Перевод с французского Иры Филипповой

Original title: Les petits orages. Written by Marie Chartres

© 2016 I'ecole des loisirs, Paris

Le dessin pour la couverture par Antoine Dore.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2023

– Хлопья будешь? – крикнула мать из-за двери в мою комнату.

– Мам! Ну ты же знаешь! – отозвался я раздраженно. – Нет, только кофе без сахара!

– А ты в курсе, что хлопья намного полезнее для нормального стула? – в который раз напомнила она. – Нормальный стул – это очень важно!

Мать до глубины души волнует здоровье моей прямой кишки, а мне не очень-то в кайф обсуждать подобные темы по утрам.

Из-за двери донесся ее сокрушенный вздох. Как же меня бесит, когда она так делает.

– Мам, я не хочу про это говорить! Просто кофе, и не надо, пожалуйста, стоять у меня под дверью и в сто первый раз спрашивать про хлопья. Ну это бессмысленно! Я же все равно, хочешь не хочешь, пройду через кухню перед выходом. А тут я вообще-то одеваюсь.

– Может, тебе помочь? – предложила она.

– Да нет же, ты чего! Я нормально справляюсь.

– Надеюсь, зарядку сделать не забыл?

– Не забыл, мам.

Прямая кишка и зарядка. Вот что доставалось мне по утрам от мамы. А от папы доставалось только тяжелое молчание. Полная немота – то ли враждебная, то ли просто загадочная. Я не понимал, в чем причина, но ладони потели, меня накрывало с головой, прошибала дрожь, и я ничего не видел вокруг.

Ну да, всего-то.

Меня зовут Мозес Лауфер[1] Виктор. И это еще без фамилии. А если полностью – то Мозес Лауфер Виктор Леонард. Это родители мои придумали. Они у меня оба психоаналитики.

Отец – лаканист, а мать – юнгианка[2], и оба повернуты на психоанализе подростков, поэтому у меня и имя такое. Мозес Лауфер – это очень знаменитый психоаналитик, который изучал проблему подросткового нервного срыва*[3], и знание этого факта мне как собаке пятая нога, хе-хе, мне бы и четырех хватило! Если бы мои родители были киноманами, я бы запросто мог стать Брэдом Питтом Виктором Леонардом или даже Джонни Деппом Виктором Леонардом. Не знаю, что хуже.

Нет, серьезно, тут выбор непростой. Ну зато хотя бы третье имя я получил свое собственное: Виктор. Даже не знаю, откуда оно взялось.

Мозес Лауфер Виктор Леонард, шестнадцать лет, хромой, живу в городе Мобридж, Южная Дакота. Вот такая личная информация.

Я услышал, как мать удаляется обратно в кухню. Она вечно бьется о мою дверь, когда дает задний ход.

Я с горем пополам натянул черные джинсы. В натягивании штанов я стал прямо-таки акробатом. Задача, между прочим, не из легких, когда правая нога решила жить своей жизнью, в гордом одиночестве, отрицая всякую связь с левой. А сама при этом напоминает старое чахлое дерево, которое гнется на ветру и ни за что не желает принять вертикальное положение. В то время как левая по-прежнему бодра и изящна и страшно гордится тем, что осталась в живых и избежала худшего.

– Хорошо устроилась! – иногда шептал я ей по ночам, когда ее напарница причиняла мне нестерпимую боль.

Одеваясь, я трещал суставами, как горящий хворост.

Я бросил взгляд в зеркало, стоящее на полу. Высотой оно было не больше метра, и это меня вполне устраивало: в нем отражались только туловище и ноги, а лицо – нет. Видок-то и без лица довольно безрадостный. А если еще и на лицо посмотреть, то увидишь глаза, похожие на двух больших несчастных собак, которых наказали ни за что, и вот они с печальной мольбой взирают на пустырь, высматривая слабую надежду на изменения к лучшему.

Но нет, улучшениями пока и не пахло. У меня были жирная кожа и прыщи. Врач мне так и сказал: «Да, у тебя избыток кожного сала, но все-таки давай для начала займемся ногой. По-моему, это для нас важнее». А мне так хотелось на это ответить: «Нет, будьте добры, давайте для начала займемся лицом!» Однако прыщи мои бесили только меня одного. И еще наверняка всех девчонок в лицее. Кому понравится лицо, похожее на пиццу с болгарским перцем?

В хромоте еще можно было при желании разглядеть что-то рок-н-ролльное. Ну, хоть чуть-чуть. Даже с костылем. А вот в жирной коже – ничего. Я видел это в глазах девчонок, такое ни с чем не перепутаешь. У них взгляды как бы потухали или появлялось в них что-то до жути унизительное, типа жалости. И когда я оказывался в лицее в сопровождении матери, то срывал настоящий джекпот: сочувствие и жалость одновременно.

– Может, хотя бы апельсинового соку? – предприняла последнюю отчаянную попытку мать, когда я вошел в кухню.

– Ладно, давай, если тебе так хочется, – смирился я.

Отец сидел за высоким столом в центре кухни. Он читал газету. И молчал.

– Пап, налить тебе кофе? – спросил я.

– Нет, спасибо, – сухо ответил он, не отрываясь от свежих новостей.

Мне показалось, что свет вдруг замигал, и я застыл на месте – стоял и смотрел на коробку хлопьев, которую мать все-таки упрямо водрузила на стол. По небу незримо пролетел самолет – я отчетливо расслышал гул реактивных двигателей.

В ушах зазвенело, шум завис над головой и не утихал. Чтобы немного отвлечься, я взглянул в окно на качели, подвешенные на ветке сливы. Свет был белый, он кружился и плыл. В него хотелось окунуться – окунуться и про все забыть.

Костыль простучал по кухонному полу – это я подошел к нашему большому панорамному окну.

– Как думаете, они за все это время не испортились? – спросил я.

– Ты о чем, мой хороший? – спросила мама. – Что не испортилось?

– Качели на сливе – как думаешь, они еще крепкие?

Мамина инвалидная коляска, тихонько скрипнув, подкатилась ко мне.

– Не знаю. Но ты, пожалуйста, ими не пользуйся, пока папа не проверит, как там веревки и доска.

Мама прищурившись смотрела в сторону сада, как будто пыталась разглядеть там свое будущее.

– Я уже и забыла про эти качели, сто лет на них не смотрела. Тим, тебя не затруднит как-нибудь на них взглянуть? – спросила она, развернувшись к отцу.

Папа опустил чашку на стол и медленно сложил развернутую газету.

– Могу взглянуть, да. Но кто-нибудь может мне объяснить, какой в этом смысл? Кататься на качелях могу только я. Я, конечно, рад поддержать любую абсурдную идею, но… – проговорил он тихо.

– Нет, этого тебе никто объяснить не сможет, и все-таки я прошу тебя это сделать. Может, ты и вправду единственный, кто сможет по-настоящему кататься на качелях, но было бы неплохо их проверить, – со спокойной улыбкой возразила мама. Мягко и деликатно, как всегда.

– Ладно, сегодня после работы посмотрю, – сказал отец.

Он наклонился к матери и поцеловал ее в лоб.

Я унес эту картинку с собой. Утешительную и лучистую.

– Ты опоздал! – крикнул Колин, как только меня увидел.

– Извини, я все-таки хожу помедленнее остальных. Возможно, в этом корень проблемы.

– Ну так выходи пораньше остальных. Возможно, в этом решение проблемы, – ответил он.

Колин Брэннон – мой лучший друг. Вернее было бы сказать, что однажды он прилип ко мне, хоть я и не просил, и с тех пор не отлипал. Кроме него со мной больше никто не разговаривал. Он никогда не говорил ни про аварию, ни про мой костыль. В отличие от всех, никогда ни о чем не спрашивал. Единственное, что его интересовало, – это карточки, которыми мы с ним обменивались. Ему были нужны волшебник, гном или толстый дракон. А я надеялся выменять у него прекрасную колдунью, замок Люксор и что-то там еще. Он дожидался меня, стоя у ворот лицея, а потом бежал в школу «Ситтинг Булл» по соседству. Да, Колину было двенадцать, а я учился уже в восьмом. Это важный момент, я обязательно должен о нем упомянуть. Колин еще не дорос до прыщей и жирной кожи, как у меня, и девочки его пока не интересовали. Я даже не уверен, осознавал ли он вообще, что они существуют и живут где-то рядом. Он повсюду таскал с собой толстые альбомы с карточками для ролевых игр, и рюкзак его, казалось, вот-вот взорвется посреди вселенной подземелий и драконов – таким он был набитым. Но мне все это, честно говоря, было только на руку.

– Ну что, принес? – с ходу спросил он.

– Да, сейчас, она тут, в рюкзаке, – ответил я.

– Давай сюда, – скомандовал он, выхватывая рюкзак у меня из рук. – А то ты еще лет сто провозишься.

Колин ничего не стеснялся и лишней вежливостью не страдал. Он знал, что мне часто мешает костыль и больно ноге, что я чересчур медленный и неуклюжий, что у меня из рук все валится, я не очень-то меткий и проворный и к тому же иногда у меня дрожат пальцы. Сам Колин был тощим, грубоватым и не слишком хорошо воспитанным, а со мной он и вовсе не церемонился, но вел себя так не со зла, и я это ценил. У него была самая классная коллекция карточек во всем Мобридже. В общем, сплошные достоинства. Что же до моих одноклассников, то они на меня вечно так таращились, что мне ужасно хотелось показать им свои длиннющие шрамы на ноге и на спине. Вот бы взглянуть тогда на их перепуганные физиономии и еще спросить – так, в шутку: «Нитки с иголкой ни у кого нет? А то у меня, похоже, шов разошелся!» Смеху было бы! Я бы уж точно посмеялся. Вроде бы им и жалко меня, и в то же время страшно. Правда классная вышла бы шутка?

Тут Колин прервал мои мысли.

– Вот блин, нет ее тут! Ты точно клал?

Да, помимо всего прочего, Колин еще и слегка допотопный – говорит «блин» вместо того, чтобы ругнуться по-настоящему. Моим родителям-психоаналитикам это наверняка показалось бы любопытным. И даже «уместным и ожидаемым», как сказал бы отец. До сих пор не могу забыть, как важно он произнес: «То, что ты сейчас сказал, уместно и ожидаемо», – это когда в шесть лет я вместо «папа» произнес «кака».

Вот только я уже целый год – с аварии – был лишен удовольствия наслаждаться уместностью своих выражений, потому что отец старался по возможности меня избегать и, когда я проходил мимо, низко опускал голову.

– А-а-а! – яростно взревел Колин. – Тут у тебя вообще ничего не найдешь! Ты сам-то видел этот бардак? И где карточка? Давай скорее, я на урок опаздываю. – Он запаниковал и засуетился.

Я стоял там со своим костылем и уже сам начинал терять терпение. Откашлялся.

– Не знаю, я ее точно клал.

– Да нет же, ее тут нет! – разочарованно протянул Колин. – Я побежал, но завтра ты уж точно не забудь, ладно? И главное – не опаздывай!

Я смотрел, как он на полной скорости убегает прочь. Ну прямо маленький призрак. Колин для своих лет был просто коротышкой, с бледной, почти совсем белой кожей. Когда мы шли рядом, я был похож на покалеченный восклицательный знак, а он – на малюсенькую запятую, легкий росчерк, который едва коснулся бумаги и тут же почти растворился в воздухе. Вместе получалась ужасно странная пунктуация. Думаю, люди нас вообще не замечали.

Мне так хотелось рассказать Колину, что сегодня у меня доклад по истории и я умираю от страха при мысли, что придется выступать на публике, но он на бешеной скорости уносился прочь, только огромный рюкзак еще мелькал вдали.

Я стоял у ворот лицея и не двигался с места. Какой-то здоровенный черноволосый парень толкнул меня, когда проходил мимо вразвалочку, руки в карманы, и не извинился. Я чуть не упал. Костыль взлетел в воздух – как будто этот тип нарочно по нему наподдал. Я растерялся, ощущение было такое, будто мне оторвали руку или вырвали еще что-то ужасно ценное вроде смартфона. Я смотрел, как здоровяк уходит ссутулившись, а на футболке сзади – флаг индейского племени оглала. Колесо из множества белых вигвамов на красном фоне.

Время застыло, я рухнул на землю, потеряв равновесие под тяжестью раскрытого рюкзака и уронив костыль. Поломанный игрушечный солдатик. Ну вот что делать, когда все вокруг сильные и смелые, а ты идиот, хрупкий как спичка? Мне нестерпимо захотелось зареветь и остаться лежать неподвижно прямо у ворот и чтобы никто на меня не смотрел и не пытался помочь. Просто остаться там. Не двигаться. Ничего не видеть. Ничего не чувствовать.

Через три секунды меня подняли – так легко, будто я весил не больше, чем обрывок тряпочки.

А поднял меня и поставил обратно на ноги тот самый парень в красной футболке. В руке у него был мой костыль, на его ладони казавшийся совсем крошечным. Он пробормотал:

– Без обид, Сломанный Стебель, меня тут просто здорово разозлили, я шел и на что-то наткнулся. Не сразу понял, что это человек…

– А ты думал, это что?

– Не знаю, мусорный бак или что-нибудь вроде того.

– Ты принял человека с костылем, в джинсах и черной куртке за мусорный бак?

– Да, брат, со мной бывает. Держи свой стебель, – сказал он, протягивая мне костыль.

– Ты, наверное, понимаешь, что мне не очень-то хочется тебя благодарить.

– Да ладно, не парься, – бросил он. – Мне надо бежать. Я сегодня первый день в школе. Пока, Сломанный Стебель. Увидимся.

И он пошел своей дорогой, а я так и стоял столбом – до того меня поразила его самоуверенность. К концу нашей микробеседы мне уже самому хотелось извиниться за то, что я напомнил ему мусорный бак.

Лисий след, стук костыля. Лисий след, стук костыля. Шаг, стук. Шаг, стук.

Так я хромал по главному холлу лицея. Тут собирались все ребята нашей школы. Тут они красовались сами, рассматривали других, соблазняли друг друга. Я шел, прижимаясь к красным шкафчикам. В центральный проход не высовывался. Я – перемещался, я – обходил стороной, я – склонял голову. Убегал, избегал, сливался со стеной. Проваливался в пол, устраивал конуру, окапывался, маскировался, исчезал. Вызывал в себе сиюминутную амнезию, обморок, испарение. Хотел стать белой влагой, жидким раствором.

Я не пытался забыть настоящее. Но вот о прошлом мне вспоминать не хотелось. О времени, когда все было просто. Все было хорошо. Раньше я мог пружинить, и тогда шаги мои сливались в одну чистую ноту, в один безукоризненный звук.

В глубине левого кармана я отыскал и судорожно сжал пальцами скомканный листок бумаги. Прошел через холл, крепко стиснув в руке бумажный комок.

Год назад все было по-другому. Тогда мне не нужен был мятый клочок бумаги в качестве талисмана. Я не задавал себе вопросов – а если и задавал, то не так часто. Я ходил.

Такое простое действие – и как только мне удавалось его выполнять не задумываясь? Я даже не осознавал этого, просто ходил, продвигался вперед, бежал. Расталкивал других локтями, мог хорошенько двинуть кого-нибудь плечом. Мог исподтишка поставить подножку. Порой я дрался и однажды здорово получил от Криса Уоринга, ведь он раза в три больше меня. И раз уж я начал с математического сравнения, то им и продолжу – коэффициент интеллекта у него примерно вдвое меньше моего, и это мне казалось вполне достаточным, чтобы считать: я почти победил. На самом деле у меня были разбитая бровь, несколько шишек и многочисленные синяки. Но в глубине души я говорил себе: «А мне плевать, зато я умнее, чем Крис Уоринг!» (Я тут использую выражение «в глубине души», которого, я уверен, Уоринг и знать не знает, еще одно очко в мою пользу.)

Отец повесил это стихотворение у себя в кабинете, его написал шведский автор по имени Стиг Дагерман[4]. Оно называется «Жажда утешения неутолима», и это очень длинный текст. Я много времени проводил в кабинете, дожидаясь родителей. Трогать тут ничего не разрешалось, поэтому я смотрел на все, до чего мог дотянуться взглядом. На стихотворении я останавливал взгляд чаще, чем на рамке с фотографией того самого Мозеса Лауфера. Я прочел его раз двести или триста. То есть сначала я на него просто смотрел, но в итоге какие-то отрывки запомнились и иногда вдруг сами собой приходят на ум.

Вообще-то, если вдуматься, меня ведь могли назвать Стигом Виктором Леонардом – вот ведь пронесло! И тогда люди окликали бы меня, а мне бы казалось, что они икают. Стиг? Стиг?

Но сегодня это меня не очень-то утешало. Может, утешиться тем, что меня назвали Сломанным Стеблем? Ну а что, хотя бы не избито.

– Не устраивайте свалку, пожалуйста! – крикнула миссис Перселл, наша историчка.

Ребята ломились в класс так, будто вот-вот настанет конец света. Я как мог уворачивался и старался держать равновесие на воображаемом канате, который протянул от дома до школьного стула. Так я научился обходить все препятствия, прежде чем триумфально – как рыцарь, добывший священный Грааль, – войти в класс. Избегать мне следовало давок, углов парт, перевернутых стульев и чрезмерного внимания со стороны некоторых учителей – последнее, честно говоря, было самым трудным.

– Ну сколько раз повторять! – пронзительно верещала миссис Перселл. – Сначала дайте пройти своим товарищам с ограниченными возможностями, им все-таки сложнее, чем вам!

Я страдальчески опустил голову: она говорила обо мне, и это было ужасно стыдно. Стыдно за меня и стыдно за нее. За то, что она так это сформулировала. Что использовала множественное число. Моя попытка стать невидимкой провалилась.

Передо мной, инвалидом, с почтением расступились, как перед важным гостем. Круто. Мертвая тишина воцарилась вокруг всех учащихся с ограниченными возможностями. Миссис Перселл сказала «им», но кого она хотела обмануть? Инвалид в нашем классе был в единственном числе, и этот инвалид был я. Мои шаги застучали и защелкали на весь кабинет истории. Наконец я добрался до стула и тяжело опустился на него. При этом забыл прикрепить костыль к краю стола, и стальная дура рухнула на пол. Я закусил губу, услышав, как она загремела. До чего же мне хотелось снова стать тем, кем я был до постели, до скальпеля, до фиксаторов и мазей, которые опрокинули всю мою жизнь. Казалось, я – гигантский осколок, и горе тому, кто попытается подойти ко мне слишком близко.

Миссис Перселл начала перекличку. Левая бретелька лифчика у нее то и дело спадала, и это ужасно отвлекало. Она ее поправляла, но каждый раз напрасно: ослабленная ленточка снова медленно и упорно сползала с плеча. Когда учительница назвала Криса Купера, бретелька была на уровне локтя. А ведь список еще только начинался. Просто мучение какое-то – каждое утро наблюдать эту сероватую непослушную полоску ткани. Казалось, к концу переклички лифчик окажется на учительском столе.

Ну да, согласен, я уделяю слишком много внимания деталям вроде бретельки и меня можно принять за озабоченного, но я не такой. Нечто подобное я замечал и за нашим биологом мистером Уайтом – а он, понятное дело, под футболкой никакого лифчика не носил. У него была другая проблема – усы. Он их беспрестанно поглаживал. И именно правую половину. Левую – никогда. Люди – очень странные. Он проглаживал половину усов, потом перепроглаживал, потом пере-перепроглаживал – это был цикл из трех четких движений, причем каждое другим пальцем. Пф-ф! Пожалуй, лучше я не буду про это. Так недолго и самому стать психоаналитиком – если присматриваться к разным человеческим странностям.

Короче, когда миссис Перселл добралась до моего имени, ее бретелька опять на бешеной скорости стремилась к локтю, а сама она, как обычно, обратилась ко мне со своей любимой фразочкой, причем с таким видом, будто она ее только что придумала и произносит впервые. Но, ясное дело, она произносила ее не впервые. Конечно, не впервые.

– Может, уже выберешь какое-то одно? – воскликнула она и состроила совершенно немыслимую гримасу, глядя на мое имя в классном журнале.

Просто она так и не смогла запомнить, как меня полагается называть.

– Мозес, миссис Перселл. Если вас не затруднит, называйте меня, пожалуйста, Мозес.

Ну вот! Мало того что я и так уже от стыда почти целиком сполз под парту. Ей понадобилось добить меня еще одной ответной репликой, которую она всегда произносила с победоносной уверенностью:

– Очень хорошо, Мозес Лауфер Виктор Леонард. В классе я буду звать тебя Виктор.

Вот так-то: было еще только девять часов утра, а я уже по самую макушку погрузился в беспроглядный мрак и стыд.

Внезапно миссис Перселл прервала свою усыпляющую монотонную речь и истошно завопила. По крайней мере, лично мне показалось, что она вопит, но не поручусь: возможно, я просто слегка задремал.

– У нас новый ученик. Прошу любить и жаловать. Представьтесь, пожалуйста! – обратилась она к плотному пятну в дальнем ряду моих одноклассников.

Одноклассников? Правильнее было бы сказать – каких-то школьников, которых я перестал различать. Для меня они делились на «тех, что сзади» и «тех, что впереди». Я входил в кабинет вслепую, без всякого желания идентифицировать одноклассников. Меня они тоже не идентифицировали. И все же из школьных коридоров до меня иногда долетали злые насмешки. Меня называли «металлистом». Смешно, правда? Просто умереть со смеху.

– Ратсо, – отозвался мрачный голос.

– Представьтесь полным именем, – попросила миссис Перселл. – И встаньте, пожалуйста.

Я оглянулся и увидел того самого здоровенного парня-индейца в футболке с символом оглала. Здесь, в кабинете, он выглядел просто великаном. Футболка коротка, из-под нее торчит большой толстый живот. А джинсы этот тип носил очень низко, вот по-настоящему низко. Все вместе это выглядело ужасно. Как будто его тело решило, что не будет иметь ничего общего с одеждой. Ага, значит, вы туда? Ладно, а я тогда – сюда, мне с вами не по пути! В результате футболка подтянулась куда-то вверх, а живот сполз книзу. Не хотел бы я оказаться рядом, когда ему понадобится нагнуться.

– Значит, звать меня Ратсо Сефериан.

– В классе пользуйтесь, пожалуйста, литературным языком. Нужно говорить «меня зовут», а не «меня звать». Когда разговариваете с учителем, произносите каждое слово четко и внятно. И скажите, пожалуйста, Ратсо Сефериан, откуда вы?

– Из соседнего лицея.

– Правда? Ну что ж, по крайней мере вам не пришлось проехать через весь штат, чтобы к нам присоединиться.

– Они меня выперли, мэм. Из соседнего лицея.

– Я так и подумала, Ратсо Сефериан, – с ухмылкой произнесла миссис Перселл.

– Можно просто Ратсо, мэм.

– Хорошо, Ратсо. Если вы не возражаете, мы вернемся к нашему обычному учебному процессу, и сегодня у нас по плану доклад Мозеса на тему важной главы нашей истории. Мозес расскажет нам про народ лакота.

Я страшно волновался. Это был мой первый устный ответ после аварии. Я и раньше-то не слишком хорошо держался на публике. И когда я говорю «держался», для меня это не пустой звук. На прошлой неделе я предупредил миссис Перселл, что мне не надо создавать никаких особых условий. Я буду делать доклад как все, то есть стоя у доски. Учительница, конечно, представляла себе, что я усядусь на стул перед всем классом, но для меня это было совершенно немыслимо.

Моя соседка по парте, Жади, одна из самых симпатичных девчонок в лицее и к тому же очень необычная (у нее привычка носить на голове разноцветные тюрбаны), прошептала мне на ухо:

– Помочь тебе обустроиться?

Я поперхнулся и чуть не задохнулся. Вообще-то она мне немного нравилась, но тут просто вывела меня из себя.

– Вот спасибо, уж как-нибудь обойдусь.

Обустроиться! Еще бы шведской мебели мне подогнала в картонных коробках! Иногда люди, даже самые добрые, подбирают совсем не те слова, которые нужны. Мне это напоминает развивающие игрушки для малышей, когда надо в пластмассовый ящик просовывать предметы разной формы: желтый круг, синий треугольник, красную звездочку. И вот мне было без разницы, какие слова говорят мне люди, – все дело в форме. А она вечно оказывалась не та. Не соответствовала моему уху. Я хотел услышать звездочку, а мне говорили треугольник. Ничего не пролезало, не подходило, и все меня бесило. Наверное, проблема была во мне самом… кто знает? Сколько бы я ни проталкивал внутрь себя какое-нибудь слово – оно мне не нравилось.

В общем, когда Жади предложила помочь мне «обустроиться», я скривил страшную рожу. А она посмотрела на мое лицо и решила, по своей логике, для меня непостижимой, что у меня разболелась эта уродская нога. С удвоенным сочувствием вскочила из-за парты и взяла меня под руку. Мне захотелось умереть на месте – так далека была моя вселенная от ее.

Лицо мое скривилось еще сильнее. Я сердито нахмурил брови и выпятил грудь. Потому что… нет, ну а что. Я ведь все-таки парень. И вот я ответил ей твердым и хриплым голосом:

– Слушай, отвали, а? Я же тебе сказал, что обойдусь. И чего ж это вы, девчонки, никогда ничего не понимаете с первого раза!

Лицо у Жади стало того же цвета, что и ее красный тюрбан. Ну еще бы. Предупреждал же: я не подарок.

Теперь ни за что нельзя было опозориться: например, рухнуть, вставая со стула. Тогда бы все мое высокомерие пошло прахом – если, конечно, оно у меня вообще было.

Я с достоинством направился в сторону учительского стола.

В правой руке костыль.

В левой – доклад.

В голове – изящество, легкость, птица, ветерок, перья, индейцы, Ратсо.

В голове – жирное пузо, Сломанный Стебель, костыль, авария, отец, мать.

Эх! Намечался полнейший провал.

Я вышел к доске, чувствуя себя мыльным пузырем, готовым лопнуть от укола иглы в сердце. Слабак и развалина, а голова – пустая, как в день появления на свет.

– Сегодня я… Сегодня я… Сегодня я хочу рассказать вам о народе дакота. То есть… То есть лакота, извините.

– Мозес Лауфер Виктор, мы вас слушаем, – перебила меня миссис Перселл.

– А я и говорю: о народе лакота.

Я перенес вес тела на левую ногу; кажется, я дрожал, и, по-моему, это очень бросалось в глаза. Взгляды одноклассников были направлены на меня, и ощущение от этого возникало такое, будто мы на войне и передо мной армия, которая внимательно меня разглядывает, наблюдает за мной, прикидывает, выдержу ли я удар. Я уткнулся в доклад, перед глазами все плыло, как в тумане. Буквы на странице пустились в безумный хоровод, заплясали с индейцами лакота дикий танец.

И вот именно эту фразу меня угораздило произнести вслух, я даже не сразу это осознал.

– Пляшут с индейцами лакота дикий танец.

– Простите, Мозес Лауфер Виктор? – удивилась миссис Перселл. – Что вы сказали?

Я услышал, как на задних партах кто-то расхохотался. Метнув туда быстрый взгляд, увидел: это Ратсо там помирает со смеху, повалившись на парту. Я постарался взять себя в руки и сделал вид, что ничего не произошло: механическим голосом начал зачитывать введение к докладу, и буквы снова встали на прежние места.

Когда я дочитал вывод, в классе повисла мертвая тишина, все как будто уснули. Даже миссис Перселл казалась почти такой же сонной, как остальные: она подперла ладонью подбородок и смотрела в никуда безо всякого выражения – взгляд, не оставлявший ни малейшей надежды на хорошую оценку. Признаюсь, в процессе подготовки доклада я частенько заглядывал в «Википедию». Ну а если совсем честно, просто все оттуда скопировал.

– Мозес Лауфер Виктор, я не знаю, что сказать. По-моему, задание выполнено немного поверхностно, и к тому же большая часть доклада – информация, взятая из инт…

– И это всё? – раздался вдруг голос с задних парт. – Больше тебе рассказать нечего, брат?

Я не двигался с места, не понимая, чего от меня хочет этот Ратсо.

Он встал со стула и уперся кулаками в стол, вид у него при этом был устрашающий. По крайней мере лично мне стало как-то не по себе.

А Ратсо продолжил, и довольно громко:

– На хрена было рассказывать про все эти «ла» и «кота», если у тебя доклад заканчивается вот так? Черт, не, ну это ж надо! Про алгонкинские языки рассказал, твою мать, и сколько всякой пурги нанес, а сам понятия не имеешь, как там все теперь выглядит.

– М-м… Что?

Похоже, наезд был серьезный.

– Успокойтесь, Сефериан, – вмешалась миссис Перселл. – Я понимаю, что вы имеете в виду, но держите себя, пожалуйста, в руках, мы с вами не в Вундед-Ни*. Вы всегда все принимаете так близко к сердцу? И столь остро реагируете? Тогда понятно, за что вас исключили из прежней школы.

Я видел, как Ратсо смерил миссис Перселл долгим взглядом. В его глазах мелькнуло не то презрение, не то глубокая обида – я никогда не умел отличить одно от другого. Учительницу он ответа не удостоил, снова повернулся ко мне.

Я не понимал, чего он так на меня взъелся. Он вскинул вверх обе руки и резко бросил их вниз, они безвольно повисли вдоль тела. Жест отчаянной досады – обычно родители так выражают глубокое разочарование в собственных детях.

Я стоял и молчал. Наши взгляды встретились, его губы растянулись в жутковатом оскале. На лице читалось жестокое крушение надежд.

Не сводя с меня глаз, Ратсо дрогнувшим голосом произнес:

– Прошу прощения, миссис Перселл, мне не следовало так бурно реагировать.

Он по-прежнему смотрел на меня, прямо на меня, как будто хотел спровоцировать ответный взрыв, но я все не мог понять, чего он так разошелся.

– Что значит – я не понимаю, как там все выглядит? – наконец решился я спросить. Эти его слова не шли у меня из головы.

Ратсо опустил взгляд и сел, пробормотав себе под нос:

– Реальная жизнь в резервации в наши дни. Это… Это просто… Пф-ф! Ладно, проехали, Сломанный Стебель. Я больше ничего не скажу.

– Ратсо и Виктор, что это за спектакль? – возмутилась миссис Перселл. – Вы, оказывается, знакомы?

– Нет, миссис Перселл, просто встретились перед уроком в коридоре, – ответил я.

Ратсо с хмурым видом сидел за партой, согнувшись почти вдвое. Видно было, как ему хочется стать крохотным и незаметным, но ничего не выходило. Невозможно не обращать внимания на учащегося размером с теленка.

– Ну что ж, вернемся к нашим баранам, в данном случае – к вашему докладу, Мозес Лауфер Виктор, – сказала миссис Перселл. – Больше тройки вы, к сожалению, не заслужили. К выполнению задания вы определенно подошли без интереса и не стали слишком себя утруждать. Надеюсь, в свой следующий доклад вы вложите побольше страсти. Я же не могу все вам прощать, даже с учетом вашего состояния, – прибавила она.

Эх, тут бы мне хлопнуть дверью и уйти на все четыре стороны. Но я сдержался, потому что меня вообще ничего и никогда не способно вывести из себя. Хотя поводов хватает: в лицее, дома, в больнице, в супермаркете и вообще везде. Меня взбесил притворно-сочувствующий тон миссис Перселл. Мое состояние, мое положение — от этих ее слов меня просто тошнит. Но я умудрился сохранить спокойствие – на оценку все равно плевать – и сел обратно за парту. Жади на меня даже не взглянула – обиделась, конечно, что я так на нее рявкнул. Когда я попытался прислонить костыль к парте, он снова упал – с тем металлическим грохотом, который напоминает мне истошный вой. А нагнувшись, чтобы его поднять, я увидел, как мимо пронеслись чьи-то ноги. Это были ноги Ратсо, он ушел, хлопнув дверью. Представление было окончено.

Голова кружилась. И нога ужасно ныла – я буквально чувствовал, как она скукоживается, сохнет. Моя нога выцветала и увядала, как старый зонтик, забытый на чердаке в середине лета.

Я вернулся домой и с удивлением обнаружил, что не в силах перестать думать о Ратсо.

Я смотрел это видео на «Ютьюбе» в десятый раз подряд. И накануне, и все предыдущие дни тоже. Сам не понимал, что делаю. Узнай об этом родители, они бы круто напряглись. Не знаю, что это значит с медицинской точки зрения, когда человек моего возраста раз за разом пересматривает видео, в котором мама-панда пугается того, что ее малыш-панда чихнул. Я встречал в книжках психоаналитиков научные термины типа «ОКР» или «обсессивно-компульсивное расстройство».

Но слова «панда» я там ни разу не видел.

Я не был чокнутым, ничего такого. Но почему-то просто вынужден был целыми днями пересматривать это видео. Оно меня смешило, как будто промывало мозг после школы, и удавалось на несколько минут забыться. Я обожал это состояние оцепенения. Вдруг оказываешься внутри ватного комка и решаешь, что, пожалуй, останешься там навсегда. Больше ничто и никогда не заставит тебя выбраться наружу.

Потом я посмотрел два других видео, тоже с пандами: одни катались с мини-горки, другие пытались выбраться из манежика для малышей. Они ведь просто большие плюшевые мишки, невозможно поверить, что это настоящие животные. Нежные, медлительные, невинные – потому и кажутся игрушечными. И полное ощущение, что они неуязвимы и с ними никогда не случится ничего плохого. А в этом видео панды были еще и невозможно упрямыми: без конца поднимались и спускались по горке, снова и снова, и убегали из манежика – снова и снова, хотя смотрительница методично возвращала их обратно в загончик. Я мог наблюдать за этим часами.

За окном шумел дождь, но на слух это было больше похоже на кран с водой, который открыли на полную мощь и забыли завернуть. Боль в ноге снова проснулась.

Я пошел в ванную – принять лекарство. Проглотил таблетку; в коробочке их уже почти не осталось. Обезболивающее мне разрешалось принимать три раза в день. Так я и делал. Болело всегда, с самого начала, улучшением даже не пахло.

С первых же дней после аварии я собирал пустые коробочки из-под таблеток и складывал их в резной деревянный сундук, стоящий под кроватью. Бывало, открывал его и смотрел на коробочки, пустые, будто выпотрошенные. У меня их накопилось много – маленьких картонных призраков, напоминавших о моих грехах. Иногда я их пересчитывал. По вечерам, перед сном. Или по утрам, перед уроками.

Я придвинулся вплотную к зеркалу и стал рассматривать свое лицо. В радужках видны были крошечные белые пики, а если приглядеться повнимательнее, начинало казаться, что там есть и моя мать – маленькая, как кукла, она сидела у меня в глазу. Улыбалась мне, ходила и бегала по горным вершинам – прекрасным, как Гималаи.

Но тут мечты как рукой сняло, потому что я заметил ужасный прыщ, который начинал расти у меня на лбу. Не прыщ, а целая скала. Теперь придется ломать голову, как завтра перед уроками его замаскировать.

Из-за двери отец сообщил, что ужин готов. Я на секунду закрыл глаза в надежде, что лекарство подействует быстро. Еще раз напоследок посмотрел видео с чихающей пандой и только после этого вышел к матери (холодной, как металл) и отцу (не произносящему ни слова).

В отношении моей матери важно отметить, что она с беспримерным рвением старалась казаться беззаботной и вполне трудоспособной. Вот и сейчас, войдя в кухню, я увидел ее перед открытой духовкой, откуда она собиралась во что бы то ни стало достать баранью ножку. Как ни в чем не бывало. Инвалидное кресло, да господи боже, я и не замечаю, что сижу в нем! Что? У меня ноги парализованы? А я и не поняла!

Выходило не очень-то убедительно.

Конечно, зацикливаться на проблеме тоже не следует, но ведь всему есть предел.

Отец не стал церемониться.

– Послушай, и как ты собираешься перемещаться по кухне, если у тебя в руках горячий противень и нечем крутить колеса?

В отношении моего отца важно отметить, что он был просто чемпионом в области банальности и приземленности. Получается, они составляли идеальную пару, наверное, именно так они когда-то друг друга и выбрали: заполнили что-то вроде анкеты, и чем более непохожими оказывались их ответы, тем сильнее их друг к другу влекло. Ну, по-моему, это похоже на правду.

– У меня есть муж, есть сын и есть даже баранья ножка. О чем еще может мечтать женщина? – с усмешкой ответила она, передавая противень отцу.

Он подхватил мясо, поставил блюдо на середину стола, и все мы устроились вокруг. Дождь за окном не утихал.

Мама расставила на красивой тряпичной скатерти несколько свечек, в их отблесках наши лица походили на круги света, они плыли и колыхались, сами как дрожащие языки пламени. Все кругом теперь казалось нереальным, будто сотканным из огненного тумана. На лице у мамы сияла улыбка, но я не понимал, чему она улыбалась. У отца лицо было суровое, замкнутое, губы плотно сжаты, веки бледные – и они сразу опустились, как только я на него посмотрел. Интересно, может ли под веками помещаться вся вселенная вместе с небом, дождем, грозой и молнией?

Хорошее настроение маму так и не покинуло, поэтому она завела веселую застольную беседу.

– Тим, ты не забыл проверить качели?

Отец возвел взгляд к потолку – то ли потому что забыл, то ли хотел так выразить свое отчаяние.

– Забыл, – ответил он. – Ноя всё как следует обдумал и пришел к выводу, что это абсурд. Все равно что подарить зажигалку человеку, который не курит. Извини, но в этом просто нет смысла.

– Возможно. Но это как подарок. Получить подарок – всегда приятно, даже если им не воспользуешься, – ответила мама, взглянув отцу прямо в глаза.

– Не знаю, посмотрим, – сказал он, склонившись над пустой тарелкой.

– Можно уже приступить к бараньей ноге? – робко напомнил я.

– Когда закончим с качелями, – улыбнулась мама.

Я давно подозревал, что моя мать – актриса, причем талантливейшая. Самая талантливая из всех актрис в инвалидных колясках. Год назад ей сообщили, что она больше никогда не сможет ходить, и она как ни в чем не бывало ответила врачу: «Ну и хорошо – значит, буду уставать меньше других».

Казалось бы, оптимизм – незаменимая вещь в трудную минуту, но мне тогда стало ужасно не по себе. По-моему, было бы гораздо лучше, если бы она заплакала. Когда она сморозила эту шутку в больничной палате, я был там, и отец, конечно, тоже. Даже врач, и тот со вздохом уставился на носки своих туфель и опустил плечи. Я говорил себе, что это такое прикрытие, что в один прекрасный день она не выдержит и расклеится, осознает страшную правду и скажет, что все произошло из-за меня, вытаращит глаза, у нее будут трястись руки и рот исказит страшная гримаса гнева и горечи. Но пока ничего подобного не происходило, и я жил в состоянии тревожного ожидания. Все-таки, когда психиатр отказывается признать собственную проблему, это как-то чересчур.

Мама всегда была шутницей, но после аварии эта ее черта стала как-то сильнее бросаться в глаза. Не знаю – может, ей по профессии так положено: психоанализ пропитал самые потаенные уголки ее души и теперь она живет так, будто инвалидность – это не очень-то и страшно?

Что же до отца, то дальше вопросов мои мысли о нем не заходили. У себя в кабинете он имел дело с очень тяжелыми случаями и с очень двинутыми людьми – либо с очень больными, либо с очень несчастными. Я представлял себе (и, думаю, был прав), что он наверняка разговаривает с ними так, как говорил со мной, своим сыном, до аварии. Теперь между нами выросла стена, и больше он со мной никогда не беседовал. Посматривал – это да, частенько, но украдкой, и тут же опускал взгляд. Там, у него под ногами, зрелище было уж наверное куда увлекательнее, чем лицо родного сына. Отец был книгой, которую невозможно читать. Некоторые его загадки мне было попросту страшно разгадывать.

Пока суд да дело, я набросился на баранью ножку, жутко вкусную. Мать беспрестанно улыбалась, как будто уголки ее губ кто-то тянул вверх за невидимые ниточки.

А может, мы все трое и впрямь были всего лишь марионетками, которых кто-то усадил вокруг стола. От этой мысли у меня во рту стало горько.

Отец ненадолго нарушил молчание, чтобы рассказать, как прошел его день, упомянул нескольких пациентов – конечно, не называя имен. Подобные разговоры у нас случались и до аварии, и отец всегда рассказывал одинаково: придумывал пациентам цветовые псевдонимы. Я слушал рассказы о мистере Желтке, миссис Сирень, миссис Синьке, мистере Розе, и вечер за вечером из этих выдуманных имен вырастала радуга красок и симптомов, неврозов и нюансов, тиков и оттенков. Я слушал вполуха и никогда не сосредотачивался на содержании – только на музыке, которая в итоге получалась.

В тот вечер отец упомянул случай миссис Корицы – она жила в постоянном страхе, что ее сын простудится и станет кашлять. Отец с матерью обменялись соображениями и наблюдениями, тема их явно увлекла. После аварии мать не перестала консультировать, просто сократила часы приема, объяснив это так: «В конце концов, я ведь все равно сижу за столом». Сейчас она вдруг повернулась ко мне и сказала:

– Кстати, Мозес, тебе завтра к врачу. На этот раз с тобой поедет папа.

Новость меня ошеломила, от страха я начал заикаться.

– Но… но… но ведь… обычно со мной ездишьты. Как же так?

Я взглянул на отца – он был рад не больше моего.

– Милый, на этот раз без меня, – твердо сказала мать. – У меня в это время прием, не удалось найти другое окошко. Тебя отвезет папа, и все будет хорошо, не волнуйся.

Я не решился протестовать, потому что знал, чего стоило матери вывести машину (специальную инвалидную модель), выбраться из коляски и усесться за руль, пока я складывал коляску и грузил в багажник. А в больнице нужно было проделать все то же самое, но в обратном порядке. Видок у нас был тот еще: я – с костылем, она – в инвалидном кресле, но, по мне, лучше уж выглядеть безумной парочкой инвалидов, чем сносить ужасные взгляды отца. Мне постоянно казалось, что вот сейчас он выплеснет всю свою ярость мне в лицо, окатит запоздалой волной, которую так долго сдерживало зимнее море, и эта волна ударится мне в ноги, кипя белой пеной, гневом и холодом. Изо дня в день я, по иронии судьбы, все ждал его нервного срыва.

За окном, над садом, повис стеклянный туман. Сквозь завесу прозрачной воды проступали лишь размытые линии

веревок качелей, но дощечки, на которую надо садиться, видно не было. Веревки казались подвешенными к небу. Сливовое дерево будто растворилось в воздухе.

Я взглянул на свою едва начатую порцию. Есть расхотелось.

– Можно мне выйти из-за стола? – спросил я.

– Только не забудь перед сном сделать упражнения, хорошо? – напомнила мать, как обычно.

– Да, мам.

День совершил полный оборот и вернулся в исходную точку. А я нисколько не изменился.

Знакомый голос проинформировал меня, что я снова опоздал, и это была полная чушь – ведь я простоял у ворот лицея уже как минимум минут двадцать. Я замерз, в рот задувал ледяной ветер, челка козырьком торчала надо лбом, и это меня страшно бесило: с утра я полчаса провозился, чтобы замаскировать волосами огромный прыщ, который вскочил на лбу. Гель для укладки, который я купил в супермаркете, – это, честное слово, полная чушь. Ветерок едва налетел – и прощайте, отчаянные попытки причесаться. Когда я вышел из ванной, мама рассмеялась:

– Мозес, ты уверен?

– В чем? – спросил я, изобразив удивление.

– В том, что у тебя на голове. Никуда не годится. Можно подумать, ты лысый и пытаешься прикрыть плешь!

– Мам, ну ты чего, у меня все волосы на месте! – возмутился я.

– В том-то и дело! Но вид такой, будто ты их начесал, а потом еще заплел в макраме!

Я покраснел как помидор и неохотно вернулся к зеркалу в ванной. Осмотрел себя и крикнул:

– Ты ничего не понимаешь! Это стильно, так все делают. (Вообще-то я сам себе не верил, ни единому слову.)

– Мозес, я же тебе помочь хочу. Ты выглядишь нелепо.

– У меня есть на то причины, тебе не понять.

– Лосьон от прыщей – в шкафчике рядом с душем, – сказала она. – Я, представь себе, тоже когда-то была подростком.

– Да, но я-то парень. Это совсем другое.

– Пф-ф! Ну конечно! Вы ничем не отличаетесь от нас, девчонок, – усмехнулась она и укатила прочь по узкому коридору.

У меня просто руки опустились. Я окончательно перестал понимать, в каком направлении уложить волосы, в итоге все оставил как есть, и макраме, к сожалению, так никуда и не делось.

Я думал о своей прическе и о сатанинском студеном ветре, который убивал мои последние парикмахерские надежды, когда передо мной возник Колин. Его лицо вдруг оказалось прямо у меня перед носом, огромное, как планета, свернувшая с орбиты и едва не налетевшая на астероид под названием Мозес Лауфер Виктор Леонард.

– Ну что, принес?

– А поздороваться язык отвалится, да? – огрызнулся я.

– Подумаешь! – махнул он рукой. – К тому же – ты заметил? – ты опять опоздал!

– Да ты чего! Я тут уже пятнадцать минут торчу из-за твоих дурацких карточек.

– Ладно, ладно, шутка! – выкрикнул Колин и расхохотался.

Одна из проблем Колина состояла в том, что он считал себя смешным, ну, типа, просто умереть до чего. И сколько бы я ему ни объяснял, что юмор у него дурацкий, – так нет же, он был убежден, что является лучшим комиком в городе. Нет, серьезно: над его шутками вообще никто не смеялся, и это насторожило бы любого. А он, видимо, считал, что это не важно.

– Подожди, у нас ведь был уговор. Я меняю черного мага на большого индейца. Мы так договаривались, в Сети, – напомнил я.

– А я и не отказываюсь, – ответил он.

– Эй, на что ты там меняешь большого индейца? – раздался голос у меня за спиной.

Это был Ратсо, я и не заметил, как он появился. Его круглое пузо так и распирало коричневую хлопковую футболку, и толстые румяные щёки производили просто неизгладимое впечатление. Ну, не знаю, как сказать, он был весь с ног до головы какой-то выпуклый, и даже голос, когда Ратсо что-то говорил, звучал округло и как будто колыхался в воздухе.

От моего стыда воздух вокруг загустел, мне захотелось исчезнуть. Конечно, сейчас он себе навоображает всякого, например что я расист или еще что-нибудь в этом роде.

– Ты про меня тут говорил? – прошипел он сквозь зубы.

– Да нет, что ты! – запротестовал я.

– А это еще кто? – спросил Колин, удивленный, что кто-то посмел отвлекать его в момент такой важной сделки.

Я посмотрел на рот Ратсо, пещеру с темной пустотой внутри.

Он наклонился к Колину – пришлось согнуться почти вдвое – ис угрожающим видом ткнул его пальцем в грудь:

– Это что вообще такое? По-твоему, я стою не больше, чем черный маг? Ну-ка дай сюда!

Он выхватил у Колина карточку.

Я не понимал, всерьез он говорит или шутит. Мне было и страшно, и весело. Лицо Колина стало похоже на суповую миску, он даже как будто дышать перестал.

– Знаете что, парни? Индейцы больше не носят перьев на голове и не раскрашивают рожи для маскировки. Вы, надеюсь, в курсе?

Я не мог оторвать взгляд от его губ и все это время молчал, хотя Колин махал руками, призывая на помощь. Руки у него были как синие крылья мельницы в разгар грозы.

– А ну верни карточку, а то я тебя уничтожу! – пригрозил Колин.

Ратсо повернулся ко мне и спросил:

– Он это серьезно?

Я решил включиться в его игру, сообразил, что все это с самого начала было всего лишь грандиозной шуткой, все было не по-настоящему и с нами ничего плохого не случится, со мной ничего плохого не случится.

– Думаю, да. Колин – опасный человек, когда дело касается карточек.

Я смотрел, как Колин трясет своими маленькими, почти прозрачными кулачками – ну прямо младенец, который требует бутылочку, – но лицо его при этом выражало такую решимость, просто с ума сойти. Я как будто присутствовал при битве Давида и Голиафа, с той разницей, что тут все выглядело ненастоящим, нет, ну правда, все такое слепленное из папье-маше – всё, кроме Колина. Казалось, дело происходит на экране и сейчас фильм поставили на паузу. Я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

Тут лицо Ратсо медленно озарилось улыбкой. Колин, похоже, ничего не понимал, совсем потерялся в своей вселенной карточек, обменов и сделок.

– Да ладно, шпингалет, я пошутил! – объявил Ратсо.

Видимо, такой у него был стиль: ведро холодной воды – с размаху и прямо в лицо.

Колину это совсем не понравилось, я почувствовал, как сильно он рассердился. Уселся на землю, прямо на пути у идущих в лицей, раскрыл два своих альбома и давай пересчитывать карточки в пластиковых кармашках.

– Надеюсь, ты тут ничего не испортил, а то пожалеешь, что со мной связался!

Видно было, что Колин растерян и сам толком не понимает, действительно ли Ратсо хотел ему вмазать. Упертый он был просто на удивление.

Я внимательно изучил лицо Ратсо, потом – Колина и там чего только не увидел: например, открытую партитуру, а в ней – половинки и четвертинки, восьмушки и шестнадцатые, хоть я и не понимаю ничего в нотах и музыке. У других лица были неинтересные – они как будто слишком долго пролежали на полке, вдали от света, в облаках мелкой пыли. В них я не улавливал ничего – ни припева, ни мелодии, ни мотива, который мог бы принести утешение.

Рядом с Ратсо я слышал старый добрый рифф из песни «Бум бум» Джона Ли Хукера[5]. А в случае с Колином мелодия напоминала ритмичный звон колокольчика или глубокий радостный звук клезмерского кларнета, хотя это, конечно, бред полный, согласен.

Ратсо тоже решил сесть, и положение мое стало вдвойне неловким.

Во-первых, пришлось сделать вид, будто я не вижу того, что очень даже видел, – ну вот реально, кому понравится лицезреть то, что торчало из его слишком низко спущенных штанов. Нет, серьезно – спасибо, только не это! Но его, похоже, вообще не смущало, какая там часть его тела вывалилась на всеобщее обозрение.

И во-вторых, теперь я один стоял, а они оба сидели. Стоял один я – поскольку усесться не мог. Именно я – с моей искалеченной спиной и неработающей ногой. Стоял я – и горло у меня пересохло так, словно я опаздывал на трудный экзамен. Попробуй я сесть – стал бы похож на шарнирную куклу, тупую, механическую. Я сразу отказался от этой мысли и задумался над тем, как удивительно похожа моя нога на арахисовую скорлупку: нажми посильнее – треснет и разлетится на мелкие обломки.

После аварии я очень похудел. Я долго лежал в больнице и никому этого не советую. Все, что говорят о больничной кормежке, – чистая правда, я мог бы даже выступать с лекциями или написать об этом книгу. Кормежка реально омерзительная, другого слова не подберешь. Мама была того же мнения. Мы лежали на одном этаже – очень удобно обмениваться впечатлениями. Однажды она заявила, что человек, который занимается приготовлением больничного пюре, стопроцентно пережил в юности серьезную травму – только этим можно объяснить, как ему удается создавать нечто настолько отвратительное и не похожее вообще ни на что.

Мы с ней потеряли двадцать один килограмм на двоих.

Впрочем, папа тоже похудел. Но он похудел сам по себе, без помощи больничной кухни. Папа лишился аппетита от потрясения: у него на руках нежданно-негаданно оказалось сразу два инвалида.

Мы все почти полностью сменили гардероб. Выйдя из больницы, я снова стал влезать в одежду для четырнадцатилетних. Мама забросила свои юбки и платья, и дом наш стал царством брюк и угловатых, как металлические вешалки, плеч.

И вот теперь я стоял над Колином и Ратсо и хотел бы что-нибудь сказать (чтобы хоть немного почувствовать себя причастным к их компании и не умирать от стыда, что не могу сесть с ними вместе), но не сумел произнести ни слова. Рот превратился в бессмысленную, продуваемую ветром дыру. Я изо всех сил сжал в руке костыль.

Ратсо дернул меня за штанину, как будто предлагал сесть. Я сделал вид, что не понял. Он продолжал беззлобно подтрунивать над карточками Колина.

– А ковбои в этой твоей игре есть?

Колин, ученик младшей школы, относился чрезвычайно серьезно ко всему, что касалось его увлечения, поэтому вопрос Ратсо его конкретно зацепил.

– Да нет же, что ты! Это волшебные персонажи, ковбои тут вообще ни при чем. Ты бы еще сказал – мэр города или президент Обама! Этого так сразу не объяснишь, слишком сложно. Тут требуются годы работы и коллекционирования! Меня только Мозес в состоянии понять.

– Мозес – это кто, твой друг?

Я был разочарован и глубоко оскорблен: мне-то казалось, что я для него хоть немного да существую. Я вдруг почувствовал себя не просто обыкновенным, но еще и гиперпрозрачным. Уж если даже костыль и кривая нога не выделяли меня из толпы, то дело совсем плохо. Видимо, выше уровня мусорного бака мне уже не подняться. Класс!

– Ты что, тупой? – изумился Колин. – Мозес – вот он, стоит с тобой рядом.

Не оглянувшись и не обратив внимания на то, что сказал Колин, Ратсо отчетливо произнес:

– Дело в том, что у него со вчерашнего дня другое имя.

Я нахмурился; Колин тоже.

– В смысле? – спросил я.

– У меня есть дар, достался в наследство от предков. Мой дед это умел, и отец, и все, кто жил до них.

Колин насторожился – похоже, он был всерьез заинтригован. И даже позволил ветру трепать пластиковые страницы альбомов, что в мире Колина Брэннона было невообразимой и неслыханной халатностью.

– У индейцев назначают тех, кто дает духовные имена новорожденным и еще вновь прибывшим, то есть тем, у кого духовного имени нет, но они заслуживают его в момент второго рождения. У меня такая привилегия есть.

Лично я сильно сомневался в том, что Ратсо не выдумывает на ходу. Терпеть не могу пустую болтовню.

Колин моих сомнений не разделял и задал новый вопрос:

– А тебе духовное имя кто дал?

– Отец, – гордо ответил Ратсо.

– И какое же оно?

– Липкий Медведь, – коротко буркнул Ратсо.

– А, ну понятно! – развеселился Колин. – Прямо в точку!

Он держал в руке карточку с большим индейцем – казалось, ветер вот-вот вырвет ее и она улетит. Я не мог сосредоточиться ни на карточке, ни на разговоре. Просто чувствовал, будто лечу, как большая серая туча из металла или стали, вроде бы высокая и далекая, но в то же время тяжелая, грозовая. С тех пор как произошла авария, я часто испытывал это назойливое ощущение: казалось, мне никак не дотянуться до тех, кто со мной рядом, или, наоборот, они не могут, как бы сильно ни старались, достучаться до меня. После автомобильной аварии я попал в новый мир, где за пределами одной клетки всегда обнаруживалась другая клетка. Я смутно слышал смех Колина, но приземлиться не получалось. Я был не здесь, я отсутствовал.

Я стоял, стоял очень прямо, только вот сесть не мог.

– А мне ты какое духовное имя дал бы? – спросил Колин, подпрыгивая от нетерпения.

– Ничего в голову не приходит. Тебе оно не нужно, да и все равно ты его не заслуживаешь, – заявил Ратсо, резко поднявшись.

От него пахло мылом и дымом из трубы, странная головокружительная смесь.

У Колина опять был такой вид, будто на него выплеснули ведро воды: я догадывался, что ответ Ратсо ему совсем не понравился.

– Почему это у него есть духовное имя, а у меня нет? – спросил он, махнув в мою сторону головой.

Его вопрос прозвучал с интонацией длинного мяукания голодного кота, я даже улыбнулся.

Ратсо внезапно нахмурился, откашлялся и пробормотал:

– Неохота объяснять, шпингалет. Мне пора валить. Пока!

Ратсо, похоже, умел одновременно занимать противоположные позиции – невозможно было понять, за тебя он сейчас или против, и это очень сбивало с толку.

Минуту назад уже почти казалось, что он мне друг, и вот теперь это чувство испарилось, как будто его и не было. У меня и с ногой получилось так же. Несколько месяцев подряд я все ждал улучшений, мне даже кое-кто из врачей их обещал. Мать была без ума от радости. Из больницы я выходил счастливый, летел как на крыльях, и небо над головой стало вдруг до нелепого синим, наполненным до краев и прекрасным, а неделей позже мне сказали, что надеяться особо не на что, спина слишком сильно повреждена, так что хорошего ждать не приходится. И вот небо стало продолжением больничного коридора, бесконечно серым, бесконечно долгим, бесконечно печальным, и я больше не отличал выход от входа. Стрелки на часах не успевали устать между хорошими и плохими новостями. Собственная нога стала мне врагом. И собственный отец – в какой-то степени тоже. По иронии судьбы, мать – не стала. Хотя…

Один вдох – и все изменилось так резко, так жестоко. Я казался себе скрепкой, которую гнули так и сяк, придавая ей разнообразные формы, и наконец бросили такой, какой она получилась, – измученной, и кривоватой, и такой же бесполезной, как любой другой обрывок гнутой проволоки.

Я начал ненавидеть врачей.

И почти все время молчал.

Во мне росло отвращение к себе самому.

Я видел, как Колин встает и собирает вещи. Но чувствовал, что мне до него очень далеко. Я видел, как Ратсо уходит прочь в своей высоко задравшейся футболке «Монтана Гризлис».

В воздухе пахло тусклым металлом, как внутри старой консервной банки.

Я был Сломанный Стебель или Прыщ на лбу, кому как больше нравится.

На уроке английского я решил пересесть и, несмотря на то что до задних парт мне добираться трудновато, устроился в самом конце класса. Рядом с Липким Медведем. Тем хуже для Жади, красавицы в тюрбане, помешанной на «обустройстве». Мне показалось, будто жизнь моя внезапно покатила вольно и безо всякого плана. Я слушал медленный ритм дыхания, потом моих ушей достигли слабые удары сердца, чуть слышные и далекие, как отдаленный рокот затихающего барабана. И я не знал, мое ли это сердце стучит.

Уходя с урока, Ратсо шепнул мне на ухо:

– Слушай, Сломанный Стебель, у тебя на лбу жирный прыщ. Может, сделаешь с этим что-нибудь?

И ушел, подтягивая джинсы.

Я отыскал скомканный клочок бумаги на дне кармана и улыбнулся – ну, совсем чуть-чуть.

Отец ждал меня у ворот: руки на руле, двигатель работает, он даже не успел его выключить. Взгляд, устремленный куда-то вдаль, сфокусирован на невидимой точке.

В небе росли большие фиолетовые и черные тучи, гроза, которую утром предсказывали по радио, была действительно уже близко. Без устали хлестал сумасшедший дождь, я видел, как с небес, сверкая, падают крошечные жидкие астероиды. Я поежился и попытался ускорить шаг, но у меня, ясное дело, ничего не вышло, и я почувствовал себя ужасно глупо. Мама меня бы выручила, она бы решительно въехала на заднем ходу во двор лицея, неистово размахивая руками и выразительно артикулируя, кричала бы мне из-за стекла: «Я подъ-ез-жа-ю, не дви-гай-ся!» Но сейчас ее здесь не было, и это избавило меня от привычной бури противоречивых эмоций: с одной стороны, я был рад маме, с другой – чувствовал себя ужасно виноватым.

Я знаю, это полный идиотизм, но – как жаль, что нельзя было посмотреть видео с пандами прямо сейчас. Вместо этого я открыл дверь машины, и… Ну, начали! Часы умолкли, все стихло.

– Привет, – набравшись смелости, произнес я.

– Здоров, – ответил отец.

Мы поцеловались, поцелуем коротким и сухим, как поспешно захлопнутая книжка. Его губы были жесткими, как будто накрахмаленными. Он схватился за руль и включил первую передачу. Резко подался всем туловищем к лобовому стеклу, но там ничего не было видно, даже в метре от нас. Я смотрел на его скрюченные руки и на черное небо. Я в этой машине задыхался.

– Может, лучше подождать? Дождь сильный, – сказал я, стирая конденсат со стекла рядом с пассажирским креслом.

– Да нет, сейчас прольет и закончится, – сухо отозвался отец.

Я растерянно умолк. Мне было не по себе, и я попытался напустить на себя задорную веселость, которой совсем не ощущал, – к тому же она в любом случае мало соответствовала эмоциям, которые я испытывал. Когда я вижу пустоту, я часто думаю, что должен до краев ее наполнить, и обычно использую для этого что ни попадя – всякую чушь.

– Найти бы, где у них кран закручивается! – глупо пошутил я.

И довершил фразу судорожным «ха-ха».

Казалось, мой мозг, будто рыба, пускает пузырьки: я так и слышал, как в пустоте лопаются мои мысли. Я презирал себя. Хлоп, хлоп.

Отец попытался продвинуться на несколько метров, но тщетно: видимость была нулевая, пейзаж перешел в жидкое состояние. Я боялся, как бы мы на кого-нибудь или что-нибудь не наехали. Я смотрел на отцовские руки, вцепившиеся в руль, кисти у него были тонкие и испещренные синими венами, похожими на нитки, как будто кто-то его зашил – наскоро и небрежно. Мне становилось все страшнее, накатывала паника вроде той, что охватывает собаку, когда она боится потерять косточку.

Мимо нас проплывали размытые тени, будто водой несло утопленников – не то людей, не то вырванные с корнем деревья. Мне сдавило грудь, и я закричал:

– Осторожно, папа! Нет, остановись! Пожалуйста! Давай постоим!

Он обернулся ко мне, и я схватился руками за ногу, ее пронзила резкая боль, такая же острая и невыносимая, как в тот день. В тот короткий день, когда произошла авария. В тот первый день, когда боль была нестерпимой. Когда мне показалось, что машина сейчас взорвется и разлетится на части, как в видеоигре. Я помню кровь на приборной панели, но самое яркое воспоминание – это звук, с которым спасатели извлекали нас из машины. Похожий на грохот кастрюль и сковородок на кухне ресторана, а еще – на скрежет, с которым врезается в сталь консервный нож. И еще я помню маму, ее лицо цвета красной герани, ее раны, расцветавшие прямо у меня на глазах. Рот, из которого шли пузыри. Такое даже представить себе страшно.

Когда у человека перед глазами происходит настоящий ужас – думаю, сразу он его не видит и осознаёт лишь много времени спустя, когда герань и пузыри рассеиваются. Вот бы глаза могли лгать – как бы это было хорошо, как утешительно. Со страхом – то же самое.

Моя нога дрожала, ладони – тоже. Я продолжал смотреть на руки отца, но боялся взглянуть ему в лицо. Его поведение казалось мне необъяснимым и нелогичным. От психиатра уместнее было бы ждать совсем другого: он мог бы поговорить со мной, объяснить все четко и по делу – но ничего подобного. Его молчание сбивало с толку, казалось, он сам в нем теряется. Эта загадка с самого дня аварии не давала мне покоя. Я твердо сказал:

– Папа, я хочу выйти. Мне страшно. Хочу выйти из машины.

– Нет, ты записан к врачу, и я должен тебя отвезти. Я делаю это для тебя. Хоть это я должен сделать! Я не разрешаю тебе выходить, – ответил отец. – К тому же там дождь, куда ты пойдешь в такую погоду?

– Я заметил, что там дождь, но я не хочу, чтобы ты сейчас вел машину. Я не хочу сейчас находиться в этой машине!

Я осознал, что кричу.

– А ну успокойся! Что это за истерика?

– Я не знаю! – Я продолжал кричать.

Тут я зарыдал, долгие всхлипывания вырывались откуда-то из самого нутра.

– Меня пугают твои руки! Я не хочу их видеть, – сказал я.

– Мозес, что ты такое говоришь! Что не так с моими руками? Ты городишь полную чушь и начинаешь выводить меня из себя, я ничего не понимаю. Как только подумаю, что… как только подумаю, что…

– Как только подумаешь про что?

– Ведь все из-за тебя, Мозес! Все это, все, что случилось, это все – твоя вина! И по-моему, уж лучш…

– Что значит – из-за меня? – проорал я, не дав ему договорить.

– Все из-за тебя, из-за тебя одного! – закричал он в ответ. – Во всем виноват ты, ты! Ну почему всё так? Ведь мама могла бы сейчас ходить! – захлебываясь, выкрикнул отец.

Он ударил ладонями по рулю, а моя голова тем временем несколько раз ударилась о приборную панель.

Я нарочно делал себе больно. В тот момент мне казалось, что только так я смогу выдрать из собственного тела отцовский голос и его упреки. Я себя не узнавал. Казалось, я весь – из дерева и это дерево трещит, а может, даже вспыхивает. Во мне пылал огонь и тут же плескалось море.

Откуда-то издалека донесся голос отца:

– Мозес, прекрати, ты поранишься! Ты с ума сошел, что ты творишь?!

Легкие отказывались наполняться воздухом. Я схватил себя за горло одной рукой, а другой стал бешено размахивать.

Я почувствовал себя ужасно грязным. Я орал и чувствовал, что вот-вот взорвусь.

– Я себя ненавижу! – крикнул я.

– Возьми себя в руки! – рявкнул в ответ отец. – Надо как-то сдерживаться, Мозес!

Отец не переставая колотил кулаками по рулю, это был жест бессилия, жест безграничной ярости и усталости – они копились в нем, должно быть, лет сто. Я представил себе, как эти руки сдавливают мне голову, будто это не голова, а боксерская груша. И подумал, что, возможно, сейчас это было бы даже очень кстати: мне стало бы спокойнее, если бы меня ударили, пнули, избили и оставили валяться в углу. На руках у отца пульсировали синие вены, и я угадывал в них медленно текущую кровь.

Он развернулся ко мне лицом и сказал:

– Дыши, у тебя психосоматический криз. Прости, меня занесло, я погорячился. Это… это настолько…

Ему не удалось закончить фразу, а может, я просто не услышал.

Дышать так и не получалось. Я слышал темные, глубоко въевшиеся в память отголоски этой дурманящей и ядовитой фразы: «Ведь все из-за тебя, Мозес!», она обволакивала меня плотной пеленой, как будто бы отец залепил мне рот целлофановой пленкой и ее ни за что не сорвать.

– Отвези меня домой, я не хочу ехать к врачу. Пожалуйста.

– Мозес, мне не нравится, в каком ты состоянии. Ты меня беспокоишь. Смотри, у тебя опять кровь на лбу.

Я оттолкнул его руку. Не хотел, чтобы он меня трогал, не хотел с ним разговаривать, даже видеть его больше не хотел.

– Я не поеду в клинику! Оставь меня в покое, я сейчас не хочу с тобой разговаривать. Отвези меня домой! – потребовал я.

Отец посмотрел на меня. Он меня не узнавал.

Я был комком ярости и злобы, раздавленным и переломанным. Что-то лопнуло во мне, и я сам не знал что. Такое происходило со мной впервые. Я был ошеломлен и измучен, тело и нервы будто прокрутили в барабане стиральной машины. Я потерял способность реагировать. Меня парализовал этот дождь, падающий с неба. Он бил по кузову машины, и я представлял себе ножи и стрелы, а может, небо было утыкано рыболовными крючками. И звук тот же, и та же боль, и та же острота.

– Ну, если ты настаиваешь, – произнес отец. – Ладно, поехали домой.

Он сказал это так, будто только что проиграл сражение и капитулирует. При этом я-то себя победителем уж точно не чувствовал. Кем же был я и кем был тот, что рядом? Человеком, конечно. Психоаналитиком? Отцом? Тем, кому повезло уцелеть?

Волосы прилипли ко лбу, с него скатилась крошечная капля крови, я достал бумажный платок и промокнул царапину. Казалось, кто-то дунул из трубочки красными чернилами мне в лицо. Нога по-прежнему сильно болела. Сейчас реальными мне казались только раны. Все прочее уходило под воду, включая память. Если бы можно было, я бы продолжил орать.

Я не помнил последние тридцать секунд перед аварией. В памяти все размылось, все залило водой.

Там была лишь черная дыра, а над ней – сияющее лицо матери.

Отец высадил меня на перекрестке в трех кварталах от дома и помчался в аптеку купить мне пластырь. Дождь внезапно утих, как ребенок, на которого накричали и потребовали немедленно замолчать. Предсказанная гроза так и не началась. Я подумал: какое послушное небо, но вот интересно, кому оно так смиренно подчиняется. Уж точно не мне.

Я медленно добрел до дома; в голове гудело, руки дрожали, лоб кровоточил. Только бы меня соседи не увидели. Это же надо, столько бед свалилось на семейку, сума сойти! Наверняка ведь именно так и подумают, если сейчас меня встретят. Даже войдя в дом, я по-прежнему хотел оставаться невидимым.

Я миновал коридор и направился в свою комнату. Нужно было отдохнуть и осознать в спокойной обстановке, что сейчас такое вообще произошло.

Вдруг мне показалось, что из гостиной доносится шум. Странно: в доме никого не должно быть. Мама сейчас у себя в офисе, принимает пациента, папа – в аптеке. Сердце снова громко застучало, еще не успев прийти в себя. Я медленно направился к гостиной, стараясь как можно тише стучать костылем. Перед окном была чья-то тень, неподвижная и беззвучно рыдающая. Я догадался, что это мама. Она сквозь занавески смотрела в сад. Плечи мягко вздрагивали, и слышно было, как она всхлипывает и сморкается. Я никогда не видел ее такой.

– Мама? Это ты?

– Мозес? – отозвалась мама растерянно и удивленно. – Почему ты здесь?

Говоря со мной, она не обернулась, не показала лица. Я понял: она тайком утирает глаза. Сердце сжалось от боли.

– Пойди на кухню, возьми себе что-нибудь пожевать, я через пять минут буду.

Не дослушав ее, я спросил:

– Что случилось? Разве ты не на приеме?

– Нет, он отменился. А ты почему не в больнице?

Она пыталась сменить тему, а сама по-прежнему смотрела в окно. Опять сильно схватило ногу, но я не хотел, чтобы мама увидела, как мне больно, и изо всех сил навалился на костыль.

– Я не хочу отвечать на этот вопрос, – решительно сказал я.

Мне представлялось, что это единственный возможный вариант ответа.

Мама уронила голову, и я увидел, как она сложила руки на коленях.

Я понимал, что она пытается прийти в себя, и это меня еще больше напугало. Обычно моя мама не плакала – она улыбалась. Моя мама не заламывала руки – у нее были пальцы пианистки, гибкие и свободные. Моя мама не впадала в уныние перед занавешенным окном – она работала в саду и сажала розовые кусты вдоль дорожки. Моя мама не сморкалась – она отвешивала шуточки. Моей мамы не было сейчас в этой гостиной – она жила. Где-то в другом месте.

Она обернулась. Это все-таки была моя мама. Она плакала, на ней не было лица.

– Иногда мне становится грустно, ничего страшного. Не беспокойся, Мозес, это пройдет. Бывает, вдруг накатывает, – тихо проговорила она.

Я стоял как парализованный и не знал, что ответить. Меня снова накрыло, как только что в машине. Какая-то сила влекла за собой, окунала под воду, кидала с берега на берег. Где-то поднялась огромная волна, и меня подхватило ее водоворотом.

– Вы слишком рано вернулись, – снова заговорила мама, на сей раз тверже и решительнее. – Немедленно отправляйся на кухню. Я хочу, чтобы меня извещали обо всех изменениях, даже если они произошли в последнюю минуту.

Она развернула кресло и увидела кровь у меня на лбу. Лицо исказилось ужасом, она ринулась ко мне.

– Что с тобой случилось? Лоб! И волосы, твоя прическа! А папа где?

Я оттолкнул ее. Внутри была пустота, растерянность.

– Отстань! Не хочу, чтобы меня трогали.

Я бросился к себе, стараясь перемещаться как можно быстрее. Запер изнутри дверь на задвижку. Мама покатилась за мной, и, не будь положение таким печальным, впору было посмеяться над нашей погоней – с костылем и в инвалидной коляске.

Но смеяться не хотелось, я был раздавлен и не знал, что чувствовать.

Мама заколотила в дверь. Нет, открывать ни в коем случае нельзя. Я бросился на кровать. То есть, конечно, это я в своем воображении бросился, а в реальности пришлось сначала прислонить костыль к бортику кровати, аккуратно сесть, вытянув вперед правую ногу, потом развернуть корпус и только после этого уложить ногу на кровать. Все это я проделал в бешеной ярости. Нак бы мне хотелось выкинуть что-нибудь соответствующее степени моего гнева, но даже это было мне недоступно. Пнуть, подпрыгнуть, топнуть… Я мог только размахивать руками, но с костылем и такое было непросто.

Я замер и слушал, как бешено стучит мое сердце – почти так же, как мамины кулаки по деревянной двери. Сегодня я увидел, как она плачет, – рухнула та часть вселенной, где хранилась мамина система, ее принципы, ее правила и ее уравновешенность.

– Мозес, пожалуйста, объясни мне, что происходит! – сказала она, стараясь, чтобы голос прозвучал собранно и строго.

Но я-то свою маму знал, на самом деле она была напугана.

Я продолжал молчать.

– Пожалуйста, впусти меня, – взмолилась она.

Я услышал металлические удары инвалидного кресла в нижнюю часть двери, как будто мама пыталась ворваться в комнату силой. Она стучала негромко, но хватило нескольких секунд, чтобы этот звук стал невыносимым.

– Прекрати! – заорал я.

– Тогда открой дверь! – ответила она.

Стук продолжался – тихий и коварный, как бомба замедленного действия. У меня в голове скрежетало, я продолжал задыхаться, я сложился вдвое, лежа на кровати. Сверху накинул плед, завернулся в него весь, с головы до ног. Я хотел только одного – спрятаться и оказаться в безопасности. Нога по-прежнему нестерпимо болела, как будто там ни с того ни с сего началось воспаление. Я представил себе, что кровать плывет по черной и мутной реке, и передо мной снова возникло мамино лицо в слезах.

Наконец все стихло, и я решил, что мама сдалась и уехала. Утер глаза рукавом и сморкнулся так, что нос чуть не оторвался.

Но спокойствие длилось недолго, потому что тут раздался громкий голос – на сей раз это был отец.

– Мозес, черт возьми, открывай! Ты нас с мамой пугаешь! Да что с тобой такое?!

Он подергал ручку двери. Я был близок к тому, чтобы потерять сознание. Встал с кровати и с трудом потащился в ванную. Надо принять лекарство. В ногу как будто гвозди втыкали, меня охватило ощущение – ложное, но очень отчетливое, – будто нога гниет. Меня лихорадило. Я открыл новую коробку таблеток, проглотил сразу две штуки и запил водой.

– Мозес, я пластырь привез! – крикнул отец. – Впусти меня, надо продезинфицировать лоб!

– Ну уж нет, – пробормотал я. – Пусть льется кровь, пусть там останется корка или шрам, мне плевать!

Я привалился к раковине. Посмотрел на себя в зеркало. Увидел нелепую прическу, виноватое лицо.

Вернувшись в комнату, заметил свой баскетбольный мяч, он прятался в дальнем углу. Я чуть не расплакался. Вспомнил разминку, которую проводил, мы называли ее «восьмерка». Один игрок выходил слева, ведя мяч, а второй выбегал справа. На середине пути левый делал пас правому, и тот бросал. Мяч касался щита и кольца – и проваливался в корзину. В этом упражнении было много воздуха и даже изящества. Как же это было здорово – находиться в спортзале вместе со всеми, и как же было здорово, когда тренер на меня орал, требуя, чтобы я играл пожестче. А еще иногда мы оказывались совсем рядом с девочками-чирлидершами, и до нас доносился запах их духов. Но все это разом оборвалось. Я прикусил щеку, достал придурочный мяч и изо всех сил влепил им в зеркало в ванной. Он был наполовину сдутый, но я не промахнулся – зеркало разлетелось на мелкие кусочки.

За дверью закричала мама.

Чтобы крик прекратился, я все-таки решил ее успокоить и бросил через дверь:

– Все нормально, я в порядке! Только отстаньте!

Мяч, отскочив обратно, прикатился прямо к моей кровати. Что-то должно было произойти. Я впервые в жизни разозлился по-настоящему.

Все из-за страшных чудовищ – обиды и гнева, которые дремлют в каждом из нас и имеют уродскую манеру прятаться где-то посреди нервной системы или даже прямо в самом сердце. Это как инъекция, которую тебе сделали, не спросив разрешения. По-моему, это несправедливо.

Я хотел дотянуться до мяча, сунул руку под кровать, но вместо мяча пальцы коснулись деревянного ящика – я прятал его там уже год. Я подтянул его к себе, снова сел и положил ящик на колени.

Открыл его и с отвращением посмотрел на содержимое. Много-много коробочек – опустевших, необитаемых, зияющих, мертвых. Таблетки – это не более чем прикрытие боли, прикрытие несчастий. Мы глотаем их, чтобы стереть, забыть, оттолкнуть. Глотаем в приступе низкопоклонства перед счастьем, которого (и нам прекрасно это известно) не вернуть, его больше нет.

В дверь по-прежнему стучали. Попеременно – то мать, то отец. Я не хотел отвечать, я надел куртку, взял шарф и шапку, рюкзак, в который сунул телефон, деньги, немного лекарств и свой деревянный ящик.

Вот так. Что сделано, то сделано. Меня вдруг охватило желание набрать воздуха в легкие, выйти из комнаты, из дома, убежать на время от родителей и их вопросов. Убежать даже от себя самого, хоть я и не знал, возможно ли вообще такое.

Я резко распахнул дверь. Оба были передо мной: мать с безумными глазами – я не решился на нее посмотреть – и отец, который, как и я, отвел взгляд. Я двинулся вперед решительным шагом одной ноги, а вторая, понятное дело, потащилась следом. Нет-нет да задумаешься над тем, что наш лексический запас не очень-то адаптирован к нуждам инвалидов.

Я шагнул прочь, я ушел. Опять услышал, как мать пытается меня остановить, но мы были в коридоре, и настичь меня она смогла бы, только прикинувшись мячом для боулинга.

– Пойду прогуляюсь, – просто объявил я.

– Какая прогулка в таком состоянии?! – возмутился отец.

– Папа прав. Останься дома, очень тебя прошу. Нам нужно поговорить.

– Нет, я принял решение. Я ухожу, – ответил я.

Тут ОНИ спросили хором:

– Но куда?

– Мне шестнадцать лет, я не обязан каждый раз отчитываться, куда иду, – огрызнулся я (главным образом потому, что и сам не знал куда).

Я направился к входной двери, чувствуя спиной их взгляды; при этом ноги мои наполнились незнакомой энергией. Ну да, нога у меня, может, усохла и съежилась, но, пожалуй, я стал лучше с ней управляться. Я захлопнул дверь и даже не оглянулся.

День уже в третий раз возвращался к началу – просто голова кругом. А ведь было еще светло, значит, и это пока не всё. С раздраем в душе и с узелком за спиной я зашагал вперед.

Кое-как ковылял я наугад по улицам квартала, абсолютно не понимая, куда иду. Попытался наполнить легкие воздухом и задумался: а не вступил ли я в ту самую фазу противостояния, о которой когда-то без конца твердили родители? Они любили в кругу друзей обсуждать мой подростковый период, считая его чрезвычайно простым. «О нет, он не доставляет нам никаких неудобств, но все это еще впереди!» – говорила мать, изнывая от нетерпения. Мне казалось, она разочарована, что мой кризис переходного возраста всё никак не начнется. Думаю, когда у психоаналитиков под боком тринадцатилетний человек писает в постель, для них это отличная тема для исследования. А если у этого человека еще и имечко вроде моего – вообще супер! Быть родителями мальчика, похожего на газовый баллон, который вот-вот взорвется в камине. М-м-м, вот была бы удача!

Нет, у меня на данный момент были только угробленная нога и сломленный дух, а еще я с ужасом понимал, что постепенно схожу с ума.

В кармане зазвонил телефон, и, ясное дело, я сразу понял, кто это. Я тут же выключил его и убрал обратно. Исходил вдоль и поперек улицы Мобриджа, прошелся мимо баров, шмоточных магазинов, агентств недвижимости, трижды пересек парк: весна оставила там свои прекрасные зеленые следы и готовилась к приходу старшего брата – лета. Посмотрел на уток, посчитал мусорные урны (улицы были почти пустые), несколько минут шел за старичком, который нес пакеты с продуктами, и ни разу не смог его обогнать. Довольно унизительно – ощущать себя самой медленной черепахой среди прочих черепах. Встретил группу девушек, они сидели и красились – и даже не заметили, что я прошелся туда-сюда прямо перед ними четыре раза подряд. Ходить и распушать павлиний хвост, когда ты инвалид с костылем, – занятие довольно бессмысленное.

Я вернулся в парк и сел на скамейку у искусственного пруда. Не самая радостная прогулка в моей жизни. И видок у меня наверняка тот еще. Я вспомнил про деревянный ящик, лежащий в рюкзаке. Достал его и поставил себе на колени. Близился вечер, тени от высоких тополей медленно сгущались в зеленой воде, и рассиживаться здесь было не лучшей идеей. Я провел пальцами по деревянной поверхности ящика. Первую пустую коробочку из-под таблеток я положил в него год назад, в июне. В то время наши с мамой лица были похожи на сырое мясо или на кожуру баклажана. Авария оказалась тяжелой. Мы реально стали уродами. Мама шутя говорила, что ее можно принять за баранью ножку. Постепенно черты наших лиц восстанавливались, раны рубцевались, но мы продолжали глотать таблетки и одну за другой опустошать коробочки. Теперь ящик заполнился, а привкус у меня во рту был все тот же: сине-се-ро-коричневый, горький. Я взглянул на содержимое ящика и залился слезами. Сидел и рыдал, как идиот.

А потом встал на ноги и подошел к зеленому пруду. Я твердо решил: брошу ящик туда. Мне казалось, что только так я смогу двигаться дальше и обо всем забыть. Положил костыль в траву и занес ящик над головой, чтобы швырнуть его в воду. Но отвлекся: сначала закрякала одна утка, потом вторая. А потом началась уже настоящая утиная какофония. Я смотрел, как они шагают друг за дружкой, и не мог оторвать от них взгляд. Это было до жути нелепо. Я – с занесенным над головой ящиком, а рядом эти тупые утки: идут себе и бесцеремонно наступают на костыль. На меня они не обращали никакого внимания, я как будто стал прозрачным.

Я замешкался.

Кря-кря.

Год жизни – в воду.

Кря-кря.

– Да заткнитесь вы! – заорал я.

Под тяжестью ящика и без костыля я начал терять равновесие. Даже кинуть ящик в воду – и то не могу! Я сдался и грустно вернулся к скамейке, а утки всё тянулись одна за другой.

– Кря-кря!

– Ага, давайте, прикалывайтесь, – прошипел я сквозь зубы.

Я замерз, но нельзя же было вот так сразу вернуться домой к родителям. Я обхватил голову руками, уперся локтями в деревянный ящик. День медленно угасал, и я потихоньку околевал. Тут послышались чьи-то шаги, и, скосив глаза, я заметил толстого бомжа: он как будто волок с собой всю свою жизнь – два или три здоровенных пакета, которые, казалось, вот-вот треснут. Я отчетливо расслышал внутри звяканье бутылок.

– Твою налево, чувак! Чего ты так разорался?

Я слегка повернулся в его сторону – да, ко мне действительно обращался тот самый бомж. Я поднял голову и узнал в толстяке Ратсо, обвешанного пластиковыми мешками, как будто он накупил продуктов на семью из семерых человек.

– Ратсо, это ты?

Мне стало стыдно, что я принял его за одного из парковых бродяг.

– Ага, чувак, это я, – ответил он, чуть ли не раскланявшись.

– Ну да, извини, глупый вопрос.

Ратсо мотнул головой – указал на мой лоб.

– Когда будешь в следующий раз выдавливать прыщ, смотри не расколи себе башку!

Я не сразу понял, что он имеет в виду, и ответил тоже не сразу.

– А, это! – сказал я наконец и махнул рукой. – Нет, это не прыщ, это… другое.

– В любом случае ты с ним разобрался.

Я и не осознавал, что, пока я бился головой в отцовской машине, прыщ лопнул. Но мне не терпелось спросить:

– А ты что тут делаешь? Что это за пакеты?

– Это чтобы снять напряжение. Я часто так делаю, – ответил он с довольным видом.

– Ходишь по магазинам, чтобы снять напряжение?

– Ну ты и придурок. У меня нет бабла, чтобы каждый день покупать жратву.

Я перевел взгляд на его странную ношу. Как я ни ломал голову, а все-таки не мог понять, с чего человеку может понадобиться разгуливать с пакетами и что в этом такого веселого.

– Слушай, ты умыться не хочешь? – спросил Ратсо с отвращением. – Вообще-то твоя рожа довольно мерзко выглядит…

Он подошел и оглядел меня повнимательнее:

– Слушай, у тебя тут, похоже, еще и сопли по лицу размазаны. Ты что, ревел?

– Ратсо, отстань, я не хочу с тобой разговаривать. Раз я здесь, значит, мне понадобилось побыть одному, неужели не ясно, – ответил я мрачно.

– В такое время? Тут? Ты хорошо подумал?

– Да! Люблю уединение общественных скамеек, – сказал я, стараясь произвести впечатление абсолютно расслабленного человека.

И продолжил его расспрашивать. Так просто от меня не отделаешься. Но я не для того расспрашивал, чтобы его позлить, а скорее хотел его удержать. Потому что, думаете, весело сидеть одному в парке с тупыми утками, которые над тобой еще и издеваются?

– А ты? Я не знал, что ты живешь в парке. Что у тебя в пакетах? Как будто бутылки?

– Не как будто, а именно бутылки и есть. А это у тебя что за гроб? – спросил он, указав на деревянный ящик.

Кажется, и он тоже не хотел меня отпускать.

– Ничего. Отвали со своими вопросами, – сказал я, почувствовав, что ужасно устал.

– Извини, но тут есть из-за чего забеспокоиться. Калека, притаился тут один вечерком на скамеечке, вокруг копошатся утки – это странно. К тому же я видел, как ты только что хотел бросить эту фигню в воду.

– Да это все из-за уток. Дуры тупые, отвлекли меня.

– А почему ты решил это выбросить?

– Потому что это реально гроб.

Я что-то разоткровенничался. Возможно, Ратсо просто показался мне таким же обозленным, как и я сам, и я решил, что уж он-то меня поймет— или просто промолчит.

– В смысле? Там внутри труп или кости?

– Нет, ну не настолько, – пробормотал я.

– Может, ты опасный тип? Двинутый? – предположил он и смачно харкнул на землю. – А может, просто плакса с разболтанной ногой? – добавил он, чтобы меня спровоцировать.

Я нахмурился. Не хотелось, чтобы во мне опять что-то взорвалось, поэтому я решил не сердиться. В каком-то смысле он был прав. Ведь я уже несколько часов не переставая рыдал и бесцельно бродил туда-сюда. Не в силах внятно и точно все это ему объяснить, я предпочел молча протянуть ему ящик.

Ратсо без долгих раздумий его открыл и так же молча закрыл. По-моему, он понял, в чем тут дело и что это для меня значит. Я угадал по его молчанию. Да мне и не хотелось бы, чтобы он сейчас что-то говорил.

Мы сидели вдвоем у пруда с крякающими утками.

И ничего не говорили.

Вообще-то в этом было что-то утешающее.

Солнце садилось.

Медленно. Кря-кря.

На Мобридж опускались сумерки, и Ратсо начал нервно барабанить по скамейке пальцами. Я чувствовал, что ему не сидится на месте. И не ошибся.

– Так, ладно, с меня хватит этих уток, я валю. Хочешь со мной? У меня кое-какие дела.

– Эм-м, не знаю… – неуверенно ответил я.

– Что, все-таки хочешь выбросить этот свой аптечный гроб?

– Ох… Не знаю… – повторил я.

Ратсо помотал головой, как будто был со мной не согласен.

– А что? – спросил я.

– Тебе надо выбрать Место.

– Какое еще место?

– Да нет же, не место. А Место, – подчеркнул Ратсо твердым голосом.

Я скорчил рожу – мне его слова показались полным бредом.

– Ничего не понимаю. Ты как будто под какой-то наркотой.

– Между нами, это скорее ты похож на наркомана, – ответил Ратсо, кивая на мой деревянный ящик.

Я грустно улыбнулся, ведь он был недалек от истины.

– Я, может, и принимаю кучу таблеток, но я хотя бы не алкоголик! – с издевкой произнес я.

– Да ну? То есть вот что ты обо мне подумал? – спросил Ратсо.

По его лицу пробежала короткая тень – в ту самую секунду, когда он поставил знак вопроса в конце фразы.

– Нуда! – с уверенностью ответил я.

– Пошли, покажу тебе одну штуку, – решительно произнес он.

И тут же рванул куда-то со скоростью пушечного ядра. Это было совершенно неожиданно, но я все-таки попытался за ним угнаться. Мысль остаться одному на скамейке в парке мне совсем разонравилась. Нелепо было бы сидеть и упрямо таращиться на этих чокнутых крякающих уток. Я старался двигаться подостойнее, ну, насколько это было возможно с одной висящей ногой. Приходилось почти бежать, а нога тащилась за мной, как недоразвитый ребенок, который висит на мне и вдобавок играет в лошадки.

Я сильно отставал, поэтому Ратсо задержался на перекрестке, чтобы меня подождать, и громко прокомментировал:

– Да уж, к паралимпийским играм ты пока не готов!

– Ха-ха, как смешно! Я, между прочим, классно играл в баскет… Ну, раньше, – признался я.

– Такой дрищ, как ты? И на какой же ты был позиции?

– Нападающий. Нет, честное слово, у меня здорово получалось. Я вообще спорт любил.

– В баскетболе индейцы самые сильные. Мы – настоящие звери, и вам до нас как до неба. Многие индейцы, которые учатся в университете, становятся чемпионами, – говорил он, а у самого футболка задралась выше пупка.

– Да, я знаю. Но в университет еще поступить надо! – заметил я.

– Это правда, – вздохнул Ратсо. – И потом, кому нужен в команде толстяк вроде меня? – спросил он, закидывая за плечо мой рюкзак.

Он уже и без того волок кучу мешков, а теперь как перышко подхватил мой. Я ему позавидовал. Я бы тоже хотел быть похож на гору, неприступную, огромную и величественную. Но это был не мой случай.

– Ладно, к черту всё, шевели ногами, Сломанный Стебель! – скомандовал он. – Если увидишь урну, скажи. Окей, чувак?

– Эм-м… Хорошо, но зачем? – озадаченно спросил я.

– Мне нужно для коллекции. Подожди-ка, сейчас покажу. Каждый раз что-нибудь попадается. Люди вообще ничего не сортируют. Особенно вот эти, – сказал он, засовывая руку в урну рядом с пивным баром «Последний шанс».

Я ломал голову над тем, что же он оттуда достанет. Тухлый сэндвич, старую жвачку? Нет, ничего подобного. Из урны явились на свет стеклянные бутылки – из-под алкоголя – и отправились к тем, что уже лежали в пакетах.

– Ни для какой это не для коллекции, не пудри мне мозги, – усмехнулся я. – Ты просто деньгами хочешь разжиться…

– Нет, Сломанный Стебель. Это эфемерная коллекция. Настоящие коллекционеры – это люди вроде твоего призрачного дружка, того, с карточками. Зачем ты вообще с ним тусишь?

– А с тобой я зачем тусуюсь? – задал я встречный вопрос, как будто не понимал, о чем он.

Мне совсем не хотелось признаваться в том, что у меня нет друзей моего возраста.

– Так почему ты с ним?

– Слушай, отстань, – ответил я. – Наверное, я с ним потому же, почему и с тобой.

И тут же постарался сменить тему, чтобы не объясняться.

– И что, иногда ты их сам опустошаешь?

– В смысле? – нахмурился Ратсо.

– Ну, время от времени сам выпиваешь то, что в бутылке? Для коллекции?

– Ты придурок или как? Чего ты уперся в этот алкоголь! Нарочно хочешь меня разозлить? Ты достал! Как тогда, с докладом. Это же надо наплести столько тупого бреда!

Он распалялся прямо на глазах. Я даже голову втянул в плечи. В городе понемногу зажигались огни, вспыхивали красные и голубые неоновые лампы. Но были тут и магазины с усталыми вывесками и опущенными металлическими шторами. Все это напоминало пейзаж конца времен – особенно то место, где мы сейчас шли, улица Гранд-Кроссинг с широкими пустынными тротуарами и бесконечным бульваром.

– Я к этой дряни вообще не прикасаюсь, – кричал он. – Никогда!

– Да ладно, это ж не преступление! – попытался я защититься. – Дай вообще, кстати, тебе лет-то сколько? По-моему, ты старше меня.

– Восемнадцать, – рявкнул он. – Но я правда к ней не прикасаюсь.

– Да я же не про наркотики, успокойся.

– У меня свои причины не пить, – объяснил он. – А насчет успокоиться – попробуй успокойся, когда рядом ты! Какой ахинеи про индейские резервации наплел… Это же надо было такое придумать!

– Я ничего не придумывал, просто скопировал статью из интернета.

– Нашел откуда копировать! Да в этих твоих интернетах еще и не такое напишут!

Нет, Ратсо явно был из другого мира. Мне стало ужасно смешно, когда он сказал «в этих твоих интернетах» – как будто вообще не знал, что это такое.

– Ив каком же месте моего доклада ты услышал ахинею? – спросил я.

– Да ведь ты практически ни слова не сказал про бедность. Ну ведь это же бред – рассказывать о всяких там казино, а про это даже не заикнуться. Серьезно! Я просто в шоке от такого.

– Да что ты-то об этом знаешь? – защищался я. – Ну да, ты индеец, но ведь ты живешь в Мобридже. Насколько мне известно, здесь-то не резервация…

– Раньше жил! – воскликнул Ратсо.

– В какой? – спросил я, вытаращив глаза от удивления.

– В Пайн-Ридже, – ответил Ратсо.

– Ничего себе! – воскликнул я.

– Ага. Ничего себе. Ну так что? Ты хоть немного представляешь себе, что там творится?

Мне стало стыдно, потому что хотелось поддержать беседу со знанием дела, но в действительности я, конечно, понятия не имел о том, о чем прочитал целый доклад. Нак и все ученики, я проходил в школе историю, но не запоминал и четверти того, что нам рассказывали. Педагоги с их нравоучительным тоном нас не слишком-то вдохновляют. С интересом их слушают только «светлые головы». Для меня последний год вообще прошел впустую – ни знаний не получил, ни сосредотачиваться не научился. В одно ухо влетало, из другого вылетало, да еще эта дурацкая нога вела себя как огромный рот, полный зубов, которые заглатывают и пожирают все, все буквально.

– Не очень. – Я не знал, что еще сказать.

И все-таки попытался добавить еще пару слов:

– Там у вас, наверное, жестко.

Я старался напустить на себя небрежный вид, но на самом деле был жутко смущен, наверняка было очень заметно, что я понятия не имею, о чем он говорит. Но признаться пришлось.

– Честно говоря, я совсем ничего про это не знаю. Извини, Ратсо. Дело не в том, что мне неинтересно, тем более что это ведь совсем недалеко от нас, – продолжал я, пытаясь как-то загладить вину, – но вот…

– Ты не один такой, – перебил он меня. – Я уехал оттуда полтора года назад. Точнее, меня перевезли.

– Что значит – перевезли?

– Меня переселили, потому что… потому что дальше мне нельзя было там оставаться. Я довольно-таки исключительный случай, обычно нас оставляют там, в нашем собственном дерьме. Я толком и не знаю, почему так вышло. Почему именно мне выпала такая удача?

Он, похоже, и в самом деле не знал ответа – у него даже горло сдавило от волнения.

Ратсо говорил, а сам продолжал методично обшаривать городские мусорки. Видимо, за долгое время у него выработалась четкая методика, потому что действовал он с удивительной скоростью. Тянулся рукой к урне, запускал ее внутрь и тут же не глядя извлекал наружу стеклянную бутылку.

Я подумал: он, наверное, приторговывает стеклотарой, а может, тут что-нибудь еще более странное, типа Кларк Кент/ Супермен[6], раздвоение личности, когда в свободное время подрабатываешь стеклодувом – тогда понятно, откуда у него такая широкая грудная клетка.

Я почувствовал, как на меня накатывает усталость. День выдался еще тот.

Интересно, не идет ли все к тому, что у меня появится новый друг? В последнее время я частенько бывал один, поэтому толком и не помнил, каково это – шататься с товарищем, как не помнил толком и каково это – ходить по-человечески на двух ногах.

Мало того что у меня мог появиться друг, так этот друг, ко всему прочему, был индейцем ростом под два метра, который, судя по всему, торговал стеклотарой, а кроме того, носил футболку с розовой надписью «Мамбо бейби» на черном фоне и штаны, спущенные чуть ли не до колен.

Ратсо знал все мусорки города. Через равные промежутки времени я задавал ему вопрос:

– Эм-м… Так зачем тебе это?

Но он с каким-то недобрым удовлетворением молча шел дальше. Шагал очень быстро и не обращал внимания на мой несчастный черепаший темп. Я немного отставал, и это позволяло мне наблюдать за происходящим как бы со стороны, такой расклад меня вполне устраивал. Хуже нет, когда люди то и дело оглядываются и спрашивают: «Ты в порядке? Успеваешь? Я не слишком быстро иду? Ты скажи, если что, не стесняйся!» Для таких я – то ли вечный пациент, то ли шестнадцатилетний старик. С ними мне всегда хочется идти еще медленнее, просто назло.

Мы шли и шли, и пакеты Ратсо всё больше раздувались. Бутылки звякали друг о друга. Нас трудно было не заметить.

– Да скажи же наконец, зачем тебе это? – спросил я в очередной раз.

– Скоро узнаешь. – Он наконец соизволил ответить. – Давай, забирайся.

Я повертел головой, оглядел горизонт, темную густую тень. Нуда это, интересно, я должен забраться?

И вдруг услышал грохот, как будто кто-то выстрелил в мусорный мешок, набитый пустыми консервными банками. Лишь через несколько секунд до меня дошло, что это Ратсо открыл дверь чего-то отдаленно напоминающего машину. Я такого еще никогда в жизни не видел. Даже в сумерках предмет, на который я смотрел, больше был похож не на обычную машину, а на машину, которую раздавило прессом. Как будто кто-то сдал ее в металлолом. Вид у автомобиля был не менее жуткий, чем звук, с которым открылась его дверь.

– Это «вольво», – счел необходимым пояснить Ратсо.

Я шумно сглотнул и не смог издать ни звука.

– «Вольво»-универсал, – уточнил он. – Модель 1977 года.

– Но как… – все-таки решился я спросить. – Как она до сих пор ездит? И она как бы что, твоя? У тебя есть права?

– Конечно. Она моя, и у меня есть права.

С Ратсо я не знал, чему больше изумляться – этой его машине, не имеющей определенной геометрической формы, или тому факту, что сам он, при его размерах, способен уместиться внутри.

– Но ты не волнуйся, она у меня выносливая! С ней что хочешь можно делать.

Чтобы я убедился в этом своими глазами, он со всей силы долбанул кулаком по капоту «вольво» и только после этого уселся за руль (это доказывало, что, вопреки моим опасениям, он все-таки может втиснуться внутрь). Несколько секунд подряд машина пищала, потом задребезжала, как старое ведро, а после этого с внезапностью злого джинна из керосиновой лампы распахнулся багажник, хотя никто ни на какую кнопку не нажимал. Ратсо сидел невозмутимый и гордый и делал вид, что ничего особенного не происходит. Обе его руки лежали на руле – казалось, он приготовился управлять ультрасовременным седаном класса «А». Я чуть сам в это не поверил.

– А что, э… в смысле… какого она цвета? В темноте не видно, – спросил я, как будто этот вопрос сейчас был важнее всего.

– Да синяя она, синяя. Но, вообще, это как посмотреть, потому что двери-то у нее красные. Все-таки она немало бед пережила. Возраст, знаешь ли.

Казалось, Ратсо говорит о проблемах пищеварения у своей бабушки. Или о чем-то в этом роде. Отчитывается о состоянии здоровья человека.

Не сразу я решился залезть в машину – и не только из-за костыля, который мне сильно мешал, а еще и потому, что меня беспокоил вопрос безопасности. Впрочем, немного поколебавшись, я сказал себе: «А, будь что будет!» – и поддался бессознательному порыву. Да и просто не захотел упускать возможность сесть и дать ноге отдохнуть

– Ну что, прокатимся? – предложил Ратсо.

Я задорно и радостно выкрикнул: «Да!» Думать, размышлять и задаваться вопросами совсем не хотелось. Я сказал себе: пусть это будет вместо послеобеденного сна – передышка, отсрочка – и согласился. Приближаясь к этому раздолбанному корыту, я почувствовал, что проваливаюсь в коматозное состояние, но не то, которое связано со смертью и болью, а то, которое обещает глубокие сны – сны, где нам так хорошо, что не хочется пробуждаться. Иногда со мной такое бывало по ночам: снился сначала отец, потом мать, они встречались на краю обрыва и брались за руки. Я наблюдал, как они гуляют, и небо было не того резкого светлого цвета, от которого режет глаза, а мягкого, глубокого голубого, дул ветерок, мамина юбка свободно развевалась, мама улыбалась, а я, я был у них за спиной, в нескольких метрах, держал под мышкой баскетбольный мяч, на ногах кроссовки, я нормально стоял и видел прямо перед собой родителей, они оглядывались, чтобы убедиться, что я здесь, я махал им и улыбался, лицо мое было гладким и чистым – все, что надо для счастья: никаких прыщей – и я двигался с той скоростью, с какой хотел, я играл в мяч, подбрасывал его в воздух, и ловил, и бросал – все выше и выше, все сильнее и сильнее. Это был мой сон-мечта. Я слышал волны, шум моря, оно накатывало и отступало, пока мяч взлетал и снова падал. Я сам был легким, и все вокруг казалось воздушным, а потом, когда я в очередной раз с неистовой силой подбрасывал мяч, он больше не возвращался, он так и оставался висеть высоко в небе, и я не понимал, что происходит. Родители прерывали прогулку, они оглядывались, говорили мне что-то, но я их не слышал, по-моему, они кричали, лицо отца искажала ярость, а у матери на губах застывала улыбка, как будто кто-то ее туда приклеил. Они махали мне руками, но я не мог произнести ни слова. Сон, где мне было так хорошо, что лучше и быть не может, превращался в нечто черное и чудовищное. Это был мой кошмар. Мяч мрачным знамением падал обратно с небес, меня охватывал ужас, мяч оказывался у меня в руках, и тогда я решал швырнуть его с обрыва в море, чтобы забыть о том, как он только что висел в небе. Мне вдруг больше не хотелось к нему прикасаться. Родители бросались за мячом: не знаю почему, но им приходило в голову бежать за ним, как будто это очень важно – во что бы то ни стало его спасти; они сворачивали, прыгали с обрыва и падали в море. И больше я их не видел. Я был теперь один, волны внизу отступали и снова накатывали, отступали и накатывали, бесконечно, и вот исчезало все, кроме моего шумного дыхания и твердого синего неба у меня над головой. Вокруг не было никого, только я один – стоял и плакал. Я просыпался и обнаруживал, что подушка вся мокрая. Это был мой кошмар. Он отступал и снова накатывал. Бесконечно. Каждую ночь.

Мне редко снились сны, в которых все было хорошо, легко и радостно.

Так что сесть в машину, давно потерявшую сходство с настоящим автомобилем, – почему бы и нет?

– Только веди медленно! – приказал я Ратсо.

В ответ он пробормотал что-то, чего я не смог разобрать. Тем более что говорил он сгорбившись и навалившись на руль.

– Что? Что ты бормочешь? – переспросил я.

– Говорю, что быстро она все равно не разгонится.

– Как так?

– Выше определенной скорости она ехать не может, – ответил Ратсо, пожимая плечами. – Но ведь нам плевать, правда? Главное, едет!

– И какой у нее максимум?

Он опять что-то буркнул, я не понял, что именно. И снова попросил его повторить.

– Максимум – семьдесят километров в час. На сегодня это не проблема, мы все равно дальше центра не поедем. А вот завтра мне предстоит дорога подлиннее.

Меня обрадовала новость о том, что эта колымага перемещается со скоростью улитки, и я со спокойной душой разместился в пассажирском кресле «вольво»-универсала. Костыль пристроил сбоку, отыскал ремень безопасности, который сначала показался мне просто каким-то обрывком, но потом я понял, что он держится на странном хлипком штырьке. Я ни слова не сказал, просто попытался пристегнуться. Мы были одни на Третьей улице Мобриджа, огни продолжали мигать: немного электрического синего, немного красного, и прямо нам в глаза. Часть неоновых букв не горела, и это придавало магазинам незавершенный вид, а может, просто они говорили на собственном, им одним понятном языке: «Магаин» вместо «Магазин», «Киги» вместо «Книги», «Бр» вместо «Бар». Была какая-то поэзия в этих искалеченных, надломленных словах, по-прежнему, несмотря ни на что, мигавших во тьме. Я запечатлел в памяти электрический свет, и его подмигивание, и эту задумчивую ночь. Иногда бывает очень даже полезно оказаться среди таких вот мест – подпорченных, заброшенных, несовершенных. Мы и сами мало чем от них отличались – тоже нагоняли тоску. И нас тоже было легко заметить в темноте.

Ратсо отвез меня на окраину. Мы оказались в нескольких километрах от центра. Говорить не хотелось, мы оба молчали. Просто опустили стекла на передних дверях «вольво» и катились. Ну, точнее, сначала Ратсо пришлось выйти из машины, чтобы помочь мне открыть дверь, потому что после первой попытки дверная ручка осталась у меня в руках. И в целом это не слишком напоминало сцену из голливудского фильма, где герои бесшумно мчатся в лучах заходящего солнца и их волосы развеваются на ветру… Но ничего, это было только начало. Начало перемен. Я этого хотел.

Машина с визгом миновала казино «Гранд Ривер» и краеведческий музей и затормозила у городской больницы. Не хотелось угадывать в этом символ или знак судьбы. Хотя тут было от чего прийти в отчаяние. Я закрыл глаза и попытался отогнать плохие воспоминания. А потом попросил Ратсо прибавить скорости.

– Тебя не поймешь, – возмутился он. – То помедленнее, то побыстрее… Где логика? И потом, побыстрее я все равно не могу, это максимальная мощность.

Я не ответил. Моя бабушка Шарли с легкостью обошла бы нас на своем велосипеде, вздумай мы устроить гонки. Но это не имело никакого значения, потому что мне было очень хорошо. Видимо, помятый человек в помятой машине – это такое магическое уравнение.

Мы миновали поле для гольфа, а потом выехали из города и отправились к озеру. В озере Оахе полно рыбы. Каждый год здесь проводят большие соревнования по рыбной ловле – смотрят, кто поймает самую здоровенную чавычу, самую крупную щуку, бриля или даже просто малоротого окуня.

Должен сказать, что название «малоротый» напрочь не соответствует действительности, потому что рты у этих рыбешек ужасающие, чудовищные, кошмарные. Чтобы описать мои ощущения по поводу малоротых, требуется не меньше трех прилагательных. Как представлю себе, что эти зверюги плавают в озере Оахе, меня прямо дрожь пробирает и уже как-то не выходит насладиться красотой воды и ее спокойствием. Вижу одних только рыб, которыми кишит озеро, такие «Мини-челюсти», новая версия фильма ужасов на Оахе, водохранилище реки Миссури. Короче, мы направлялись к озеру, и это меня уже совсем не радовало.

Было почти девять вечера, солнце окончательно село, но небо озарилось восхитительным темно-синим свечением, сквозь которое пробивались лучи нескольких ранних звезд. По озеру гонял свежий ветер, он раскачивал редкие тополя и морщинил поверхность воды.

– Здесь неподалеку есть небольшой ангар, – объявил Ратсо. – Нам туда.

– Ладно, – машинально отозвался я.

Я внушил себе, что все закончится хорошо и происходящее абсолютно нормально.

Конечно, сохранять эту уверенность было непросто. Но возвращаться домой совсем не хотелось. По крайней мере пока. Я прекрасно представлял себе, в каком состоянии сейчас родители, и, конечно, сознавал, что они с ума сходят от беспокойства. И в то же время они ведь меня знают. По крайней мере, я так думаю… Ведь должны же родители приложить хоть немного усилий, чтобы объяснить себе поступки собственного ребенка. А уж родители-психоаналитики, которые специализируются на поведении подростков, – и подавно.

Жестянка Ратсо остановилась у крошечного освещенного ангара. Перед зданием имелся пологий бетонный скат. Когда я поставил на него ногу, под ботинком захрустело, как будто земля здесь была усыпана песком или стеклом.

Прежде чем выбраться наружу, я отправил СМС матери: «Мне лучше». Пусть не беспокоится.

Ратсо открыл багажник и достал оттуда множество мешков – всё, что насобирал за время нашей прогулки по городу и до нее. Я стоял, прислонившись к машине, и наблюдал за ним. Он вынул из мешков десятки бутылок из-под пива, виски, вина и даже из-под водки. Все они были пустые. Я чувствовал, что уверенно стою на волне и она несет меня куда-то, сам не знаю куда.

– Это такое как бы мое место, – поделился Ратсо. – Точнее, Мое Место, – поправился он.

Я кивнул.

– Ты часто сюда приезжаешь?

– Не меньше пары раз в неделю. Но в этом же нет ничего противозаконного? Люди, у которых я живу, в курсе дела и не возражают. «Раз тебе это в радость», так они говорят. Помогли заплатить за тачку и вообще очень ко мне добры.

На слове «добры» он пожал плечами, как будто это было что-то за пределами его понимания. Да оно и прозвучало в его устах как некая аномалия.

– Даже не стали орать, когда меня отчислили из той школы. Я прямо обалдел. Они старые. На ужин обязательно кормят меня овощами, понимаешь, о чем я? Носят тапочки и каждый вечер смотрят игру «Верная цена». Они лучше всех угадывают цену. 0 точностью до доллара определяют, сколько стоят пылесосы, тостеры и всякие такие штуки, каких я себе и вообразить не мог, типа миксера, который одновременно еще и фен! По утрам старуха готовит мне завтрак с вареньем, прикинь! – признался он, явно удивленный таким обхождением.

Я хотел было сказать ему, что вообще-то варенье – неотъемлемая часть того, что называется как бы нормальной жизнью, но сдержался.

– Как их зовут? – спросил я.

– Старик и старуха, – спокойно ответил Ратсо.

– Нет, ну а по имени-то как?

– А, это я не знаю. Старик и старуха. Мне так нравится, им подходит.

– Да ладно! Наверное, им было бы приятнее, если бы ты называл их по имени, тебе не кажется?

– Нет, не кажется. Они довольны, когда я с ними так. Они нормальные, никогда на меня не сердятся. Даже когда я делаю всякое… Ну, всякие тупые вещи, со злости. Это у них такая застарелая привычка – брать к себе ребят вроде меня.

– Давно ты у них живешь?

– Полтора года, – ответил Ратсо, откашлявшись.

Из левого кармана джинсов донесся короткий сигнал. Телефон. Наверняка это был ответ от матери, но я не хотел сразу читать сообщение.

– Поможешь? – спросил Ратсо, протягивая мне один из пакетов.

– Ладно, а что надо делать?

– Расставляй бутылки на земле, плотно друг к другу.

– Надеюсь, ты стрелять в них не будешь? Потому что я этого не люблю, сразу тебе скажу. Мне это не интересно. Я уж лучше назад поеду, пусть даже к этим тупым уткам, – предупредил я его.

– Чего? Ты совсем, что ли? Не буду я стрелять. Просто расставь их на земле, в четырех метрах от стены, и все.

Я понимал, что Ратсо вряд ли осознаёт, насколько для меня опасно подобное упражнение. С таким же успехом можно было попросить меня оторвать себе ногу. Типа: «Заберитесь вот в этот плетеный сундук и что хотите сделайте, только чтобы ничего не торчало».

Я прислонил костыль к дверце машины, с трудом нагнулся к крайнему пакету и стал одну за другой вынимать оттуда бутылки. Я как будто снова оказался на тренировке по баскетболу, когда тренер заставлял нас выполнять упражнения, казавшиеся мне беспредельно трудными, – отжимания, пресс, растяжка. Я помню, как ужасно страдал тогда, но теперь многое отдал бы за то, чтобы снова пережить это ощущение. Есть виды страданий, непохожие на другие, потому что они почти прекрасны. Как бы мне хотелось снова испытать муки из прошлого!

– Так, ну а дальше? – спросил я, не скрывая беспокойства.

– Подожди две секунды. Мне надо подготовиться.

– Ну почему ты сразу не можешь объяснить? Меня это бесит!

– А вот как раз и успокоишься! Это для того и нужно.

Я бросил на него свирепый взгляд.

Ратсо выстроил линию из пустых бутылок длиной в несколько метров. Как будто создавал перформанс в духе современного искусства.

– Сейчас покажу тебе ритуальный танец индейцев, – объявил он. – Это как пляска дождя* – когда вызывают дождь, чтобы получить хороший урожай. Понимаешь? Только у меня это называется пляска бутылки. Сначала чертишь руками полукруг и соединяешь ладони над головой. Потом молишься и начинаешь бегать вокруг бутылок, размахивать вот так руками и взывать к небу.

Изумленно вытаращив глаза, я повторил за ним движения. Полукруг руками дался мне с трудом, я потерял равновесие и чуть не упал.

С тех пор как я познакомился с Ратсо, со мной происходили какие-то непонятные вещи, но, как ни странно, меня это устраивало. Только вот что же, интересно, можно вызвать, если бегать вокруг бутылок?

Ратсо резко остановился, посмотрел на меня с хитрым прищуром и вдруг согнулся пополам и зашелся от хохота.

– Ты во что угодно поверишь, ха-ха-ха! Пляска бутылки! И ты правда поверил? С ума сойти! Видел бы ты себя!

Он смеялся надо мной, а я так и стоял: ладони сложены над головой, нога болтается как неприкаянная. История про пляску бутылки была такой нелепой, что от удивления я и в самом деле ему поверил. И опять выставил себя полным идиотом.

– Черт, Ратсо, нуты придурок! Что за бред! – воскликнул я в бешенстве.

– Но ведь ты смог отложить свою палочку, чтобы станцевать мой танец!

– Если тебе так хотелось выставить меня дураком, мог бы придумать что-нибудь поумнее!

– Да ладно тебе! Ну-ка возьми, – сказал он, протягивая мне пустую бутылку. – Это Мое Место. Я бы тебя сюда не привез, если бы это было просто… если бы мне просто захотелось над тобой приколоться.

Издали доносились шум озера, плеск воды и ветер, перебирающий стебли травы. Вроде бы ничего особенного, а мне опять становилось хорошо. Может, от слов Ратсо о том, что он сюда часто приезжает. Здесь повсюду чувствовались его незримые следы. В воздухе и на земле.

Несмотря на пляску бутылки, я продолжал ощущать между нами некую связь. Легкие обиды дружбы не портят. А даже наоборот – помогают, вот что странно.

Я стоял лицом к озеру, погрузившись в свои мысли, и тут услышал звон разбитого стекла. В первую секунду я подумал, что это мой костыль упал на бутылки, но, обернувшись, увидел, как Ратсо медленно и методично подхватывает с земли бутылки – одну за другой – и швыряет их об стену. И каждый раз, запуская очередную бутылку, издает воинственный клич. Все это происходило на безумной скорости, как будто это были уже не бутылки, а боевые снаряды. Казалось, в них прячется вся злоба мира и избавиться от нее можно лишь расколотив вдребезги.

– Ты тоже давай! – крикнул он мне. – Оттянись!

Ратсо продолжал методично пуляться бутылками, и они разбивались вдребезги.

Звон стекла вперемешку с воплями Ратсо соединялись в удивительную симфонию. Из сотен ударов осколков о бетон складывалась мозаика – яростная, сильная и печальная. Все сразу. В этом было что-то потрясающе притягательное.

– Ну, давай тоже! – повторил Ратсо.

Я подхватил с земли одну из бутылок, пивную, и изо всех сил швырнул ею в стену.

– Когда бросаешь, надо одновременно орать, – подсказал Ратсо.

Я снова нагнулся и сделал то же самое. Ощущение и вправду было классное. Как будто всю свою ярость отправляешь в бетон. И все вокруг превращаешь в разноцветные осколки.

Ратсо двигался гораздо быстрее меня. Он швырял бутылки одну за другой, без передышек, и крики у него каждый раз звучали по-разному, как будто перемещались по нотному стану. Одни звучали высоко, другие – пониже. Иногда он, явно с трудом сдерживаясь, делал перерыв.

Я мельком взглянул на его лицо: глаза блестели, как будто он плакал. Я не знал, что еще такое вышвыривает он вместе с этими бутылками, но, похоже, это было нечто очень злое и печальное.

– Здорово, скажи? – крикнул Ратсо, хватая последнюю бутылку.

Мне показалось, что, прежде чем бросить ее в стену, он сложил руки как для молитвы. Он закрыл глаза. И вот последняя бутылка из-под пива тоже разбита, и последние осколки ярости Ратсо валяются на земле. Маленький ангар был слабо освещен, и картина стала казаться совсем уж нереальной: шумное дыхание, осколки стекла, рассыпанные по бетону. Я на минуту прислонился к «вольво», чтобы перевести дух, и спросил:

– Как ты это придумал?

И тут же почувствовал, что Ратсо от моего вопроса стало не по себе: он сгорбил плечи, опустил глаза.

– Не хочу об этом говорить, – ответил он. – Но мы еще не закончили, это только начало!

Он снова был полон энтузиазма.

– Чего?! – испугался я. – У тебя в багажнике еще бутылки?

– Нет. Подожди секунду.

Он порылся в багажнике и вытащил оттуда пару садовых перчаток, что подтверждало мою догадку: Ратсо если и не реальный псих, то, несомненно, слегка двинутый тип из тех, кто считает, что живет один на своей собственной планете. А поскольку и у меня тоже была такая планета, это усиливало наше с ним странное родство.

– На-ка, возьми левую, – предложил он, протягивая мне одну из перчаток.

Мы надели каждый по перчатке и принялись подбирать с земли осколки стекла, которыми тут все было усеяно, и ссыпать их в большое пластиковое ведро.

– Постарайся не пропускать самые мелкие, я такие больше всего люблю, – попросил Ратсо.

Я по привычке послушался, хотя понятия не имел, для чего мы это делаем. Я как будто сидел себе в лодочке, и она плыла по воле ветра. Все в моей жизни зависело от случая, от дуновения, от безбрежности океанского масштаба. Я дрейфовал среди Тихого или среди Атлантического, плевать, какого из них, – просто плыл вперед, качался на волне, и мне это нравилось.

Ратсо с головой погрузился в работу, это видно было по глазам, по наморщенному лбу. Он рассматривал осколки так пристально, как ювелир вглядывается в бриллианты. Прикидывал вес на ладони или подносил к лампочке, чтобы полюбоваться расцветкой. Перебирал, сортировал, выискивал, отбрасывал, отбирал и время от времени говорил мне:

– Ага, вот этот годится.

– Нет, этот не нужен.

– Эй, этот не выбрасывай, он хороший.

Я безропотно повиновался. Видно было, что это для него так же важно, как карточки для Колина. У меня было ощущение, будто я снова оказался ведром и совочком на берегу моря и собираю ракушки: желтые, голубоватые, янтарные, в крапинку, много-много, целую коллекцию, – чтобы хранить и любоваться. Заглянуть бы сейчас в будущее и узнать, происходит ли со мной в данную минуту нечто такое, что станет потом приятным и незабываемым воспоминанием. Хотелось бы, чтобы так…

– Ладно, надо двигать, – вдруг скомандовал Ратсо.

– А куда мы? – спросил я, машинально шагнув к машине.

– Нет, Сломанный Стебель. Не на корыте. Пойдем пешком на озеро.

– Мы уже и так на озере, – напомнил я.

– Пока нет, мы просто рядом, – объяснил он. – А я нашел тут одно потрясающее место, где озеро превращает осколки в гладкие стеклышки. На севере образуется особое течение, не знаю, как такое возможно, но оно реально работает. Ну, это типа как море стачивает камни в песок. Вода постоянно движется и полирует стекло в драгоценные камни, понимаешь? Некоторые там лежат уже год! Вот посмотришь, какие они красивые! А ведь это всего лишь озеро, чувак!

– Чего? Ну да, может, – неуверенно произнес я.

Ратсо явно огорчило, что я не выразил восторга. Но просто он то и дело заставал меня врасплох, и я не успевал сразу подобрать подходящую реакцию. Ратсо от нетерпения чуть ли не подпрыгивал, он весь так и сиял, и я понял, что просто не могу отказаться с ним туда пойти. Хотя ужасно боялся, что поскользнусь в траве и сломаю себе еще и шею.

Несколько минут спустя мы стояли у самой воды. Я не упал, даже ни разу не оступился. Спускаться оказалось легко.

Мне доставило удовольствие это слово: «легко». Никто не отдает себе отчета в том, насколько это прекрасное слово, потому что большинство забывает, что оно на самом деле означает. Чтобы по-настоящему понимать слова, их нужно испытать на себе.

Ратсо притащил с собой ведро осколков и назначил меня ответственным за пестик и ступку. (Кстати, это совсем не тот пестик у цветов, про который говорят на ботанике.) Мы шли по линии света, начерченной огромным фонариком – его нес Ратсо. Я слушал, как спит природа. И я это по-настоящему слышал: и птиц, и рыб, и как растет трава, и как дует ветер; как все замерло, застыло, отдыхает. Я наблюдал тишину и крошечные камешки в воде – они так и сияли, довольные своей гладкостью и блеском. Ратсо указал пальцем куда-то, где было еще темнее.

– Вон, видишь? Это там. Проходит немного времени, и течение возвращает осколки, которые я в него высыпал. Получается такое как бы природное сито. Остается только нагнуться и их подобрать. Так что у меня, типа, тоже есть коллекция, – смущенно заметил он.

Заинтригованный, я посмотрел туда, куда он показывал. Вода в озере была почти прозрачной, и в свете луны я увидел несметное количество звезд, они качались в водных кроватях, будто сам Млечный Путь стал рекой и потек по лунному руслу. Я стоял посреди опрокинутого неба. Маленькие гладкие стеклышки были такими красивыми и хрупкими. Благодаря усилиям Ратсо они выглядели изысканными и даже драгоценными. Хотя с ним самим это ну никак не вязалось: Липкий Медведь превращает обыкновенный мусор в хрупкие прекрасные самоцветы.

– Сегодня великий вечер, я наконец-то их соберу! Целый год ждал. Это для моей сестры, завтра у нее праздник. Поеду к ней и подарю их.

Я немного подумал и ответил:

– Это очень красивый подарок – думаю, она будет рада. Да точно будет рада!

В ответ на мой энтузиазм Ратсо лишь неуверенно пожал плечами. Для него это было какое-то тяжелое послание из прошлого, и я не смог его расшифровать. Мне показалось, он немного смущен и как будто потерян.

– Да, это ее праздник, и я наконец-то ее увижу.

– Она в Пайн-Ридже?

– Да, там.

– А как ее зовут?

– Дасти Роуз Джампинг Игл.

– Ого, ну и имечко! По-моему, оно… сверкает. Да, точно, сверкает, – поделился я своим ощущением.

– Это самое красивое имя из всех, какие только давали людям в нашей общине, и досталось оно именно ей, – со вздохом произнес он. – Слушай, можешь подать мне банку, вон ту, у тебя за спиной? С красивой крышкой.

Я протянул ему банку; казалось, он вот-вот расплачется.

– Да, моя сестра – звезда, – проговорил он очень тихо.

Мне показалось, что он как-то уж слишком торжественно отзывается о сестре, но, вглядевшись в его лицо, понял, что он просто не может говорить о ней по-другому. И тут Ратсо вдруг решил сменить тему и воскликнул с самым небрежным видом:

– Эй! Сломанный Стебель, только не напридумывай себе всякого! Это не какая-нибудь там индейская традиция. Это я сам. Лично моя затея. Больше никто из индейцев не шлифует камни и не делает ничего вроде этого.

– Ну понятно, ты открываешь ювелирную лавку! – пошутил я.

Ратсо ничего не ответил, только хитро улыбнулся. И вдруг ТИХО спросил:

– Скажи, а ты не хочешь завтра поехать со мной? Провели бы там выходные. На машине – часов пять в одну сторону.

– Ты хочешь, чтобы я с тобой поехал в Пайн-Ридж?

– Да, я вроде именно так и сказал. А ты бы хоть немного освежил свои несуществующие знания об индейцах лакота.

И мне составил бы компанию. Я… я был бы тебе благодарен, – неохотно добавил он.

– С какой стати?

– Ни с какой, просто так. Чтобы сыграть в баскетбол, например. Чтобы найти Твое Место, – сказал он и подмигнул.

– И отполированные стеклышки ты тоже с собой возьмешь?

– Ну конечно, и старики мои не против. Осталось только с твоими договориться.

– С моими стариками? – спросил я.

– Нет, со стариками твоего соседа, – фыркнул Ратсо. – Ну конечно же, с твоими, дурень! Их все-таки надо предупредить, не считаешь?

– Да-да, конечно, – пробормотал я, разволновавшись: вспомнил, что скоро ведь и в самом деле придется увидеться с родителями.

Пока Ратсо вынимал отполированные стеклышки из углубления у самого берега, я смотрел на горизонт: огни Мобриджа сверкали вдали подобно крошечным звездочкам, которые спустились, пожалуй, чересчур близко к Земле. Достаточно было протянуть руку, чтобы схватить две-три, только вот сам-то я был слишком далеко от них и слишком мал, слишком слаб и изможден.

Перед глазами мелькнула ночная бабочка и тяжело полетела над озером. Я лучом фонарика проследил за ее полетом. Вот она опустилась на веточку, торчащую из воды. Это была огромная пяденица, с непропорционально крупным телом и крошечными крылышками. Я смотрел, как она дрожит, как вздрагивают ее красно-черные крылья. Она вся была как-то разболтана, будто кто-то слепил ее тело из двух частей, не подумав о пропорциях. Она с усилием пыталась рвануть вперед и гудела так, словно хочет завести мотор. Вдруг пяденица вздрогнула особенно сильно, чуть не взорвалась, и тут-то ей наконец удалось взлететь. Крылья распушились, каку птицы. Она полетела над водой, преодолела несколько метров, тело постепенно теряло высоту, потом в отчаянии снова ее набирало, и наконец намокшие крылья потянули бабочку вниз, и она медленно утонула у меня на глазах, тихо, без малейшего всплеска. По спине пробежала дрожь, и я потихоньку двинулся обратно к машине. Что ж, решено. Я еду в Пайн-Ридж.

Ратсо проводил меня до дома. Было уже очень поздно, я совершенно выбился из сил. Целый год так не уставал.

– Ничего себе, в крутом ты райончике разместился! – воскликнул он, когда машина свернула на нашу улицу. – Видал домишки? Твой который?

– Белый с голубым крылечком, вон там! – указал я.

Наш район и в самом деле состоял сплошь из белых величественных особняков. Повсюду росли деревья и цветы, лужайки были идеально подстрижены, везде царили ровные линии, прямые углы и округлые края – ничего нигде не торчало. Я всегда жил здесь и, поскольку видел эти места каждый день, не очень-то понимал, как наш район выглядит со стороны. Подобная разновидность слепоты развивается под влиянием времени, привычки, бессознательности и, конечно, наивности.

Нам в нашем несчастье крупно повезло. Катастрофа произвела на свет двух инвалидов, но мы были богаты, и это смягчило удар.

– По-моему, там за окном кто-то ждет, – предупредил меня Ратсо.

– Ясное дело, – вздохнул я, – мать.

Едва я произнес эти слова, как она появилась на крыльце. При виде мамы сердце у меня упало. Мне хотелось и остаться на месте, и броситься к ней. От этих противоречивых чувств было нестерпимо больно. Вот бы можно было ничего не выбирать, а просто вечно жить, укутавшись в шерстяное одеяло.

– Слушай, твоя мать что, в инвалидном кресле? – удивился Ратсо.

Я секунду подумал.

– Да, – наконец выдавил я из себя. – Причем по моей вине, если хочешь знать.

Я с вызовом посмотрел Ратсо прямо в глаза. Пусть сбежит от меня, если хочет. Или скажет какую-нибудь гадость, потребует подробностей, начнет расспрашивать. Но он и бровью не повел. Как и в тот раз, когда увидел пустые коробки из-под таблеток в деревянном ящике и ничего не сказал.

– Завтра встречаемся ровно в восемь, – просто сообщил он. – Буду ждать на этом самом месте. Не опаздывай. И еще, слушай, может, захватишь с собой немного жратвы? И спальные мешки, если есть.

Я кивнул и вышел из синей «вольво». Я чувствовал, что мама за мной наблюдает. Я не спешил, она все равно, наверное, ждет этого момента уже несколько часов. И что же мне ей рассказать? Что я околачивался у пруда с утками, подумывая избавиться от своего чересчур громоздкого прошлого? Рылся в мусорных ведрах? Бил бутылки из-под спиртного о стену ангара? Занимался выдуманной бижутерией? Видел, как умерла бабочка?

Мама, которая только и думает что о переходном возрасте и моей реабилитации, наверняка пришла бы от всего этого в ужас.

У меня за спиной что-то взвизгнуло – это Ратсо поехал домой. Я был в нескольких метрах от двери, но лица матери вычислить не мог. Это как уравнение с двумя неизвестными. А ведь я не так уж плох в математике. Все учителя в этом единодушны.

Я склонил голову и взялся за ручки маминого кресла, чтобы вкатить ее в дом. Отец тоже ждал меня, сидя на диване в гостиной, нога на ногу, на коленях журнал, как в зале ожидания. Вот только статья перед ним была раскрыта вверх ногами, так что он вряд ли ее читал. Он заговорил первым.

– Может быть, объяснишь, что происходит?

– Я не знаю… – пробормотал я.

– Тебя не было дома шесть часов и тебе нечего нам сказать? – спросила мама, огорченная, но вроде не сердитая.

В пространстве комнаты не ощущалось ни злости, ни рассерженности. Только вопросительные знаки сыпались с потолка. Я не знал, как объяснить свой поступок. Попытался напустить на себя веселый вид, но на самом деле хотелось плакать – слишком много эмоций накопилось за день.

Я еще не вполне осознал обстоятельства аварии – я чем-то там помахал, какой-то дурацкой штукой, помахал перед глазами у матери, вот что я сделал, всего-то и делов, какой-то штукой, ерундой, гаджетом, тупизной, которую мне просто для смеха захотелось ей показать, захотелось помахать этой чушью у нее перед глазами. Как такое расскажешь? Ведь слова – это часто всего-навсего бездарные идиоты. Мама отвлеклась и резко вильнула влево. Движение на дороге в тот день было плотным, мы ехали к папе, который отправился проведать своего брата. Встречная машина на сумасшедшей скорости врезалась в нас. Мы полностью приняли удар на себя, с другим водителем, к счастью, ничего не случилось – кроме материального ущерба. И вот результат. Как можно признаться в подобном: «Я больше не могу ходить, потому что идиот сын потряс у меня перед глазами дурацким гаджетом»?

Какой я идиот, ну какой же я идиот.

– Мы с отцом сегодня много думали. Нам нужно поговорить. Сегодня все пошло вразнос. Твои реакции, наши. Надо собрать все это в кучу и обсудить. Втроем.

– И перестать вести себя как страусы! – добавил отец.

Я сказал: страусы-то тут при чем, но отец возмутился:

– Да ни при чем, Мозес! Это просто такое выражение. Не надо прятать голову в песок, вот что оно означает.

Я почувствовал, что слишком туго соображаю. Видно, чересчур устал, чтобы поддерживать беседу, хотя внутренне был страшно благодарен родителям за то, что они решили высказать мне всё напрямую. Голова разболелась. Перед глазами мелькало всякое: прыщи, панды, взгляд Колина, футболка Ратсо, его походка, его упрямство и самодостаточность, мать, которая плачет, отец, который колотит по рулю, – всего было так много, все было так ярко и от всего так щемило сердце. Слишком много, слишком ярко, слишком щемяще. Меня будто бросили в шейкер с эмоциями. И я объявил, даже не успев заново набрать воздуха в легкие:

– У меня появился друг, и я хотел бы уехать с ним на выходные. Мне бы хотелось, чтобы вы дали мне на это разрешение, а потом, обещаю, мы сможем поговорить и обсудить страусов. Я обязательно буду осторожен. Это очень важно, я не знаю, как вам объяснить, насколько это для меня важно. Я должен поехать. Мы проведем выходные у его сестры. У нее день рождения, и я думаю, все пройдет хорошо. Он говорит, что она похожа на звезду.

И тут я по-дурацки разрыдался, как будто произнес самую нереально печальную фразу за всю свою жизнь.

После напряженных переговоров, то есть целого часа споров и обещаний, родители разрешили мне поехать. Это было невероятно, я не мог в себя прийти от удивления. Мне пришлось объяснить, с кем я еду, – это показалось мне вполне естественным. Я рассказал про Ратсо, про резервацию Пайн-Ридж, про его сестру и про шлифованные стекла. Рассказывая, я все больше и больше воодушевлялся, и идея мне самому казалась все гениальнее. Думаю, родителей сломал мой энтузиазм. Мне не терпелось пуститься в путь.

Я, в свою очередь, пообещал им приблизительно все, что только может пообещать обеспокоенным родителям-психоаналитикам мальчик-инвалид шестнадцати лет. Могу лишь сказать, что список был длинный, почти бесконечный. Никогда не выключать мобильный телефон, звонить через каждые четыре часа, никуда не ходить с незнакомцами, беречь себя и еще раз беречь себя, ах да, чуть не забыл: беречь себя, нормально питаться, регулярно пить воду, принимать лекарства и помнить о ноге.

Говорила со мной по большей части мама, но я поглядывал на отца: вид у него был встревоженный, и все же в глазах что-то изменилось. Он снова на меня смотрел.

Конечно, мне пришлось опустить рассказ о техническом состоянии автомобиля Ратсо, этого они бы точно не вынесли.

– Мы тебе доверяем. Будь осторожен, пристегивай ремень, – сказал отец и торопливо поцеловал меня в щеку.

Меня пронзило электрическим разрядом, потому что одновременно с довольно сухим поцелуем он заодно сжал мне рукой плечо. Он никогда еще так не делал, и меня это взволновало.

Он ушел спать, а я остался с мамой, она помогла мне собрать вещи для поездки. Она хотела сама обо всем позаботиться и была, как обычно, очень внимательна и нежна.

Даже решила уложить меня в постель. Я не стал возражать, она ведь дала согласие на завтрашнюю поездку, но все равно почувствовал себя неловко. Она как будто принимала меня за малыша.

– Не забывай про телефон и лекарства, обещаешь? – снова и снова повторяла мама.

– Обещаю… Мам?

– Да, что?

– Знаешь, мне нравится, когда ты плачешь. Ну, то есть нет… – Я осекся. – Не в том смысле, что мне нравится видеть, как ты плачешь, а в том, что это… это нормально. Я бы на твоем месте… я бы, наверное… Думаю, я бы ревел целыми днями.

Глаза ее блеснули, и она погасила мне свет, как в детстве.

Теперь, когда я улегся, тот факт, что родители меня отпустили, стал казаться мне еще более невероятным.

Уснуть никак не удавалось, и пришлось раза четыре сходить в туалет, чтобы наконец успокоиться.

На следующее утро с улицы донесся сигнал «вольво». Ратсо явился точно в назначенное время. Если честно, я бы его все равно не пропустил – торчал у окна как приклеенный. Поджидал его приезда уже минут тридцать, не меньше. Родители еще спали. Ну или, по крайней мере, делали вид, что спят. Ясное дело, каждому из нас хотелось избежать прощальных похлопываний по спине и бесконечно повторяющихся фраз: «Хороших выходных, береги себя. И обязательно звони».

Я потянулся за рюкзаком, но в последнюю секунду бросил беглый взгляд в сад. Качели мягко покачивались под величавым сводом утреннего неба. Мне послышался короткий смешок, как будто рассмеялся маленький мальчик, но это была всего лишь птица, сидящая на ветке сливы. Потом мне почудился звук переворачиваемой страницы – очень странное ощущение. А после этого я услышал прогноз погоды по радио. На выходные пророчили дожди с мощными грозами, уж слишком необычная погода для наших мест, где дождя не бывает почти никогда, а если и бывает, то совсем недолгий. И все-таки я вернулся в комнату за непромокаемой курткой и запихнул ее в рюкзак.

Я был еще в доме – собирал последние вещи – когда заметил за окном Ратсо. Лицо у него было мрачным и суровым. Он осматривал свои банки, полные шлифованных драгоценных камней. В его взгляде сквозила печаль, похожая на маску для сна или кляксу черной туши, как будто бесконечно тяжелая тень упала ему на глаза. Чувство, написанное у него на лице, было еще огромнее, чем он сам, а такое даже представить себе трудно, принимая во внимание его габариты.

Думаю, я решил поехать с Ратсо, потому что не мог сам в себе разобраться. Мне казалось, что я пускаюсь в авантюру. И это слово – «авантюра» – разбудило меня, ввело в состояние безграничной осознанности, как будто я теперь вообще никогда не буду спать. Мне захотелось встряхнуть свой застывший мир, израненную ногу и разбитое сердце.

Возможно, и Ратсо чувствовал себя точно так же. Мы пробуем то и это и не догадываемся, что на самом деле никогда ничего не поймем. Зачем он со мной связался? Возможно, просто со злости. Когда я смотрел на него там, в машине, лицо у него было точь-в-точь как у меня, когда я внимательно разглядываю себя в зеркале: забываю о дурацких прыщах, похожих на кусочки колбасы чоризо, и подолгу пытаюсь разглядеть в себе свет, увидеть свою злость, но в итоге так и остаюсь наедине с вопросами без ответов.

Я уселся рядом с ним в машину и захлопнул за собой дверь – очень захотелось это сделать. Я давно заметил, что все приключенческие фильмы и боевики начинаются с этого приглушенного металлического стука. После этого можно дать себе волю и крикнуть: «Поехали!» Ну да, да, я представлял себе, что попал в кино, хотя мечтать об этом было просто смешно: ни один голливудский продюсер не стал бы снимать фильм, в котором два центральных персонажа – индеец и инвалид. На такое ни один продюсер не ссудил бы ни одного несчастного доллара.

В общем, путешествие начиналось, и никто не знал, будет ли наша дорога усеяна лепестками роз или с первых километров все пойдет наперекосяк. Я пока понятия не имел, чем это обернется в итоге. Но одно осознавал вполне отчетливо: тело Ратсо не помещалось в границы водительского сиденья и напоминало гигантский шарик мороженого, который упал сверху на кресло и там растаял. Я рядом с ним чувствовал себя дохляком. Хрупким металлическим прутиком.

Ратсо завел машину, «вольво» издала стариковский предсмертный скрежет, я мысленно отряхнул с ног прах родного дома, в последний раз бросил взгляд на окно своей комнаты и заметил, что в родительской спальне горит свет. Мне захотелось немедленно выключить мобильник – на случай, если вдруг позвонит мама или отец бросится нас догонять со словами: «Не может быть и речи о том, чтобы отпускать тебя в путешествие на этом тарантасе. А ну марш к себе в комнату». Я решил, что снова включу телефон через несколько километров, как только выедем из города. А пока я был не готов лишиться родительского разрешения на поездку.

С другой стороны, путешествие и в самом деле началось не совсем так, как хотелось: на первых же километрах из-под капота «вольво» повалил дым. День еще только-только начинался, и я было подумал, что это туман, даже успел размечтаться о том, какое поэтичное и кинематографичное начало у нашего Приключения. Темнота еще рассеялась не совсем, там и тут клочья тумана, машина катится на замедленной перемотке (правда, в нашем случае это была ее обычная скорость), вот только… Нет, нет, все пошло совсем не так.

– У тебя там что, дракон под капотом? – заволновался я. – Что это еще за дым?

– Это как артрит у стариков, сначала нужно расходиться. Не волнуйся, потом наладится. Не может пуститься в путь без сигаретки! – шутливо объяснил Ратсо.

И в самом деле, когда мы выехали на трассу 12 в направлении Селби, машина очень быстро успокоилась. Из-под капота по-прежнему доносились подозрительные скрипы, но в остальном двигатель вроде бы утихомирился и работал как надо, то есть катил машину вперед с той же скоростью, с которой бабушка Шарли ездит за покупками на велосипеде.

Солнце еще не показалось, но предвестия его появления уже вовсю бросались в глаза. Лавандовые облака проносились мимо, будто конница, скачущая по бледно-зеленой заре.

Я подкарауливал свет и был уверен, что сегодня он будет прекрасен. На душе было хорошо и спокойно. Наступающий день просто не мог меня подвести.

Когда мы выезжали из Мобриджа, я обернулся на дорожный знак, обозначающий границу города, и взял дорожную карту, которую Ратсо бросил на приборную панель.

– Тебе она еще нужна? – спросил я.

– Нет, я дорогу знаю, но впервые еду здесь сам, за рулем. Давно там не был. Какое счастье, что теперь у меня есть эта тачка!

Я внимательно изучил карту. Нам предстояло провести в дороге больше шести часов, и надо было еще накинуть часок сверху, учитывая особенности нашей машины и ее неслабый пробег. Значит, мы будем двигаться на юг, вдоль берега Миссури, которая разрезает штат пополам, проедем Селби, Геттисберг, обогнем Пирр – столицу штата, а потом через Мердо, Мишен и Мартин доберемся до Пайн-Риджа. Я радовался нашему путешествию еще и потому, что оно даст мне возможность снова увидеть, пусть издалека, невероятные и головокружительные пейзажи Блэк-Хилс[7] и Бэдлендс[8]. Родители меня часто туда возили. Я все это уже видел: холмы, вершины, причудливо изъеденные временем скалы и луга повсюду, насколько хватает глаз. Когда мы путешествовали, машину всегда вел отец, но особенно отчетливо я запомнил мамины ступни. Если мы отправлялись куда-нибудь дальше чем на двадцать километров, она обязательно снимала обувь, закидывала ноги на приборную панель и шевелила стопами в ритме музыки, которая играла в машине. На одном пальце ноги у нее, как у хиппи, было серебряное кольцо. Мне нравилось делать снимки с этого ракурса. На переднем плане – ее ноги, а за ними – грандиозные пейзажи. От поездки к поездке менялся цвет лака у нее на ногтях: он был то зеленым, то желтым, то красным, то фиолетовым, то розовым, а за яркими мамиными ногтями лежали Скалистые горы – черные, цвета охры или песка, – или луга, застеленные красными, желтыми или коричневыми одеялами. Дома у нас хранятся сотни фотографий этих прекрасных краев с мамиными ногами, красивыми и живыми, на переднем плане.

Отец на каждом повороте повторял одну и то же фразу:

– Начинаешь как-то лучше понимать жизнь, когда видишь такое, правда?

Я не знал, говорит ли он только о лугах, долинах и горах или же, как и я, связывает красоту природы с мамиными ногами. Но я всегда с ним соглашался.

Это было мое первое путешествие за целый год. В памяти плыли слепящие больничные огни, оголенные дни и бесконечные ночи, все мои прерванные километры и безумный птичий гомон за окном по утрам. Дни и картинки, которые размываются, исчезают.

Я спросил у Ратсо, есть ли у него фотоаппарат, потому что я свой забыл. Он сказал, что нет. Я даже не расстроился. Вещи меняются, может, это и правильно – не пытаться их зафиксировать. Я стал думать обо всем зыбком и мимолетном, и тут он вдруг прервал мои размышления.

– Слушай, надеюсь, ты захватил что-нибудь пожрать?

– Чипсы, газировку и бутерброды. А еще смотри что – прямиком из отцовских запасов! – гордо объявил я и продемонстрировал бутылку виски, наполненную на три четверти.

Машину слегка повело вправо, но Ратсо быстро выровнял руль.

– Черт! Я тебя из машины вышвырну, если ты мне будешь такое предлагать, – рявкнул он.

Он резко нажал на тормоз, и машина остановилась прямо посреди дороги. Меня швырнуло вперед, и я выпустил бутылку из рук, она открылась, и виски выплеснулся в салон: видно, крышечка была плохо прикручена. Все это произошло за считанные секунды, я не успел среагировать. Я весь съежился и замер. Ну отлично, начало поездки просто супер. Увидев, что произошло, Ратсо бросил на меня убийственный взгляд.

– Ты только посмотри, эта дрянь теперь везде! Черт, еще толком даже отъехать не успели! Мы что, по-твоему, в каком-нибудь тупом фильме? Приедем и сразу надеремся в хлам и обдолбаемся наркотиками?

Он весь так кипел от злости, что мне захотелось стать совсем-совсем маленьким. Раньше я еще никогда не воровал у отца алкоголь. Вообще никогда ничего не воровал, но в этот раз решил, что надо показаться Ратсо крутым. Один разочек.

Ведь такое часто бывает в кино и в книгах: друзья отправляются на прогулку, и в конце все напиваются и здорово веселятся. К тому же мне нравилось слово «крутой». Меня уже целый год никто не называл крутым и никто не говорил, что провел «крутой» день в моей компании. «Мозес крутой. Мозес Лауфер Виктор Леонард – крутой чувак».

Нет, я слышал только: «Молодец, Мозес, ты здорово держался. Настоящий герой». Так чаще всего говорили врачи или медсестры. Эти слова – «здорово держался» и «настоящий герой» – как бы я хотел изрубить их в крошку и выбросить на помойку. Вырвать из словаря, уничтожить.

Пока я размышлял о словарном составе нашего языка, Ратсо все не унимался.

– По-твоему, ты сейчас где? – рассерженно орал он.

– Да не знаю. Я думал, это хорошая идея.

– А вот и нет, это паршивая идея! Я ведь тебе уже говорил: я к этому не прикасаюсь! Я – серьезный человек.

Я был расстроен и извинился.

– Но чего ты так разошелся? – вот что мне действительно было интересно.

– А ты почему задаешь так много вопросов? Я сказал – нет, значит, нет!

Я почувствовал, что он занял оборонительную позицию – как я, когда мне задают вопросы об аварии, о моей ноге или о маме. Когда от меня ждут оправданий. Я часто замечал, что объяснения похожи на оправдания. В ответ на такие расспросы хочется выхватить рапиру и защищаться.

Я решил промолчать, но в машине воняло алкоголем. От запаха даже глаза щипало.

– Черт, ну и гадость! – добавил масла в огонь Ратсо.

Казалось, его сейчас стошнит. Но ведь ему было восемнадцать, и кто мог предугадать такую его реакцию, принимая во внимание, откуда он родом? Однако было видно, что его на полном серьезе выворачивает от отвращения, хотя в Пайн-Ридже люди насчет алкоголя вообще-то далеко не ангелы.

– Придется завернуть на мойку, я так не могу, – твердо объявил он.

– Но мы ведь только выехали! – воскликнул я.

– И что? Мне плевать, – ответил он.

Я снова подумал, что наше путешествие начинается ужасно, и почувствовал, как в сердце закрадывается сожаление. Все-таки спонтанные решения – это не мое.

Мы подъезжали к Селби. На карте этот городок можно было и не заметить: положи рисинку на бумагу, и название под ней полностью исчезнет. И все равно мы долго-долго кружили по местным улочкам, пытаясь отыскать ремонтную мастерскую или автомойку. И вот, когда я уже решил, что мы заблудились, Ратсо будто по волшебству нашел автосервис. Он даже был открыт.

– Ищете запчасти? – спросил управляющий, возникший на пороге маленькой сторожки.

Он с очень странным выражением лица оглядел машину со всех сторон, а потом расхохотался и как ни в чем не бывало ушел обратно в свою будку. Типа, это нормально.

Ратсо даже отвечать ему не стал. Из гордости, ясное дело.

Он сам пошел за пылесосом, губкой и мыльной водой. Меня не оставляло удивительное ощущение, что Ратсо ведет себя так, будто он один в целом мире, а в плохие дни вообще один против всех. Мне казалось даже, что он сам не видит большой разницы между тем и этим: один во всем мире или один против всех. Похоже, на его долю выпало немало невзгод. Крупное сгорбленное тело было всегда немного наклонено вперед, как будто ему приходилось вечно противостоять невидимой встречной силе, давать отпор ветрам, дующим прямо в лицо.

– Открой окна, все до единого! – яростно скомандовал он, энергично протирая губкой передние сиденья и не переставая ворчать: – Как же я это ненавижу, ты бы знал!

Настоящий живой комок нервов. Нет, серьезно, по сравнению с ним я был на удивление спокоен и невозмутим. Круче всех в Мобридже, а может, и в штате.

Честно говоря, эта мысль мне пришлась по душе, прямо как-то хорошо стало, хоть, конечно, и мучила совесть из-за бутылки.

– Ты мне помочь, случайно, не хочешь? – раздраженно поинтересовался Ратсо.

– Ну… Боюсь, это будет проблематично, – ответил я упавшим голосом.

– Чего, никогда тачку не мыл? Вечно кого-нибудь нанимаете, чтобы за вами подтирали?

– Да нет, просто ведь у меня нога. Внутри машины не согнусь.

– Вот мне интересно, ты буржуй или трус?

– Ни тот и ни другой! Почему ты так говоришь? Если бы я был буржуем или трусом, как бы я тут с тобой оказался?

– Тогда давай шевелись! Тем более что это ты разлил свою бутылку в моей машине.

– Я ведь уже извинился. Я не знал, что у тебя такая аллергия, – ответил я, пытаясь загладить ущерб, причиненный разлитой бутылкой алкоголя.

Я был ужасно расстроен, ведь он всерьез на меня разозлился.

– Я еще могу вернуться домой и никуда с тобой не ездить, – сказал я.

– Так вот чего ты на самом деле хочешь? – сердито проговорил Ратсо. – Смотреть в свой деревянный ящик и пересчитывать пустые коробки из-под таблеток? И вспоминать былую жизнь?

Мне стало обидно. Взыграла неуместная гордость.

– Что ты делал целый год? – продолжал он с вызовом. – Кроме того, что смотрел, как растет количество коробок и как мать твоя катается на колесиках?

Я бросил на него мрачный взгляд, до того мрачный, что глаза мои, казалось, сейчас совсем съежатся и выпадут из глазниц. Я не стерпел насмешливых слов Ратсо и запустил ему в лицо мокрой губкой. Вспомнил все свои сеансы реабилитации и то, скольких усилий, слез и даже криков они мне стоили. Как физиотерапевт выкручивал мне ногу для моего же блага. Растяжки, которые я до сих пор делал по утрам и вечерам. И все остальное.

– Тебе обязательно быть таким злым? – закричал я. – Ведь ты меня даже не знаешь! Ты вообще ничего про меня не знаешь! Когда мы попали в аварию, я решил, что машина взорвалась, мне показалось, что мне разорвало тело и все мясо оторвалось от костей! Там было столько крови, столько металла, а потом больница и все вокруг – белое, постоянно белое, постоянно. И от этого не отделаешься – оно никуда не уходит, оно приклеилось к коже и всегда со мной!

Ратсо смотрел на меня растерянно, по лицу текла мыльная вода. Он был уже не так уверен в себе, ему стало стыдно, он не знал, что сказать. Он вытер себе лицо краем футболки, и я увидел его живот, а на нем – огромный шрам, идущий слева направо. Зрелище то еще.

Вон оно что. Значит, мы с ним братья по шрамам. Это потрясло меня до глубины души.

Так же бывало в приемной у врача среди других потерпевших аварию. Когда наши взгляды встречались, я боялся увидеть в глубине их зрачков знак, что они сдались. Поэтому предпочитал дожидаться приема врача с закрытыми глазами, всегда. Не для того, чтобы не видеть инвалидных кресел, костылей и корсетов для шеи. Нет, больше всего меня пугали глаза. В них раны были самые тяжелые.

Выходит, у нас с Ратсо имелись одинаковые подземелья, которые сообщались между собой лабиринтом галерей. Люди могут тянуться друг к другу, потому что их интересует театр или спорт, могут сближаться на почве схожих особенностей характера вроде юмора или гордого нрава. Нас же объединяли разрывы на коже.

Я начинал понимать природу нашего притяжения, еще даже не вполне осознав, что оно вообще есть. Иногда мы безвольно доверяемся невидимым нитям, которые в состоянии связать две жизни.

Я долго ничего больше не мог сказать, а когда наконец выдавил из себя хоть что-то, вышла полная дичь. Это примерно как прыгнуть в воронку после взрыва бомбы – абсурдный способ спрятаться и попытаться спастись.

– Я провожу время в интернете, смотрю видео. Вот чем я занимаюсь.

Не дав себе отдышаться после только что увиденного, после сказанного Ратсо и после собственного признания (странно, как жизнь может за считанные секунды разогнаться и перейти сразу на пятую скорость), я продолжил выплескивать все, что наболело, распутывая клубок противоречивых ощущений – того, о чем я догадывался, и того, чего не мог постичь.

– Видео с животными, – продолжал я, подбирая с земли упавшую губку. – Я обожаю панд, могу смотреть на них часами, закрывшись у себя в комнате. И в общем-то… В общем-то, только в эти минуты я чувствую себя хорошо.

Я заметил, что, пока я говорил, Ратсо поглядывал на свои банки, стоящие на полке за задним сиденьем.

– Панды? Почему панды? – спросил он, удивленно приподняв бровь.

– Дело даже не в пандах, а именно в видео про них. Мне нравятся смешные моменты, когда они падают или катаются по земле. Нуда, полный идиотизм, я понимаю. В моем возрасте такое уже не смотрят. И вообще, боюсь, этого не объяснишь. Зря я про это рассказал, извини.

– Ты их смотришь в интернете? У меня интернета никогда не было.

– Как? Никогда? – Я вытаращил глаза от удивления.

– Ну, старики – они же старые, у них интернета нет. А раньше, в Пайн-Ридже, там даже телефона почти ни у кого не было. Так что, сам понимаешь, ко всяким таким штукам я не привык. Но с тех пор как переехал в Мобридж, часто хожу в библиотеку, и… Мне там хорошо.

После своего грандиозного и идиотического признания о пандах я наконец принялся отмывать машину. Добросовестно. Я знал, что всё начинается с малого, с незначительных мелочей, частенько даже с одной несчастной пылинки. Ее поведения нельзя предвидеть и предугадать. Крошечная песчинка способна нас сломать и уничтожить, но может и вывести за пределы собственного «я», наружу, к людям. Вся моя судьба состояла из таких песчинок.

Размышляя об этом, я продолжал мыть машину. И даже сходил купить дезодорант для автомобиля, чтобы замаскировать запах спиртного, – может, так Ратсо скорее успокоится. Меня продолжал беспокоить один вопрос, он так и вертелся на языке, но не хотелось показаться бестактным.

– Я купил тебе «елочку», – объявил я, усаживаясь обратно в машину.

Усесться в машину было для меня вообще-то целой историей: закрепить костыль, удобно разместить ногу – но вот интересно: на сей раз я этого почти не заметил. Сел в «вольво» почти так же легко, как коп в детективном фильме.

Только в руке вместо пушки – «елочка».

– Пф! Они воняют, эти штуки, – проворчал Ратсо.

– Извини, не знал, – мрачно ответил я.

– Да ничего, давай, вешай на зеркало. Уж лучше это, чем вонища от виски.

– Не понимаю, чего ты так разошелся: ведь твоя тачка и так помойка, посмотри сам! – воскликнул я, оглядываясь на заднее сиденье.

И внезапно умолк, потому что увидел сзади такое, что у меня глаза на лоб полезли.

– Подожди, а это что? – ошарашенно спросил я.

– А что там? – Он тоже удивился.

– Да вон же, – закричал я, – на полу под сиденьями! Как будто… Похоже на… Как будто у тебя там пшеница растет. Там типа поле!

– А, да, знаю, я сначала не понял, про что ты. Там какие-то колосья проросли. У меня в машине жутко влажно, ну и туда, видимо, залетели зерна и прижились. Только я не знаю, что это такое. Смотри, Сломанный Стебель, не жуй их, а то я не ручаюсь за твой кишечник.

– И давно это тут?

– С весны, кажется. Это моя собственная лужайка! – сказал он и подмигнул.

– И ты не хочешь от нее избавиться?

– Ну уж нет! Я ее не трогаю. Это же природа, чувак. А природа – это священно.

– Природа в машине – такого не бывает. По крайней мере, я никогда не видел.

– Ну, давай тогда считать, что это чудо!

– Я, по-твоему, совсем идиот, да? У тебя в машине помойка, а я должен считать, что это чудо?

– У меня есть способности, о которых никто не подозревает. Смотри, я же превратил пиво в гладкие камешки, – добавил он с самым серьезным видом.

Нет, слушайте, мир перевернулся с ног на голову. Природа прорастала прямо сквозь автомобильную обшивку, и, по правде говоря, мне это нравилось, потому что все вокруг начинало казаться мягким и гибким, незнакомым и изменчивым. Это было что-то новенькое, мне нравилось. Детали моей жизни менялись, песчинки и пылинки сдвигались.

Я радовался, что и меня самого тоже сдвинули с места. А еще мне казалось, что и Ратсо чувствует себя так же. Иначе с чего бы ему звать меня с собой? Ведь он вполне мог проделать этот путь в одиночку.

И все-таки я был потрясен. Пшеница – а скорей уж какой-то сорняк, проросший посреди машины, – это было что-то уж совсем запредельное.

– Вот смотрю я на все это и не понимаю, с чего такой цирк вокруг несчастной опрокинутой бутылки виски!

Глупо было, конечно, опять поднимать эту тему, но я ничего не мог с собой поделать. Ратсо вцепился в руль и посмотрел на меня с какой-то особенной твердостью во взгляде.

– Ты хотя бы иногда головой думаешь? В смысле, о чем-нибудь еще, кроме своей ноги. Или у тебя мозг тоже на костылях? Он вообще как, работает или в отключке?

– Слушай, а нельзя без оскорблений? Классное у нас начало путешествия, ничего не скажешь! Зачем ты вообще меня с собой потащил?!

Мне было необходимо услышать его ответ.

– Чтобы успокоиться, – самым спокойным тоном ответил он.

– Ну, у тебя круто это получается, молодец.

– Когда я увидел тебя у пруда с утками, то подумал, что мы похожи.

– Мне шестнадцать лет, и вешу я примерно сорок килограммов.

– Ага, спасибо, я заметил.

– Но у нас у обоих шрамы.

Ратсо на это ничего не сказал, он сосредоточенно вел машину и не сводил глаз с дороги. А я отвернулся к окну и тоже умолк. Слово «шрамы» будто разрезало воздух в машине. Снаружи дул ветер, по лужам шла рябь. Лужи дрожали, как мое сердце. Я смотрел на ветер через лобовое стекло. Я любил весну, когда почки открывают зеленые глаза и хочется быть внимательным ко всем метаморфозам, даже к самым незначительным. Весной снова открываешь для себя некоторые цвета – будто видишь их в первый раз. И даже можешь вообразить, что мир щедр. Но когда заканчивается лето, всегда возникает ощущение, что деревья сворачиваются клубочком и втягивают в себя всю свою зелень, чтобы нас наказать.

– Извини, не хотел тебя смущать, – пробормотал я. – Когда ты задрал футболку, я увидел шрам. Прости, что лезу не в свое дело.

– Да ладно, – сухо оборвал он меня. – Удивительно, но, знаешь, он никогда не доставлял мне проблем.

– А откуда он? – спросил я. – После операции?

– Думаешь, я перенес какой-то сложный случай аппендицита? – спросил он и расхохотался.

– Да я понятия не имею, – сказал я, нахмурившись.

На самом деле, думаю, я боялся его ответа и уже пожалел, что задал этот вопрос.

– Я получил ножом в брюхо. Сразу после этого меня и вывезли из Пайн-Риджа. Но, знаешь, я еще легко отделался! Могло быть хуже.

И потом, немного помедлив, он продолжил:

– Вообще, если подумать, что это за слово такое – «получил»? Одни получают подарки на Рождество, а другие – по голове, в нос или, вот как я, в живот ножом. И для всего этого используется один и тот же глагол – по-моему, это тупо. Как считаешь? Мне вообще редко нравятся слова.

– Да, но… – Я замялся. – Насколько я понимаю, ножом в живот не получают просто так, ни с того ни с сего?

– Я ввязался в драку, но так было нужно. Неудачный момент, неудачное место, знаешь ведь, как бывает…

– Когда это произошло?

– Сразу перед моим переездом в Мобридж, меня из-за этого и поселили к старикам.

Я разволновался за него, а он рассказывал про это так, будто получить удар ножом – пустяковая вещь. Лично я в таком тоне рассказываю, как забыл взять с собой зонт и попал под дождь. Нет, серьезно.

– И как это случилось?

– Прямо у нас дома, среди ночи. Я лежал себе спокойно, вдруг раздался шум, я встал. Это вернулась моя сестра в компании каких-то стремных парней, они все где-то напились. Родителей дома не было, примерно как и каждую ночь, и все пошло кувырком, я даже не понял как. Несколько чуваков поссорились из-за бутылки, выхватили нож, и я, как идиот, выскочил и заслонил сестру. Хотел отодвинуть ее подальше, и тут-то мне врезали. Ты бы видел, как из меня кровь хлестнула, я даже не представлял, что у меня в пузе столько кровищи! Все свалили, бросили меня одного. Черт, не знаю, как я вообще выжил! Присяжные потом решили, что я расту в «небезопасной среде» и мне надо переехать. Я проходил тесты на интеллект, тоже для этого.

– При чем тут тесты на интеллект? Не понимаю.

– Слушай, ну ведь у нас там такие истории постоянно происходят. И все мы после них остаемся в резервации – стираем кровь с ковра, растаскиваем по домам пьяных. Всем плевать, с ребенком это случилось или со стариком, ходишь ты в школу или нет. Там все в дерьме, и это надолго! Не знаю почему, но у меня вышло по-другому. Я попал в какую-то специальную программу, которая помогает несовершеннолетним индейцам, бедным, но умным. А я сдал тест на 140 баллов.

Я ухватился за приборную панель. Возможно, я неправильно понял, но если моя догадка была верна, то речь шла о грандиозном открытии.

– Подожди, ты про тест на IQ, что ли?

– Ну да. У меня IQ 140. Я раньше и не знал.

– Ты ничего не путаешь? Разве из прошлой школы тебя отчислили не из-за успеваемости?

– Ничего не из-за успеваемости! Я подрался, и они решили меня вытурить.

– Почему?

– Когда я пытаюсь объяснить, что со мной произошло, все только усложняется. Так что я больше ничего не буду говорить. У меня 140 баллов, и все тут. И я спокоен как слон, Сломанный Стебель, имей в виду.

– И все-таки мне бы хотелось разобраться… Тебе восемнадцать лет, а мы при этом в одном классе. Я хочу сказать, ну, ты только не обижайся, но разве это не означает, что ты немного отсталый?

– Я отстаю от программы, потому что долго не ходил в школу. Мне предстоит много нагнать. Но у меня очень хороший потенциал, так мне объяснили. Старики мной гордятся, ты бы видел! Старуха похлопывает меня по башке и говорит: «Сколько же там всего, в этой голове!» Когда она так делает, я стою прямо весь красный. Я в университет хочу поступить, представляешь! На юридический. Сестре обещал. Заметил за собой, что очень быстро обучаюсь. И к тому же мне нравится учиться!

– Выходит, я сейчас еду в одной консервной банке со сверходаренным подростком?!

– Ну да! А такое не каждый день случается! – ответил Ратсо и попытался прибавить газу, но, к сожалению, на скорости машины его усилия не очень отразились.

Зато дворники начали странно повизгивать и мотор закашлялся, как старый астматик.

Нельзя сказать, что мы были первыми в классе. Я бы даже сказал, совсем наоборот. Гений в ржавом корыте. Инвалид на пшеничном поле. Вот что мы собой представляли.

Порою жизнь бывает смешной и грустной одновременно. Точь-в-точь как небо у нас над головами – и мрачное, и ясное.

Потом мы оба молчали, мимо пролетали километры, легкий вихрь промчался и растаял, будто вздох. Пейзаж с каждым километром становился прекраснее. Перед нами тянулись луга, всё просторнее и красивее, и акрам желтого золота не было видно конца. Я переводил взгляд с прямой линии трассы 12, желтой и однообразной, на бескрайние посевы вокруг Пейзаж действовал на меня гипнотически и казался мне непостижимо восхитительным. Все границы: между землей и небом, между камнем и землей, между моими кровью и костями – казались разрушенными. Это было прекрасно. Утешительно.

И меня ничуть не смущало наше молчание. Я не испытывал той неловкости, какая возникала, когда отец не говорил со мной в машине. Сейчас мне не было обидно, что со мной не разговаривают, – нет, это скорее дарило чувство сладкой отрешенности. Я ощущал гармонию с каждой былинкой здешних лугов, с каждой травинкой, что сгибается на ветру, но всякий раз снова разгибается, даже после встречи с железной махиной.

Я смотрел вперед, на дорогу, и только сейчас вдруг заметил, что к зеркалу заднего вида прикреплена какая-то подвеска.

– Что это такое? – спросил я, коснувшись кулона пальцем.

– Мой амулет, – коротко ответил Ратсо.

Увидев, как мне хочется узнать побольше, он снисходительно продолжил:

– Он связан с племенем, в котором я родился. Внутрь такого амулета родители кладут первые пряди волос своего ребенка. Он может быть либо в форме ящерицы, либо в форме черепахи. Ребенку дают выбрать между этими двумя животными, и тогда племя понимает, какой у него с возрастом будет характер. Если он выберет ящерицу, значит, из него вырастет человек энергичный, он станет вечно рваться вперед и не сможет усидеть на месте. А если черепаху – значит, суждено ему стать домоседом. Ребенок растет и хранит при себе эту ящерку или черепашку, как животное-оберег. Амулет становится его личным помощником, лекарством от всех бед. У нас там лекарство считают чем-то вроде магии, понимаешь? В радости и в горе амулет всегда рядом, он приносит утешение, и это для каждого ребенка племени самый дорогой предмет на свете. Потом, со временем, амулет изнашивается, разрывается и падает на землю. И это знак для ребенка, что для него начинается взрослая жизнь.

Я присмотрелся к рисунку на целом и невредимом амулете Ратсо: это была ящерица, на каждой кочке она подскакивала и болталась из стороны в сторону.

– И как же так вышло, что он у тебя до сих пор цел? – спросил я. – Если я правильно понял, он должен был уже вернуться в землю. Почему он все еще с тобой?

– Мой амулет со временем совсем не испортился. Висел у меня на шее как пришитый и ни разу не упал. Странно, скажи? Ну а потом мне захотелось перевесить его сюда, в машину.

– И что же, все без исключения, ну, в смысле, все дети получают такой амулет? Например, твоя сестра кого получила, когда была маленькой?

– Сестра выбрала черепаху. Эх! Как бы я хотел изменить судьбу!

– В смысле?

– Ну, лучше бы все было наоборот. Я бы выбрал черепаху, а она – ящерицу.

Ратсо коснулся амулета пальцами и, замолчав, сосредоточился на дороге. Мы подъезжали к Геттисбергу, и, взглянув на часы, я понял, что мы сильно выбились из графика. Наша «вольво» двигалась все медленнее – буквально каждые десять минут Ратсо изо всех сил давил на газ, но с почти нулевым эффектом: мы едва-едва разгонялись. Если тут кто-то и был настоящей черепахой, так это наш автомобиль.

На трассе мне стало ужасно стыдно за наше корыто: нас все обгоняли, даже старики. Водители показывали нам средний палец и кричали такое, чего я старался не слушать, но Ратсо оставался невозмутимым и продолжал сидеть, согнувшись над рулем и не сводя глаз с дороги. Мы ехали со скоростью шестьдесят километров в час, просто позор. Рекордсмены.

– Я есть хочу, а ты? Не возражаешь, если остановимся? – внезапно предложил Ратсо.

Желудок у меня подвывал, так что я, конечно, сразу же согласился.

Мы свернули с шоссе на съезд, ведущий в Геттисберг. Утром я не съел свои привычные хлопья и теперь представлял себе, как мама нежно отругала бы меня за это. Еще и объяснила бы, что пропускать завтрак вредно для пищеварения. Я уже понял, что она была права, это и в самом деле не лучшим образом отразилось на моем кишечнике.

Мы нашли спокойное местечко рядом с парковкой, размяли ноги и достали первую часть пикника. Ратсо свою порцию проглотил за несколько секунд. Я едва успел развернуть фольгу, а у него уже ничего не осталось.

– Извини. Да, знаю, я ем слишком быстро. Старики мне все время про это говорят, – смущенно признался он.

– Да ладно, делай как тебе удобно. Мне плевать! Только теперь тебе придется ждать, пока я доем, и вот со мной как раз проблема в том, что я ем супермедленно! Для пищеварения важно есть медленно.

– Для пищеварения? Ты что, шутишь?

– Ничего не шучу, – ответил я, слегка обидевшись.

– Ты как девчонка!

– Девчонки что, говорят о пищеварении?

– Ну… Черт его знает, я не в курсе.

– Вот видишь! Ты не лучше меня разбираешься.

– В чем?

– В чем, в чем! В девчонках!

Ратсо не знал, что ответить. И я тоже.

По-моему, мы оба почувствовали себя неловко.

– У тебя еще новые пробиваются, – сказал он наконец, чтобы покончить с неудобной паузой.

– Что? – спросил я, растерявшись.

О чем это он? Я повертел головой, но так ничего и не заметил, кроме солнца, которое шпарило вовсю, и ярко зеленевшей травы.

– Сломанный Стебель, да я про твою рожу! Про рожу твою говорю. Еще один назревает, здоровенный! Думаю, он будет размером примерно с подсолнух.

– Ага, я в курсе. Бывают дни, когда это просто настоящая высадка десанта, – вздохнул я, уронив плечи. – Уже не знаю, что с ними делать.

– Тут не обойтись без магии, – по-доброму усмехнулся Ратсо и толкнул меня локтем в бок.

– Нет, нуты представляешь, насколько я везучий?! Мало мне костыля, так еще и прыщи вдобавок, – сказал я. – Понятно ведь, что ни одна девушка не захочет со мной встречаться…

– Да ну, что за бред! Девушки умнее, чем ты думаешь. В том смысле, что… Я ничего в этом не понимаю, но, по-моему, ты ошибаешься.

Мы продолжили этот разговор в машине, вернувшись на трассу 83 в направлении столицы Южной Дакоты – Пирра.

Я все еще доедал свой бутерброд и, пока жевал, решил сменить тему и спросил Ратсо, нет ли у него фотографии сестры.

– Фотография сестры? Конечно есть. Хочешь взглянуть, серьезно? – удивился он.

– Ну конечно, раз спрашиваю. Ведь мы же к ней едем, в конце концов.

Ратсо достал дешевенький кошелек, тряпичный и с рекламной картинкой, такие раздают бесплатно. С виду кошелек был совсем новый. Я предположил, что Ратсо его подарили старики.

– Вот, Дасти Роуз, – с гордостью объявил он.

Я внимательно вгляделся в фотографию. Сестра у Ратсо в самом деле была невероятная. Лицо нежное и чистое, а взгляд – упрямый и гордый. Я сразу же полюбил ее, как только увидел. Понимаю, это ужасно тупо, но я присмотрелся, нет ли у нее лишних килограммов, и, на первый взгляд, нет, все было в порядке. Черепаха и ящерица оказались совершенно разными. Уф!

На фотографии у Дасти было много-много косичек, и эта потрясающая прическа придавала ей надменный и величественный вид. Косички были собраны в две охапки и скреплены не обыкновенными резинками, как у обычных наших девчонок, а двумя маленькими зеркальцами в форме сердца. А еще она себе в волосы воткнула два пера цвета лютика. На Дасти был ужасный спортивный костюм синего цвета, но сверху была еще традиционная блуза с бисером и вышивкой.

– Это национальный костюм, да? – спросил я.

– Да, – подтвердил Ратсо. – Эта фотография не очень свежая, лет пять назад была сделана. У нас регулярно проходили праздники пау-вау*. Теперь их устраивают всё реже, но несколько лет назад – ты бы видел, как это было круто! Мы садились на лошадей и скакали в священные долины, туда, где еще сохранилось несколько вигвамов.

– Вигвамов? Я думал, их уже не бывает.

– Конечно бывают, но теперь они используются только для церемоний. А в остальном в резервации Пайн-Ридж почти все живут в маленьких домиках на несколько квартир или, что еще чаще, в бараках и автоприцепах. Утеплителя никакого нет, отопления часто тоже нет. Это такие дыры, ух! Словами не передашь. Там и старики, и малыши, все вперемешку, на холодине. Жилища ветхие, вот-вот развалятся. И никому нет дела до того, насколько ужасно их положение! То ли люди не понимают этого, то ли не хотят понимать.

Ратсо, пока говорил, ужасно рассердился.

– Ты только представь: средняя продолжительность жизни в резервации у мужчин сорок восемь лет, а у женщин только чуть-чуть побольше! И ну-ка попробуй угадать уровень безработицы? Назови цифру, просто наудачу.

Я предложил вариант пятьдесят процентов, потому что мне показалось, что это очень большой уровень безработицы.

– Вообще не попал, Сломанный Стебель! Восемьдесят семь процентов! И девяносто процентов местного населения живет за чертой бедности.

С каждой цифрой статистики Ратсо ударял кулаком по рулю, а я все сильнее втягивал голову в плечи. Мне хотелось исчезнуть – так стыдно было за свои глупость и невежество.

– Понимаешь теперь, какого дерьмового бреда ты наговорил в своем докладе?! – спросил Ратсо. – Ты ничего не сказал о том, что у нашей молодежи уровень смертности от самоубийств выше в три раза, чем в среднем по стране. И забыл упомянуть, что младенцы у нас умирают в пять раз чаще. И это еще не говоря о диабете, насилии, бандитизме, которого становится все больше, и об алкоголизме!

Слушая Ратсо, я начинал представлять себе, каково это – жить в резервации.

– Правильно делаешь, что собираешься поступать на юридический, – только и смог сказать я.

– Да, обязательно буду поступать! – воскликнул он, в очередной раз врезав кулаком по рулю. – Правосудие – это реально круто!

А еще, слушая Ратсо, я думал о том, что он способен своротить горы – даже вот эти, под названием Блэк-Хилс, нет, о особенности эти! Его воодушевление было заразительно, и я, возможно, впервые в жизни осознал, как рождается политическая позиция. Все тело Ратсо выражало эту позицию, кричало о ней. Руки, кулаки, глаза, рот. Речь тут шла не просто о взгляде или мнении. Это был союз всех его внутренних сил.

Мне очень нравилась его ярость.

– Как думаешь, я смогу взглянуть на вигвамы? Мне бы очень хотелось, – сказал я, рассчитывая перейти к теме попроще.

– Прежде чем взглянуть на вигвамы, надо понять, как они строятся. Стереотипные представления об индейцах почти всегда неверные или неполные, и меня это просто бесит!

Ратсо так и выразился: «стереотипные представления», и я понял, что уровнем интеллекта он и в самом деле отличается от остальных школьников – да и вообще ото всех. Впрочем, не думаю, что дело тут исключительно в высоком IQ.

– Объяснить тебе, как они сконструированы?

– Конечно, – с готовностью отозвался я.

– Когда мы смотрим на вигвам, то видим кучу шестов, сведенных к центру и соединенных вершинами. Каждый шест – особенный, потому что все они сделаны из разных пород дерева. И веревка, которая связывает шесты, тоже особенная. Эта веревка – символ Туннашила Банан Танна — Великой Тайны, Великого Духа. Именно Великий Дух следит за тем, чтобы шесты были крепко соединены и конструкция оставалась прочной. Снаружи вигвам накрыт тканью. Она олицетворяет честь, уважение и любовь, которую индейцы испытывают к Банан Танна. А колышки, воткнутые в землю, чтобы ткань была туго натянута, – это дети, они наполовину еще в земле, а наполовину уже снаружи.

Мне очень понравилось сравнение колышков с детьми. А еще больше мне нравилось, как Ратсо рассказывает. В его исполнении каждый рассказ становился сказкой или даже философской притчей. У него был низкий и очень серьезный голос. Как у учителя. Но у учителя интересного. Лично я был совершенно не против провести с ним шесть часов в одной машине. Не то что с миссис Перселл или той, другой идиоткой – училкой биологии. С таким учителем, как Ратсо, любой школьник согласился бы встать на рассвете, огрести в лицо тонны ледяного ветра и просидеть до четырех часов дня, будто приклеившись к деревянному стульчику.

– Как ты сказал? Вантан ТансаТ — уточнил я.

Мне хотелось рассказать об этом маме, когда мы вернемся из путешествия. Я был уверен, что ей понравится эта история. Колышки, которые частично уже снаружи, а частично еще в земле, и поэтому их сравнивают с детьми, – для психоаналитика это же полный восторг!

– Нет, Вакан Танка, в переводе «Великий Дух». Да что с тебя взять, Васичу — он и есть Васичу\ — вдруг, мрачно усмехнувшись, бросил он.

– Я догадываюсь, что это слово не комплимент, – сказал я.

– Вообще-то нет. Но в то же время оно в некотором смысле правда.

– Какая еще правда?

– Что вы – воры.

– Васичу означает «вор»?

– Не совсем. В нашем племени так называют белых людей – Васичу. Но если разобрать слово на части, «васи» означает «жир», а «ичу» – «брать» или «воровать». Вы – похитители жира.

– Жира? Мы у вас жир украли?

– Да нет же, это такая метафора! Не может быть, чтобы ты ее не знал, – сказал он и громко фыркнул.

У него вокруг рта остался майонез, а к правой щеке прилип кусочек ветчины.

– Вы, белые, украли наши земли, наших животных, наши деньги, – продолжал он. – То, что произошло в Пайн-Ридже, да и во многих других индейских резервациях в этой стране, – самая ужасная катастрофа с точки зрения коренного населения Соединенных Штатов. Земли, вода, охота, рыбалка, здоровье, образование, религиозные свободы – за все это мы теперь должны бороться, и всё это у нас воруют. По мне, все это до того… несправедливо, и знаешь, знаешь… Происходят настоящие трагедии. А ведь были заключены договоры, только вы их никогда не соблюдали. И вот к чему мы пришли. Скатились в абсолютную нищету.

– А, вот почему у тебя такая надпись на футболке? «Уважай условия договора».

– Да, она мне очень нравится. Решил, что сегодня надо ее надеть. Ну, понимаешь, именно сегодня.

– Понимаю.

Я был впечатлен. По сравнению с упорядоченной логикой Ратсо мои мысли напоминали хаотический поток воздуха, и я пообещал себе, что стану внимательнее относиться к людям и к тому, что происходит вокруг.

Движение на трассе 83 стало напряженнее, и вокруг нас было теперь еще больше нервных людей за рулем. Их всех бесила наша «вольво». Я видел, что и Ратсо все больше раздражается.

– И что дальше? – закричал он на водителя, показавшего ему средний палец. – Думаешь, я могу ехать быстрее? Нет, ну идиот! А поеду-ка я еще медленнее, что ты на это скажешь?!

Я представил себе, как в идеальном мире оба водителя остановились бы сейчас на обочине, вышли из машин и другой шофер, конечно, сразу бы убежал, испугавшись габаритов

Ратсо. Да, в определенных обстоятельствах у меня включалось кинематографическое зрение.

Я взглянул на запястье: было почти два. Мы ехали уже шесть часов. Просто невероятно – я и не заметил, как время пролетело. А ведь с рождения всей душой ненавидел долгие поездки на машине. Мама прикрикивала на меня, когда я принимался канючить: «Мы скоро приедем?» или «Долго еще?». Правда, вопросы эти я задавал буквально каждые десять минут. Родители говорили: «Мозес, врагу не пожелаешь оказаться с тобой в одной машине!» Знали бы они, какими провидческими окажутся их слова. При мысли об этом у меня аж в глазах потемнело.

– Что с тобой? Ты вдруг как-то побледнел, – встревожился Ратсо.

– Да нет, ничего, кое-что вспомнил. Уже прошло, все нормально.

– Сломанный Стебель, я не верю.

– Во что не веришь?

– В то, что у тебя все нормально. Остановить машину?

– Да ты чего! Мы же не можем ехать тыщу лет! Мне уже начинает надоедать твое корыто!

– Ты весь как-то напрягся, я вижу.

– Да нет же. Просто со мной в машине бывает небезопасно.

– В каком смысле? У тебя ведь даже прав нет, ты за рулем ни разу в жизни не сидел.

– И все равно я опасен. Необязательно сидеть за рулем, чтобы причинить вред.

– Я ни одному твоему слову не верю, но вообще-то можешь не беспокоиться: опасность я всегда чую заранее.

Я обернулся к нему. Я был совершенно раздавлен, как будто попал в безжалостные черные вороньи когти. А ведь всего несколько минут назад я был в порядке и почти уверен в себе.

Снова схватило ногу. Я потянулся к заднему сиденью за рюкзаком, чтобы достать лекарство, принять его и успокоиться.

А когда повернулся обратно и уставился на бегущую вдаль дорогу, вдруг ни с того ни с сего начал все ему рассказывать – вот так, помимо воли, причем рассказывал даже то, чего не говорил ни психологам, ни медсестрам, ни учителям, ни даже родителям. Пока я изливал душу, мне казалось, что машина мчится на полной скорости. Я видел дорогу, длинную и прямую, и желтая линия разделяла трассу на правую и левую полосы, по обе стороны тянулись охровые луга, а над нами простиралось голубое небо, которое становилось все темнее и гуще. Ратсо не перебивал меня, только иногда кивал, а больше ничего. И когда я умолк минут на пятнадцать, он не пытался возобновить разговор. Он меня слушал и не осуждал. Я говорил обо всем, что перевернуло мою жизнь и жизнь других, как будто вселенную встряхнули и вывернули наизнанку. Я рассказал ему про тот день, рассказал, какое в тот день было небо, какая гроза разразилась в ту самую минуту, когда я оказался в машине скорой помощи. И про сережки медсестры, которая каждый день обо мне заботилась, про волосатые руки физиотерапевта, про первый смех мамы, когда она взглянула на себя в зеркало. Пересказал все абсурдные и идиотские подробности: например, про специальную коробочку-таблетницу – в аптеке они были только розового цвета – и про костыль, разломившийся пополам, когда я впервые попробовал им воспользоваться. Я говорил с Ратсо, но на самом деле и со всем, что вокруг, – с травинкой, шевелившейся у меня перед глазами, с синим дроздом, который улетал прочь, с черными скалами, видневшимися вдали, с подвеской-амулетом, подвешенным к зеркалу заднего вида. Я чувствовал, что меня слушают. Я рассказал про глаза отца и его потерянные килограммы, про вену у него на лбу, которая появляется, когда он на меня злится, про непонимание, которое выросло между нами, высокое как стена, про цветущий сад прошлого лета – творение моей матери, создавшей его, сидя в инвалидном кресле. Рассказал про птиц, которые пели каждое утро, и про слезы, от которых, пока они пели, промокала моя подушка. Снова рассказал о своих прыщах и признался, что мне стыдно попадаться на глаза девчонкам и мне страшно, невыносимо страшно. Вот про это всё я ему рассказал. Про муть, про стыд, про чувство вины.

А потом я умолк, и мы минимум час ничего друг другу не говорили. Ратсо продолжал вести машину, потом он заправил бак, и мы снова пустились в путь. Вскоре добрались до окраины города Мишен. Я задремал и проспал не меньше получаса, а когда проснулся, услышал, что Ратсо мне что-то говорит.

– А отцу-то твоему, наверное, очень одиноко.

– Отцу?

– Ну да, ведь он один уцелел. Думаю, это тоже тяжело. С ним ничего не случилось, а с вами – да. Очень трудно – знать, что близкие пострадали, а у тебя все хорошо, тем более что у него ведь и на работе тоже так. Не знаю… Возможно, он предпочел бы оказаться на месте твоей матери или на твоем. Возможно, он во всем винит себя. Он-то цел, а вы – нет… Но вообще-то не знаю, это всего лишь гипотеза, – закончил он.

И его голос как будто выключился.

Я прищурил глаза, я был растерян и сбит с толку. К тому же меня отвлекала «вольво», она без конца вибрировала. Иногда создавалось впечатление, будто она едет задом, – полный абсурд. А еще я опасался, что у нас вот-вот отвалится глушитель.

– Ты уверен, что залил бензину? – спохватился я.

– Ну конечно, вон датчик показывает, бак почти полный, смотри!

Я нагнулся поближе к приборной панели. Все в самом деле выглядело нормально, ни одна лампочка не мигала.

– Ладно, придется найти угол, чтобы перекантоваться, – объявил Ратсо.

– Слушай, ну что за идиотизм, так мы вообще никогда не доедем до места!

– Да, прости, Сломанный Стебель. Я тоже вожу машину как на костылях, но я стараюсь. Ты же помнишь, это универсал, а не седан!

– Да я просто переживаю, что твоя сестра будет нас ждать, вот и все. Ты ее хотя бы предупредил?

– Нет, это сюрприз. И потом, нет никакого смысла ее предупреждать.

– Пф-ф! Ну да. Если так продолжится, мы приедем ночью, – сердито буркнул я.

– Ну и ладно. Я делаю всё, что могу. А ты, по-моему, неблагодарный тип, Сломанный Стебель.

Я ничего не ответил, потому что в этом он, пожалуй, был прав. Меня это и самого злило. Я то и дело набрасывался на людей, даже на тех, которые были ко мне добры.

Мы опять съехали с шоссе на дорогу поспокойнее. Ратсо остановился на обочине. «Вольво» сильно разогрелась, и нужно было набраться терпения и подождать. Мы вышли из машины и устроились на краю луга. Я не просил его и ничем не намекал, но Ратсо сам помог мне сесть. Я это оценил.

Коротая время, мы слушали радио. Растянулись на траве. Рюкзак служил мне подушкой. Ратсо лежал в той же позе, пузом кверху.

Вдруг багажник резко распахнулся, хотя мы были метрах в четырех от машины. Шарах! Я даже засмеялся. Мне начинало нравиться безумие этих дней.

– И долго нам тут ждать? – спросил я.

– Понятия не имею. Просто иногда я что-то чувствую, и все тут. Вот сейчас, например, чувствую, что надо подождать. Когда надо будет двигать дальше, я тебя предупрежу.

– Хорошо, только не говори мне, что ты типа маг или что-то вроде того. Иногда мне кажется, что ты меня опять дуришь, как с той историей про пляску бутылки.

– В нашем племени, кстати, есть знахарь, так вот он типа колдун-целитель. Мы верим в магию, молитвы и в силу песнопений. Я тебя с ним познакомлю. Сам увидишь, он чумовой.

Я чувствовал себя прекрасно, птицы вовсю летали по серому небу, где-то пролаяла собака. Точнее, это я так решил и сказал, что это как-то странно: собака разгуливает так далеко от жилья. Но Ратсо меня поправил:

– Это луговая собачка, – объяснил он.

– А луговая собачка – это не собака? Но я слышал лай.

– Ну да, ее за это так и прозвали. Если не будешь двигаться, возможно, даже ее увидишь. Лежи и не шевелись, чувак. И молчи!

Нельзя сказать, что у меня железный пресс, хоть я и перенес сотни сеансов физиотерапии. Мне с большим трудом удалось оторвать от земли только голову – так, чтобы тело осталось лежать. Но все-таки у меня получилось, и я ее увидел! Луговая собачка была похожа на сурка, только поменьше, она была ужасно милой и мирно возилась совсем рядом с нами.

– Тут, наверное, их норы, – прошептал Ратсо.

Луговая собачка убежала, на прощанье еще раз тявкнув, и мне снова стало хорошо, несмотря на помрачневшее небо и тормознутость нашей тачки. Едва исчезла собачка, как вместо нее явилось другое животное. Это полное безумие, но на сей раз я смог его распознать. Я увидел скунса и с гордостью сообщил об этом Ратсо, который принялся тихо пыхтеть от смеха.

– Ты хоть знаешь, кто такой скунс?

– Конечно, – ответил я. – Я смотрел «Бэмби», представь себе! И «Лесную братву»!

– Ты хочешь сказать, что видел скунса только в мультиках?

– Ратсо, я знаю, какой он в реальности. Отстань! – огрызнулся я.

– Реальность скунса состоит в том, что он воняет, – с хохотом продолжал Ратсо.

Он был похож на ребенка, который смеется над собственной шуткой. Иногда в одном и том же человеке могут уживаться одновременно два разных возраста. Он то взрослый, то маленький. Это сбивает с толку и вообще ужасно неудобно, потому что никогда не знаешь, какой возраст возьмет верх. А общаться одинаково сложно, какой бы возраст ни победил.

Внутри Ратсо сидел маленький мальчик, который хотел петь и смеяться. А во мне – взрослый, и ему хотелось страдать и плакать. Но иногда мы менялись местами.

В ту самую минуту, когда я говорил с Ратсо о реальности, мне показалось, что земля под нами трясется. Ратсо вскрикнул, он, похоже, всерьез испугался.

Он тихо приказал мне ни в коем случае не двигаться.

– Да? И кто ж на этот раз? Заяц? Ласка? Антилопа?

– Бизон, вот кто на этот раз.

– Ха-ха, смешно! – откликнулся я.

– Я не шучу, это бизон. И он может растоптать, если его спровоцировать. Так что очень тебя прошу, не двигайся.

Вранье Ратсо начинало действовать мне на нервы.

Шутка про пляску бутылки все никак не шла у меня из головы. Однако, приподнявшись на локтях, я увидел, что на этот раз Ратсо не сочиняет: метрах в восьми от нас действительно стоял бизон. Я шумно сглотнул и даже, кажется, на минуту-другую лишился речи. Это был степной бизон, я часто видел таких на фотографиях, но тут он был не на картинке, а живой. С длинной темно-коричневой шерстью и с огромными, прямо-таки гигантскими головой и грудью. Ростом под два метра и в длину – не меньше трех с половиной!

Я почувствовал, что дыхание учащается и стук сердца раскатистым эхом отдается во всей грудной клетке.

– Но что он тут делает-то? – спросил я.

– Иногда они еще попадаются. Некоторые выходят за пределы заповедников. Осторожно, говорю тебе. Не двигайся!

– Как я, по-твоему, буду двигаться? Меня тут вообще парализовало, – пробормотал я.

– Бизоны умеют быстро переходить с шага на бег, – предупредил Ратсо. – Они развивают скорость до пятидесяти километров в час, и тогда уж, можешь мне поверить, в наших интересах как можно быстрее оказаться в машине.

– Подожди, в каком смысле «как можно быстрее»? А мне-то как быть?

В этот момент я с тоской подумал о безопасности и покое Мобриджа и пожалел даже о тихих коридорах лицея, которые вообще-то ненавижу больше всего на свете.

Я закрыл глаза и слушал дыхание, но не мог понять, кто дышит— Ратсо или бизон.

Луговая собачка, скунс, а теперь вот это. От мелкого к крупному, все по правилам прогрессии! Но на самом деле, конечно, насчет прогрессии – полная ерунда. Я лежал и думал: сколько бы животных сюда ни заявилось – нам не высчитать и не подготовиться к тому, кто именно будет следующим. Впечатление было такое, будто вся местная живность решила продемонстрировать нам абсурдный карнавал зверей.

Ратсо вроде бы успокоился. Взяв в рот травинку, он безмятежно ее посасывал.

Бизон с величественностью минотавра повернул голову справа налево. Он что-то жевал, мирно, спокойно, с самым что ни на есть невозмутимым видом. Похоже, из нас троих стрессовал тут только я один. По радио передавали тупейшую песню Бруно Марса⁹, и я подумал, что мне бы не очень хотелось умереть под песню Бруно Марса. Я старался глубоко дышать и не концентрировать внимание на коротких изогнутых рогах и на весе не меньше пятисот килограммов. «Юноша, отправившийся в путешествие с индейцем, был раздавлен животным, чей вес как минимум в десять раз превышал его собственный». Наконец-то я попаду в газетные заголовки!

И вдруг бизон посмотрел мне прямо в глаза. Я не поддался, не стал отводить взгляд, хотя с ног до головы дрожал как осиновый лист. Это продолжалось несколько минут, и в конце концов он отвернулся и как ни в чем не бывало зашагал своей дорогой.

Шел он как-то странно, припадая на заднюю левую ногу.

– О, смотри, почти как ты! – воскликнул Ратсо.

– Очень смешно! – мрачно отозвался я.

Но вообще-то он отчасти был прав, и я испытал какое-то очень необычное чувство. У меня возникло ощущение силы – силы вопреки всему. Как будто чья-то рука потрясла меня за плечо и пробудила от глубокого сна, в котором я провел целый год – триста шестьдесят пять дней.

⁹ Бруно Марс (род. в 1985, наст. имя. Питер Джин Эрнандес) – известный американский певец, танцор и композитор, лидер музыкальной группы «The Hooligans».

А ведь оно было рядом со мной, это чувство. И сейчас как будто ослепило.

А отцу-то твоему, наверное, очень одиноко.

После эпизода с бизоном мы наконец снова сели в машину, и она, похоже, была в своей лучшей форме: завелась с первой попытки, не стала плеваться дымом и потом стабильно удерживала скорость шестьдесят километров в час. Прямо-таки революционный прорыв!

И все же мы сильно опаздывали. Очередной взгляд на запястье – ия увидел, что уже шестой час вечера. Небо становилось все темнее, ветер не унимался, и стаи мелких птиц кружили в воздухе подобно бумажкам конфетти. Вопреки утреннему прогнозу, гроза так и не началась. Это было странно, потому что я ее ждал и внутренне предчувствовал. Просто физически ощущал ее приближение, и мне необходимо было услышать гром, увидеть вспышки, которые озарят небо. Я очень хотел, чтобы все выло и грохотало. После грозы всегда приходит облегчение, и небо становится как никогда прекрасно, воздух – как никогда свеж, будто вымыт, очищен. И самому так легко, будто сбросил тяжесть с плеч и обрел почти полную свободу. Потому что небо сделало что-то ради тебя.

– Чертов ветер, дует прямо в рожу! – воскликнул Ратсо. – Ты посмотри, всё в пыли!

Ветер и в самом деле как будто решил нас извести. В воздухе кружила пыль, поднявшаяся с лугов. Видимость становилась все хуже, и пейзаж можно было без преувеличения назвать апокалиптическим: стихии, объединившись, делали наше путешествие всё рискованнее и рискованнее.

Первые полчаса я был исполнен оптимизма насчет «вольво» Ратсо, но тут машина снова принялась выкидывать свои штучки. Сначала, уж не знаю почему, она решила ловить всего один канал, и мы застряли на радио «Классика», которое было невозможно выключить. Я даже и не знал, что радио «Классика» ловится в Южной Дакоте. Мы были вынуждены прослушать полное собрание сочинений Арво Пярта¹⁰, о котором я до сих пор и слыхом не слыхивал, зато уж теперь он на всю жизнь привил мне ненависть к Эстонии. Я бы такого не пожелал даже злейшему врагу, то есть, в общем-то, себе самому. Короче, пришлось нам выносить священные песнопения, пока машину подбрасывало на колдобинах и она тащилась со скоростью черепахи. Потом, опять непонятно почему, багажник «вольво» начал сам по себе распахиваться каждые десять минут, а на автотрассе подобную проблему так просто не решишь. Ратсо то и дело останавливался на обочине, я выбирался из машины и закрывал багажник, с каждым разом

¹⁰ Арво Пярт (род. в 1935) – всемирно известный эстонский композитор, автор сложной музыки, соединявшей старинную мелодику с открытиями современного музыкального авангарда.

ругаясь все отчаяннее. На одиннадцатый раз я окончательно взбесился. Меня жутко достал весь этот бред. К тому же я вдруг осознал, что забыл позвонить родителям и рассказать им, как у меня дела. А в нынешних обстоятельствах было как-то уже совсем не до того.

До Пайн-Риджа оставалось всего ничего, но из-за того, что творилось с машиной, мы ехали еще медленнее обычного. Даже Ратсо начал выходить из себя, а это о многом говорит.

– Нельзя приехать среди ночи, это просто не обсуждается. Совершенно невозможно, – приговаривал он. – Будет полная темнота, мы ничего не увидим!

– Почему темнота? Там что, нет электричества? – с удивлением спросил я.

– Да, там нет электричества.

– А мы не можем встретиться с твоей сестрой где-нибудь, где оно есть? – осторожно предложил я.

– Нет, не можем. Там, где она сейчас, такого места нет.

– Как обидно! – вздохнул я.

Меня охватило чувство беспомощности.

А тут еще этот тупой багажник открылся в двенадцатый раз, Ратсо ударил кулаками по рулю, я даже подпрыгнул. И попросил его при первой же возможности свернуть куда-нибудь с трассы – спокойно разобраться, что происходит с багажником, и попытаться решить проблему.

Припарковав машину, Ратсо выбрался наружу, и я воспользовался удачным моментом, чтобы проглотить пару таблеток. Не то чтобы мне было уж очень больно, но я пропустил дневной прием и сейчас решил, что, даже несмотря на нынешнее мое приключение и встречу с бизоном, ненадолго притупившие тоску и боль, пренебрегать лекарством не стоит. Пока я искал таблетки, на глаза мне опять попался деревянный ящик. Я достал его из рюкзака и несколько секунд разглядывал, все думая, что же мне с ним сделать. Открыл дверь машины и представил себе, как оставляю ящик на обочине, прямо у въезда на территорию индейской резервации. Но с тем же успехом можно было бросить ящик в пруд на глазах у тупых уток. Смысла не больше.

Я выбрался из «вольво» и подошел к Ратсо: он стоял над открытым багажником и ругался последними словами. Я вдруг понял, что сейчас, хоть я и знаю его совсем мало, он производит совсем другое впечатление, чем в день нашей первой встречи: теперь он казался ужасно нервным и вовсе даже не крутым. Возможно, его выбила из колеи долгая дорога, а может, перенервничал из-за предстоящей встречи с сестрой. Пока он пытался придумать, что делать с багажником, я спросил, сколько еще, по его мнению, осталось до Пайн-Риджа.

– Почти нисколько, – ответил он. – Думаю, километра три.

– Скорей бы! – воскликнул я.

Я и в самом деле сгорал от нетерпения.

– Ага, только вот-вот стемнеет. Черт знает что, я просто не представляю, как такое вообще возможно. Ведь мы же выехали в восемь утра! Это ты, что ли, приносишь несчастье в машину? – рявкнул он мне прямо в лицо.

Может, он просто хотел пошутить, но мне стало не по себе. Непросто сохранять чувство юмора, когда речь идет о машинах и обо мне.

– Не очень-то уважительно спрашивать у меня такое, – процедил я сквозь зубы.

Я даже не попытался скрыть обиду и злость – знал, что он умный человек и поймет меня.

И в самом деле – Ратсо, похоже, стало неловко. Он извинился.

– Ведь, кажется, у тебя на майке написано что-то про уважение, нет? – не унимался я.

Я решил: пусть это станет для меня чем-то вроде тренировки. На будущее. Когда кто-нибудь захочет поговорить со мной о ноге, аварии, маме или даже папе, нельзя это так оставлять. Нельзя опускать голову. Конечно, тренироваться на Ратсо было ужасно глупо, ведь он сам меня этому научил. Но мы всегда первым делом отыгрываемся на тех, кто нам особенно дорог.

– Прости, Сломанный Стебель. Просто я ужасно разволновался. Ведь день Роуз именно сегодня, а не завтра. Я все запорол, и это меня бесит.

– Поехали дальше, постараемся добраться до темноты. Успеем, вот увидишь. Машина у тебя на самом деле крепкая. Я в нее верю.

В ответ на мои слова в передней части машины что-то смешно застонало, и мы с Ратсо расхохотались. Нам оставалось каких-то три километра.

– Поедем дальше по узкой дороге, я знаю короткий путь. К тому же там меньше машин и я буду не так сильно психовать.

– Да уж. Это было бы кстати.

Я нарочно так расплывчато сформулировал: не хотелось уточнять, что лично я больше психовал не из-за того, что мы едем по скоростной автотрассе, а из-за того, что психует Ратсо.

Он снова устроился за рулем, включил зажигание, я сел рядом, и, как только он включил первую скорость, – уж не знаю, как это получилось, но мы поехали задом. Да-да, задом!

– Эм-м, ты можешь объяснить, что происходит? – спросил я.

– Подожди, наверное, я не на ту скорость переключился. Извини, что-то разнервничался.

Ратсо повторил необходимую последовательность действий с рычагом передач, но мы опять попятились. Ну и идиотский же у нас, наверное, был вид! Тупое корыто творило что хотело и, вопреки всякому здравому смыслу, решило, что основная задача любой нормальной машины – это пятиться как рак.

– Черт, что за бред! Я же включаю передний ход, это точно!

Ратсо, наверное, раз десять проделал одну и ту же цепочку автомобильных манипуляций, но мы продолжали ехать задом наперед, а на одиннадцатый раз, для пущего смеху, опять распахнулся багажник.

Это было нечто невообразимое. Я как будто попал в фильм Бастера Китона".

– Мы прокляты, другого объяснения у меня нет! – вздохнул Ратсо и уткнулся лицом в руль.

¹¹ Бастер Китон (1895–1966) – один из великих комиков немого кино, прославившийся тем, что умел разыгрывать на экране самые нелепые и смешные ситуации, сохраняя при этом каменное лицо.

Я очень хотел помочь, но даже не представлял чем.

Нельзя сказать, что я часто оказывался в подобной ситуации. Да, честно говоря, в подобной ситуации вообще никто не оказывался, в этом-то и была наша проблема.

– Что же нам делать?

Ратсо с усилием поднял голову и ответил:

– Понятия не имею, но раз уж ты спрашиваешь, то, по-моему, ничего.

Я увидел у него в глазах слезы и запаниковал. Думаю, он ужасно устал. Ведь мы уже столько времени провели в дороге.

– Я так хотел увидеть Дасти именно сегодня. Именно в этот день!

– Что ты там говорил? Сколько километров осталось? Три?

– Да, три.

– Мы можем дойти пешком, не так уж это и далеко.

– Ну нет, только не это.

– За мою ногу не переживай, я справлюсь.

– Нет, я про твою ногу и не думал, а вот машину здесь оставлять никак нельзя. Ее за ночь разберут на запчасти, ничего не останется. Я эти места хорошо знаю. Тут мимо брошенной машины просто так не пройдут. Даже если это ржавое корыто, все равно.

Его слова меня немного задели, но я вспомнил, каким неблагодарным был в последнее время, и проглотил обиду.

Тут мне в голову пришла одна безумная идея, и я решил поделиться ею с Ратсо.

Была не была: раз уж такой сегодня день, можно позволить себе всё!

– Ведь по этой дороге никто не ездит, правильно?

– Правильно, и что с того?

– Тогда можно попробовать.

– Что попробовать?

– Поехать задним ходом.

– Ты рехнулся? Задним ходом три километра? Дорога, правда, идет все время прямо, но три километра…

Я стал внушать Ратсо, что ведь можно хотя бы попытаться, и вскоре мне показалось, что он начинает свыкаться с этой мыслью и отбивается уже не так яростно. Похоже, мое предложение его заинтересовало.

– Вообще-то попробовать можно… Вот только с багажником-то мы так ничего и не решили. Даже когда вперед едешь, это жутко достает, а уж задом ехать будет просто невозможно. Он ведь дорогу мне перегородит.

– Точно, – со вздохом отозвался я. – Черт.

Мы сидели с этой несчастной блестящей идеей и не знали, что с ней делать. И вот меня снова осенило: мысль пришла из какого-то неведомого уголка мозга (думаю, именно этот уголок отвечает за глупость и идиотизм).

– Я могу залезть в багажник и придерживать его рукой. Если сумею удержать, у тебя будет прекрасная видимость.

Ратсо вытаращил глаза настолько, что они чуть не выпали. По-моему, он даже дышать перестал.

– Э… Нет, Сломанный Стебель. Этого мы делать не будем, уж извини.

– Да говорю тебе, это вполне реально. Давай же, мы только время теряем на разговоры. Поехали.

– Нет, так нельзя! – решительно сказал он, а потом взглянул на часы и закусил губу.

– Я за руль сесть не могу, так что в багажник придется лезть именно мне, – стоял я на своем.

– Мы как будто в фильме, причем совершенно идиотском, – пробормотал он.

– Так, прекращаем это обсуждать и едем, – сказал я.

Уже совсем свечерело, и я подумал о Дасти Роуз. Я готов был на многое ради того, чтобы поскорее ее увидеть.

Ратсо еще немного поколебался и наконец сказал:

– Ладно! Попробуем.

И вот я съежился в багажнике машины и молил бога о том, чтобы родители об этом никогда не узнали. А еще – о том, чтобы на протяжении оставшихся трех километров нам не встретилось ни одной машины и чтобы в процессе этого трюка у Ратсо не свело шею.

Мое предложение было чистейшим безумием, но я был в полном восторге!

Последние километры до Пайн-Риджа я провел почти в обмороке. Вся жизнь пролетала перед глазами, как на экране кинотеатра, и я был охвачен одновременно ужасом и дикой радостью. Я сидел в багажнике раздолбанной тачки, которую вел задним ходом суперодаренный индеец – тот, что за многие километры пути проявил себя как внимательный слушатель и хороший товарищ. От всего этого я расчувствовался чуть ли не до слез и совершенно обалдел.

Я слышал, как Ратсо через равные промежутки выкрикивает: «О черт, чтоб тебя!» или «Твою налево, черт-черт-черт!», как будто его силой усадили в тележку и отправили кататься по высоченным американским горкам. А я тихо хихикал себе под нос, свернувшись клубочком в багажнике. Наше путешествие с самого начала было безумным аттракционом с мертвыми петлями эмоций и экстремальных ощущений, а последние метры стали апофеозом всего. Ратсо еще раз вскрикнул – то ли от изумления, то ли с облегчением: я бы не смог определить истинную природу его крика. Я испугался, что, может, навстречу нашему катящемуся задом наперед корыту выехала другая машина. Но добрый Бог в тот день, похоже, был настроен к нам благожелательно, и я снова рассмеялся, поймав себя на мысли о Нем – ведь Его с самой аварии не было ни видно, ни слышно, сплошь пустота и немота.

Тут я почувствовал, что машина двинулась зигзагом, и сердце принялось болтаться туда-сюда в такт колесам. Признаюсь, было приятно отметить, что оно у меня такое же живое и прыгучее, как наша «вольво».

Когда Ратсо заглушил двигатель и открыл багажник, я почувствовал, что щеки у меня пылают так, будто их выделили ярко-розовым маркером. Я больше не скрывал своих эмоций, но единственная фраза, которую мне в этот момент удалось произнести, была:

– Я хочу писать.

Ну да, это не назовешь репликой века, но больше на ум ничего не пришло. Как будто мне шесть лет. Как будто я переместился назад в прошлое, даже самому стало смешно.

Едва я выбрался из багажника, как тело пронзила острая боль. Но мне было плевать. Я стиснул Ратсо в объятиях. Я был разбит, но абсолютно счастлив, и мне ужасно хотелось поделиться этим чувством. Я уткнулся носом в футболку «Уважай условия договора» и чуть не задохнулся. Ратсо обнял меня так крепко, как будто и ему тоже не хотелось меня отпускать. Все-таки она состоялась, моя авантюра. И в географическом смысле, и в физическом, и в человеческом тоже.

Когда с объятьями было покончено, я отступил на несколько шагов, чтобы полюбоваться пейзажем. Во-первых, я увидел небо, оно было просто невероятным. Низкое, захочешь – дотронешься рукой, оно казалось теплым, как бархат, и очень мягким на ощупь. Хотелось устроиться тут на ночлег, а то и немного пожить. То было небо тяжелое и болтливое, оно мне о многом рассказало. О цветах, о словах и об электричестве. Я увидел, что мы совсем рядом с резервацией, у самого въезда, и, кроме неба, смотреть тут больше не на что. Пейзаж – пустынные просторы, изгороди и обугленные остовы машин. Вдали, в нескольких десятках метров от нас, я разглядел несколько жилищ – в основном автоприцепов, как мне и рассказывал Ратсо. И еще – несметное множество бездомных собак, жутко тощих и с такими печальными глазами, что смотреть было невозможно. Мне всегда становится очень грустно и пусто в груди, когда я вижу несчастливых животных. В животе начинается легкая резь, а за ней непременно приходит чувство вины. Мне хочется спасти их всех, но ведь это невозможно.

Теперь, когда мы стояли на обочине трассы, нас обогнал большой автомобиль. Стекла на окнах были опущены, и я смог рассмотреть четверых пассажиров. Я заметил, что они окинули Ратсо мрачными взглядами и как будто даже оскалились. А еще я успел разглядеть, что у них татуированные руки, плечи, спина и грудь.

Какие-то рисунки и надписи на каждом сантиметре кожи.

– Ты их знаешь? – с беспокойством спросил я Ратсо.

– Кажется, нет, – ответил он и тут же сменил тему, как будто ему стало неудобно. – Ладно, не будем терять времени. Мы на месте – пора повидаться с Дасти.

Мне с самого утра не терпелось поскорее взглянуть на нее. Да ведь и что может быть лучше, чем познакомиться с человеком прямо в день его рождения? Я укрылся за одной из обгорелых машин, чтобы наконец-то облегчиться. Хотелось дальше идти уже совершенно свободным и беззаботным.

Когда я вернулся, Ратсо посмотрел на часы.

– Отлично, до закрытия еще целый час, – сказал он.

Он вынул из машины банки со шлифованным стеклом, протянул одну мне, и мы пустились в путь. Мы шли вдоль высокой стены, и я не видел, что там, за ней.

– Жалко, что без упаковки. Надо было завернуть в подарочную бумагу, было бы симпатичнее, – со вздохом сказал я.

Ратсо в ответ буркнул что-то неразборчивое. Я не решился попросить его повторить. Я видел, что он чрезвычайно сосредоточен, и боялся его отвлечь. За всю дорогу от машины он не произнес ни слова. Я с большим трудом пытался от него не отставать, в ногах ощущалась вся тяжесть проведенного в машине долгого дня, с каждым шагом все больше наваливалась усталость.

– У меня сердце так и колотится, – вдруг пробормотал он, шагая впереди.

– Ну ты даешь, – с глуповатой улыбкой отозвался я.

Он вошел в огромные ворота из кованого железа, и я увидел картину, к которой совершенно не был готов. Вправо и влево тянулась земля, много-много земли, белые каменные плиты и кресты, десятки крестов. Цветы, амулеты и молитвы, выбитые на гладких плоских камнях. Я видел все это своими глазами, но все равно поверил не сразу. В небе облака и птицы вдруг стали расплывчатыми. Зрение затуманилось, ноги подкосились.

Одна идея, одна пугающая мысль блеснула в голове, но даже думать об этом было невыносимо. Жизнь показалась бесконечно жестокой. Не знаю почему, но, несмотря на темноту и мрачную мысль, зарождавшуюся внутри меня, я продолжал глупо улыбаться. Я пытался заново прокрутить всю пленку с момента нашего знакомства с Ратсо и до этой самой секунды, до этого самого кладбища, пытался понять то, чего не понимал до сих пор, но дебильная улыбка не желала сходить с моих губ, меня как будто сковало, заморозило, и выглядел я, должно быть, как бесчувственный идиот. Я боялся, что, если перестану улыбаться, правда набросится на меня, вцепится в глотку, как бешеный зверь. Если перестану улыбаться, то сразу все пойму и это будет ужасно. У меня задрожало правое веко, я страшно разволновался и не знал, как это вынести. Я сжимал банку в руках так сильно, будто от нее зависела вся моя жизнь. Больше мне не за что было ухватиться, из всех вещей целого мира у меня была одна только эта банка. Передо мной тяжело шагал Ратсо. Он, как всегда, горбился, но сейчас мне показалось, что у него на плечах лежит вся вселенная. Он словно нес на себе и свою собственную тяжелую ношу, и ношу многих других.

А тут я – с этой дурацкой улыбкой, будто прикрученной к лицу. Я услышал, как он плачет, точнее, это было больше похоже на плач мелкого зверька. У него дрожали плечи, как у раненого щенка.

– Ратсо, объясни, в чем дело? Почему мы здесь?

Он обернулся, его полные слез глаза окунулись в мои. Я увидел огромную пустоту в самой сердцевине его души и наконец почувствовал, что моя ужасная улыбка улетучилась, – и мне стало стыдно за реальность, ту, в которой Ратсо не было места.

– Я не мог тебе сказать. Ты бы не понял и ни за что не поехал бы со мной, если бы знал.

– Но как… Я не понимаю… – с трудом выговорил я.

А впрочем, нет, я всё понял. Думаю, в глубине души я давно все понимал, просто эта мысль была уж слишком нестерпима. До того нестерпима, что теперь я задрожал.

Ратсо продолжал шагать, и я шел за ним. Мы миновали десяток могил и наконец остановились.

Я по-прежнему обнимал банку со стекляшками, как спасательный буй среди моря мертвых. Я держался за нее изо всех сил.

– Вот она, – сказал он. – Дасти Роуз. Она здесь с прошлого года. Сегодня первая годовщина.

Надгробного камня не было, просто земля и деревянный крест, воткнутый в землю, а на нем – фотография Дасти, точно такая же, как та, что лежит в кошельке Ратсо.

Тут он заговорил – и говорил уже без остановки.

– Знаешь, иногда я лежу у себя в постели в Мобридже, у стариков. Они только что накормили меня хлебом с вареньем, стаканом молока или плиткой шоколада, и все у меня хорошо, все так хорошо… Или возвращаюсь из библиотеки, где сижу, весь обложенный книгами, трогаю их руками, вдыхаю их запах, – и мне вдруг становится стыдно из-за того, что у меня есть столько всего. Пульс учащается, кровь по венам бежит как сумасшедшая. Это отнимает силы, губит их, растирает в порошок, и вот в эту самую секунду я всегда вижу лицо Дасти Роуз, всего год назад, все еще прекрасное, но уже изъеденное тенями, и на нем не осталось ничего, кроме огромных глаз. Волосы на лбу редеют, они тают в тумане, пришедшем из ниоткуда, и я вижу, как она падает и поднимается на одной из улиц Пайн-Риджа. Она так далеко от меня, я представляю себе, как она идет пошатываясь, и слышу, как те, кто идет рядом, смеются над ней, мне кажется, я слышу звук их голосов, похожий на вой, холодный как железо. Моя сестра в который раз падает, а я в это время лежу в постели и спокойно отдыхаю. Я вижу, как она падает, и начинаю ненавидеть стакан молока, стоящий на тумбочке у моей кровати. Я думаю о синяках на ее коленях. Я начинаю ненавидеть книги, разложенные на кровати, потому что моя сестра слишком много выпила и она снова падает, валится вперед головой. Меня нет с ней рядом, потому что в меня решили поверить. Меня нет с ней рядом, когда она падает, потому что я читаю, я учусь и мне это нравится. Я обжираюсь вареньем, потому что теперь живу в Мобридже. У меня все руки липкие от сахара, а в это время сестра моя, смертельно пьяная, как почти каждую ночь вот уже несколько месяцев, тонет в луже. Я сижу, уткнувшись носом в книгу, набиваю голову словами, а она падает, и этого никто не замечает. Те, кто шел с ней рядом, безобразно хохочут. Она остается совсем одна, всеми покинутая, она задыхается, она тонет, окунувшись лицом в несчастную лужу, глубиной не больше десяти сантиметров. Вскоре я дочитываю главу, а она к тому времени уже лежит неподвижно, холодная вода заливает лицо, она вздрагивает, стонет, я, кажется, слышу, как воздух проскальзывает меж ее посиневших губ. Дасти Роуз смертельно пьяна и умирает глупой смертью. Нет, ну ты только подумай! Это ж надо умереть так бессмысленно, какой идиотизм! А вокруг меня – книги, но они больше ничего мне не говорят, и они никогда еще не были такими пустыми и нелепыми. Возможно, моя сестра еще твердит себе, что надо держаться, что кто-нибудь придет и разбудит ее, что хоть кто-то в конце концов найдет пьяную девушку, тонущую в алкоголе и в десяти сантиметрах грязной воды. Но нет, за ней так никто и не пришел, а я в эту самую минуту лежу и думаю о ней, и мне так хорошо и в то же время так плохо из-за того, что мне хорошо.

Я не мог произнести ни слова. На нас рухнули небеса. Земля и море нас отвергли и наказали.

Ратсо грустно улыбнулся и продолжал:

– Знаешь, что я раньше любил делать? Когда мы куда-нибудь собирались, я всегда помогал ей надеть куртку. Держались мы при этом как аристократы, а у обоих ни цента в кармане. Но мне нравился этот жест, нравилось ее лицо в эту секунду. Казалось, у нас на куртках ордена. Это было удивительно. Мы чувствовали себя такими воспитанными, из хорошей семьи. И ужасно гордились собой в нашем заброшенном доме без матери и отца.

Ратсо набрал горсть земли и с яростью подбросил в воздух, после чего продолжил свою исповедь.

– Во всем виноват нож, во всем виноваты они – те люди, которые ей не помогли. Во всем виновато пиво, которое она покупала и пила, которое ей предлагали и она пила, которое она воровала и пила, день за днем, все больше и больше. Пила и пила, а бутылки выстраивались длинными рядами, эти ряды росли, а у нее под глазами росли фиолетовые круги. И я тоже во всем виноват. Будь я рядом, чтоб присматривать за ней, она бы не умерла.

Я вдруг осознал, что он все говорит и говорит, ни разу не прервался, чтобы набрать воздуха в легкие, и вот он едва не задыхается, а слова так и хлещут из него потоком, будто сами по себе. Он не говорил – он изливал душу.

Солнце в небе стремилось к финалу, превращалось в обычный знак препинания, ставило точку в конце нашего долгого дня с его многочисленными запятыми. Мне захотелось обнять Ратсо, придумать для нас двоих собственную крошечную географию, такое место, где не будет ни костылей, ни алкоголя, где все будут живы, где не будет смертей и ран, короче говоря, это будет такой мир, какого просто не бывает.

Ратсо опустился на корточки перед могилой Дасти Роуз и открутил крышку на банке со шлифованными осколками. Теперь-то я понял, зачем он проводил столько времени у озера в Мобридже, разбивая бутылки из-под спиртного. Все встало на свои места. Он положил на могилу первый осколок и сказал:

– Я много думал с тех пор и решил, что уродливые вещи могут превратиться в красоту, если очень захотеть. Одно может трансформироваться в другое. И сегодня я хочу, чтобы у Дасти появилось нечто прекрасное, чтобы земля расцвела, чтобы то, что ее убило, стало чем-то иным. Я хочу сделать так, чтобы все здесь изменилось.

– Что – все? – спросил я.

– Ну, для начала – вот эта могила, а потом я пойду дальше. Буду проникать сквозь стены, входить в дома и города. Буду изучать право и сделаю так, чтобы тут все стало по-другому – в этой нашей резервации с ее бедностью и обособленностью от мира, который не соблюдает условий договоров, и из-за этого гибнут люди!

Он выкладывал стекляшки одну за другой, покрывая ими могилу Дасти Роуз. Постепенно на ней вырисовывался мозаичный узор. На это ушло какое-то время. Тени становились светом, и голая холодная могила покрывалась блестящими украшениями. Расположенная в самом центре спящего кладбища, она оделась в сотню разноцветных звезд, как будто Ратсо опрокинул на землю целое небо. Отшлифованные камешки искрились и переливались. Это было красиво и нежно – мелкая разноцветная галька, чистая, как прозрение.

Губы Ратсо тронула улыбка. Сейчас он выглядел совершенно спокойным.

– Пускай меня принимают за идеалиста, – сказал он, громко фыркнув.

Он подтянул штаны – в этом движении было что-то мужественное и в то же время немного комичное, особенно после пламенной речи, какую он только что произнес.

Это был Ратсо, и я почувствовал гордость оттого, что знаком с ним.

Мне показалось, что я разглядел где-то далеко наши беды, они отступали, нарядившись в голубые гирлянды: тени наших душ бежали прочь в исписанный буквами закат – все слова были сказаны, и я вынужден был признать, что чувствую себя прекрасно.

Несколько долгих минут мы с Ратсо молча смотрели на обновленную могилу Дасти.

Вдруг в ладонь мне ткнулось что-то влажное. Я посмотрел вниз и увидел бродячую собаку, которая лизала мне руку. Я улыбнулся. Язык у собаки был теплый, и на душе у меня от этого тоже сразу потеплело. Я и не заметил, как она подошла, так что тепло на ладони стало для меня полной неожиданностью.

– О черт, ты только посмотри! – вдруг воскликнул Ратсо, указывая пальцем на что-то у меня за спиной.

Я обернулся, и передо мной предстала невероятная картина: за нами собралась целая толпа бродячих собак. Они сидели и, не издавая ни звука, смотрели на нас. Их большие печальные глаза изучали нас с чрезвычайным вниманием. Мы как будто попали в фильм Стивена Спилберга или М. Найта Шьямалана¹². В этой картинке было нечто фантастическое. Я бы не удивился, если бы через секунду рядом приземлилась летающая тарелка с человечками из иного мира. Но нет, тут были только собаки, брошенные, отощавшие, бездомные отшельники, рыщущие в поисках места, где можно было бы пить, есть, лаять и жить.

И это зрелище тоже принесло мне утешение. Я вдруг почувствовал удивительное единение с этим кладбищем. Здесь были и живые, и мертвые, пути потерянные и обретенные, желания и их исполнение. Все это вдруг накатило на меня как морская волна. Я подумал о маме и папе и впервые за долгое время почувствовал, что на душе легко и безмятежно и я ни в чем не виноват. Я увидел глаза отца и то, что они говорили мне на самом деле. Я обнаружил в них другое, куда более утешительное послание, отголосок той мысли, которой поделился со мной Ратсо. Папа, по-видимому, был совершенно оглушен, он попал в коробку без света, застрял ногами в цементе, его страдание невозможно постичь, невозможно передать эту боль очевидца, боль того, кто не пережил весь ужас на собственной шкуре, но так сильно хотел бы забрать у нас нашу

¹² Стивен Спилберг (род. в 1946) и М. Найт Шьямалан (род. в 1970) – широко известные в мире американские кинорежиссеры, постановщики многих знаменитых приключенческих фильмов и мистических триллеров. боль, освободить нас от нее и сделать так, чтобы чудом спаслись мы с мамой, а не он.

Бумажное сознание, хрустальное сердце, несчастный случай, ты все перевернул с ног на голову.

Свет проходил сквозь меня, я был как те отшлифованные стекляшки. После года переворачиваний, пересыпаний и полировки – совсем другое дело. Потрясенный, измученный, но красивый для умеющих видеть. По крайней мере, уже не с такими острыми краями. Свечение рассеяннее и тусклее, чем раньше, но зато нежнее и мягче: отшлифованные камни сохраняют свет внутри, они его улавливают, а не просто пропускают сквозь себя.

Мне захотелось подойти к собакам, чтобы их погладить и немного с ними поиграть, но, к сожалению, стоило мне сделать шаг, как они ушли, одна за другой.

Кладбище опустело, так же быстро, как небо у нас над головой. С безумной яростью хлынул дождь. Настоящий водяной взрыв, к которому никто не был готов. За считанные секунды мы с Ратсо промокли насквозь.

– Надо немедленно возвращаться в машину, прямо бегом! – крикнул мне Ратсо.

Я беспомощно указал взглядом на костыль.

– Ты все время забываешь, что с этой тупой штукой не особенно-то побегаешь, – напомнил я.

– А, ну да, Сломанный Стебель, точно!

Похоже, метеорологи все-таки не ошиблись. За таким ливнем непременно последует гроза. Срочно нужно под крышу. Проклятая погода! Мы целый день провели в машине, и надо же было дождю хлынуть именно в тот момент, когда мы оказались снаружи.

Не успел я как следует обдумать эту мысль, как вдруг почувствовал, что по необъяснимой причине взлетаю в воздух: Ратсо бежал к машине с костылем в руке – и со мной на плече.

От удивления я вскрикнул, и тут же мой возглас перешел в радостный вопль.

Это было так неожиданно и так здорово, по моему лицу струились потоки дождя, под ногами у Ратсо хлюпало, а тут еще этот крик, невольно рвавшийся из моего горла.

И тут оказалось, что я сижу на нем верхом, как воин на коне, размахиваю рукой и дико ору. Я никогда в жизни такого не делал, но сегодня это вдруг случилось, я даже не понял как. Я кричал изо всех сил, чтобы полностью опустошить легкие. Ратсо мой вес, похоже, совсем не смущал. Но я все-таки решил об этом побеспокоиться.

– Я не слишком тяжелый?

– Прекрати, ты совсем ничего не весишь. Знавал я и потяжелее!

– Я Джеронимо-о-о-о-о-о![9] – с облегчением заорал я и снова замахал рукой.

Ратсо резко остановился.

– А, нет, все-таки давишь на шею! – сказал он немного резко и насмешливо.

– Да, извини, я увлекся.

Он с хохотом и лошадиным ржанием продолжил гонку. Когда мы добрались до машины, оба больше походили на расшалившихся детей, чем на взрослых людей, которые возвращаются с кладбища.

В «вольво» мы забрались мокрые насквозь. Теперь уже окончательно стемнело, было около десяти вечера, и луна, пробиваясь сквозь дождь, разливала вокруг меловой свет.

– Что дальше? – спросил я, захлопывая за собой дверь.

– Дальше – раздеваемся.

– Прости, что?

– Иначе простудимся и умрем. Снимай шмотки и полезай в спальный мешок. Спать будем прямо здесь.

– Здесь?

– Да, здесь. Тут вполне комфортно.

– Видимо, у нас с тобой разные представления о комфорте.

– Да ты посмотри: оп! – и кресло откидывается, если вот тут потянуть.

Что-то пошло не так, и Ратсо не откинулся назад в лежачее положение – вместо этого его швырнуло вперед, он сложился пополам и врезался головой в руль.

Это было вполне в духе всего, что мы пережили за этот долгий день: ничего не происходило так, как планировалось.

– Упс, маленькая техническая неувязка! – смущенно проговорил он.

Я хохотал и не мог остановиться, и Ратсо тоже смеялся – рот широко распахнут, все зубы наружу.

Потом я попросил его отвернуться и посидеть так какое-то время, чтобы я успел раздеться. Сделать это с моей тормознутой

ногой было не так уж просто. Я пыхтел и начинал беситься, потому что, отсмеявшись, я снова столкнулся с реальностью. Наконец как смог развесил по машине мокрую одежду и застегнул на себе мешок.

Дождь рисовал на стеклах рыбью чешую. Атмосфера в машине вдруг стала совсем другая, необыкновенная.

– Как странно, что нет грозы! – воскликнул я, когда наконец отсмеялся.

– Почему странно?

– Потому что сегодня по радио предупреждали, что будет сильная гроза, а я что-то ничего такого не вижу.

– Ну это же необязательно сбывается, – сказал Ратсо.

– В смысле – необязательно? Лично я люблю, чтобы то, о чем меня предупредили, произошло. Ну, не знаю… Иначе чувствую себя обманутым.

– Нельзя ведь все время проводить в ожидании – а вдруг обещанного так и не произойдет?

– Да, но когда речь идет о чем-то неприятном, так ты хотя бы подготовлен.

– Черт, ну и философия! Типа: «Готовься к худшему и тогда точно не разочаруешься».

– Да нет же! Не так. Ты не понимаешь. Например, если видишь, что небо заволокло тучами, и чувствуешь в воздухе тяжесть или что-нибудь еще такое, то догадываешься, что сейчас пойдет дождь. Правильно? То есть ты можешь это предвидеть. И поэтому не выходишь из дома.

– Ага, и сидишь весь день в уголочке – трясешься и не двигаешься с места. А что, если цвет неба тебя обманул?

Ты-то думал, что будет дождь и гром, а тут – оп-па, и нет ни того ни другого. Просто небу в этот день вздумалось стать вот такого оттенка, и все тут. А цвет, про который ты говоришь, – мне он нравится. Он меня толкает на приключения. Или хотя бы на то, чтобы просто выйти из дома и понаблюдать.

– Ну, не знаю, не очень-то убедительно.

– Надеюсь, ты заметил, что я тут использовал прием метафоры.

– Ну конечно! Заметил, еще как, – отозвался я.

– Очень хорошо, тогда давай ждать, – объявил Ратсо.

И вот мы остались в машине и на нашей личной, удивительной и ни на что не похожей лужайке принялись дожидаться грозы. Терпеливо и спокойно.

Тем временем я внутри спального мешка постепенно согревался. Вид у меня, наверное, был идиотский – спеленатый, как новорожденный. Но Ратсо выглядел еще глупее: мешок был ему явно маловат, и в нем он напоминал толстую желтую гусеницу с выпирающим брюхом.

Десять минут спустя я заметил первую вспышку. Подбородком указал на небо.

– Ну, что я говорил! – воскликнул я, и внутри у меня все так и заклокотало от радости.

Где-то послышался раскат грома, но тут же растворился в ночи. Я приподнялся на локте, чтобы было удобнее смотреть представление, но вскоре почувствовал себя ужасно глупо, потому что за первым раскатом так ничего и не последовало, ни малейшего далекого треска.

– Это все? Больше ничего? – разочарованно воскликнул я.

Я подождал еще, но гроза исчезла, так и не разразившись.

– Ну, и кто же был прав? – спокойно протрубил Ратсо.

Он жевал последний бутерброд, который, видимо, у нас еще оставался, – вот уж не знаю, где он его нашел. Я снова вспомнил про его метафору.

– Думаю, ты цепляешься за эту мысль уже целый год, – вдруг заявил он.

– За какую мысль и при чем тут это? – спросил я.

– Что гроза еще обязательно разразится. Только я вот что тебе скажу: по-моему, мы с тобой свою долю гроз уже пережили. И хватит с нас потерь.

– То есть теперь, по-твоему, надо сосредоточиться на неприятностях помельче?

– Мне кажется, их вполне достаточно, да. Перестань всё анализировать и всего бояться и избавься, наконец, от прыщей, твою мать!

Я улыбнулся и решил немного помедитировать. Закутался в свои мысли, как в толстое одеяло. Потер кулаками глаза.

– Только вот знаешь… Не надо было тебе все время говорить, что сегодня у Дасти важный день и что сегодня день Дасти, – я ведь подумал, что у нее день рождения. Подсказки и намеки у тебя – на уровне плинтуса, – пробормотал я сквозь сон.

– Извини, слова иногда бывают такими же запутанными, как и сама реальность.

Когда он произнес слово «реальность», я почему-то вдруг вспомнил про свои лекарства, которых за этот день почти не принимал. Что бы это значило? Если единственный способ забыть про таблетки и не испытывать боли – это отправиться в путешествие на ржавом корыте, которое до пункта назначения может доехать только задом наперед, то, пожалуй, в повседневной реальности мне таких условий не найти. Я уж молчу о том, что завершается этот длинный день вообще посреди индейского кладбища.

Ратсо рядом со мной пыхтел все громче и ворочался, подыскивая позу поудобнее. Он без конца вертелся и раскачивал машину. Из-за этого и я тоже никак не мог спокойно улечься.

– Думаешь, ей понравилось? – вдруг тихо спросил он.

– Что понравилось?

– Ну, эта моя штука, с камешками.

– Ясное дело, понравилось. Точно.

– Надеюсь, – сказал он, и я догадался по голосу, что он улыбается.

Мне казалось, я слышу, как звенят вдали под заключительными каплями дождя гладкие стеклышки на могиле Дасти. Было похоже на звон ксилофона, по которому стучит молоточками то ли Бог, то ли кто-то еще. Этот кто-то стучал и стучал, звук поднимался ввысь, и из-под молоточков выходила мелодия, чистая, нежная, легкая, небесная. Конечно, это была иллюзия, но мне очень хотелось в нее верить.

Я надеялся, что и мама там, у себя в постели, слышит те же звуки.

Я отправил эсэмэску отцу, а потом темнота вслед за моими отяжелевшими веками с сухим щелчком закрылась. Засыпая, я взглянул на звезды, Дасти и все вокруг через лобовое стекло.

Кажется, в ту ночь мне ничего не снилось. И, по-моему, я в ту ночь вообще не спал. Рядом лежал мировой чемпион по храпу, и он меня измучил просто по первому разряду.

А ведь я делал все, что мог: свистел, хлопал в ладоши, окликал его, улюлюкал, кудахтал, ржал как лошадь – но разбудить его было невозможно. Я его и тряс, и щипал, и щекотал, но Ратсо дрых как настоящее храпящее бревно. Всю ночь стоял немыслимый грохот и рев, потом наступало несколько секунд надежды, то есть тишины, но их тут же раздирал в клочья звериный рык. И все это – внутри одной-единственной машины, в которой все ходило ходуном. Я уж было подумал, что переживаю худшую ночь в своей жизни, но это было бы неправдой. В больнице у меня бывали ночи и похуже.

Я взглянул на себя в зеркало заднего вида: лицо как у зомби, жуткое зрелище. Под глазами черные круги, веки опухли, волосы еще более всклокоченные, чем обычно. Не человек, а живая котлета.

Тут я почувствовал, как рядом пробуждается от своего младенческого сна Ратсо.

– Привет, как спалось? – поинтересовался он и с самым невинным видом потянулся.

– Угадай! – рявкнул я в ответ, предъявив ему свое помятое лицо.

Я был как Линда Блэр в «Изгоняющем дьявола»¹⁴. Меня атаковали новые прыщи – на лице прямо Третья мировая война развернулась.

– Ну и рожа у тебя, Сломанный Стебель, – заметил Ратсо.

– Спасибо, очень мило, что ты это заметил. Если бы ты еще и ночью был немного почеловечнее, цены бы тебе не было.

– А что, я сильно вертелся? – удивленно спросил он.

Я не успел ответить, потому что в эту самую секунду, как по волшебству, амулет Ратсо оторвался от зеркала заднего вида и, стукнувшись о пепельницу, упал на пол. Я следил за его падением как на замедленном воспроизведении. И Ратсо – тоже.

– Черт, это тебе знак послали! Ты видал? Видал метафору? – с хохотом спросил я.

Ратсо сидел неподвижно и не дыша смотрел на свой амулет-ящерицу. Шнурок сам собой расстегнулся. Казалось, Ратсо смотрит на улетающую вдаль птицу. На несколько секунд он закрыл глаза, а потом снова открыл их и прошептал: «Время пришло», – хотя, возможно, я плохо расслышал. Он весь погрузился в себя, как будто перед алтарем. Я счел за лучшее пока выбраться из машины и оставить его в покое. Это оказалось сложнее обычного, потому что я был замотан в спальный мешок и никак не мог нащупать застежку. В итоге из «вольво» я вывалился в виде сосиски. Мы стояли на обочине прямо при въезде в резервацию, и мимо проезжали другие машины.

¹⁴ В 1973 году американский режиссер Уильям Фридкин снял фильм «Изгоняющий дьявола» (1973), ставший классикой жанра хоррор. Молодая Линда Блэр (род. в 1959) сыграла в нем роль юной девушки, в которую вселился дьявол.

Водители наверняка задавались вопросом, что со мной вообще такое. Положение было тупейшее, а я пытался напустить на себя невозмутимый вид. Однако некоторые автомобилисты, поравнявшись с нами, замедляли ход – уж не знаю, туристы или жители резервации. И вот, когда я сражался со спальным мешком, пытаясь вытащить из него непослушную ногу, рядом со мной остановилась какая-то старая колымага, под стать машине Ратсо.

– Что вы здесь делаете? – спросил сидевший за рулем старый индеец.

– Спасибо большое, у нас все в порядке, – поспешно ответил я.

– Нет, я спросил, что вы здесь делаете.

– Я сопровождаю своего товарища, он тут, но сейчас занят.

Я что-то нес, как в каком-нибудь дурацком фильме, глупее не придумаешь.

Водитель, явно не удовлетворенный таким ответом, решил выключить двигатель и выйти из машины.

Я постучал в окно Ратсо, чтобы он заканчивал уже свою тупую молитву ящерице, пока меня тут не избили. Я слегка запаниковал.

– Его сестра умерла год назад. – Я решил, что это важно упомянуть.

Я не знал, почему так сильно разволновался и при чем тут вообще гибель Дасти Роуз.

Все это время я не переставая стучал в стекло, чтобы вызвать из машины Ратсо. Он наконец распахнул дверь, бубня себе под нос:

– Чего? Сломанный Стебель, я еще не закончил!

– Эй! Ратсо, это ты? – воскликнул водитель другой машины. – Вернулся домой?

– А, Шерман, здорово! – крикнул Ратсо и пожал старому индейцу руку.

– Вы знакомы? – спросил я.

– Да, это Шерман, наш целитель, – ответил Ратсо.

– А это Липкий Медведь, – сказал водитель.

Такое уточнение меня развеселило. Я же не настолько тупой, чтобы не знать, с кем еду в машине.

– Ездил встречать рассвет? – спросил Ратсо.

– Ага, возвращаюсь. Мое восемнадцать тысяч сотое утро.

Услышав такой ответ, я посмотрел на них с недоумением, и Ратсо пришел мне на помощь:

– Шерман каждое утро наблюдает восход солнца, вот уже пятьдесят лет.

– А он кто такой? – сухо прервал Ратсо целитель.

– Мозес Лауфер Виктор Леонард, мой товарищ.

Я в изумлении уставился на Ратсо. Я-то был уверен, что он поленился запомнить мое полное имя и для простоты называет меня Сломанным Стеблем…

– Он тоже оттуда? – спросил целитель, опять довольно сухо.

– Да, из Мобриджа. Мы вместе ехали.

– И этот Васичу – он голоден? – спросил индеец, указав на меня.

– Еще голоднее, чем я! – ответил Ратсо.

– Тогда поезжайте за мной. Позавтракаем у нас.

– Эх, не получится. У нас машина сломалась.

– Ладно, тогда садитесь в мою. Пес – ваш?

– Какой пес? – спросил Ратсо, повертев головой.

– Тот, что спит у вас под машиной.

Мы с Ратсо переглянулись и нагнулись посмотреть, что там такое под «вольво». Атам и впрямь лежала, пристроив морду на передние лапы, собака. Она подняла на нас ужасно грустный взгляд, но, едва увидев меня, опрокинулась на спину. У пса была белая шерсть и два больших черных пятна вокруг глаз. Ужасно худой – кожа да кости. Беспородная псина средних размеров, с виду точно как искалеченный боксер на пенсии.

Ратсо замахал на собаку, чтобы прогнать.

– Ну-ка давай отсюда! Иди к своим!

Собака выбралась из-под машины и ткнулась в меня носом.

Ратсо повысил ГОЛОС:

– Нет-нет, уходи сейчас же! Брысь!

Собака завиляла хвостом и принялась кружить вокруг меня. Я погладил ее по голове, и она посмотрела мне прямо в глаза. Я мысленно взмолился: «A-а, нет, не делай этого, а то я не смогу от тебя избавиться, как от панд!» Но пес продолжал смотреть на меня своими сиротскими глазами.

– Ну чего ты так на меня смотришь, а? – громко произнес я. – Оливер Твист[10] нашелся! Отстань!

Я пошел к машине за рюкзаком. Пес последовал за мной. Похоже, он не желал меня отпускать.

– Подожди, он что, теперь за нами попрется? – воскликнул Ратсо.

– Откуда я знаю! Это не моя собака.

– Тогда чего он за тобой ходит?

– Наверное, я ему понравился. В этом, знаешь ли, нет ничего противоестественного, – с достоинством заявил я.

Однако в глубине души я чувствовал, что происходит нечто совершенно необъяснимое.

Я решил игнорировать собаку, чтобы и она тоже в какой-то момент про меня забыла. Достал рюкзак с лекарствами и деревянный ящик и перебрался в машину Шермана – все это с невозмутимым видом человека, который не видит, что за ним повсюду следует пес. Я нарочно изо всех сил наваливался на костыль, чтобы его отпугнуть. Но он как ни в чем не бывало потрусил с левой стороны, подстроившись под ритм моей кривобокой походки, как будто всю жизнь именно так и ходил. Слепая какая-то собака. И анорексичка к тому же.

Шерман долго смотрел на нее, а потом покачал головой.

– Плохо дело, парень, – сообщил он мне.

– В смысле? – встревоженно спросил я.

Шерман повернулся к Ратсо и заговорил с ним на языке лакота. Ну, то есть я решил, что это лакота. Сам-то я, понятное дело, ни слова не понимал.

– Э-э… Вы не могли бы перевести, пожалуйста? – попросил я.

Они меня как будто не услышали и продолжали спокойно переговариваться.

Я попытался еще раз:

– Вы не могли бы, пожалуйста, перевести? Я бы хотел понимать, о чем вы говорите.

– Слишком поздно, – объявил Шерман с таким видом, как будто сообщал мне, что у меня рак или что-нибудь вроде того.

– Дао чем вы вообще? – воскликнул я.

– Ты стал его йахепа.

– Что это значит?

– Он тебя теперь не оставит, ты его человек навсегда.

– Он тебя выбрал и взял себе, – добавил Ратсо.

– Вроде бы обычно бывает наоборот? – возразил я. – Вроде бы это люди принимают решение о том, взять ли им собаку?

– Стать йахепа — большая честь, – сказал Шерман. – Йахепа означает «недостающий элемент загадки». А загадка – это ты, Мозес Лауфер Виктор Леонард.

– Слушайте, а вы не выдумываете все это, а? С чего ему было выбирать меня, а не Ратсо или кого-нибудь еще из тех, кто живет здесь? – отбивался я.

– Все очень просто: его душа подходит твоей душе.

– Но это случилось как-то уж слишком быстро! Этот тип сидел под нашей тачкой, как он мог вот так с ходу разглядеть мою душу?

– Ты не понимаешь, до чего тебе повезло! – вдруг оборвал меня Ратсо. – Когда я был маленьким, я мечтал встретить свою собаку, но меня ни одна так и не выбрала. Это большая редкость! Он будет тебя всегда защищать. Будет о тебе заботиться.

– Ага, только я ведь взять его к себе не могу! Родители ни за что не согласятся.

– Слишком поздно, – повторил Шерман. – Дело решенное.

– Да нет же, слушайте… Ратсо, помоги мне! Ну ведь это же не какая-нибудь там волшебная собака.

Но Ратсо и Шерман уже садились в машину.

Мы с псом остались на обочине одни. Я посмотрел на него: он стоял и ждал, какое решение я приму.

Я пожал плечами. Происходящее было сильнее меня.

– Ну ладно, пошли.

И пес тут же за мной последовал. Теперь и мы тоже сели в машину Шермана. Собака лизнула мне руку, чтобы поблагодарить. Я подумал, что, возможно, это та же собака, что и вчера на кладбище. Я посмотрел своему псу в глаза, надеясь, что смогу его вспомнить, и увидел в ответном взгляде упрямство и упорство, которые мне очень понравились. Я погладил его за ушами. Он положил голову на мою больную ногу и вздохнул.

Несколько минут мы ехали молча, а потом я набрался храбрости и решился спросить:

– А вы правда исцеляете людей?

– Так уж прямо исцеляю, – резко ответил он.

– Но ведь это вы спасли Ратсо, когда его ранили ножом?

Шерман удивленно оглянулся – он явно не ожидал, что у меня может быть такая информация.

– Все в порядке, он свой, – заверил его Ратсо, мотнув в мою сторону подбородком. – Можешь ему ответить.

– Да, Васичу, это был я, но не я один. Я вообще-то не хирург.

– Я знаю, но ведь вам удается излечивать людей?

– Людей? Это ни о чем не говорит – «людей». Ничего не объясняет.

– Ну объясните мне, пожалуйста, – настаивал я.

– Я не университетская больница, я не обучаю. И ничего не объясняю. Я просто связующее звено, Васичу. Мой дар открылся, когда я был еще совсем ребенком. Ты знаешь, что такое дар?

– Да, – благоразумно ответил я.

– Мой дар позволяет мне быть кем-то вроде уполномоченного между Великим Создателем и племенем. Я могу общаться с Духами, моя сила проявляется в трех вещах: в тайном знании, которое передают древние Пайн-Риджа, в умении обращаться с растениями и в хранении священных камней.

– Они у вас здесь, эти ваши камни?

– Где это здесь – в машине, что ли? – изумился он.

– Сломанный Стебель, если ты думаешь, что уедешь отсюда без костыля, то глубоко ошибаешься. Так глубоко, что наружу не выбраться, – заметил Ратсо.

– Я просто спросил. Мне интересно было взглянуть на священные камни, вот и все, – сказал я, чувствуя себя уязвленным.

Ратсо разозлил меня, потому что сразу раскусил мою задумку, и мне было ужасно неловко.

– Я использую эти силы и природную медицину, чтобы отгонять от пациентов злых духов и тем самым помогать им исцелиться.

– Вы хотите сказать, исцелиться полностью?

– Мозес Лауфер Виктор Леонард, хватит, а? Я вижу, к чему ты ведешь! – снова набросился на меня Ратсо.

Впрочем, ругал он меня с улыбкой. Этим он немного напоминал мою маму.

– Если ты забыл, мы сюда не ради тебя приехали. И вообще, все это касается только членов племени и тех, кто родился в резервации. Так что ты в пролете.

– Я же просто спросил! Для информации!

– Ага, типа за других беспокоишься, – усмехнулся Ратсо.

Я пожал плечами. Ну ничего, спросить все-таки стоило.

– Исцеление пациента зависит от его собственного положительного настроя и от его веры, – добавил Шерман.

– Ага, и у меня все это было! – воскликнул Ратсо.

Я хотел было ему ответить, но меня отвлекло увиденное за окном. Машина Шермана катилась по Пайн-Риджу. Я прочитал на щите, что резервация разделена на десять районов и мы находимся в районе под названием Орлиное Гнездо.

Мы проехали уже несколько домов, и кое-что меня в них удивило. Например, я заметил, что на многих фасадах висит американский флаг, перевернутый вверх ногами, – в знак скорби и как вызов правительству США. Не было еще и десяти утра, а по улицам уже шаталось множество всеми забытых детей. В глазах их читалась безграничная скука. Чуть дальше на крыше заброшенной машины стоял маленький мальчик, одетый в грязные желтые трусы и такую же грязную потрепанную красную футболку. Он, не сводя глаз, смотрел на меня и, похоже, играл сам с собой в войнушку: когда я взглянул на него, ухватился за воображаемый пистолет. Рядом с машиной, прямо на голой земле, лежал человек. В первую секунду я подумал, что он мертв, но, скорее всего, он просто спал. Рядом валялись трупы бутылок. Человек постепенно трезвел на глазах у собственного сына. Тут заговорил Шерман: он с иронией заметил, что хранить у себя алкоголь или находиться в состоянии опьянения в Пайн-Ридже противозаконно. Но в Уайтклее, деревушке, расположенной по соседству с резервацией, четыре питейных заведения продают в среднем по четыре миллиона банок пива в год. Он назвал и еще одну страшную цифру: алкоголизм поражает восемь семей оглала из десяти. Ратсо сжал кулаки, думаю, ему непросто было наблюдать эту сцену. Я не сводил глаз с мальчишки в желтых трусах. Он не обращал внимания на человека, лежащего на земле, – может, своего отца или брата. Будь все это моей жизнью, случись мне родиться оглала – возможно, я тоже был бы сейчас здесь и тоже видел бы ужасные вещи и жил бы ужасной жизнью. Было очевидно, что люди, лежащие на земле, – привычное украшение улиц Пайн-Риджа. Детям ничего другого видеть не доводится, вот что потрясло меня до глубины души. Только то, что лежит под ногами. Я осознал, насколько безгранична отвага Ратсо. Он был, конечно же, одним из очень немногих, кто решился поднять голову и взглянуть на горизонт. Мы продолжали медленно катиться по улицам Орлиного Гнезда, и повсюду встречалась все та же отвратительная картина. Дети, потерянные, заброшенные. А чуть дальше по дороге нам попались подростки, которые ехали на лошадях, без седла. И лошади эти показались мне – опять моя любовь к животным! – необычайно красивыми.

– Оглала всегда поклонялись лошади, которую они называют Сунна Ванан, священная собака, – сообщил мне Шерман.

– Мне вполне достаточно моей, – прошептал я, взглянув на пса, который так и лежал свернувшись клубочком рядом со мной.

В этот момент мне ничего не стоило разрыдаться – просто из-за того, как невероятно трогательно пес на меня посмотрел. Я все-таки ужасно чувствительный. Так хотелось сказать ему: «Мы с тобой теперь вместе, ты же знаешь», – но я побоялся, что меня сочтут чересчур сентиментальным.

Вдали показалась небольшая детская площадка. Я поймал себя на мысли, что детская площадка – это как-то утешительно, но, когда мы поравнялись с ней, стало ясно, что на площадке нет ни одного ребенка и трудно вообразить себе что-нибудь более безрадостное, чем красно-синяя горка, заросшая грязью и пылью, погнутая, заброшенная, пустая. Картина была такой печальной, небо – таким голубым и всесильным и трава – такой буйной и такой зеленой. Чудовищное разочарование: опускаешь голову, а потом поднимаешь – и все, ты пропал. Рай на небе, беда на земле. К лестнице горки была привязана маленькая лошадка, она так и стояла прямо посреди детской площадки. Все было как будто не на своем месте – животные, дети; женщины, как правило очень толстые, сидели на пороге своих домов. За несколько метров, которые мы проехали на машине, я насчитал восьмерых пьяных мужчин, лежащих на земле. У одного рубашка была расстегнута, и по количеству шрамов можно было сосчитать, сколько пуль пробило когда-то его кожу. Ратсо продолжал хмурить брови и сжимать кулаки.

Тут, подняв облако пыли, нас обогнала другая машина – джип. Внутри сидело трое парней. На одном из них была футболка с рэпером Тупаком[11]. Заднего стекла у джипа не хватало, причем, видимо, давно.

– «Дикари», – мрачно произнес Ратсо.

– Что? – не понял я.

– «Дикари» – одна из банд, которые свирепствуют в резервации. Таких банд становится все больше. Тут у нас, конечно, не Колумбия, но что-то вроде того. Делают себе татуировки, находят оружие и устанавливают повсюду свои порядки. Люди их боятся. Хотя на самом деле… На самом деле, я уверен, они совсем не злые.

Снова заговорил Шерман и объяснил мне, что большинство местных жителей несчастливы и у каждого произошла какая-нибудь беда. Жестокость шла от бедности, а бедность уходила корнями в Историю – историю вражды между индейцами и американцами. Бедность произрастала из земли, из территорий, украденных и невозвращенных, из грабежей, преследований и массового истребления народа сиу сменяющими друг друга правительствами.

– Сегодня, – спокойно продолжал он, – крови, может, и поменьше, но равнодушия столько же, а это ничуть не лучше. Местных дискриминируют за их верования, и их земли не дают белым людям покоя. Эта территория одновременно восхитительна и ужасна, потому что хранит не только красоту и древние традиции, но еще и нарушенные обещания и разбитые надежды. Здесь столько исторических травм, столько боли и смертей, – грустно проговорил Шерман.

Шерман – вот кто стал для меня настоящим учителем истории. Он рассказал про заключенные (и нарушенные) договоры между индейскими племенами и Соединенными Штатами; упомянул горы Блэк-Хилс, которые оглала считали центром духовного мира. Рассказал о договоре 1868 года, заключенном в форте Ларами, – он гарантировал, что Блэк-Хилс останутся в собственности индейцев. Но после того как в 1874 году в горах было обнаружено золото, туда устремились старатели, и американское правительство поспешно конфисковало у индейцев эту территорию. Более ста лет народы сиу оспаривали законность захвата и боролись с этим давно свершившимся фактом. 30 июня 1980 года, в результате исторического судебного процесса между правительством США и нацией сиу, Верховный суд присудил индейским народам компенсацию в размере 17,5 миллиона долларов – столько захваченная земля стоила в 1877 году – а также начислил проценты, набежавшие за сто три года, и общая сумма выплаты составила 106 миллионов долларов.

– Убожество и позор! – воскликнул Шерман.

Народы сиу гордо отказались от компенсации – заявив, как и прежде, что Блэк-Хилс не продаются.

– Нас пытались истребить, пробовали нас ассимилировать, нарушили все договоры, которые мы с ними подписали, – подхватил Ратсо. – Отняли у нас лошадей. Объявили наш язык вне закона. Запретили индейские традиционные обряды. Но они всё равно уцелели. И обряды, и язык. Это очень красивый и нежный язык. Именно благодаря ему мы до сих пор не исчезли. И благодаря ему не стали убийцами, ведь наш язык не знает ненависти.

Ратсо заговорил на языке лакота, и слова так и полились из его уст. Мне даже показалось, будто я понимаю, о чем он говорит. Мне очень понравилось это ощущение близости с совершенно незнакомым языком, и я решил, что в один прекрасный день этот язык станет мне другом.

Шерман предложил нам после завтрака принять участие в обряде «Пляска солнца»*. Я не понял, о чем речь, но сразу же согласился.

Тут мне пришло второе сообщение от отца. Читая его, я громко сглотнул. Меня снова охватило странное чувство, когда хочешь бежать, но не можешь. Не знаю, как это объяснить, но в тот момент я, кажется, был всем доволен и чувствовал себя счастливым. Я написал ему ответ, стараясь дать как можно более точные указания.

После завтрака у Шермана, который пришелся как нельзя более кстати, мы выехали за пределы района Орлиное Гнездо, простившись с полуразрушенными домами, ненадежными взрослыми и потерянными детьми, рядом с которыми буйно расцветали лишения. Мы покатили в сторону долины, до нее было несколько километров. Лицо Ратсо, в отличие от вчерашнего, казалось спокойным, а лицо Шермана было прекрасно и похоже на луну: те же морщины, кратеры, пятна и следы прожитого. Я бросил взгляд на себя самого в зеркало заднего вида и с отвращением отвел глаза. Просто немыслимо, сколько всего повылезло на роже. В жизни не видел, чтобы парня моих лет так обсыпало прыщами. Да еще эта тупая нога – с ней моих злосчастий получалось вдвое больше, и это реально бесило. Как же мне хотелось поскорее вырасти! Не знаю, может, прыщи – странный повод для страданий, но уж извините.

Я приоткрыл рюкзак, чтобы в очередной раз взглянуть на деревянный ящик. Меня снова охватило желание от него избавиться.

– Это Шерман его вчера нашел, – внезапно сообщил Ратсо.

– Кого нашел? – спросил я, выныривая из своих мыслей.

– Тополь.

– Какой еще тополь?

– Ты что, ослеп с утра пораньше? Шестнадцать человек в пяти метрах от нас. Ты не заметил, что они тащат на себе какую-то огромную и необычную штуковину?

Я повернул голову вправо, потом – влево и наконец увидел группу оглала: люди шагали, неся на плечах дерево. Это было похоже на какой-то эпизод из сна. Тополь весил не меньше тонны, а индейцы бодро несли его и при этом распевали песню.

– Извини, это все из-за дурацкого ящика! – попытался я объяснить свою невнимательность. – У меня никак не идет из головы Место, о котором ты говорил, и я все думаю, где бы мне этот ящик выбросить или закопать. Возможно, в глубине души я хотел бы, чтобы он остался со мной навсегда, как и шрамы.

Ратсо бросил на меня мрачный взгляд, но уже через секунду глаза его подобрели, как будто намекали, что в итоге я обязательно найду свое Место. Такая безмолвная поддержка придала мне сил.

– Так вот, это Шерман его выбрал. – Ратсо снова, как ни в чем не бывало, вернулся к теме тополя. – Дерево всегда выбирает целитель, никто другой этого сделать не может. И пока он не определится, обряд не начнется. А как только Шерман делает выбор, дерево срубает кто-нибудь из общины. Сегодня эту задачу взяли на себя Белый Жемчуг и другие мужчины из его семьи. Потом тополь переносят, вот как сейчас. Его нельзя перевозить на машине или на чем-нибудь еще. Нести должны обязательно сами люди, голыми руками. Миссия нереально почетная, потому что дерево после этого становится священным. Его устанавливают в центре поляны для обряда приветствия солнца, и оно остается на этом месте на целый год.

Как только Ратсо закончил, Шерман выключил мотор и вышел из машины. Вслед за тополем он начал спускаться в долину.

Я молчал, не в силах вымолвить ни слова, и сиял. Молчал и сиял – эти два слова редко встретишь рядом, но я чувствовал себя именно так. Может, так и чувствуют себя люди, когда видят перед собой нечто прекрасное – или кого-то прекрасного? Я не стал ни о чем спрашивать у Ратсо, просто тоже молча вышел из машины, подхватил костыль и рюкзак (чувствовал, что он может мне пригодиться) и двинулся за людьми и тополем. Часто ли нам в жизни выпадает возможность пойти за деревом? Это было нечто неописуемое, невообразимое, непостижимое.

Дерево на моих глазах двигалось вперед, а индейцы пели. Их песня вырастала из земли и древесной коры, она взмывала ввысь, в великое небо Дакоты. Это была священная песня вождей, песня падших, песня нежных поцелуев. Я видел множество лиц, бледные морщины и красные губы, глаза цвета моря и небес.

Я оглянулся на Ратсо, идущего за мной следом. Он плакал. Я отвернулся. Эти слезы были сильнее меня, я ничего не мог бы с ними поделать, я это прекрасно знал. Но я был здесь, рядом с ним, рядом с нашими шрамами. Я был здесь, у самой поляны, где могло произойти и даже наверняка должно было произойти нечто совершенно особенное. И собака бежала за мной, и я впервые подумал: «Моя собака». Это было так утешительно: приручить чье-то живое сердце.

Оглала вышли на середину поляны. Мелодия их песни изменилась, она как будто стала еще глубже и шла словно уже из самого нутра поющих. И хоть я не понимал ни фразы, ни единого слова – было нечто такое, что я все же улавливал в этом пении: тайну, жертву, отмену всех языковых различий.

Когда тополь поднимали, чтобы воткнуть в заранее вырытую яму, многие кинулись помогать. Под веселые крики и улюлюканье ствол постепенно выпрямился и встал как столб в самом центре поляны, устремившись кроной к безупречно синему небу. Не дерево, а король.

Собака вдруг тихонько застонала и подошла потереться о мою больную ногу. Я нагнулся, чтобы шепотом сказать ей на ухо, что у меня все в порядке, все хорошо. И тогда она, как и все мы, тоже стала смотреть на происходящее.

Ратсо скрестил на груди руки, уложив их, как на мягкую подушку, на свой большой живот.

– А дальше? – спросил я у него. – Что будет дальше?

– Сейчас сам увидишь, – ответил он.

– Надеюсь, вы не станете мучить бизона и протыкать его копьем? – с напускной веселостью спросил я.

– Каким же ты бываешь идиотом, Мозес Лауфер Виктор Леонард. Причем, как ни прискорбно тебе об этом говорить, довольно часто.

– Да я пошутил.

– С вами вечно так. «Да я пошутил» – как я ненавижу эту фразу. Под ней обязательно таится какая-нибудь гадость. Настоящий чемодан с бомбой. Всякий может посмеяться над национальными меньшинствами, над женщинами, над тощими людьми, не знаю над кем еще, над умственно или физически отсталыми, а потом – раз! – и такой: «Да я пошутил!» По-моему, это трусость.

– Ты и меня считаешь трусом?

– Тебе не хватает убедительности.

– А по-моему, то, что я проехал с тобой от самого Мобриджа, – это просто жуть до чего убедительно! Иначе я бы сидел сейчас спокойно у себя в комнате, смотрел на сдувшийся баскетбольный мяч и прокручивал в телефоне видео с пандами.

Когда я произнес слово «панды», собака положила лапу мне на левую ногу, как будто намекала, что я сказал нечто такое, чего говорить не следовало, и ей за меня неловко. Я на секунду умолк, а потом снова произнес «с пандами», два раза подряд, и собака оба раза опять повторила этот жест. Я улыбнулся.

– Так что, обряд вот-вот начнется? – спросил я Ратсо.

– Да, уже начинается.

К тополю подошли женщины оглала, каждая держала в руках длинный разноцветный шарф.

– Это узелки молитвы, – объяснил Ратсо. – Табачные листья или другие подношения, завернутые в разноцветную ткань. Каждый оглала привяжет свой подарок к ветвям.

Постепенно, один за другим, подходили к тополю оглала, принимающие участие в церемонии: подходили и привязывали свой узелок. За час дерево стало разноцветным и превратилось в лоскутное одеяло – зеленое с цветными заплатками. Шарфы и ленты развевались на ветру подобно маленьким крылатым танцовщицам. Индейцы всё несли и несли свои дары, и вот настала очередь Ратсо. Я сразу же забыл о его швах и порезах, я видел только, как к дереву приближается прекрасная душа – прекрасная душа с толстым пузом и сутулой спиной, старший брат моих ночей.

Одни индейцы зааплодировали, увидев у тополя Ратсо, другие – засвистели. Мне стало не по себе. Похоже, далеко не все простили его за то, что он уехал из резервации. И все-таки Ратсо был преисполнен гордости, я это чувствовал. Он стоял и думал о справедливости в своей жизни и в жизни других людей – может, даже и в моей тоже. Я был уверен, что он точно знает, куда идет и куда ему еще предстоит пойти.

Его глаза говорили, кричали и пели: «Я вернусь». Он подошел и снова встал рядом с нами.

Обряд продолжился музыкой; тополь, уронив ветви под тяжестью молитв и красок, стал похож на иву, и тут ко мне вдруг медленно направился Шерман. Пес отбежал на несколько метров в сторону, я даже удивился.

– Пойди привяжи вот это. От меня, – сказал Шерман.

Я стоял и не мог вымолвить ни слова. Ратсо заметил это и подтолкнул меня локтем в бок.

– Ну же, давай! – шепнул он.

– Но ведь я не оглала, – в смятении прошептал я.

– Ты знаешь, кто я, и я прошу тебя это сделать. Я ее специально для тебя приготовил, – настаивал Шерман.

Я и вправду думал, что это для меня слишком большая честь. Тем более что на днях я завалил доклад о народе лакота. Теперь это казалось мне почти предательством.

Шерман подошел совсем близко, сжал мне плечо и шепнул в самое ухо:

– Ты за него отвечаешь и должен это сделать.

– За кого? За пса?

Шерман в отчаянии закатил глаза к небу.

– За Ратсо? – быстро исправился я.

– Да, и поэтому должен исполнить мою просьбу.

И тогда я протянул руки, чтобы взять у него подношение. Оно было чисто-голубого цвета, и я всем сердцем ощутил, что мне поручена важная миссия, я был как Фродо с его кольцом[12](ужасно глупое сравнение, но ничего другого мне в тот момент в голову не пришло).

Я шагнул к тополю. У меня не было чувства, будто я здесь совсем один. Ведь меня окружали друзья: пес, костыль (я впервые подумал о нем как о друге), Ратсо. Некоторые индейцы зашептались у меня за спиной, но мне было плевать, ведь я понимал, какие чувства могло вызвать у них мое вторжение. Я был для них чужаком, и они имели полное право относиться ко мне настороженно или с неприязнью.

Свободными оставались только самые верхние ветки, но я поднатужился и ухитрился привязать свой узелок на одну из них. Я закрыл глаза и загадал. Как и все сокровенные желания, загаданное нельзя было произносить вслух и следовало сохранить в секрете.

Обернувшись, я увидел папу. Он распростер руки и спросил:

– Мозес, это точно ты?

Я бросился к нему.

Его руки были настоящими. И стук сердца – тоже.

Мы наконец-то встретились.

Логично было бы предположить, что я просто брежу и у меня галлюцинации, – и все-таки это был мой отец, и я действительно видел его сейчас своими глазами – тут, в долине.

Я отправил ему несколько эсэмэсок с просьбой забрать нас отсюда. Я понимал, что машина, священное божество моего друга Ратсо, обратную дорогу в Мобридж не одолеет. К тому же Ратсо пролил свет на то, чего я раньше не замечал, и теперь я наконец нашел ответы на вопросы, которыми так давно был занят мой мозг. Например, склоненную голову отца и его замкнутое лицо я объяснял гневом и злобой в мой адрес, а на самом деле ему, возможно, было просто стыдно из-за того, что он не пострадал так, как мы.

Не страдать так, как страдают те, кого любишь – это, конечно, ужасная беда.

Когда все узелки желаний были привязаны к тополю, праздник продолжился музыкой, танцами, рисунками, молитвами и песнопениями. Обряду предстояло растянуться на целых три дня. Мы пробыли там еще несколько минут, но что-то мне подсказывало, что пора возвращаться, потому что все самое важное и для меня, и для Ратсо, и для пса, и для моего отца уже случилось. Это был день огней. И все в нем было светом.

Мой отец, его холодность, отстраненность, настороженность и враждебность длиной в целый год были теперь тут, перед нами. Он выглядел немного растерянно, но улыбался и сиял. Сейчас я видел его по-другому, и мне очень хотелось сохранить это драгоценное ощущение. Я впервые почувствовал, что он мой товарищ. Других слов я не находил.

Я нашел себе товарищей – нас всех сшили вместе, связали узелками и лентами, и я подумал, как же это здорово, неописуемо и просто-напросто непостижимо.

С тех пор как отец, белый тщедушный психоаналитик, произвел высадку в индейской долине, Ратсо не вымолвил почти ни единого слова. Обронил только что-то вроде:

– Видел? Вон он, твой отец.

Как будто я сам мог его не заметить. Но ведь на самом-то деле в этой фразе было в десять раз больше смысла, чем казалось на первый взгляд. Я подумал о Дасти Роуз, о том, как бы мне хотелось тоже сказать Ратсо: «Видел? Вон она, твоя сестра».

Но мне нечем было ему ответить. Пустота никуда не делась, она затаилась и была готова наброситься на нас, зарычать сиплым голосом. Поэтому я объявил, что мы возвращаемся в Мобридж и приступаем к занятиям в лицее. И пусть это станет для него началом всего. Началом идеала. Началом борьбы. Началом возрождения.

Мы зашагали прочь от праздника солнца, и тут нас окликнул Шерман. Мы остановились, и Ратсо вернулся поговорить с ним. Не знаю, что они сказали друг другу, но, думаю, это были слова поддержки.

А потом Шерман окликнул меня:

– Подойди-ка сюда, ты. Нам еще нужно кое-что сделать.

Я послушно подошел к нему, я доверял Шерману. Он зажег передо мной листья шалфея, и я отшатнулся.

– Это что, какое-то ваше лекарство?

– Не знаю, как насчет лекарства, но то, что оно мое, это точно.

– И для чего оно?

– Для тебя и твоих вопросов.

И я перестал задавать вопросы.

Шерман стал расхаживать вокруг меня, он окуривал мне ноги, спину, голову. Я бросил любопытный взгляд на отца, но его лицо не выражало ни сомнения, ни недоверия, так что я закрыл глаза и позволил делать с собой что потребуется. Не знаю, сколько времени это продолжалось. Шерман курил благовония и произносил молитвы, которые словно проникали в меня, захватывали изнутри, утверждались во мне, будто меня татуировали ими глубоко, под кожей, вживляли прямо в плоть и я был единственным, кто об этом знает.

Как только ритуал Шермана был окончен, я почувствовал себя очень хорошо, ноги стали отдохнувшие, легкие. Втайне я надеялся, что он сделает что-нибудь с моей больной конечностью. Я не переставал верить в чудо. Верить – это уже исцеление, с большой буквы. Наконец Шерман сжал меня в объятьях и прошептал:

– Приглядывай за ним, договорились? Он должен вернуться ради нашей общины. Тут многие не могут смириться с мыслью о том, что он уехал, и злятся на него, но другие (и важны только они!) знают, кто он такой на самом деле. У нас здесь есть и ясновидящие, и революционеры, и мы знаем, что Ратсо вернется и скажет свое веское слово в нашу защиту. Он выручит нас и поможет нам подняться.

– Он обязательно это сделает, я уверен. Он сам давно решил. Он сделает это ради нее, – ответил я.

– Ио своем йахепа тоже заботься. А он в ответ будет заботиться о тебе, вот увидишь, – заключил он.

Я понял, что не могу подобрать нужных слов. Все, что я хотел сказать ему в ответ, никак не умещалось в мелком «спасибо». Поэтому я предпочел промолчать. В молчании порой бывает куда больше смысла и сути, в него входит столько невысказанных слов, огромных и великолепных. И я знал, что Шерман меня поймет.

Я пошел обратно к отцу и Ратсо, и пес побежал со мной рядом.

Мы в последний раз оглянулись на праздничную церемонию.

Индейцы танцевали и казались счастливыми и полными жизни – совершенная противоположность картине, которую я наблюдал всего несколько часов назад. Ленточки желаний развевались на ветру: то ли декорация к сказочному спектаклю, то ли настоящий пейзаж рая. Конечно, здесь был никакой не рай, я прекрасно это понимал. Но три дня в году верить в реальность рая, если все остальное время окружающий мир больше напоминает ад, – что в этом плохого?

Это фраза из стихотворения, висящего в кабинете моих родителей.

Господи, она просто совершенна!

До боли прекрасна.

– Ну что, едем домой? – спросил отец, когда мы подошли к его красавице машине. Она смотрелась так неуместно в здешнем пейзаже.

– Пап, сначала я хочу познакомить тебя с Ратсо. Это с ним я сюда приехал, он меня привез. А еще познакомься, пожалуйста, с псом. Это моя собака, и ты ничего не можешь с этим поделать, с этим никто ничего не может поделать. Так уж вышло.

Несколько минут отец молчал, а потом с легким вздохом сказал:

– Знаешь, Мозес, я был очень рад твоим посланиям. И что эти несколько слов были адресованы лично мне. У нас с мамой был вчера очень долгий разговор…

Больше он ничего не сказал. Поэтому опять заговорил я:

– У меня тоже были долгие разговоры вчера и сегодня, и, по-моему, нам многое нужно изменить в нашей жизни.

– Яс тобой согласен, – кивнул отец со слезами на глазах.

Мы сразу же пустились в обратный путь – папа не хотел дольше задерживаться. Тем более что на буксировку «вольво» ушло немало сил и времени.

Отец ничего не сказал ни о псе, ни о Ратсо, ни о его раздолбанной тачке. Он на все отвечал только «да, да, да». Я просто ушам своим не верил.

Перед выездом из Пайн-Риджа мы миновали кладбище. Я спросил у Ратсо, не хочет ли он, чтобы мы остановились, но он сказал, что уже выполнил то, что был должен, и вполне этим удовлетворен. Отец посмотрел на меня с недоумением, и я подал ему знак, что объясню позже.

После этого я провалился в густой туман. Мозг заволокло белой пеленой, плотной и баюкающей. Я спал много часов подряд, почти не просыпаясь, как будто бы со мной играла какая-то неведомая сила. От обратной дороги у меня не осталось никаких воспоминаний: отец положил на заднее сиденье подушку, я опустил на нее голову и смотрел сны вплоть до конечной остановки в Мобридже. Правда, время от времени до меня доносились обрывки разговора между отцом и Ратсо. По-моему, они всю дорогу беседовали. А еще собаку неукротимо рвало – прямо на сиденья папиной машины. Признаюсь, этот пункт путешествия был так себе. Ехать пришлось с открытыми окнами.

– Надеюсь, нам от этой собаки еще будут какие-то радости. Пока она больше напоминает автомат по производству рвоты, – заметил отец, выходя из машины.

Мы уже приехали, а я даже не понял, как это произошло. Передо мной снова были наш дом, сад, газон, наша идеальная улица. Передо мной снова было мое детство. И окно, из которого на меня смотрела мама.

– Не беспокойтесь, господин Леонард, это хорошая собака, – заверил отца Ратсо.

– Очень на это надеюсь. Значит, договорились? Зайдешь ко мне во вторник после уроков?

– А? Чего? – ошарашенно спросил я, отрывая голову от подушки.

– Сломанный Стебель, я тебе потом объясню, – бросил Ратсо, с трудом выбираясь из машины.

Он захлопнул за собой дверь, и я, как идиот, остался в машине один – полулежал на подушке и гадал, о чем таком могли сговориться эти двое за время пути, пока я пребывал в отключке.

Я подхватил рюкзак и тоже вышел, чтобы спросить у них, что они такое замышляют.

– Это профессиональный секрет, Мозес, – ответил папа.

– Шутка, да? – догадался я.

– Никакая и не шутка, – ответил Ратсо. – Просто, понимаешь…

Он запнулся, увидев, что из-за угла улицы вылетел Колин.

– А этот что тут делает? – удивился я.

Я двинулся ему навстречу, но долго идти не пришлось: Колин мчался как сумасшедший и уже через десять секунд стоял перед нами.

– Чуваки, чуваки, это ужас! – кричал он.

За спиной у него висел огромный рюкзак, а глаза он вытаращил так сильно, как будто собирался сообщить, что через секунду нам на голову упадет астероид.

– Этот гребаный Крис Уоринг. Вы просто не поверите! Просто не поверите! – никак не унимался он.

Гребаный Крис Уоринг был маленьким щуплым типом, с которым я как-то раз до аварии подрался. Так что в целом я представлял себе, о ком идет речь, но не понимал, в чем суть.

Из уст Колина редко доводилось услышать слово «гребаный», и, если уж он решил употребить такое сильное ругательство, значит, повод был нешуточный. По-видимому, произошло нечто по-настоящему серьезное. Точнее, нечто, что считается по-настоящему серьезным в мире Колина. Собака чуть-чуть полаяла, чтобы, как положено йахепа, тоже принять участие в происходящем.

Колин умолк (до этого он говорил не переставая и крыл страшными словами Криса Уоринга, его мать, двоюродных братьев, дедушку и всю его семью) и спросил у нас, не знаем ли мы, чья это вообще собака.

– Моя, – ответил я.

– Так это ты за ней уезжал на выходные? Вообще-то мы с тобой сегодня утром должны были обмениваться карточками, а ты не пришел. Честно говоря, это свинство! Да еще из-за какой-то собаки!

Его как будто подключили к сети на десять тысяч вольт.

– Так что там за ужасная вещь произошла? И кто такой этот Уоринг? – спокойно спросил Ратсо, подбоченившись и демонстрируя темные круги пота под мышками.

– Он стырил мой альбом с карточками! – взвыл Колин.

– Слушай, Колин, ты же никогда и слов-то таких не употребляешь! – тут уж я возмутился как старая бабушка.

– Извини, но он реальный гад! – откликнулся Колин. – Я его толкнул ненарочно, а потом сидел и листал альбом, и вдруг он его как схватит и как побежит куда-то! Я даже не успел сообразить!

– Когда это было? – спросил Ратсо.

– Да часа еще не прошло, там, рядом с женской парикмахерской. Прямо посреди улицы! На глазах у прохожих! Я звал на помощь, но все зря. И вот я побежал сюда, чтобы его найти. Мозес, ты со мной?

– Ой, прямо сейчас? – проговорил я, еще не окончательно проснувшись.

– Мозесу нужно отдохнуть, – отозвался Ратсо, сжимая кулаки. – А вот я тебе помогу! Сейчас найдем этого типа, и, можешь не сомневаться, он вернет тебе твои карточки и больше никогда пальцем к твоим вещам не прикоснется.

Мы с отцом застыли, разинув рты, а эти двое уже шли в сторону центра.

– Эй, Мозес, я завтра утром за тобой заеду перед школой! – крикнул Ратсо, обернувшись.

Он коротко махнул мне рукой, и рука в полете превратилась в кулак, поднятый над головой. Классный жест.

– А, ага, спасибо. Только, Ратсо, слушай! – закричал я ему вслед. – А машина-то! Она ведь так и прицеплена к папиной! Что нам с ней делать?

– Я за ней зайду. Ее я тоже не брошу, не надейся! – ответил он, шагая вслед за Колином.

Я смотрел, как они уходят вдаль, как Лорел и Харди или еще эти два актера из фильма «Полуночный ковбой» – Джон Войт и Дастин Хоффман’⁸. Тут ко мне подъехала мама – и протянула руки, чтобы меня обнять.

– Ой, Мозес! Что с тобой случилось? – изумленно воскликнула она.

¹⁸ Стэн Лорел и Оливер Харди – популярная комическая пара в американском кино 1930-1950-х гг., один из актеров был толстячком, а другой – тощим. «Полуночный ковбой» (1969) – очень знаменитый в свое время фильм режиссера Джона Шлезингера о том, как в Нью-Йорке подружились два неприкаянных бездомных парня, оба – «ловцы удачи».

Я набрал побольше воздуха в легкие и начал рассказывать, как прошли мои выходные, но мама меня оборвала, как будто все это ей совсем не интересно.

– Да нет, Мозес, я не про это. Что с твоим лицом?! Что произошло?

Вид у нее был реально удивленный. Я слегка запаниковал, прижал руки к щекам и стал повторять как сумасшедший:

– Что такое? Что?

Но мама не ответила, только глубоко вздохнула и загадочно улыбнулась.

Я чуть ли не бегом бросился в ванную и там, посмотрев в зеркало, испытал, наверное, самое мощное потрясение за всю свою жизнь.

Это просто невероятно. Кожа была абсолютно чистая, ни единого прыщика. Произошло настоящее чудо. Мне пришлось опереться на край умывальника, чтобы не рухнуть на пол.

– Я смотрю, выходные пошли тебе на пользу, – заметила мама за моей спиной. – Это что, какая-то магия, колдовство? Или ты все-таки дошел вчера до дерматолога?

Я обернулся, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы:

– Мамочка, если бы ты знала!

Мне хотелось убедиться окончательно, поэтому я снял футболку и попросил маму осмотреть мне спину.

– Да нет же, Мозес. Я не знаю, как такое возможно, но у тебя кожа как у младенца! Просто чудо, я так за тебя рада!

Я посмотрел на наше отражение в зеркале: я – голый по пояс, и мама – в кресле.

И улыбнулся этому маленькому, этому крошечному счастью величиной с удавшуюся жизнь. Несколько секунд мама гладила меня по спине – наверняка так же, как и когда я был младенцем, а ей хотелось меня успокоить. Она как будто следила за моим дыханием, желая убедиться, что все со мной в порядке. А потом запела ту колыбельную, которую пела, когда я был маленьким:

Мы с мамой несколько долгих минут молча смотрели друг на друга. Она чуть заметно улыбалась, немного грустной улыбкой, и мне стало так тепло – я почувствовал, что я дома и никогда больше не буду здесь одинок.

Я бросил взгляд на пса, который уснул у моих ног, будто убаюканный маминой колыбельной. Вид у него был такой безмятежный, что я решил оставить его отдыхать на коврике перед душевой кабиной.

Мы вышли из ванной, я толкал мамино кресло, мы оба немного покачивались. Вышли во двор к отцу. Он с недовольным видом осматривал машину Ратсо и не переставая бубнил себе под нос:

– Непостижимо. Просто уму непостижимо… как вы ухитрились доехать туда на этом. На этом! На таком металлоломе! Мозес, ты вообще думаешь головой? Чтобы ты – и ввязался в такое!

Я опустил глаза, но мне показалось, что за этим ворчанием кроется скорее что-то ободряющее, а не упрек.

Иногда, чтобы понять мир, нужно всего-то перевернуть его с ног на голову.

И вот папа хрюкнул от смеха, прикрывая рот, как мальчишка, который только что рассказал глупый анекдот. Мы втроем стояли и как дураки пялились на помятую «вольво». И, кажется, все думали об одном и том же.

Папа взял маму за руку, и они долго-долго стояли так вместе, не двигаясь.

Едва я вошел к себе в комнату, как за мной следом тут же вбежал пес, и я начал распаковывать вещи.

Я прикинул, что надо бы дать ему имя, он заслуживал имя, его глаза просили меня об этом. Надо давать имена вещам, людям, животным, и тому, чего мы стыдимся, и, возможно, даже тому, от чего страдаем, чтобы все это существовало, чтобы не оставалось непризнанным. Я долго ломал голову, а потом мне на ум снова пришло то стихотворение, что висит в кабинете у родителей. В конце концов, оно сопровождало меня все путешествие, и я решил – пусть это будет чем-то вроде посвящения долгим часам, которые я провел за чтением этих строк, толком не понимая их смысла. Я произнес имя вслух, и пес поднял уши: точно, оно ему понравилось. Тогда я, сидя у себя в комнате, прочитал эти слова вслух:

Я по-прежнему не до конца понимал смысл этого текста, хотя читал и перечитывал его сотни раз, но теперь, по крайней мере, попытался уловить, в чем тут суть. Я будто подстерегал в грозовом небе вспышки, похожие на молнии, чтобы осветить землю и напоить ее энергией.

Я посмотрел псу в глаза и сказал ему:

– Будешь Дагерманом.

Мне показалось, он взглядом выразил согласие.

Я закончил разбирать рюкзак и достал оттуда деревянный ящик. Я уже несколько часов подряд знал, куда его дену. Я нашел Место, как мне советовал Ратсо. И был совершенно уверен в принятом решении. Оно пришло мне в голову по дороге домой.

Я сунул ящик под мышку, подхватил костыль и спокойно направился в сад. Открыл сарай, нашел там лопату и направился к качелям.

На то, чтобы вырыть яму, мне понадобился час. Я потел и плакал, но, несмотря на эту сырость, все-таки сумел закопать ящик точно под качелями, у сливы.

С самого начала его следовало оставить именно там. Не было никакого другого места, которое дало бы мне в жизни столько душевной полноты и столько эмоций.

Я послал эсэмэску Ратсо, чтобы он знал об этом. По-другому и быть не могло. Коротко махнул родителям – они наблюдали за мной из окна в кухне.

Сел на качели, которые отец починил, пока меня не было, и начал раскачиваться, отталкиваясь от земли здоровой ногой. С каждым разом взлетая все выше, взад-вперед, все сильнее и сильнее.

Я чувствовал, будто стою, прямой как восклицательный знак – знак, который расправляется и летит, подставляясь ветру, знак, безрассудно взмывающий все выше и выше, ничего не боясь.

Мы все перестали быть знаками препинания, мы стали словами. Из нас складывалась фраза, прекрасная фраза, прекрасная первая фраза романа, с которой начинается всё: жизнь, ее красота и ее боль.

Сойдя с качелей, я коснулся ногами разрытой под сливой земли и тут заметил вдали тюрбан Жади. Она была на велосипеде и ездила взад-вперед по дороге. Кажется, училась кататься без руля. Вид у нее был испуганный – но через несколько минут все получилось: она вскинула обе руки вверх, как девушка в фильме «Титаник», и лицо ее так и засияло.

Я иногда спрашиваю себя: а я и сам в эти выходные не был ли как та девушка из «Титаника»?

Ну, фигурально выражаясь, конечно.

Внешне она мне, пожалуй, нравилась. Жади, Жади – хорошее имя, на которое весело откликалось мое сердце.

Спокойствие и маленькие радости делают людей красивыми. Жади, пожалуй, даже больше, чем всех остальных.

Дагерман положил лапу мне на ногу, подталкивая меня выйти из сада и подойти к ее велосипеду. Сердце вдруг заколотилось, и мне это чувство понравилось. Я шел медленно и спокойно, а когда остановился рядом с Жади, произнес первое слово первой фразы своей новой истории.

Я сказал «Привет».

Нервный срыв. Психическое расстройство, нарушение, внутренний сбой. Резкое обострение психического состояния, часто кратковременное, которое возникает у людей с клиническими признаками депрессии и тревожности. Человек в состоянии нервного срыва склонен к чрезмерно бурным реакциям на происходящее и может представлять угрозу для себя и окружающих.

Вундед-Ни («Раненое колено»). Бойня на ручье Вундед-Ни произошла в Соединенных Штатах, в Южной Дакоте, 29 декабря 1890 года. В результате столкновения с североамериканской армией погибло 300 индейцев племени миннеконжу лакота.

Пляска дождя. Ритуальный танец индейцев, исполняемый в надежде вызвать дождь и защитить посевы от засухи. Некоторые племена исполняют танец дождя еще и для того, чтобы очистить землю от злых духов.

Пау-вау. Собрания североамериканских индейцев, организуемые для того, чтобы восславлять жизнь посредством песен, танцев, обрядов и ритуалов. Жизненно важными понятиями для пау-вау являются гостеприимство и гармония. На своих праздничных сборищах индейцы воздают хвалу встречам, объединению, обмену и семье.

Пляска солнца. Религиозный обряд, распространенный в некоторых индейских племенах Северной Америки, в ходе которого участники исполняют особый танец, пристально глядя при этом на восходящее солнце. Обряд может длиться от четырех до восьми дней, и проводится он в период между началом весны и серединой лета. Участники разбиваются на группы, чтобы отпраздновать возрождение жизни и воспеть спокойствие и здоровье своего народа. Вигвам, который возводится специально для Пляски солнца, устанавливается непременно входом на восток – туда, откуда появляется свет. Танец солнца символизирует непрерывную смену жизни и смерти, где смерть – не конец, а начало нового витка.

Мозес Лауфер (1926–2006) – известный канадский психоаналитик, который совершил немало открытий в области психологии подростков.

То есть отец – специалист по наследию французского философа и психоаналитика Жака Лакана (1901–1981), а мать – приверженец знаменитого швейцарского психиатра Карла Густава Юнга (1875–1961). Оба ученых – последователи Зигмунда Фрейда.

Слова, отмеченные звездочкой, см. в словарике на стр. 203.

Стиг Дагерман (1923–1954) – шведский писатель и журналист. Страдал психическим заболеванием и в возрасте 31 года покончил с собой.

Джонни Ли Хукер (1917–2001) – афроамериканский певец и композитор. Рифф – характерный для джазовой и рок-музыки мелодический повтор внутри музыкальной пьесы или песни.

Кларк Кент – альтер-эго Супермена во вселенной DC, робкий и неуклюжий репортер.

Блэк-Хилс (англ. Black Hills – Черные холмы) – горный хребет на Среднем Западе США. В XIX веке – место индейских поселений. Название по-английски – практически точный перевод с названия на языке индейцев лакота: Паха Сапа – Черный холм.

Национальный парк Бэдлендс (англ. Badlands National Park) – парк, расположенный на юго-западе штата Южная Дакота. Ландшафт парка – это остро отточенные эрозией скалы и самые большие по площади в США охраняемые прерии. Индейцы-сиу называли этот край «Плохая земля».

Джеронимо (1829–1909) – легендарный индейский вождь племени апа-чей, возглавлявший борьбу индейцев против американских колонизаторов.

Оливер Твист – герой романа Чарльза Диккенса, сирота без крыши над головой, после долгих приключений нашедший приют в благородном семействе.

Имеется в виду знаменитый исполнитель хип-хопа, американский певец Шакур Тупак (1971–1996).

Речь о Фродо Бэггинсе – хоббите, персонаже романа Дж. Толкиена «Властелин колец».