сделано! — строчили в органайзерах заместители, мысленно прикидывая, где выгоднее организовать гиблое место.

— И смотрите! Если что — выгоню ко всем чертям! — сурово заключил глава.

Черт, подслушивающий из-за шторы, только вздохнул. Его мелкие пакости давно уже не шли ни в какое сравнение с масштабным мышлением рода человеческого.

Житейское море похоже на все моря на свете. Одни денечки в нем солнечные и теплые, другие — с нахмурившимися тучами и промозглым ветром. Бывают в нем и штиль, и волнение, и бури, и разрушительные ураганы... Встречаются подводные течения, рифы, мели, водовороты. Ждут корабли тихие гавани, шумные порты и чудесные острова. В общем, море как море. И иногда в нем происходят кораблекрушения. Обломки кораблей течением сносит в одно место, которое на карте Житейского моря так и обозначено: «Кладбище Разбитых Кораблей»...

Они выбрались из воды почти одновременно — две женщины. Одна совсем молодая, другая постарше. Заползли повыше, цепляясь за обломки мачт и куски железа, которые в изобилии присутствуют на Кладбище Разбитых Кораблей, и упали без сил, безнадежно наблюдая, как волны прибивают к берегу новые обломки. Обломки их кораблей.

— Все. Конец, — мрачно проговорила одна, глядя на мокрую тряпку, которую полоскали волны. Совсем недавно она была ее флагом.

— Вот ведь черт! Опять вляпалась, — ругнулась другая.

— Эй, подруги! С прибытием, что ли? — окликнул их кто-то.

Они обернулись — с горы спрессованного хлама на них насмешливо глядела женщина, похожая на призрак. Бесцветная, почти бесплотная, ветер трепал ее тусклые волосы и блеклое платье.

— Да ладно, не сомневайтесь, я и есть фактически призрак. Призрак Несбывшихся Надежд. В прошлой жизни так и звали — Надежда, — проинформировала она. — Сейчас тут кем-то вроде кладбищенского смотрителя. Новичков в курс ввожу.

— Кладбищенского? Мы что, погибли? — хрипло спросила старшая.

— Да нет пока, — хохотнула Надежда. — Но можете. Это как себя поведете.

— А как надо? — спросила молодая.

— А я откуда знаю? — удивилась Надежда. — Тут каждый сам за себя решает. Если сумели раздолбать свой корабль, так и что дальше делать — вам решать.

— А где мы? — вновь спросила старшая.

— На Кладбище Разбитых Кораблей. Сюда прибивает тех, чьим посудинкам все, хана. Жить здесь можно, хотя и недолго. Воды, еды мало. Слезы пьем, горем заедаем. Развлечений вообще никаких. И жизни никакой. Только обломки надежд и обрывки воспоминаний. Хотите — стройте себе лодку, и в путь. Глядишь, повезет — доплывете до материка или острова. Или по дороге большой корабль подберет. Не хотите — тут обустраивайтесь, стройматериала завались. И так жить можно.

— А кто тут за главного? — жалобно спросила молодая. — Ну, если к кому обратиться потребуется.

— Нет тут главных, — вздохнула Надежда. — Тут одни неудачники. Каждый сам за себя, каждый сам себе главный. Если что спросить — так кликните меня, я объясню. Ну, отдыхайте пока. До новых встреч!

Она исчезла, словно испарилась — как и не было.

— Ну, давай знакомиться, — предложила старшая. — Меня Вера зовут. А тебя?

— Ася.

— Сказала бы «очень приятно», да место неподходящее. Ну что, Ася, пойдем обустраиваться?

К вечеру они соорудили себе из подручных средств что-то вроде шалаша, нашли приличный кусок брезента и какую-то ветошь, соорудили себе постели. Когда солнце закатилось за горизонт, начались разговоры.

— У меня это в четвертый раз, — рассказывала Вера. — Сначала страстная любовь, потом замуж, потом он как-то незаметно садится мне на шею. Потом шея начинает трещать, а он — наглеть, а потом он находит другую, все рушится, и хана моему семейному кораблику. И с каждым разом кораблекрушение все круче и круче, едва успевала на берег выскочить. На этот раз так закрутило, завертело, думала — все, хана мне, не выплыву, захлебнусь! Но, как видишь, ничего, повезло. Хоть на Кладбище, но живая. А ты?

— А что я? — отвечала Ася. — Мне дело к тридцати идет, а все как-то так... неопределенно. Окончила институт с отличием, но, как оказалось, ошибочка вышла. Работу ненавижу, одни нервы с ней. Карьеры никакой. Денег тоже — кот наплакал. Перспектив — ноль. Сплошная муть.

— А муж есть? Семья?

— Семья — одно название. Мы и не расписаны даже. Жилья своего нет. Живем то у его родителей, то у моих. Его тихо ненавидят меня, мои — его.

— А чего ж не снимете?

— На какие шиши??? Он не работает нигде, уж много лет. Все себя ищет. Шляется по дому — из депрессии в агрессию и обратно.

— А зачем он тебе тогда?

— Так люблю. У меня, кроме него, вообще никакой зацепки в жизни нет.

— Понятно. Тяжелый случай. Давай спать, а утро вечера всегда мудренее.

Утро было тихим и солнечным.

— Эй, Аська! Вылезай из норы! Посмотри, красиво-то как! Рассвет, блин!

— Да ну! Ненавижу вставать рано. Я посплю еще.

— Как знаешь.

Солнце уже стояло высоко, когда заспанная и недовольная Ася вылезла из шалаша. Вера неподалеку деловито раскладывала что-то на кучки.

— Проснулась? А я тут рейд по окрестностям совершила. Знаешь, на сокровищах ведь сидим! Тут чего только нет, если покопаться. Я вот ящик с плотницким инструментом нашла. Тяжелый, еле дотащила.

— Зачем? — меланхолично спросила Ася.

— Как «зачем»? Пригодится! — бодро отвечала Вера. — Мы ж тут не на один день зависли? Ну так надо о будущем подумать.

— Какое у нас тут будущее, — вяло махнула рукой Ася. — Пожрать бы чего...

— Только водоросли! Я уже пробовала жевать — гадость, конечно, но типа как в японском ресторане.

— Водоросли... Ладно, давай водоросли.

— Что значит «давай»? — удивленно обернулась Вера. — Пойди да возьми. Вон их сколько у кромки.

Ася, поджав губы, полезла вниз, к воде.

— Тьфу, мерзость какая! От них йодом несет

— А то что, думала, их тут майонезом «Провансаль» тебе польют? Не любо — не кушай, а жрать не мешай!

К обеду небо затянуло, с моря рвануло холодным ветром, заморосил дождь. Женщины забрались в шалаш, накрылись брезентом, прижавшись друг к другу, но все равно зуб на зуб не попадал.

— Надо будет походить, поискать какую-то одежонку. Или ткань хоть, — вслух подумала Вера.

— Да тут на этих завалах ноги переломаешь! — капризно прохныкала Ася. — И сыро!

— Ничего. Не сахарные, не растаем, — решительно сказала Вера. — Только непогоду переждать, а там...

Погода установилась только назавтра. Всю ночь женщины провели в полудреме, потому что холод пробирал до костей и уснуть по-настоящему не удавалось. И только под утро, когда дождь кончился, случилось пару часов поспать.

— Аська! Я такой сон видела! Корабль! Под белыми парусами! — едва проснувшись, объявила Вера. — Хороший знак!

— Какой, к черту, знак? — тоскливо пробормотала Ася, натягивая на себя брезент. — Ты что, до сих пор в сказки веришь? Ненавижу самообман. Мало тебя жизнь долбала?

— Видать, мало, — усмехнулась Вера. — Раз повторять приходится. Но я не в обиде. Жива — и ладно. Значит, есть надежда.

— Эй, новенькие! Вы тут как? — раздалось сверху.

— О! Вот и Надежда появилась, — обрадовалась Вера. — Слышь, Надь! Я чего спросить хотела! А бывает так, что отсюда уплывают?

— Всяко бывает, — неопределенно ответила призрачная Надежда.

— А на чем? Сюда, что ли, корабли приплывают?

— Нет, конечно. Только в виде запчастей.

— А как тогда?

— Ну, как... Лодки строят. Только имейте в виду, здесь такой закон: каждый в одиночку прибывает, каждый в одиночку и спасается.

— Это как?

— Одна лодка — один человек. Если двое и больше — сразу рассыпается.

— Ну ж, блин! Несправедливо как-то.

— Справедливо-справедливо. Потом сама поймешь. Надо так. Еще вопросы есть?

— У меня есть! — высунула нос Ася. — А тут снабжение хоть какое-нибудь налажено? Ну там, теплыми вещами... обувью... товарами первой необходимости.

— Какое еще снабжение? — весело изумилась Надежда. — Девочка моя! Ты на Кладбище Разбитых Кораблей! Все уже, приплыли! Теперь или ты сама себя спасать научишься, или уж не обижайся...

— А собрания тут бывают? — вмешалась Вера. — Или клуб какой-нибудь? Ну, типа для обмена опытом! Мы же не одни здесь, я полагаю?

— Обмен опытом??? Никогда не слышала, — покачала головой Надежда. — Но тут у нас свобода полная. Если хочешь, организуй!

Вскоре Вера разыскала поодаль какой-то мятый бидон и уже вовсю колотила по нему железякой.

— Ты чего шумишь? — недовольно крикнула ей Ася. — Ненавижу шум!

— Я внимание привлекаю! — бодро ответила Вера. — Пусть сползаются! Хоть познакомимся!

— Ненавижу тупые сборища, — раздраженно бросила Ася. — На фига все это???

Как ни странно, на шум и впрямь стали сползаться фигуры. Что-то около десятка. Ася видела, как они подходили к Вере, но принципиально не пошла — легла спать.

— Слушай, Аська! Ты дурочка, — позже внушала ей Вера. — Знаешь, сколько интересного было?

— Что там может быть интересного? — с тоской отвечала Ася. — Одни неудачницы другим неудачницам истину вещают? Ненавижу эту бодягу!

— Сама ты бодяга! Во-первых, поделились своими историями. Я много полезного для себя узнала! Кое-какие выводы сделала. Во-вторых, обсудили, как лодки строить. Мы ж судостроительных не заканчивали, корабелы еще те! А в-третьих, все-таки живое общение, как-то прямо жить захотелось!

— Какая тут жизнь??? Так, жалкое существование. Нет уж, делитесь опытом без меня.

Вскоре Вера начала собирать материал для лодки.

— Аська! Что ты сиднем сидишь да на волны пялишься? Ты что, до пенсии здесь загорать собираешься? — укоряла ее Вера, таща за собой очередную доску.

— А куда торопиться? И зачем, главное? — равнодушно пожимала плечами Ася.

— Ну как зачем! Надежда же сказала, что один человек — одна лодка. Не знаю, как ты — а я собираюсь выплывать из этой мертвой зоны!

— И я собираюсь, — вяло отмахивалась Ася и все же тащилась за какой-нибудь корягой.

По вечерам, на закате, местные обитатели собирались на свой клуб обмена опытом. Из рассказов Веры Ася уже знала, что в это сообщество захотели войти далеко не все — были и такие же, как она: опустившие руки, отчаявшиеся, полусонные, предпочитающие сидеть на берегу, задумчиво изучая горизонт.

Но, глядя на энергичную Веру, Ася тоже понемногу делала свою лодку. Ей было непонятно, откуда у Веры берутся силы. Вроде ест те же водоросли, пьет ту же дождевую воду, по возрасту — старше Аси, но чувствует себя куда как бодрее. Вера по утрам стала делать зарядку, и ее одноклубницы присоединялись. К чему? На кой ляд?

— Пока до земли доберешься, придется все делать: и на веслах сидеть, и парусом управлять. Если силы не будет, кто поможет-то? — объясняла Вера. — Только на себя и можно рассчитывать!

— А то у нас до крушения по-другому было? — язвительно интересовалась Ася. — Можно подумать, за нас кто-то что-то делал?

— Права, подруга. И «до того» — тоже сами. Только вышло-то хреновенько, да? Ну так я не хочу повторять прежних ошибок!

И Вера с удвоенной силой начинала поднимать-опускать пару золотых брусков, приспособленных ею вместо гантелей. Днем она обегала всех своих новых приятельниц, консультировала их в процессе строительства, помогала даже кое-кому, вечером собирала их на клуб. Скучать ей было некогда. Она и помолодела вроде: глянцевый загар появился, здоровый румянец, точеный силуэт и гибкость в теле. Ася удивлялась и даже слегка завидовала.

Иногда появлялась Надежда.

— А может, и ты с нами на большую землю? — предлагала ей Вера. — Не век же тебе в смотрителях кладбища ходить?

— Посмотрим, — улыбалась Надежда. — Вот вас провожу — может, тогда...

Первой лодку построила, как ни странно, вовсе не Вера. Другая женщина.

— Ась, пойдешь провожать? Мы все собираемся! — оживленно говорила ей Вера. — Здорово-то как! Представляешь, завтра она уже будет далеко отсюда!

— А ты-то чего радуешься? — скептически кривила губы Ася. — Она-то будет, а ты вот пробегала, и еще не достроила свою. Все другим помогала! Неужели не обидно?

— С чего бы я обижалась? — удивлялась Вера. — Меня ж никто не заставлял, я сама так решила. Ничего, придет и мой час спуска на воду! Да и ты давай, форсируй процесс! А то одна тут останешься!

Ася решила, что и правда надо шевелиться. Но было лень — тем более что строить лодки она не умела, да и вообще что-то делать для себя ей и до крушения приходилось через силу, а тут — вообще... Лодка выходила какая-то кривенькая, косенькая, ненадежная. А потом Ася и вовсе решила, что пусть будет лучше плот — на нем тоже плыть можно. Вера только головой покачала, но спорить не стала.

Потом отплыла с Кладбища еще одна лодка и еще одна.

— Надь, а можно как-нибудь узнать, доплыли они до материка или нет? — как-то спросила Вера у Надежды, все чаще появлявшейся у их шалаша.

— Отсюда — никак. Вот когда сама выберешься, тогда и узнаешь, — ответила Надежда. — Моряк моряка видит издалека, как говорится!

Вера и Ася закончили строительство одновременно. У Веры лодка получилась что надо: крепкая, крутобокая, с ровной мачтой и приличным парусом. У Аси — плот. Тоже так ничего себе... если в целом смотреть.

В день отплытия их провожали те, кто еще не достроил свои лодки. Надежда тоже была.

— Эх, Вера! Нам тебя будет не хватать, — искренне сказала она. — С тобой тут как-то живенько стало. Даже я порой стала забывать, что я — Призрак Несбывшихся Надежд.

— Каких же несбывшихся? — широко улыбнулась Вера. — Вот они, лодочки-то! Сбылись надежды! Появился шанс!

— Ну, шанс, он у всех есть. Не все используют, — заметила Надежда. — Ну, с богом, что ли? Попутный ветер в паруса!

— До встречи! — твердо сказала Вера. — Верю, еще свидимся с тобой на большой земле!

— И я надеюсь, — кивнула Надежда.

— Аська, прыгай на плот! Становись в кильватер! Вперед, гардемарины!!!

Верина лодка сразу устойчиво встала на воду. Два удара веслами — и она уже далеко от берега. Развернулся парус — и лодка мгновенно понеслась вдаль, как будто мотор заработал. Асин плот все еще неуверенно качался у берега, словно прикидывал: доплывет — не доплывет?

Первый канат лопнул, когда она была метрах в трех от кромки Кладбища. За ним второй. А потом и плот стал рассыпаться по бревнышкам. Ася оказалась в воде, поплыла, ухватилась за какую-то загогулину.

— Давай руку, — сказала Надежда и помогла ей выбраться из воды.

— Почему у меня всегда так? — мрачно спросила Ася, глядя на остатки своего спасательного плотика.

— Потому что ты даже для себя все делаешь тяп-ляп. Любви в тебе нет, девочка, вот что, — заметила Надежда. — Не любишь ты себя, а от этого — и никого не любишь.

— Любви? А за что мне себя любить? — устало спросила Ася. — Я по жизни — неудачница.

— Все мы «по жизни неудачницы» тут собрались, — тихо сказала Надежда. — Только если кто нас и топит, то это мы сами. И спасти себя тоже можем только сами. Или навеки остаться на Кладбище Разбитых Кораблей. Сами выбираем. Сами делаем. Все — сами!

— Ну почему у кого-то получается, а у меня — как всегда? — с отчаянием спросила Ася. — Вера же вот смогла? Чем она меня лучше?

— В ней зависти нет. И ненависти. Она не озлобилась. И главное — ведь все у нее от души шло, бескорыстно, не в расчете на то, что как-то окупится... Сама видела, как всем помогала. Как жить хотела! Вот и выбралась.

— Теперь я совсем одна осталась...

— Ну отчего же? У тебя всегда есть я — Призрак Несбывшихся Надежд.

Ася просидела в опустевшем шалаше почти сутки. Думала. Перебирала по листочку всю свою жизнь. Честно, без балды. Получалось, что она все время жила как бы «на черновик». Все ждала, что вот случится что-то такое, необычайное и начнется настоящая жизнь. Но ничего не случалось, и жизнь не начиналась. Она копила обиды и ненависть, но ничего не сделала, чтобы убрать их причины. Она хотела жить с любимым мужем, в красивом доме, в достатке, с ребятней, и на работу бежать, как на праздник! Но упорно тащилась каждое утро на нелюбимую работу (ненависть копить!!!) и выбрала в спутники жизни человека, который брать ответственность за семью не мог и не хотел. Да что там за семью — он и сам-то по жизни плыл, как ее хлипкий ненадежный плотик! Впрочем, как и она сама. Стоило ли удивляться, что мечты оставались мечтами, а реальность относилась к ней с таким же омерзением, как и она — к реальности???

Вот такие думы варились в ее голове. И из них следовало сделать выводы. Она и сделала. Что там говорили Вера с Надеждой? Что есть еще те, кто по норам сидит, жизни боится?

На следующий день, к вечеру, перед закатом, она вылезла на белый свет, отыскала Верин помятый бидон, какую-то железяку, и Кладбище Разбитых Кораблей огласил беспорядочный трезвон.

— Люди! Собирайтесь! Вылезайте из своих нор! Заседание клуба имени Веры и Надежды вот-вот начнется! Будем меняться опытом! Я расскажу вам, как не надо делать! А потом вместе подумаем, как надо!

Над Кладбищем Разбитых Кораблей заходило солнце. Житейское море было сегодня на редкость мирным и тихим. А со всех сторон на звон потихоньку подтягивались люди...

Здесь занимают очередь на жертвоприношение?

— Здесь, здесь! За мной будете. Я восемьсот пятьдесят вторая, вы — восемьсот пятьдесят третья.

— А что, так много народу?

— А вы думали??? Одна вы, что ли, такая умная? Вон, все, кто впереди, — туда же.

— Ой, мамочки... Это когда же очередь дойдет?

— Не беспокойтесь, тут быстро. Вы во имя чего жертву приносите?

— Я — во имя любви. А вы?

— А я — во имя детей. Дети — это мое все!

— А вы что в качестве жертвы принесли?

— Свою личную жизнь. Лишь бы дети были здоровы и счастливы. Все, все отдаю им. Замуж звал хороший человек — не пошла. Как я им отчима в дом приведу? Работу любимую бросила, потому что ездить далеко. Устроилась нянечкой в детский сад, чтобы на виду, под присмотром, ухоженные, накормленные. Все, все детям! Себе — ничего.

— Ой, я вас так понимаю. А я хочу пожертвовать отношениями... Понимаете, у меня с мужем давно уже ничего не осталось... У него уже другая женщина. У меня вроде тоже мужчина появился, но... Вот если бы муж первый ушел! Но он к ней не уходит! Плачет... Говорит, что привык ко мне... А мне его жалко! Плачет же! Так и живем...

— А вы?

— Я тоже плачу... Мучаюсь вот, давно уже... С ума сойду скоро!

— Да, жизнь такая жестокая штука... Всегда приходится чем-то поступаться. Приносить что-то в жертву...

Распахивается дверь, раздается голос: «Кто под № 852? Заходите!»

— Ой, я пошла. Я так волнуюсь!!! А вдруг жертву не примут? Не забудьте, вы — следующая.

№ 853 сжимается в комочек и ждет вызова. Время тянется медленно, но вот из кабинета выходит № 852. Она в растерянности.

— Что? Ну что? Что вам сказали? Приняли жертву?

— Нет... Тут, оказывается, испытательный срок. Отправили еще подумать.

— А как? А почему? Почему не сразу?

— Ох, милочка, они мне такое показали! Я им — ррраз! — на стол жертву. Свою личную жизнь. Они спрашивают: «А вы хорошо подумали? Это же навсегда!» А я им: «Ничего! Дети повзрослеют, оценят, чем мама для них пожертвовала». А они мне: «Присядьте и смотрите на экран». А там такое кино странное! Про меня. Как будто дети уже выросли. Дочка замуж вышла за тридевять земель, а сын звонит раз в месяц, как из-под палки, невестка сквозь зубы разговаривает... Я ему: «Ты что ж, сынок, так со мной, за что?» А он мне: «Не лезь, мама, в нашу жизнь, ради бога. Тебе что, заняться нечем?» А чем мне заняться, я ж, кроме детей, ничем и не занималась??? Это что ж, не оценили детки мою жертву? Напрасно, что ли, я старалась?

Из двери кабинета доносится: «Следующий! № 853!»

— Ой, теперь я... Господи, вы меня совсем из колеи выбили... Это что ж??? Ай, ладно!

— Проходите, присаживайтесь. Что принесли в жертву?

— Отношения...

— Понятно... Ну, показывайте.

— Вот... Смотрите, они, в общем, небольшие, но очень симпатичные. И свеженькие, неразношенные, мы всего полгода назад познакомились.

— Ради чего вы ими жертвуете?

— Ради сохранения семьи...

— Чьей, вашей? А что, есть необходимость сохранять?

— Ну да! У мужа любовница, давно уже, он к ней бегает, врет все время, прямо сил никаких нет.

— А вы что?

— Ну что я? Меня-то кто спрашивает??? Появился в моей жизни другой человек, вроде как отношения у нас.

— Так вы эти новые отношения — в жертву?

— Да... Чтобы семью сохранить.

— Чью? Вы ж сами говорите, у мужа — другая женщина. У вас — другой мужчина. Где ж тут семья?

— Ну и что? По паспорту-то мы — все еще женаты! Значит, семья.

— То есть вас все устраивает?

— Нет! Нет! Ну как это может устраивать? Я все время плачу, переживаю!

— Но променять на новые отношения ни за что не согласитесь, да?

— Ну, не такие уж они глубокие, так, времяпровождение... В общем, мне не жалко!

— Ну, если вам не жалко, тогда нам — тем более. Давайте вашу жертву.

— А мне говорили, у вас тут кино показывают. Про будущее! Почему мне не показываете?

— Кино тут разное бывает. Кому про будущее, кому про прошлое... Мы вам про настоящее покажем, хотите?

— Конечно, хочу! А то как-то быстро это все. Я и подготовиться морально не успела!

— Включаем, смотрите.

— Ой, ой! Это же я! Боже мой, я что, вот так выгляжу??? Да вранье! Я за собой ухаживаю.

— Ну, у нас тут не соцреализм. Это ваша душа таким образом на внешнем виде отражается.

— Что, вот так отражается??? Плечи вниз, губы в линию, глаза тусклые, волосы повисшие...

— Так всегда выглядят люди, если душа плачет...

— А это что за мальчик? Почему мне его так жалко? Славненький какой... Смотрите, смотрите, как он к моему животу прижимается!

— Не узнали, да? Это ваш муж. В проекции души.

— Муж? Что за ерунда! Он взрослый человек!

— А в душе — ребенок. И прижимается, как к мамочке...

— Да он и в жизни так! Всегда ко мне прислушивается. Прислоняется. Тянется!

— Значит, не вы к нему, а он к вам?

— Ну, я с детства усвоила — женщина должна быть сильнее, мудрее, решительнее. Она должна и семьей руководить, и мужа направлять!

— Ну так оно и есть. Сильная, мудрая решительная мамочка руководит своим мальчиком-мужем. И поругает, и пожалеет, и приголубит, и простит. А что вы хотели?

— Очень интересно! Но ведь я ему не мамочка, я ему жена! А там, на экране... Он такой виноватый, и к лахудре своей вот-вот опять побежит, а я его все равно люблю!

— Конечно, разумеется, так оно и случается: мальчик поиграет в песочнице и вернется домой. К родной мамуле. Поплачет в фартук, повинится... Ладно, конец фильма. Давайте завершать нашу встречу. Будете любовь в жертву приносить? Не передумали?

— А будущее? Почему вы мне будущее не показали?

— А его у вас нет. При таком настоящем — сбежит ваш выросший «малыш», не к другой женщине, так в болезнь. Или вовсе — в никуда. В общем, найдет способ вырваться из-под маминой юбки. Ему ж тоже расти охота...

— Но что же мне делать??? Ради чего я тогда себя буду в жертву приносить???

— А вам виднее. Может, вам быть мамочкой безумно нравится! Больше, чем женой.

— Нет! Мне нравится быть любимой женщиной!

— Ну, мамочки тоже бывают любимыми женщинами, даже часто. Так что? Готовы принести себя в жертву? Ради сохранения того, что имеете, и чтобы муж так и оставался мальчиком?

— Нет... Не готова. Мне надо подумать.

— Конечно, конечно. Мы всегда даем время на раздумья.

— А советы вы даете?

— Охотно и с удовольствием.

— Скажите, а что нужно сделать, чтобы мой муж... ну, вырос, что ли?

— Наверное, перестать быть мамочкой. Повернуться лицом к себе и научиться быть Женщиной. Обольстительной, волнующей, загадочной, желанной. Такой цветы дарить хочется и серенады петь, а не плакать у нее на теплой мягкой груди.

— Да? Вы думаете, поможет?

— Обычно помогает. Ну, это в том случае, если вы все-таки выберете быть Женщиной. Но если что — вы приходите! Отношения у вас замечательные просто, мы их с удовольствием возьмем. Знаете, сколько людей в мире о таких отношениях мечтают? Так что, если надумаете пожертвовать в пользу нуждающихся — милости просим!

— Я подумаю...

№ 853 растерянно выходит из кабинета, судорожно прижимая к груди отношения. № 854, обмирая от волнения, заходит в кабинет.

— Готова пожертвовать своими интересами ради того, чтобы только мамочка не огорчалась.

Дверь закрывается, дальше ничего не слышно. По коридору прохаживаются люди, прижимая к груди желания, способности, карьеры, таланты, возможности, любовь — все то, что они готовы самоотверженно принести в жертву...

До свидания, душенька, и помните: прощать, прощать и еще раз прощать! Трижды в день, после еды! Будьте здоровы! Следующий!

— Доктор, здравствуйте!

— И вы будьте здоровы. На что жалуемся?

— Да мне как-то неудобно...

— А вы присядьте, присядьте! Так удобно?

— Да... Нет... Не знаю. Наверное, удобно.

— Наверное? Или действительно удобно?

— Да не знаю я, доктор! Вроде ничего...

— «Вроде ничего» — это значит никак. Но не может же вам быть «никак»? Вы же существуете?

— Вот именно, доктор! Не живу, а существую. Это вы очень точно сказали. Я к вам поэтому и пришла.

— Но что же вас тревожит, милочка? Что болит?

— Душа болит. Вы ведь душевный доктор?

— Душевный. Фамилия моя такая. И специализация — тоже. А вашу душу что-то ранило?

— Не знаю. Может быть. Я ее как-то не чувствую. Я вообще плохо чувствую.

— А в чем это выражается?

— Ну... Например, я не умею говорить «люблю».

— Да? Ну, это распространенное заболевание. Расскажите мне, каков ваш рацион питания.

— Питания? Ах да. Ну, супы, каши там. Овощи. Мясо — но не каждый день. Обычный, в общем.

— А если вкусненькое — то что предпочтете?

— Ну, я апельсины обожаю, мороженое, конфеты шоколадные тоже люблю.

— Ага! Любите! Значит, умеете говорить «люблю»!

— Нет, вы меня не поняли. Я людям не умею говорить «люблю».

— А почему? Почему, как вы думаете?

— Ну, не знаю. Я к вам за этим и пришла. Чтобы вы определили почему.

— Понятненько. Так, милочка. Дышите! Глубже дышите! Да что ж вы так напряглись?

— Не могу я глубже дышать. У меня дыхание перехватывает.

— Так и запишем: не позволяете себе дышать полной грудью. Теперь не дышите. Не дышите... Не дышите... Все, можно. Похоже, у вас это привычное состояние — не дышать?

— Почему? Да я вроде дышу.

— Вот именно, «вроде». А на самом деле — так, вид делаете. Вы ж боитесь открыться. Вы ж все чувства в себе зажимаете. Не даете им проявляться!

— Ну, это же неприлично, когда чувства напоказ. Я вам что, «эмо», что ли? Девушка должна быть сдержанной, не показывать своих эмоций.

— А как вы думаете, куда они деваются?

— Кто?

— Эмоции ваши? Гнев, обида, зависть? Они же бывают?

— Нет! Нет! Это плохие чувства. Я их подавляю в самом зародыше.

— Вот, милочка, и объяснились ваши проблемы с дыханием. Накопили, понимаешь ли, в себе зародышей. Вся грудь забита. То-то вам и не дышится глубоко.

— Погодите, доктор! Вы что же, советуете на людях срываться?

— Вовсе нет, милочка. Ничего я такого вам не советовал. Но чувства подавлять — это преступление по отношению к себе.

— А как тогда, как с ними поступать?

— Признавать, что они существуют. Называть их по именам. И разрешать им быть. Иногда этого достаточно, чтобы гнев тут же улегся, а обида испарилась.

— Не может быть!

— Это мой рецепт. Хотите применяйте, хотите — дальше обиды глотайте. Каждый пациент сам решает. Давайте-ка я вам живот пощупаю. Так больно? А вот так?

— Ой, не то чтобы больно. Но неприятно как-то. Аж в позвоночник отдает.

— Следовательно, у вас тут неприятности складированы.

— Ой, а вот тут, под ложечкой, вообще тяжело! Будто камень какой-то.

— Ну, это вы, как говорится, камень за пазухой носите. Небось затаили злобу на кого-то?

— Ох, я и не знаю. Но тянет-то как!

— Совершенно с вами согласен, тяжелый груз. Рекомендую с ним расстаться. С годами он только тяжелее становится — на него ведь всякий негатив налипает, свойство у него такое.

— Ладно, спасибо. Я потом с камнем разберусь. Но сейчас я ведь не за этим. Я не умею говорить «люблю».

— А что вам мешает?

— Ох, не знаю. Что-то мешает. Я как-то... стесняюсь.

— Стесняетесь! Значит, тесно вам. И немудрено: у вас же все чувства зажаты! Любовь — она чувство свободное, вольное, как птица. А где же ему в вас развернуться?

— Но почему? Почему у меня чувства зажаты, в чем дело?

— Так мы и пытаемся определить, милочка! Дайте-ка я вас простучу.

— Ай! Ой! Не надо! Пожалуйста, не стучите! Мне страшно!

— Так, значит, и до страхов ваших достучались. Слава тебе господи! Но ведь вам не больно? Чего боитесь?

— Боли боюсь! Не хочу, чтобы больно!

— Во-о-о-от... А от чего бывает больно?

— Когда ушибешься. Когда обожжешься. Когда упадешь. Когда неосторожно себя ведешь. Когда задеваешь что-нибудь! От острых углов — очень больно.

— Милочка вы моя! Так вы боитесь любить!

— Я? Боюсь??? А при чем тут...

— Да любовь же и есть — пламенный полет!!! Разве нет? Она состоит из взлетов и падений, из крутых виражей, из столкновений. И острых углов не избежать — надо просто научиться их сглаживать или обходить. Любовь не может быть осторожной! И если вы огня боитесь — ну как вы в себе любовь разожжете? «Огонь любви» — слышали такое?

— Доктор... Я знаю. Было это все у меня. Случалось. И полет был, и огонь любви. И синяки, и шишки, и даже кровавые раны. Сначала такой взлет — что просто дух захватывало! Потом такое приземление, что еле в кучу себя собрала! В общем, обожгла меня любовь.

— И теперь вы боитесь...

— Да. Я боюсь. Боюсь, что не поймут. Отвергнут. Обманут. Обидят. Ранят. Я больше не вынесу. Это так больно! Сердце в клочья!

— Вот вы и зажали свои чувства. Защитили себя со всех сторон от возможной боли. И поэтому вам трудно сказать «люблю»... Вы просто боитесь! Боитесь боли. И что сердце разорвется в клочья.

— Да, да, да. Так оно и есть. Я хочу любить! Я очень хочу! Но очень боюсь! Помогите мне, доктор!

— Не волнуйтесь, милочка. Ваша болезнь не смертельна, а очень даже излечима. И рецепт простой. Научитесь любить себя.

— И?

— И все. Если вы будете любить себя — вы никому не позволите себя ранить. И сами себе вреда не причините неосторожными действиями. Вы будете выбирать только самое лучшее, самое полезное для вас. Вы будете безошибочно находить то, что сделает вас еще счастливее. И никто, никто не сможет вас обидеть или задеть! Потому что вы будете выше этого.

— Но... выходит, сейчас я себя не люблю? Так, что ли?

— Уже начинаете! Иначе бы вы ко мне не пришли. Вы уже стали о себе заботиться — а это хороший признак.

— А... как это — любить себя?

— Для начала начните к себе прислушиваться. К своим желаниям, ощущениям. А то вас что ни спросишь — «не знаю», «не чувствую». Если вы сами так невнимательно к себе относитесь, почему же другие будут вас щадить?

— Но я думала...

— А вы думали, если вы такая ранимая-уязвимая, так вас щадить будут, жалеть, по головке гладить? Нет, милочка, ошибаетесь. И ранить будут, и уязвлять. Подобное притягивает подобное, медициной это давно установлено.

— И что же мне делать? Как научиться себя любить?

— А вы сами себя щадите, хвалите, поощряйте. Себя надо время от времени поощрять — знаете об этом? Не перегружайте! Не делайте то, что не хочется! Не позволяйте себя обижать! И не позволяйте себе обижаться.

— Но как это можно сделать, если тебе обидные вещи говорят?

— А очень просто! Вам говорят — а вы в ответ: «Я этого не услышала!» Не можете вслух — про себя скажите. Конечно, если вы не имеете намерения опять все это внутрь складывать, обиды глотать и камни за пазухой носить.

— Нет уж, я теперь знаю, я теперь ничем таким грузиться не буду. Я буду себя любить, щадить и гадостей не слушать.

— Ну вот и славно. Пользуйтесь этим рецептом — и скоро вы почувствуете, что внутри освободилось место для любви. Думаю, на этом мы можем попрощаться. Медицина свое слово сказала, дело за вами.

— Погодите, доктор! Но как же оно освободится, если там столько всего?

— Да-да... Камни всякие... зародыши... обиды проглоченные... Накопили вы, накопили!

— Да, что с этим делать?

— А тут, милочка, рецепт один: прощать, прощать и еще раз прощать! Трижды в день, после еды! Будьте здоровы! Следующий!

Доктор был настоящий. Не просто доктор, а доктор наук. Светило. Молодой, успешный, деловой. И сейчас он должен сказать. Дать нам шанс. Осветить мне путь. Пожалуйста! Мы уже были везде, где можно: обследовались у лучших врачей, обращались к потомственным колдуньям, ставили свечи в церкви и просто шепотом молились на ночное небо. Это наша последняя надежда. Дальше — только Господь Бог.

В груди что-то мелко-мелко, противно вибрировало. Не то надежда, не то страх. Да что же он медлит, в конце концов?

То, что сказал доктор, было приговором. Окончательным и обжалованию не подлежащим. Мой ребенок, мой мальчик, мой любимый малыш никогда не будет видеть. Никогда.

Вибрация нарастала, превращаясь в боль. Эх, доктор-доктор, какое же ты после этого светило?! Что же ты не оставило нам ни одного лучика надежды?

Наверное, я все-таки сильная. Как-то я добралась до дома. Аккуратно повесила пальто на плечики. Что-то там выложила из сумки. Вошла в комнату. И тут вибрация стала неуправляемой, маховик пошел вразнос. Меня стремительно стала заполнять темнота, и это было облегчение. По-моему, я даже засмеялась. И отдалась спасительной Темноте.

У одной хорошей женщины было много-много маленького счастья и одно Большое Несчастье. Дочка у нее была больна, доктора сказали, что неизлечимо... А несчастье, оно ведь что? Как ложка дегтя в бочке меда. Сладкий вкус счастья напрочь отбивает!

Другая бы на ее месте, может, на горькую судьбину жаловалась да слезы на кулак мотала. Но наша Мамочка была иной! Потому как по жизни была большой оптимисткой. Это пессимист, как говорится, в каждой возможности видит трудности. А оптимист, наоборот, в каждой трудности видит возможности.

Вот и наша из таких была. Где какую возможность увидит — сразу в карман, а дома вертит ее то так, то эдак — разбирается, значит, а как поймет, что это за возможность, — и ну ее использовать!

Мамочка наша дочку свою очень любила и очень-очень хотела ей помочь! Каждую возможность использовала. К докторам ходила. Колдунов слушала. К знахарям обращалась. Экстрасенсов спрашивала. Говорили они много и разное: кто обещал, кто утешал, кто последнюю надежду отнимал, да только в результате дочке от этого лучше не становилось. Но она не отчаивалась: впереди еще было столько неиспользованных возможностей!!!

И вот однажды пошла она к очередному доктору, о дочке поговорить, и нашла на улице колечко. Простенькое такое, незамысловатое, с голубеньким камешком. Сама бы носить не стала — но зачем-то взяла, положила в карман.

Доктор очень известный был — профессор, светило, стал он ей умные слова говорить, да такие, что не понятно ничего. Она ему:

— Вы мне скажите, у нас есть надежда?

А он ей:

— С одной стороны, нельзя не признать... А с другой стороны, невозможно не согласиться...

Она ему:

— Так улучшения имеются или нет?

А он:

— Перцеполяция радиальных сегментов... Амбивалентные сингулярности... Синкретность дискретности в разрезе структуризации...

Поняла Мамочка, что тут много не добьешься, затосковала даже, руки в карман засунула, а там — колечко. Ну, она его крутила-крутила, да на палец и надела. И вдруг такое услышала! Профессор вроде говорит, а поверх его голоса еще голос идет, только громче: «Господи, да что за наказание такое! Машину заправить не забыть... Да, и медсестру отругать — чего она опять куда-то умотала? Мамаша эта... Ну ведь сама же понимает, что медицина бессильна! А она все ходит и ходит... Замучила вконец...»

— Кто вас замучил? Я, что ли? — на всякий случай переспросила Мамочка.

Профессор умолк на полуслове.

«Ох, блин! Мысли она читает, что ли?» — испугался Голос.

— Извините. Спасибо. Я, пожалуй, пойду, — засобиралась Мамочка.

— Идите, голубушка, идите, — заторопился Профессор. — В общем, вы меня поняли. Если что — вы приходите!

— Ага, — пообещала ошарашенная Мамочка. — Все поняла. Если что, то я конечно...

Она как-то сразу поверила, что и правда услышала его мысли. Ее это даже не удивило: она так давно хотела самого главного Чуда, что научилась верить во всякие чудеса! Только вот с чего бы вдруг??? «Колечко! — вдруг осенило ее. — Я надела колечко! Наверное, оно волшебное! А ну-ка, проверим!» В холле поликлиники находился аптечный киоск, вот туда она и направилась.

— Скажите, а это средство хорошее? — ткнула она пальцем в какие-то новомодные капсулы для похудения, их по всем каналам рекламировали.

— Чудодейственное! — бодро сказала аптекарша. — Десять кг за неделю — влет!

— А почему такое дорогое? — И Мамочка надела колечко.

— Нанотехнологии! — авторитетно доложила аптекарша. — Последнее слово в науке!

«Жрали бы меньше — не пришлось бы всякую дрянь глотать. Ой, разводят лохов на прессованный мел!!! Ой, разводят!» — неприязненно сказал Голос.

— Спасибо, — широко улыбнулась Мамочка и заспешила к выходу. Колечко работало!!!

«Такое колечко постоянно носить нельзя, — подумала Мамочка. — А то с ума сойдешь от чужих мыслей. Сниму пока!»

И она заторопилась домой — у нее была идея.

Дома она сразу кинулась в детскую, к дочери. Дочь, как всегда, лежала в кроватке, смотрела в потолок и молчала. «Какая у меня все-таки славненькая девочка! — с удовольствием отметила Мамочка. — Просто прелесть! А сейчас мы послушаем, о чем моя прелесть думает!»

И она надела на палец чудесное колечко. Но тут ее ждало разочарование: ничего не получилось. Ну то есть она не услышала ни словечка!

— Детка, поговори со мной! — попросила Мамочка. — Пожалуйста! Ну просто скажи, ты меня слышишь?

Но ответом ей была тишина. Девочка ее все так же отрешенно смотрела в потолок, даже реснички не дрогнули.

— Ладно! Не сейчас, так потом! — вслух сказала Мамочка и помчалась готовить специальную диетическую еду для дочурки.

Но ни сейчас, ни потом, ни в следующие дни Голос не проявился. Хотя другие Голоса звучали исправно, стоило надеть колечко на палец.

Так, вывозя дочку в коляске на прогулку, она услышала жалостливый Голос дворничихи: «Бедная женщина, за что же ей такое наказание?»

«Ну вот еще, скажет тоже, наказание! — мысленно фыркнула Мамочка. — Не наказание, а испытание! И не „за что“, а „для чего“!».

Она и вправду была редкостной оптимисткой, наша Мамочка. И вовсе не считала своего ребенка наказанием, а любила просто так, ни за что.

Колечко она теперь носила везде! Благодаря ему она узнала, что начальник-самодур, который все время к ней придирался, на самом деле панически боится, что она уйдет, потому что такого специалиста ему в жизни больше не найти, — это придало ей уверенности на работе. И зарплату ей прибавили, стоило только заикнуться!

Еще она узнала, что школьная еще подруга Манька, которая все время говорит слова утешения и ободрения, на самом деле радуется, что у нее-то самой все хорошо, а у успешной, красивой Мамочки — такое несчастье. Но Мамочка не стала обижаться — зачем?

Заезжая целительница, к которой Мамочка хотела отвезти дочку, по телефону говорила веско и убедительно, а Голос в это время прикидывал, сколько денег можно срубить с этой доверчивой мамашки. В успехе лечения целительница сильно сомневалась, веры в ней не было. «Ну что ж, я не обижаюсь, это мне просто не подходит», — пожала плечами Мамочка и положила трубку.

Молодой батюшка в церкви сказал ей: «Господь не дает нам испытания не по силам», а Голос сказал: «Господи! Дай этой женщине смирения — все пройти и все преодолеть!» Мамочка посмотрела на батюшку с уважением. Редкий случай: что думает, то и говорит! А смирение ей было ой как нужно!

А однажды, гуляя с дочкой в парке, она услышала мысли какой-то бабульки. И даже остановилась: до того странные вещи Голос говорил. «Надо же, еще звездный ребенок... Как много их стало в нашем мире! Видно, за грехи наши... Хорошо, что хоть звезды нас не забывают!»

Мамочка смотрела на старушку во все глаза. О каких звездах она говорила? И при чем тут ее девочка? Пересилив смущение, она зачем-то стянула с пальца кольцо, подошла к старушке и робко спросила:

— Извините, а вы сейчас про звезды думали?

— Думала, деточка, думала, — закивала старушка.

Казалось, она ничуть не удивилась, и смотрела на Мамочку ласково и ободряюще.

— А вы не могли бы мне объяснить, почему вы сказали о моей дочери, что она «звездный ребенок»?

— Разумеется, деточка! Разве ты сама никогда не слышала это легенду?

— Нет... Ничего такого я не слышала! — помотала головой Мамочка.

— Тогда я тебе ее расскажу... Я вижу, ты созрела! Ну, слушай... У каждого человека есть душа. Она — порождение звезд! А звезды, как известно, состоят из чистой Любви!

— Звезды состоят из Любви... — завороженно повторила Мамочка. — Так вот почему влюбленные так любят смотреть на звезды!!!

— Да, поэтому... Они чувствуют притяжение!

— Очень красивая легенда. Но как...

— Не перебивай! — строго сказала старушка. — Это ведь еще не все. Так вот: каждая планета — это большой организм, состоящий из множества клеточек. Из нас, людей! Если у каждого душа была бы чиста, то все черпали бы энергию Любви от звезд и планета был бы здорова и счастлива. Но люди стали слишком часто забывать о душе... Стали обижаться, воевать, нападать на ближнего, жаждать чужого... Иссякает в людях любовь... И они начинают отбирать энергию друг у друга.

— Иссякает любовь? Но как же тогда...

— В том-то и дело! Мир не может существовать без Любви, он начинает разрушаться! И когда любви становится слишком мало, на помощь приходят звезды. Они посылают нам частичку себя, чистые души, чтобы они немножечко пожили на Земле и улучшили наш мир. Это и есть «звездные дети».

— Как? Погодите! Я не поняла... «Звездные дети» — это кто? Вы же говорили, что моя дочь и есть «звездный ребенок»?! — Мамочка пребывала в явном замешательстве.

— Так и есть. Твоя девочка — «звездная душа». Она пришла на Землю, чтобы ее немножечко почистить. Чтобы увеличить Любовь!

— Но ведь она ничего не может! Она не разговаривает. Она не ходит. Она ни с кем не общается. Как же она может увеличивать Любовь?

— Но ведь ты ее любишь? Ты же любишь ее не за то, что она разговаривает, приносит или делает? Ты же просто так — ни за что?

— Конечно! Ведь она так нуждается в моей любви! Как никто другой! — страстно воскликнула Мамочка.

— Ну вот видишь! — засмеялась старушка. — Ты сама и ответила на свой вопрос.

— Но почему, почему у нее хилое, больное тельце? Почему она не может есть то, что едят все люди? Почему она не как все?

— Потому что она действительно не как все, — объяснила старушка. — Она слишком «звездная», понимаешь? Такая маленькая звездочка. От накала ее души земное тело вроде как плавится. Не выдерживает света!

— Так, получается, поэтому «звездные дети» рано уходят? — тихо спросила Мамочка.

— Поэтому, дорогая. Они и так много делают для нас. Слишком много! Рядом с ними и мы чистимся, становимся мудрее, добрее, светлее. Заново учимся любить! И еще — слышать Голос Вселенной.

— А почему тогда «звездных детей» часто бросают? Ну, в детские дома отдают? Или в роддоме оставляют?

— Каждый волен принять или не принять помощь, — вздохнула старушка. — И не всем дано выдержать рядом с собой чистый свет далекой звезды. Некоторым уже не помочь...

— Бабушка, миленькая, а мне, мне — дано?

— Тебе дано! — заулыбалась старушка. — Иначе бы ты ко мне просто не подошла.

—Да я не потому подошла, — объяснила Мамочка. — У меня просто есть колечко. Я из-за него могу слышать мысли других.

— Колечко? Что за колечко? — заинтересовалась старушка. — Покажешь мне?

— Конечно! Вот оно, — достала свою чудесную игрушку Мамочка. — Я его нашла, и начала слышать, что думают люди.

— Симпатичное, — сказала старушка, повертев колечко и примерив его на палец. — Только нет в нем никакой магической силы. Обычное оно. Даже не золотое.

— Но как же? Я же сама слышала Голоса! Или вы хотите сказать, что я сошла с ума? — растерялась Мамочка.

— Нет, деточка, вовсе ты не сошла с ума! Просто, находясь рядом со «звездным ребенком», сама немножечко становишься звездой. И тебе начинают открываться тайны Мироздания. Ты мне поверь! Уж я-то знаю! А колечко — ни при чем...

— Откуда вы все это знаете? — спросила пораженная Мамочка.

— Я тоже много лет приходила в этот парк со своим «звездным мальчиком». Я знаю.

— А... где он сейчас?

— Он покинул нас, девочка моя. Давно уже. Побыл на Земле, сколько могло выдержать несовершенное земное тело... Он выполнил свое задание — принес со звезд столько Любви, сколько смог, и вернулся. Теперь он дома. А я — здесь. Помогаю ему. Рассказываю другим то, что сумела понять сама. Жаль только, что мало успела...

— Вы помогаете людям вновь вспомнить, что они — порождение звезд?

— Да, моя хорошая. И еще то, что они состоят из Любви. Мамочка посмотрела на колечко, а потом на сидящую в коляске дочку. Такую отрешенную, такую беспомощную, такую родную... Глаза девочки были широко открыты, и она смотрела вверх. Наверное, она видела звезды. И внутри нее тоже были звезды. В ее маленьком тельце была упакована бесценная посылка из самой настоящей, чистой, звездной любви — той самой, что послана из глубин Вселенной напомнить каждому, Кто Он Есть на Самом Деле.

«Я люблю тебя», —донесся до нее едва слышный голос, почти шепот. Может, она наконец смогла услышать свою дочь. А может, Вселенную.

— И я тебя, очень-очень! До неба! — ответила она. Может быть, дочери. А может быть, Вселенной.

Смерть мрачно сверилась с разнарядкой и материализовалась в комнате, между окном и сервантом. Дедушка лежал на кровати и сосредоточенно разглядывал потолок.

— Ну что, дед? Готов? — спросила Смерть.

— Не-а, — безмятежно отозвался дед.

— Как??? Я ж тебе время давала? Давала. Мы с тобой договаривались? Договаривались. Разнарядка на тебя имеется? Вот она! Дед, пойдем, а?

—Не... Я их еще помучаю. Чего ж, если силы еще есть? А то кто их потом мучить будет? Еще когда найдут! А я тут как тут, опыт, опять же... Поскриплю еще.

— Дед! Ты ж и меня мучаешь! Думаешь, у меня один ты такой? Да мне вздохнуть некогда: одного забери, другого препроводи... А ты тут все нервы уже вымотал.

— Так ты это... Занимайся своими делами. Я ж не препятствую. Мы тоже с понятием, сочувствие имеем.

— Дед, ну на фига тебе это? Нет, ну я понять хочу? Ты ж уже растение форменное, неужели самому не надоело?

— Надоело. Еще как. Но ответственность, тудыть ее в корень! Должон я им дать, чего они хотят.

— А чего они хотят-то, дед?

— Дык это... Мучениев!

— Дед, ты чего несешь??? Живые люди — ну разве они могут мучений хотеть? Другое дело, когда я прихожу — тут многие мучаются, потому как боятся. Но ты-то, ты-то! Ты ж меня вовсе не боишься!

— Глупая ты. Смерть... Ну, не боюсь. И что с того?

— Так чего ж упираешься? Пойдем уже, а?

— Не-е-е-е... Вот ты сама посуди. Я собрался было на тот свет — совсем уж готов был, уж и успокаиваться начал, отходить потихоньку — так нет, приехали, с места сорвали, повезли куда-то через полстраны. Ну, я опять из нужного состояния вышел.

— Ну вышел и вышел, так это когда было? Уж сколько возможностей по новой расслабиться имелось! Чего ж ты?

— Да погоди, Смерть! Я знаю, что ты умная. Но только вот дура! Я от трудностей бегать не привык, когда надо — я как штык. А тут такое ведь дело: они ж меня недаром к себе забрали, да? Они, думаешь, чего за тридевять земель меня тащили? Для меня, что ли? Да фиг вам! Для себя. Ты вот осознай: оно мне надо было? Мне покой нужен был! Я ж на вечный покой собирался, так сказать.

— Ну и шел бы себе!

— Дык понял я, что я им еще нужон. Для чего вот только? Ну, я поразмыслил и сообразил: это чтобы мучиться.

— Дед, а дед. Ты того... головой, что ли, тронулся??? — тоскливо спросила Смерть.

— Может, и тронулся. А может, и озарение снизошло. Озарило меня: ежели они меня в такую даль волокли, значить, возиться им со мной хотелось. Ну дык я за милую душу: возитесь на здоровье! Мойте, кормите, присматривайте, ухаживайте — я ж не против.

— А ты чего хотел, чтобы тебя как собаку бросили, одного?

— Не-е-е-е-е... Я хотел, чтобы дали помереть спокойно. Посидели бы со мной, поговорили... Али просто — тихонько посидели. Погодили бы, пока сам отойду. Почил бы, так сказать, в кругу родных и близких.

— Так у них работа, наверное, дела какие... Некогда с тобой рассиживать, — укорила Смерть. — Хотя — прав ты, дед, ой как прав! Раньше ведь так и делалось! «Отошел с миром» называлось. Тихо, мирно, спокойно. Родственники оплакали, глаза закрыли, на родной погост свезли... Эх, для меня хорошие были времена! Все чинно, с обрядами, по традиции...

— Вот и ты говоришь! На родной погост! До него дорогу-то сызмальства выучил! А тут — какие традиции??? Это в какой же традиции видано, чтобы помереть мешали? Ну, вот и пусть теперь возятся, — ухмыльнулся дед.

— Слушай, дед! Ну и вредный ты! Вот даже мне с тобой возиться надоело, хотя я и привычная. А уж им-то... Ну, может, сразу-то погорячились, совесть там, родственные чувства...

— Ага, чувства! Чего ж они тогда сейчас напрягаются? Думаешь, если я не в уме, то и не чувствую ничего? Все чувствую! И что надоело им. И что кипит в них все. И что уже тихо меня ненавидят. Но теперь — из принципа! Хотели меня — ну вот он я, ешьте меня хоть с солью, хоть с перцем!

— Ох, дед, ты прям бессердечный какой-то. Со мной и то договориться можно, отсрочить там, попрощаться... А ты — ну чисто изверг! Непримиримый... За что ты их так?

— Ах, Смерть ты, Смерть... Вроде древняя как мир, а хуже ребенка. Да я бы давно с тобой ушел, ежели бы расслабился. А у них тут такие энергии летают — ну как расслабишься???

— Про энергии — это ты верно... Я и то чую. Завихрения прямо! — поежилась Смерть.

— Ну... Я ж хочу — не хочу, а подпитываюсь. Ну и дальше их напрягаю. Они — меня, я — их.

— Они-то тебя как напрягают, а? Заботятся же... Ухаживают.

— Да как? Пища какая-то... не нравится мне, непривычная. Хата тоже — не своя, чужая. Потолок давит. Вот надумали на меня какие-то штаны дурацкие надевать, «памперы», что ли, называются, а я отродясь такие не носил, жарко в них и потно, я их сдираю, а они ругаются — опять мне подпитка. Да...

— Дед! Ну должен же быть выход? — взмолилась Смерть. — Ты пойми, мне разнарядку все равно выполнять надо! Ты мне все показатели портишь! Который год висишь между небом и землей! Ты бы как-нибудь дал им знать, чего хочешь, а?

— Когда в себе был, меня не спрашивали. Да я тогда и сам не сильно понимал. А теперь я уж им и вовсе ничего не растолкую. Сама говоришь, завис между небом и землей, как по-человечьи говорить, уж и забывать стал, — грустно сказал дед, почесав тощую грудь. — Только вот с тобой, потому как ты без слов понимаешь...

— Ну а все-таки? — вкрадчиво спросила Смерть. — Ты подумай!

— Ну вот если бы отстали они от меня, пореже дергали. Сами приняли бы мою смерть. Только без вины, без страха, без остервенения. А так, тихо, смиренно. Я бы, глядишь, тоже расслабился и потихоньку отошел. Может, куда на природу бы меня вывезли — чтобы поле, речка, лесок какой. Облачка плывут, И небо такое синее-синее...

— Красиво рассказываешь, дед, — вздохнула Смерть. — Сама бы так повалялась на косогоре...

— Покоя хочу, устал я, — признался дед. — А у них тут какой покой? Беспокойство одно. Молитвы бы, что ли, почитали — да не для меня, для себя. Они успокоятся — и я упокоюсь.

— А может, махнем прямо сейчас, дед? — с надеждой спросила Смерть. — У нас там знаешь какой покой?

— Не могу, — тяжко вздохнул дед. — Ответственный я. Еще помучаю. Пока сами не дотумкаются.

— А если они так и не дотумкаются? — желчно спросила Смерть.

— Ну, тогда еще поскриплю, покуда сил хватит! — бодро просигналил дед. — Ты того... забегай! Не забывай!

— Тебя забудешь, как же, — покачала головой Смерть. — И бывают же такие упертые старики!

— Не мы такие. Жизнь такая! — проинформировал дед. — Ну, иди, Смерть. А я подожду. Должно же до них дойти, как думаешь?

— Дай бог, дай бог, — рассеянно сказала Смерть.

Ей тоже хотелось на природу, где лес и речка, и высокое чистое небо, и плывущие облака, и так легко расслабиться, забыться и узреть наконец-то Свет.

Однажды она вдруг поняла: все, пора. Пора собираться домой! И сердце ее вздрогнуло, а потом запело. Домой!

Как здорово! Командировка подходит к концу, все сделано, практически завершено, и можно собираться. Она не спешила: всему свое время, впереди — вечность, так что торопиться некуда. Лучше насладиться последними деньками в этом благословенном месте, где она провела столько времени.

Коллеги заметили что-то необычное сразу

— Влюбилась, что ли? — спрашивали ее одни.

— Влюбилась, — с улыбкой соглашалась она.

— Что-то сияете, как будто миллион выиграли в лотерею, — замечали другие.

— Можно и так сказать, — веселилась она.

— Уж не в отпуск ли собираетесь? — предполагали третьи.

— В отпуск! Далеко и надолго! — охотно подтверждала она.

Она просматривала бумаги, приводила в порядок дела, чтобы тот, кто придет после нее, легко во всем разобрался. Заточила карандаши, сменила стержни в ручках. Полистала ежедневник, посмотрела, что нужно довести до конца. Долго выбирала день отбытия. «Понедельник, — решила она. — Как раз успею все сделать, убраться в квартире, и проводить меня смогут все. Да, понедельник».

Выбрав день, она повеселела. В обеденный перерыв сбегала в кафе, притащила тортик — к общему чаепитию. Народ обрадовался, было весело и оживленно, все смеялись и хвалили тортик. Она радовалась: с коллегами проработала столько времени, и каждый ей был по-своему дорог.

После работы она не пошла на остановку, а решила прогуляться пешком. Она шла не по прямой — заходила в магазинчики и кафе, присаживалась на скамеечки в скверах, немного постояла у фонтана. Ей хотелось попрощаться с местечками, которые ей нравились здесь. Там, где был Дом, все устроено совсем по-другому, и ей хотелось увезти с собой воспоминания.

Дома она с удовольствием взялась за уборку. До понедельника можно успеть не напрягаясь — она и не напрягалась. Мыла, чистила, выносила пакеты с ненужными вещами и бумагами. Улыбалась и пела — командировка завершена, домой, до-мой!

Подарила соседке свой парадный сервиз и норковое манто, еще что-то по мелочам, — та удивилась, обрадовалась, стала расспрашивать.

— Уезжаю, — весело сообщила она соседке.

— Далеко?

— Далеко. На историческую родину.

— О-о-о-о, — только и сказала соседка. — Ну тогда конечно...

Позвонила сыну.

— Мама, у нас все нормально! — голос звучал как из другой галактики, да и то, Сахалин — не ближний свет. — Скоро опять в рейс. Старший учится хорошо, а младший — бандит, опять кошку в космос запускал. Все хорошо!

— Почему сам долго не звонил? — спросила она.

— Мам, плохо слышно... Связь барахлит... Пока, ма!

Она улыбнулась, покачала головой. Связь... Выросшие дети живут своей жизнью, и связь через незримую пуповину становится все слабее, слабее. Это нормально. Зато ее связь с Домом все крепла. И она уже будто бы слышала Зов — отдаленные голоса тех, кто ждал ее дома. От этого Зова в душе разгоралось тихое сияние.

В субботу она поехала в церковь, отвезла туда два баула с хорошими вещами — для нуждающихся, поставила свечи за упокой и за здравие — этот ритуал всегда приносил ей успокоение. Отстояла службу, потом побродила от иконы к иконе, постояла, прислушиваясь к себе. Было хорошо и покойно. Ни тени сомнения. Все правильно, домой!

— Уже уходите? — спросил кто-то совсем рядом.

Она обернулась, увидела седенького старичка с выцветшими голубыми глазами.

— Нет, еще немного побуду, — слегка удивленно ответила она. — Нечасто бываю в храме, знаете ли...

— Я не Храм имел в виду, — заморгал старичок. — Вы... домой собрались, да?

— Как вы узнали? — повернулась к нему она.

— Вы светитесь, — сообщил старичок.

— Свечусь? это видно?

— Ну да. Только не всем. Я вот тоже собираюсь — мне видно.

— Вы тоже?

— Разумеется, деточка. Мне пора. Но вот вам вроде бы рано? Вы еще так прекрасно молоды!

— Не так уж и молода. Но, по-моему, возраст тут ни при чем. Я просто чувствую завершение. Понимаете, как будто сделала все, что обещала. И мне больше нечего тут делать — все будет повторением, копией. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — покивал старичок. — Неужели раздали все долги?

— Все, — улыбнулась она. — Всех поняла, всех простила, всех возлюбила. Все дела закончила. Всех поблагодарила. Дети выросли. У мужа другая семья, там все хорошо. Мне правда пора, я знаю.

— Милая моя, вы и правда готовы, — изумился старичок. — Так редко встретишь среди молодежи такую глубину понимания. Большинство на мой вопрос сразу подумало бы о деньгах...

— И денежные дела привела в соответствие, — утешила его она. — Все как следует! В понедельник отбываю.

— А как вы можете знать, что именно в понедельник? — живо заинтересовался старик.

— Я так решила, — объяснила она. — Удобный день. Впереди целая рабочая неделя. Все всё успеют. А то под выходные неудобно, не находите?

— Молодец вы, — завистливо сказ ал старичок. — А я вот не знаю, когда отбывать. Хоть и старше...

— Ничего, — ответила она. — Может, еще придет осознание.

— Может, и придет, — согласился старичок. — Может, там, Дома, встретимся? Кто знает... Но вот скажите, почему вы решили возвращаться, а? Раньше времени, раньше срока?

— Я здесь была в командировке, — мягко сказала она. — Сделала все, что могла, все, что была должна, все, что хотела. Зачем мне больше тут быть?

— Но тогда почему же другие... — начал было старичок, но она его перебила:

— Потому что другие боятся. А я — нет. Я знаю, как это происходит и что меня ждет там.

— А я вот боюсь... — тихо сказал старичок и виновато опустил глаза. — Все равно что-то держит. Хоть и пора...

— Удачного вам возвращения, — от души пожелала она и поехала домой.

Остаток субботы и воскресенье она отдыхала, гуляла, позвонила всем друзьям и близким, поговорила, послушала. Погоревала над бедами, порадовалась удачам. Искренне, от души.

Затем она тщательно выбрала одежду для путешествия, отгладила. Поставила рядом туфли. Полюбовалась. Ей все нравилось.

Еще раз зашла к соседке, спросила, не потерялись ли запасные ключи, и сказала зайти в понедельник, проверить квартиру. Соседка обещала.

Заварила себе чаю со смородиновым листом, с удовольствием почаевничала. Телевизор не включала, только тихую музыку. Зов усиливался, теперь в общем бормотании голосов она уже различала отдельные. Вот вроде бы мама говорит... А это — Инка, подруга. Вот уж десять лет не виделись. Ну ничего, уже скоро... Домой!

Она потушила свет, легла в постель и начала расслабляться. Усиливать Зов, приближать его. Словно ухватилась за незримую ниточку и подтягивалась за нее.

— Тася, Тасенька! — это мама... — Не бойся, я встречу!

— Таська, я тут! Давай, не дрейфь, это быстро! Рожала же, знаешь! Ну так и тут так же! — это Инка. Всегда любила командовать и разъяснять. Ничуть не изменилась!

— Таисия, ты не напрягайся, — это отец. Строгий был, бригадир, наставник молодежи. — Как только сумеешь расслабиться до нужного уровня — так и получится. Тут главное что? Как бы слиться, раствориться!

— Иди на свет, доченька, — звала мама. — На свет. Ты увидишь.

Она слушала всех, улыбалась и выполняла все, что ей советовали.

Расслаблялась, растворялась, ждала, когда появится свет под закрытыми веками. Вскоре увидела, потянулась к нему, но не телом, а сознанием. Свет то становился ярче, то тускнел, то приближался, то отдалялся. Но она не торопилась — знала, что надо просто продолжать.

Всплывали разные воспоминания из ее жизни. Плохое и хорошее, восторг и отчаяние, взлеты и падения, встречи и разлуки, потери и приобретения. Но все это давно было обдумано, понято, принято и отпущено — стало просто кадрами в бесконечном фильме «Житие Таисии».

Воспоминания проплывали все быстрее, потом понеслись, стали сливаться в одну пеструю ленту — слева и справа, сверху и снизу, образуя тоннель. И она уже не понимала: то ли тоннель несется ей навстречу, то ли она — по тоннелю. Было ни капельки не страшно — только захватывало дух, как в детстве на аттракционах.

А в конце тоннеля сиял, расширялся свет — ослепительный, но не ослепляющий: яркий, но в то же время мягкий, и такой маняще приятный, что хотелось купаться в нем, как в море. «Или в околоплодных водах?» — мимолетно подумалось ей. Мысль мелькнула — и тут же исчезла: какая разница? Она устремилась на свет, но тоннель все длился и длился, и казалось, что ему не будет конца. Хотя она точно знала — переход по-другому невозможен, просто надо лететь и лететь, и когда-нибудь тоннель кончится.

Он и кончился неожиданно, как будто оборвалась кинопленка. И она оказалась в Свете, повисла, не чувствуя тела, как в космосе.

Смотрела во все глаза сквозь закрытые веки — во все стороны только ровное золотое сияние, которое вместе с дыханием проникало внутрь и распространялось по жилам, делая ее такой же золотой. Она точно чувствовала себя как младенец в утробе матери — спокойно, безопасно, тепло и уютно. Полуявь, полусон...

— Приветствую тебя. Ты уверена, сестра? — спросил ее голос, который был одновременно и тихим, и громогласным — словно шепот раздавался на всю Вселенную.

— Я завершила дела. Я хочу вернуться, — ответила она. Вернее, подумала, потому что говорить у нее не получалось — она уже не чувствовала губ, языка, лица, все растворилось в золотом сиянии.

— Что ты принесла с собой? — продолжал голос.

— Любовь, только Любовь. Ничего, кроме Любви! Бог есть Любовь, и я хочу слиться с целым! Я так долго к этому шла...

— Твое задание выполнено. Командировка завершена. Слияние возможно. Ты можешь войти, — после короткой паузы констатировал голос.

И золотая завеса распахнулась перед ней, открывая удивительные, фантастические и полузабытые просторы ее Дома.

Кто ухаживал когда-то за тяжелобольными близкими — поймет. Это когда в палате шесть человек, когда тяжелый запах и одна санитарка на все крыло, когда надо нести свое постельное белье, и дорогие лекарства, и памперсы, а сиделку нанять не на что, и спать приходится сидя на табуретке, потому что даже раскладушку не принесешь — в коридоре тоже лежат больные, и ты уже сам не понимаешь, на том ты свете или на этом.

Лидочка как раз дошла до такого «потустороннего» состояния. Мама болела, фактически зависла между жизнью и смертью, и врачи ничего не обещали — смотрели мимо, отвечали неопределенно.

— Что вы хотите? Возраст, — сказал лечащий врач. — Лет ей сколько? Правильно, много. А средняя продолжительность жизни в стране какая? Правильно, гораздо меньше. Ну и вот!

«Так что, он хочет сказать, что мама еще и зажилась?» — подумала Лидочка, но вслух ничего не сказала. Она вообще терялась при встречах с должностными лицами. То есть практически постоянно.

В своем «потустороннем» состоянии Лидочка научилась спать сидя. Ну не то чтобы спать — отключаться на пару минут. Больше нельзя — вдруг маме что-нибудь понадобится? Хотя мама тоже почти все время спала... И вот в один из таких моментов Лидочке, наверное, приснился сон. Такой нереально реальный, что даже запахи почувствовались. Вот только что пахло больницей — а вот уже совсем другим — металлом, чемоданами, дальней дорогой... расставанием.

«Аэропорт?» — подумала Лидочка, сосредоточенно озираясь вокруг. Похоже, это действительно был аэропорт. Лидочка находилась на балконе, среди множества других людей, а внизу тоже были люди, и терминалы, и выходы на летное поле. Сквозь стеклянную стену виднелись белоснежные лайнеры, похоже, новые, сияющие на солнце невыносимым светом.

— Объявляется регистрация билетов и оформление багажа на рейс 84, — объявил динамик. — Отбывающих просим пройти к третьему терминалу.

Лидочке сверху было хорошо видно, как внизу вскипело движение, часть людей потянулась к третьему терминалу, где уже стояли сотрудники — тоже в белоснежной форме, приветливые и улыбчивые.

«Наверное, непрактично во всем белом работать, пачкается быстро», — подумала Лидочка, которая ежедневно стирала свой белый халат, без него в палате находиться не положено.

Тем временем люди у третьего терминала сдавали багаж, предъявляли билеты и проходили через воротца в накопитель. Странность какая-то в этом была... Лидочка не сразу сообразила, что многие пассажиры очень непривычно одеты. Глаз выхватывал то тут, то там людей в байковых халатах, в ночных рубашках, в майках и трико, и Лидочка с изумлением заметила даже несколько совершенно голых товарищей. Впрочем, никого из «нижних людей» это не смущало — как будто так и надо.

И еще одна странность не сразу, но определилась: в воротца заходили каждый в своей одежде, а из них выходили в одинаковых белоснежных просторных балахонах. И багаж оставляли весь, подчистую — в руках у прошедших контроль не оставалось ни пакетов, ни сумочек, ни зонтов, даже билетов не было.

«Антитеррористические мероприятия? — предположила Лидочка. — Чтобы ни бомбу, ни пилку для ногтей не пронесли? Что-то я о таком не слышала...»

И тут Лидочка увидела... Нет, она сначала не поверила своим глазам. Но сомнений не было: там, внизу, в широкие раздвижные двери только что вошла мама. Точно — мама! В своем полосатом халате, который Лидочка только вчера выстирала и выгладила, в теплых носках и кожаных шлепанцах, в правой руке хозяйственная сумка, в которой Лидочка ежедневно носила в больницу куриный бульон, соки и яблочное пюре, а в левой...

«Билет! — ахнула Лидочка. — Но как... Куда??? Она же больна!!!»

Мама стояла и растерянно озиралась по сторонам.

— Мама! Ма-ма! Я здесь! — изо всех сил завопила Лидочка, бросаясь к металлическому парапету. — Мама, посмотри наверх!

— Куда вы, женщина? Это нельзя! — раздалось за спиной, и сильные руки оттащили ее назад.

Лидочка обернулась и увидела охранника — в белоснежной форме, и эмблема с крылышками на шевронах и на фуражке. На кармашке было вышито: «Служба безопасности». Он был явно должностное лицо, поэтому Лидочка сразу опомнилась.

— Извините, я не хотела. Там моя мама! — сбивчиво заговорила Лида. — Я просто ее позвала. Вот и все. Я ничего не нарушала...

— Отбывающих не положено звать, — разъяснил охранник. — Им вообще мешать нельзя. Дело-то серьезное!

— Ну да, я понимаю, — смешалась Лидочка. — Только мама не может здесь находиться! Она сейчас очень больна, понимаете? Я вообще не знаю, как она здесь очутилась... И потом — она за всю жизнь ни разу на самолете не летала! Да и лететь-то ей некуда!

— А вы разве не провожающая? — Теперь охранник выглядел несколько смущенным.

— Да нет же! — с отчаянием сказала Лидочка. — Как же я могу ее провожать, если ей нельзя улетать? Ей лечиться надо! Мне надо туда, вниз, к ней! Где тут выход?

— Выход тут один — назад, в город, — медленно сказал охранник. — Вниз вас не пропустят. Туда только с билетами...

— Господи, ну что за порядки странные? А где тут касса? Я куплю билет!

Лидочка говорила и неотрывно следила глазами за мамой. Та медленно двинулась по залу, рассматривая терминалы И то и дело заглядывая в билет.

— Билет вам, скорее всего, не продадут, — сказал охранник. — У нас тут только по брони... Ваша очередь еще не скоро подойдет. Вы уж мне поверьте.

— Но что же делать! — со слезами вскрикнула Лидочка. — Кричать нельзя, вниз нельзя, а что можно???

— Знаете что? — вдруг решил охранник. — Пойдемте со мной в Зал Ожидания. Если начальство разрешит — устрою вам встречу с мамой. И вы обо всем поговорите. Пойдет?

— Пойдет! — обрадовалась Лидочка. — Спасибо вам! Вы очень добры!

Зал Ожидания оказался тут же, неподалеку — он был просто отгорожен от остального пространства стеклом и оборудован удобными креслами.

— Располагайтесь, ждите. Я должен получить пропуск для вашей мамы, — сказал охранник и удалился.

Лидочка села и стала ждать. Она немного успокоилась и стала рассматривать окружающее пространство.

— Тоже не успели попрощаться? — спросил ее высокий старик, сидящий неподалеку.

— Да нет, я вообще не собиралась прощаться, — охотно откликнулась Лидочка. — Это какая-то ошибка!

— Тут ошибок не бывает, — вздохнул старик. — Если билет куплен, то надо лететь...

— Да ерунда, билет всегда можно сдать, — отмахнулась Лидочка. — Просто все это как-то неожиданно...

— Тут вы правы, это — всегда неожиданно, — покивал старик. — Вроде готовишься, готовишься, а вот приходит пора расставаться — и все равно не готов. А вы кого провожаете?

— Да не провожаю я! Маму тут, внизу, увидела. Но меня к ней не пустили. Сказали ждать.

— А, понятно. А я вот — жену. Ну, мне бы только попрощаться — и все. Пускай летит. Раз решилась...

— А куда она у вас летит?

— Как куда ? Здесь все в одном направлении летят — на Тот Свет. Других маршрутов нет.

— Куда? — оторопела Лидочка.

— На Тот Свет, — терпеливо повторил старик. — Оставляют накопленный багаж... Сдают билет, он же все равно — в один конец... Переодеваются в чистое... И в полет!

— А... Ох... Да... Что вы такое говорите??? — с ужасом выдавила Лидочка.

— А вы разве не знали? — спокойно удивился старик. — Хотя — да, вы еще молоденькая, откуда вам. Первый раз, наверное, близких провожаете?

— Да не провожаю я! — вскричала Лидочка. — Мама жива! Жива! И никуда не собирается лететь! А если и собирается, я ее никуда не отпущу!

— Эгоистично, — заметил старик. — А маму-то вы спросили, хочет она остаться или хочет улететь?

Лидочка набрала побольше воздуха, но так и выдохнула его, не преобразовав в слова. Маму она не спрашивала. И не знала, что там она хочет или не хочет. А врать Лидочка не умела и не любила. Поэтому и сникла, растерянно глядя на старика.

— Ну-ну, не расстраивайтесь, — сочувственно сказал дед. — И простите меня, дурня старого, если что не так. Я вас понимаю. Я-то к своей старухе вот-вот следом прилечу, а вам-то с мамой еще не скоро встреча предстоит. Так что понимаю ваши переживания.

— Какая встреча? — слабым голосом простонала Лидочка. — Мама вовсе не собиралась умирать, ну правда! Вы ведь это имели в виду?

— Это, — подтвердил старик. — Только вот что я вам скажу: сознательно собираются умирать — только самоубийцы и святые. А все остальные — думают, что хотят жить, а на самом деле, в глубине души, бог весть, что они там собираются.

— Мама не самоубийца и не святая, — ответила Лида. — Она просто — мама. Мы знаете как с ней ругались? Она меня всю жизнь гнобила: то похудей, то причешись, то приведи себя в порядок. Я на нее обижалась, злилась. Ругались. Но теперь у нас все изменилось. Мама наконец-то поняла, что была не права. Она раскаялась, в церковь ходила, причащалась, исповедовалась... Да у нас жизнь только-только началась!

— Между прочим, когда человек расплачивается со всеми земными долгами, его уже мало что держит на земле, — заметил старик. — Ваша мамочка, похоже, завершила незавершенное, ну и вот...

— Так. Давайте мы пока про маму не будем, — решительно сказала Лидочка. — Вот встретимся — и тогда все выяснится. А пока переменим тему, ладно?

— И то верно, — согласился старик.

— А вот ваша жена, она тоже не собиралась... ну, улетать?

— Нет. Не собиралась. Ходила, скрипела, меня понемногу пилила. Все неожиданно произошло. Меня и дома-то не было. Так что попрощаться не успел. Только это и гложет. А так — что ж, раз билет приобрела, значит, так надо. Пора, стало быть.

«Безбилетных пассажиров экстренного рейса вне расписания просим пройти к кассе. Повторяю...» — раздалось из динамиков.

— А эти как же? Которые без билета? — тут же спросила Лидочка.

— Это которые совсем неожиданно. В катастрофах, например. Ну ничего, выдадут им билеты. Поторопились маленько, а так тут все предусмотрено. Даже если вне расписания.

— А когда дети умирают, это как, тоже предусмотрено? — гневно спросила Лида.

— Предусмотрено. Дети не дети, а если надо вернуться — значит, летят. Вы, моя хорошая, пока еще не знаете, что здесь мы все гости. А Дом наш — там. Оттуда приходим, туда и возвращаемся. С годами поймете.

Откуда ни возьмись неслышно возник охранник.

— Вам разрешена встреча. Пройдемте.

— Извините, спасибо, до свидания, — вскакивая, торопливо попрощалась со стариком Лидочка. — Ой, мамочки... Боюсь!

Сказки Эльфики

ЖИЗНЬ КАК ЧУДО. ПУТЕШЕСТВИЕ С ВОЛШЕБНЫМ ПЕРЫШКОМ

256 с.

Санкт-Петербург: Издательство «Речь», 2011

Я читала почти все сказки Эльфики. Ее сказки восхитительны! Они светятся и греют. Они несут покой душе, благодаря ее сказкам становится светлее мир. Начинаешь понимать суть происходящего, уходят проблемы, ты начинаешь видеть пути их решения. Ее сказки нужны всем! Это потрясающая терапия! Побольше бы таких авторов! Эльфика, пусть будет легким твое Волшебное Перышко, и с нетерпением жду следующих произведений! Удачи тебе!!

Надежда Мунцева, целитель, биоэнергетик

Ирина Константиновна Семина

В ПОИСКАХ ПОТЕРЯННОГО РАЯ

КНИГА — ПОЧТОЙ

Вы можете заказать книги нашего издательства любым удобным для вас способом:

• По телефонам: (812) 323-76-70,

(812) 329-08-80

• По электронной почте: rech-spb@mail.ru

• На сайте издательства: www.rech.spb.ru

• По почте: 199178, Санкт-Петербург, а/я 96, Издательство «Речь»

Т. Д. Зинкевич-Евстигнеева

ФОРМЫ И МЕТОДЫ РАБОТЫ СО СКАЗКОЙ

240 с., 16,5 х 19 см, мягкая обложка. Цена 121 руб.