Серия «За линией фронта. Мемуары» выпускается с 2002 года

Wolfgang Faust

PANZER IM KESSEL

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2016

Весной 1945 года война, которую мы развязали с такими огромными амбициями, смыкалась вокруг нас подобно западне. В январе этого года я был механиком-водителем танка «Тигр I», стоявшего на наших оборонительных позициях на реке Одер. В феврале часть моего батальона была уничтожена в боях, а командир моего танка Хелман сгорел в башне. В апреле, после поспешной реорганизации, вызванной нашими потерями, я стал командовать другим танком, из состава 21-й танковой дивизии, бывшей частью громадной германской 9-й армии. Моим танком стала одна из великолепных «Пантер», которыми так гордились наши бронетанковые силы. Теперь я был произведен в звание фельдфебеля, и под моим командованием находился экипаж совсем молодых новобранцев, которые смотрели на меня как на обстрелянного ветерана в мои двадцать лет. Наши части старались сдерживать продвижение красных к столице Рейха. Однако это оказалось непосильной задачей, враг разметал наши боевые машины и прорвался к германской столице.

На последней неделе апреля западня захлопнулась. Войска красных окружили[1] всю 9-ю армию к югу от Берлина и загнали нас в лесную местность, где нам оставалось только укрыть и замаскировать наши боевые машины и ожидать приказов.

Ожидание в укрытии было форменными муками ада. Сидеть в кольце русского окружения, в чаще соснового леса, внутри корпуса 48-тонной «Пантеры»[2]. Лишь через некоторое время я полностью осознал, сколь незавидно наше положение, увидел себя со стороны, скорчившегося на месте командира танка в башне, и по спине у меня заструился обильный пот, а сердце заколотилось в груди, как кувалда. По кронам сосен над нашими головами то и дело скользили тени русских бомбардировщиков, а грохот русской артиллерии был хорошо слышен даже сквозь броневые листы корпуса «Пантеры».

Да, мы оказались в западне. Окруженные со всех сторон русскими, которые непременно отправят нас в Сибирь, как только возьмут нас в плен. Нашей единственной надеждой было добраться до американской линии фронта, проходившей вдоль реки Эльба к западу от нас – поскольку теперь американцы превратились для нас в самую большую надежду. Раньше они были для нас врагами, разрушителями наших городов, теперь же они стали теми спасителями, на которых мы только и могли надеяться, если бы нам удалось добраться до них. Стать пленниками янки означало для нас «горячую собаку» (хлеб с сосиской), похлебку из капусты и Женевскую конвенцию[3]. В плену же у красных, мы были убеждены, нас ждало рабство, Полярный круг и невозможность когда-либо вернуться на родину. Но между остатками наших частей и американцами находилась целая русская армия, которая преграждала путь к Эльбе нашей горстке танков, измотанным до предела нашим мотопехотинцам[4] и гражданским беженцам, которые брели за нами, всхлипывая и причитая, подобно похоронной процессии.

– И как долго нам придется здесь ждать, герр фельдфебель? – спросил меня мой башнёр[5].

– Скоро уж вернется наш Капо, – ответил я ему. – Капо скажет, что нам делать.

Капо мы называли между собой нашего лейтенанта, командовавшего танковым взводом. Первоначально состоявший из шести танков Pz V «Пантера», он уменьшился теперь до трех уцелевших боевых машин, а наш командир отправился к старшему из офицеров, который должен был сказать, какое задание нам предстояло.

Воздух в танке был тяжелым: в нем витали «ароматы» выхлопных газов двигателя, сгоревшего в снарядных гильзах кордита[6], машинного масла и тел пяти крупных парней, скрючившихся на своих сиденьях, не мывшихся в течение нескольких недель, а теперь истекавших потом. Я открыл люк своей командирской башенки. Сквозь него в танк хлынул свет и волна свежего лесного воздуха, напоенного ароматом хвои. В просвете между кронами сосен я увидел кусочек голубого неба с ползущими по нему облаками. Но уже в следующую минуту его прочертили струи выхлопов самолетных моторов и красные звезды на крыльях русских самолетов, а теплый ветерок донес до нас гром и вонь бомбовых разрывов.

Полная безнадежность нашего положения снова навалилась на меня.

Три наши «Пантеры» стояли среди стволов сосен в самой чаще леса. К востоку от нас танки с тыла прикрывала тонкая линия обороны немецких солдат, которую русские едва ли не каждую минуту испытывали на прочность. Теплый ветерок доносил до нас то нарастающий, то стихающий рокот их танковых моторов, могли мы слышать и хлопки выстрелов, которыми обменивались наши ребята и русские пехотинцы, сидевшие на броне танков красных. По своему боевому опыту мы знали, что советские командиры не очень-то любят запускать свои боевые машины в глубь лесов, то ли по тактическим соображениям, то ли из-за какого-то славянского суеверия; к тому же их громоздкие танки серии ИС («Иосиф Сталин»), размерами не уступающие нашему «Тигру I»[7], не могли маневрировать или даже развернуть башенное орудие между стволами деревьев, если только они не знали проходов между ними, которые были известны нам.

С северо-запада и юго-востока занимаемое нашими войсками пространство клещами танков и мотопехоты охватывали две русские армейские группировки, раздавив походя несколько небольших селений, раскинувшихся неподалеку от лесного массива. Деревня Хайден была сметена орудийным огнем и сожжена дотла, ее жители прятались сейчас в подвалах своих сожженных домов; Шлепциг, селение, в котором находилась молочная ферма и водяные мельницы, было накрыто залпом зажигательных ракетных снарядов «катюш». Канава, в которой последние семьи этой деревни пытались найти спасение, стала их братской могилой. Плотное кольцо русских сил замкнулось вокруг нас.

Здесь, в лесу, в котором мы скрывались, как раненые звери, наши три танка «Пантера» и несколько «Королевских Тигров»[8] из танкового корпуса войск СС очутились вместе с примерно 5 тысячами солдат. Бойцы из ополченческих дивизий вермахта, элитные части войск СС, рота парашютистов и, неизбежно, большое число отбившихся от своих частей солдат: в основном остатки разбитых частей вермахта, «безлошадные» танкисты, обозники, авиационные механики, артиллеристы, оставшиеся без своих орудий, и другие из дюжины прочих родов и видов войск.

Кроме них, сбившись в группки и кучки, виднелись между деревьями и гражданские жители этих мест, и беженцы из других районов Германии. Это были женщины, дети и пожилые мужчины, бросившие свои обжитые места с приближением Красной армии. Все нажитое ими за свою жизнь имущество умещалось теперь в тюках или ручных тележках. Они сидели в тени под деревьями, с тревогой глядя в небо над вершинами сосен, или бродили взад и вперед, как загнанные в клетки звери, по отведенному им пространству между деревьями и солдатами.

Между ними я увидел нашего Капо, возвращающегося после получения каких-то инструкций. Он шагал в своей пятнистой камуфляжной форме, нахмурив лоб и сосредоточенно размышляя о чем-то, на его шее гордо покачивался Рыцарский крест Железного креста. Он шагал мимо групп гражданских беженцев, не глядя на них. Лишь когда советский самолет прошел очень низко, почти над пологом леса, так низко, что с сосен, как игрушечные ручные гранаты, на нас посыпались шишки, лишь тогда он поднял взгляд в небо.

Его примеру последовали и все мы.

Сквозь ветки сосен и сосновую хвою вниз проскальзывали белые бумажки, разносимые ветерком, они колыхались в воздухе, застревали на ветках, но в конце концов многие все же добирались до земли. Я схватил одну из них, пролетавшую над башней «Пантеры», и взглянул на нее. Это была листовка с четко напечатанным на ней текстом на немецком языке:

Сказать, что мы были в котле не одни, было бы чертовским преуменьшением. Котлом был весь Шпревальд, расположенный несколько восточнее небольшого городка Хальбе, места, названия которого я никогда ранее не слышал, но никогда не смогу забыть. В Шпревальде росли в основном древние дубы, сосны и березовый подлесок, этот лесной массив протянулся километров на тридцать с востока на запад, перемежаясь небольшими озерами, вересковыми пустошами и противопожарными полосами, где не росли никакие деревья. Вся эта местность теперь кишела людьми – десятками тысяч людей, как мы стали понимать, когда углубились в чащу леса, направляясь на запад.

Лесные просеки – полосы ничем не покрытой земли, служащие для вывоза сухих деревьев, но никак не для прохода армии, – были переполнены людьми, идущими, ковыляющими, едущими и скачущими на запад. Часть их была военнослужащими всех званий, знаков различия и формы одежды, в том числе вермахта, войск СС и подразделений фольксштурма, все перемешанные между собой. Фольксштурмисты были одеты в гражданскую одежду, но были вооружены «панцерфаустами» (фаустпатронами) и грубо сделанными автоматами, производившимися специально для их вооружения. Среди военных было много раненых, они брели на костылях или ехали, усевшись на любой транспорт, который согласился принять их, – будь то танк, грузовик или запряженная лошадью телега. Люди спали, примостившись на броне танков, медленно ползших вдоль просек, или сидели на их башнях, свесах брони над гусеницами или даже верхом на башенных орудиях, время от времени клюя во сне головой и на минуту просыпаясь.

С военными смешивались и гражданские беженцы – пожилые мужчины, женщины всех возрастов, множество детей; все они устало брели или просили подсадить их на какой-нибудь транспорт. Кое-кто из гражданских были вооружены охотничьими ружьями, пистолетами или армейскими карабинами, выглядели они похожими на солдат – с одним только вещевым мешком за плечами и с карабином в руке. Другие двигались вместе со своим немудреным домашним скарбом, который везли в ручных тележках или на телегах, запряженных лошадьми или волами. Некоторые из беженцев гнали с собой и домашний скот, и довольно часто нашим танкистам приходилось спрыгивать с «Пантеры» и расчищать себе путь среди стада коров, свиней или овец, которых гнал перед собой длинной палкой фермер.

Двигавшиеся позади нас эсэсовские «Королевские Тигры» позволяли подсаживаться только солдатам из войск СС – на каждом из них ехало по дюжине солдат, камуфляжная форма хорошо маскировала их среди густой листвы и солнечных пятен.

Продвижение наше по узкой просеке среди различных препятствий и брошенной техники происходило мучительно медленно, и, осторожно продвигаясь между дубовыми деревьями, мы несколько раз становились свидетелями ужасных картин. Порой низко над пологом деревьев на бреющем полете проносились советские самолеты, ведя наугад огонь из бортового оружия по всему, находящемуся на земле, и не особо беспокоясь о том, попали они или нет, и по чему, собственно, они стреляли. Во время одной из таких атак с бреющего полета самолет послал поперек нашей просеки очередь трассирующих снарядов, которая срезала несколько тяжелых сучьев с деревьев. Один из них обрушился прямо на семью, толкавшую перед собой ручную тележку с вещами, – мать, бабушку и детей, – убив двух женщин. Их тела были оставлены среди подлеска, а потрясенные дети просто взяли из коляски кое-что из вещей и продолжили путь, оставшись без всякой защиты, и вскоре затерялись в бесконечной толпе пеших беженцев. Среди деревьев также взорвались несколько реактивных снарядов «катюш», обдав нас дождем осколков и кусков древесины, которые ранили сидящих на броне людей.

Женщина из деревни, которая помогала мне ориентироваться в лесу, стоя на броне танка рядом с моим башенным люком, была ранена в руку крупным обломком дерева, и я дал ей бинт из нашей медицинской укладки. Стиснув от боли зубы, она сама перевязала себя, глаза ее были полны слез.

Уже во второй половине дня мы остановились, чтобы долить масло в двигатель и дать ему остыть, поскольку на малом ходу он опасно перегревался. Отведя с просеки две наши «Пантеры», мы свалили несколько молодых невысоких деревьев, чтобы сделать себе место для остановки рядом с просекой и не создать просвета в кронах деревьев над головой. Когда двигатель «Пантеры» был выключен, его металл начал потрескивать, сокращаясь при охлаждении, и большая глыба майбаховского мотора тихо шипела в тени. «Королевские Тигры» расположились рядом с нами, из их моторных отсеков поднимался дымок перегретого масла, а их механики-водители открыли вентиляционные жалюзи, чтобы дать моторам остыть.

Двигатели «Пантеры» и «Тигра» имели сходную конструкцию: моторный агрегат был заключен в мощный короб из броневой стали, а радиаторы охлаждения размещались в двух отдельных отсеках, разнесенных по бортам танка. Сделано так было для того, чтобы вода не заливала двигатель, если танку придется переправляться вброд через реку, поскольку лишь немногие из мостов могли выдержать вес 48-тонной (44,8 тонны. – Ред.) «Пантеры» или почти 70-тонного «Королевского Тигра». Но в результате такого технического решения двигатель легко перегревался в своем стальном гробу и возгорания в моторном отсеке были постоянной проблемой.

Мы залили в мотор последнее остававшееся у нас масло, а затем сказали прибившимся к нам пехотинцам, что останавливаемся на час. Мы использовали это время, чтобы проверить гусеницы нашего танка и шасси, а пехотинцы расползлись вокруг, чтобы пошарить по окружающему нас лесу. Когда мы уже заканчивали осмотр ходовой части танка, несколько человек из пехоты наткнулись на стоявший в густом кустарнике «Хорьх», германский автомобиль того класса, который предпочитали крупные чиновники и старшие офицеры. Солдаты, обнаружившие его, позвали нас, чтобы мы осмотрели находку.

За рулем автомобиля сидел офицер СС, уставившись невидящим взглядом сквозь ветровое стекло, голова его склонилась к дверце машины. Очевидно, совсем недавно он покончил с собой выстрелом в рот – пистолет еще был зажат в его руке, а с головы стекала не успевшая свернуться кровь. Рядом с ним на переднем сиденье располагалась женщина в гражданской одежде – элегантный летний костюм и шляпа. Она тоже была мертва, руки кротко сложены на коленях, глаза закрыты, во рту – незажженная сигарета.

Теперь эсэсовцы панически боялись Красной армии. После нескольких лет опустошения России, после противотанковых рвов, полных мертвых тел, после обычая не брать пленных эсэсовцы прекрасно знали, что от красных им не приходится ждать снисхождения. Да и почему, после всего этого, они могли надеяться на снисхождение? За три года на территории России эсэсовцы натворили таких дел, которые невозможно описать словами. Так что для эсэсовца было куда лучше лежать сейчас мертвым рядом с красивой любовницей, чем попасть в руки мстительных красных.

Для этих двух мертвых тел в «Хорьхе» мы уже ничего не могли сделать. Мы лишь досуха выкачали бензин из бензобака их автомобиля, который оказался заполненным доверху, и поделили бензин между нашими танками.

Тени уже стали удлиняться, когда мы снова двинулись в путь. Лесной массив, по которому мы двигались, был так полон жизнью и смертью, что за каждым поворотом дороги нам открывались новые препятствия и страдания. Бредущие пешком штатские то и дело окликали нас, спрашивая, куда им нужно держать путь, умоляли дать им возможность поехать на танках. Некоторые протягивали нам своих детей, демонстрируя, как они измождены и больны, убеждая нас, что они не смогут пройти весь тот путь – 100 или 200 километров до вожделенного запада. Но мы ничего не могли сделать для этих людей, и порой наш башнёр был вынужден пускать в ход лопату, чтобы отогнать штатских мужчин, которые пытались забраться на корпус нашего танка.

Когда стали сгущаться вечерние сумерки, моя проводница из деревни сказала мне, что до центра лесного массива осталось 3 или 4 километра.

– Мы должны быть там очень осторожными, – прибавила она.

– «Мы»? – переспросил я ее.

– Я думала, что могу остаться при вашем танке, – сказала она, – поскольку была полезна вашей группе.

– Как ваша рука?

– Болит.

– Если бы у нас остался морфий, я бы вам дал.

– Неужели его нет в вашей аптечке? Рука болит просто чертовски. Неужели вы не можете дать мне морфий, герр фельдфебель?

– Мы использовали его весь, мадам.

– Я вам не верю, – произнесла она сквозь зубы, баюкая свою руку. – Думаю, вы бережете его для себя.

Я ничего не ответил на это, поскольку танк, в очередной раз дернувшись, остановился на распутье трех лесных дорог, перекресток этот был весь забит телегами, к тому же здесь стоял даже автобус, весь заполненный ранеными. Теперь я в первый раз внимательно посмотрел на эту женщину. Ей было на вид лет сорок, ее серые глаза пылали негодованием.

– Хоть немного морфия, – повторила она. – Пожалуйста.

Перед нашей «Пантерой» застряла телега с ранеными, запряженная в нее изможденная лошадь бессильно опустилась на согнутые в коленях передние ноги. Лежавшие в телеге раненые вскрикивали от боли, когда проходившие мимо люди невольно толкали эту телегу.

– Я израсходовал последний морфий из нашей танковой укладки два дня тому назад, – сказал я женщине. – Один человек из нашего экипажа был ранен осколком снаряда. В почки. Он умирал три дня, и мы давали ему морфий, чтобы он не мучился от боли. Когда весь морфий вышел, он стал умолять пристрелить его.

Женщина вытерла нос здоровой рукой, явно смягчаясь.

– И вы застрелили его?

– Да, выстрелом в голову. Надеюсь, кто-нибудь поможет и мне умереть, если я попаду в такое же положение. Но послушайте, я найду вам морфий где-нибудь по дороге. Вы нам очень помогли.

С юга и востока стали слышны звуки боя, было похоже на то, что русские пытаются даже в котле испытывать наши силы, чтобы совершенно измотать нас. Проходящие солдаты кричали нам, что русские углубляются в котел группами по два-три танка[16].

По мере нашего продвижения деревья начали мало-помалу редеть, и время от времени можно было видеть очертания русских самолетов, пролетающих над кронами деревьев на фоне голубого вечернего неба. Нам пришлось наломать побольше веток, чтобы их листвой плотнее замаскировать корпуса и башни наших танков, и тщательно следить за небом, прежде чем пересекать каждый отрезок дороги, лишенный плотной завесы деревьев.

На открытом пространстве между деревьями мы наткнулись на остатки взвода из трех штурмовых орудий – низкопрофильных истребителей танков на шасси танка Pz-IV, весьма грозное оружие[17]. Мы остановились за ними, пока их внимание было приковано к просвету в кронах деревьев, где в любую минуту могли появиться русские самолеты. Первое штурмовое орудие двинулось вперед, съехав с просеки и держась под кронами растущих вдоль нее деревьев. Второе орудие выждало несколько минут, взревело мотором и двинулось вслед за первым, также держась подальше от просвета в пологе леса. Последний истребитель танков долго не решался двинуться в путь, его командир всматривался в небо так долго, что наши солдаты уже начали кричать ему, чтобы он начинал движение или освободил бы путь.

Его командир не обращал на эти крики никакого внимания, даже если и слышал их, и в конце концов скомандовал механику-водителю двигаться.

Как только низкая, приземистая боевая машина, кренясь, стала пересекать открытое пространство, в небе над нами появились силуэты русских штурмовиков, их тени скользили по лесной просеке. Истребитель танков увеличил скорость, теперь он решил все же укрыться под кронами сосен, и он уже наполовину проделал это. Но тут сквозь полог леса прорвался ракетный залп[18], сбивая наземь древесные сучья, поразивший истребитель танков прямо в борт.

Боевую машину подбросило в воздух, затем она рухнула гусеницами на землю, потеряв, очевидно, всякую возможность управления ею. Влача за собой струю дыма, выходившего сквозь жалюзи моторного отсека, она по инерции проехала боком на группу деревьев, растущих около просеки, свалила несколько из них и встала, опрокинувшись на борт. Деревья зашатались и рухнули на землю – что сразу увеличило открытый прогал над просекой, дав русским летчикам возможность прекрасно видеть то, что происходит под покровом леса. Из моторного отсека боевой машины выбилось пламя, и она наконец остановилась в гуще поваленных деревьев, прекрасно видимая с неба в разрыв между кронами сосен.

Люди, облепившие мою «Пантеру», попрыгали на землю и изо всех сил рванули в глубину леса, поскольку каждый из них понимал, что последует далее. Гражданские, солдаты и медики – все широкими прыжками стремились побыстрее оторваться от нас, ставших столь явной мишенью для штурмовиков. Только беженка из деревни осталась с нами, прижавшись к задней части башни, по-видимому чересчур испуганная, чтобы скрываться в лесу, пока я осматривал небо, ожидая возвращения штурмовиков. Но я не увидел и не услышал ничего – и приказал моему механику-водителю гнать через открытое пространство. Это было довольно рискованно – но еще более рискованно было оставаться там, где мы находились, в просвете среди поваленных деревьев, где огромный столб дыма от горящего истребителя танков, прекрасно указывал место, где находится цель.

Я опустился на свое место в башне, и мой механик-водитель рванул танк с места с такой скоростью, что меня прижало к задней стенке башни. Сквозь приборы наблюдения я видел, как мимо нас проносятся деревья, горящий истребитель танков, один член экипажа которого пытается выбраться из него через люк, с объятым пламенем телом. Затем просека перед нами осветилась взрывами падающих ракет, разносящими на части землю и деревья, их осколки барабанили по броне, когда мы прорывались сквозь дым разрывов.

Сгрудившиеся позади нас танки не стали терять времени, и через минуту обе наши «Пантеры» и оба «Королевских Тигра» миновали просвет в лесном пологе и уже двигались в относительной безопасности под густыми кронами деревьев. Пройдя несколько сот метров, мы остановились, и я выбрался из башни, чтобы оценить состояние нашего корпуса. Вокруг нас стали понемногу собираться солдаты и штатские, которые прибились к нам и проделали путь вокруг просвета под покровом деревьев.

Деревенская беженка лежала на моторном отсеке моей «Пантеры», спиной на вентиляционных жалюзи, ее одежда почернела от дыма горящего масла и в нескольких местах была порвана осколками ракет. Глаза ее были открыты, она еще дышала, но воздух выходил из ее легких сквозь раны в груди с протяжным свистящим звуком. Подняв на руки, я отнес ее к толпе беженцев и солдат и опустил на землю. Это причинило ей изрядную боль, она застонала и закатила глаза. Капо подошел ко мне и встал рядом.

– Мы должны двигаться, – сказал он, глядя на женщину. – Штурмовики шныряют повсюду.

– Я обещал этой женщине найти для нее морфий, – ответил я. – У нас уже ничего не осталось.

– Она умирает.

– Она помогла найти нам дорогу. Да и вообще очень нам помогала.

Капо вздохнул и, повернувшись, крикнул, чтобы из его танка принесли медицинскую укладку. Достав оттуда шприц-тюбик с морфием, он ввел ей в руку лекарство. Когда морфий подействовал, женщина застонала и открыла глаза. Неуклюже двигая рукой, она пошарила ею в кармане, достала оттуда фотографию и протянула ее мне. Я взял ее, а женщина затихла. По моим прикидкам, ей оставалось жить десять – двадцать минут. Под действием морфия она заснула.

Я бросил взгляд на фото, которое она мне отдала. На нем была изображена молодая девушка лет восемнадцати или двадцати, ее сходство с умирающей женщиной говорило, что это, по всей видимости, ее дочь. Нахмурившись, я спрятал фотографию в карман кителя. Несколько самолетов пронеслось на бреющем полете над кронами деревьев, и участок дороги, который мы только что миновали, взорвался клубами оранжевого пламени. Лишь много позднее я снова вспомнил об этой фотографии.

Хальбе некогда был похож на один из тысяч маленьких городков, рассыпанных по всей Германии: деревянные дома, лавки торговцев, рыночная площадь, кирха, простенькая железнодорожная станция. В его домах, квадратных и опрятных, жили зажиточные фермеры и торговцы. Но в эту апрельскую ночь городок был освещен парашютными ракетами и пламенем, вырывающимся из-под его черепичных крыш и из-за деревянных ставен.

Я высунулся из люка башни, чтобы лучше видеть дорогу и при необходимости давать указания механику-водителю. Первое, что я увидел в садах на окраине города, были тела его мертвых жителей, разбросанные повсюду, – двадцать или тридцать человек всех возрастов, похоже попавших под артиллерийский обстрел. Миновав их мертвенно-бледные тела, мы проследовали за другими танками на главную улицу городка.

Когда все остановились, я осмотрелся по сторонам.

Наши «Королевские Тигры» остановились вдоль главной улицы городка, их башни находились на уровне верхних окон старинных домов. «Пантера» Капо стояла прямо перед нашей. Догнав нас, беженцы и солдаты стали заполнять промежутки между домами, выбираться на главную улицу, держась поближе к нашим танкам. Несколько групп солдат, которые сохранили дисциплину и оружие, медленно двинулись вдоль фасадов домов, отыскивая спрятавшихся русских пехотинцев. Они обнаружили русских в первых же домах и завязали с ними перестрелку – стреляли в окна, а потом забросали их гранатами, чтобы очистить помещения от врагов. Каждый выстрел и каждый разрыв гранаты заставлял беженцев плотнее прижиматься к танкам – и не только одних штатских. Довольно много солдат остались без оружия и просто шли за нами, подобно беженцам, даже не думая принять участие в таких схватках. Эти солдаты – кое-кто из них был ранен, но у остальных ран не было видно – просто предоставили своим товарищам заниматься опасной работой, тогда как сами держались поближе к танкам, прячась в их тени.

В небе над нашими головами одна за другой стали гаснуть парашютные ракеты, причем над городом новые не загорались, только отдельные вспыхивали за его границами. Это могло означать только одно – красные уже знали, что мы захватили город, и они не хотели давать нам преимущество тем, чтобы освещать его. Схватки в домах продолжались в уже наступившей темноте, нарушаемой только пламенем пожаров и вспышками выстрелов среди развалин домов.

Я видел, как германские пехотинцы выволокли из одного дома за воротники военной формы и ремни скрывавшихся там русских, швырнули их на мощенную булыжником улицу и окружили их. Чтобы не тратить на них столь ценные для нас патроны, они расправились с ними прикладами винтовок, сапогами и саперными лопатками, забив их до смерти. Жавшиеся к танкам беженцы даже отошли от них, чтобы видеть эту расправу, – старики, женщины и даже дети. К тому времени, как все это закончилось, этот конец улицы был усеян изуродованными телами русских, видимыми в свете горящих домов.

После зачистки улицы пришла пора пускаться в путь и двигаться сквозь город на запад. Взглянув назад, я поразился: вся главная улица города представляла собой одну сплошную человеческую реку: пешие беженцы, лошади, автомобили и телеги сгрудились здесь, забив ее, как пробка закрывает горлышко бутылки. Когда «Королевские Тигры» двинулись вперед, окруженные пехотным прикрытием, вслед за ними медленно пустились и наши две «Пантеры», а уже за нами – и вся масса людей, запрудившая улицу. Поначалу они еще держались позади наших «Пантер», но уже через несколько метров многие стали обгонять нас, протискиваясь между бредущими медленнее их, задерживаясь то у одного, то у другого танка, – и наконец вся улица была плотно забита тысячами пеших людей, стремящихся поскорее миновать город.

Когда этот людской поток набрал силу, а улица превратилась в сплошную движущуюся реку человеческих тел, огибающих медленно продвигавшиеся танки, похожие на острова в реке, – в этот момент красная артиллерия открыла огонь по городу.

Само собой разумеется, у красных были где-то поблизости скрыты артиллерийские наблюдатели или корректировщики огня, которые передавали ситуацию в городе своим командирам, и они загодя также сообщили им же координаты главной улицы. Артиллерийский налет, который они инициировали, был беспощаден и опустошителен в своей точности огня.

Первый снаряд разорвался позади нас, взметнул в воздух множество людских тел и вырвал из мостовой кучу камней, превратив их тем самым в дополнительные снаряды, пущенные вдоль плотного людского потока. Последующие снаряды ложились явно по рассчитанной линии, идущей от конца колонны беженцев вперед, к ее началу. Взрывы рвали плотную массу людей на части, швыряя порой тела о фасады горящих домов, а другие сквозь разбитые окна горящих лавок. На моих глазах один такой взрыв, подняв в воздух тела солдата и беженки с оторванными этим же взрывом ногами, швырнул их в горящую лавку, где они упали посреди полыхающих товаров, тогда как сверху на них падали объятые огнем деревянные части лавки.

Мой механик-водитель прокричал в ларингофон:

– Что мне делать, герр фельдфебель? Прорываться на скорости вперед, к началу улицы?

Я попробовал сквозь передние смотровые приборы оценить обстановку впереди нас.

«Королевские Тигры» набирали скорость, – и, стараясь как можно быстрее уйти из-под обстрела, они попросту отбрасывали в стороны и давили множество сгрудившихся вокруг них пеших людей. Некоторые из пешеходов просто отлетали в сторону, тогда как другие исчезали под широкими танковыми гусеницами или под массивными корпусами «Королевских Тигров». В это же время обстрел стал более интенсивным, так что снаряды рвались посреди улицы и около домов каждые несколько секунд, как осколочные снаряды артиллерийских орудий, так и зажигательные реактивные ракеты «катюш».

В этот момент дорога перед моей «Пантерой» озарилась вспышкой ярчайшего белого пламени, свет этот был столь интенсивен, что едва не ослепил меня даже сквозь смотровой прибор. Я понял, что это был зажигательный снаряд с начинкой из магния или белого фосфора, ярчайший шар по мере горения все разрастался, так что исходящий от него жар чувствовался даже внутри танка. Горящий химический состав разбрасывался в воздухе, образовав растущую спираль высотой в несколько метров, обрушившуюся на фасад дома рядом с улицей. Дом загорелся, когда белая субстанция водопадом обрушилась на его крышу и стены. В доме оказалось несколько его обитателей, и я видел, как они пытались спастись от этого адского огня, выбираясь через окна. Однако огненный шар все разрастался и охватил их, когда они уже почти выбрались на улицу. Полностью объятые огнем, они все же выпрыгнули и упали на землю – и в этот момент горящий дом обрушился на них.

Перед нашим танком стоял бронеавтомобиль – восьмиколесный командирский бронетранспортер, – и этот бронеавтомобиль, спасаясь от адского пламени, резко сдал назад, довольно сильно ударившись о носовую часть нашего танка. Я услышал, как его двигатель взревел на повышенных оборотах, а колеса, скрипя, буксовали о булыжники, но мой стрелок-радист крикнул мне, что задний буфер бронеавтомобиля прочно застрял под нашим передним броневым листом. Затем последовала вспышка в моторном отсеке самого бронеавтомобиля, и пламя стало распространяться по его угловатому корпусу. Сидевший в нем экипаж начал выбираться через верхние люки. Было похоже на то, что бензобак бронеавтомобиля был поврежден и дал течь, а бензин подтекает по мостовой под наш танк. Снаряды начали рваться и вокруг нас, а фасадная стена горящего дома обрушилась на улицу. Я приказал механику-водителю двигаться вперед, не обращая внимания на то, что находится перед нами.

Мы подмяли танком кормовую часть бронеавтомобиля и сдвинули его с дороги. Задрав нос, «Пантера» перевалила через остатки горевшего дома, прорвалась сквозь фосфорное пламя и вылетела на улицу за ним.

Я приказал механику-водителю не ускорять ход, сколь бы ни была велика опасность от артобстрела, поскольку мне была невыносима мысль о том, что под гусеницами нашего танка могут погибнуть женщины и дети. Люди уже сами оценили такую возможность, исходящую от нас опасность, и старались уйти с центральной части улицы, стремясь двигаться ближе к остаткам разрушенных домов, по дорожкам вдоль улицы или даже под деревьями, которые росли вдоль улицы, чтобы иметь хоть какое-то укрытие от обстрела. Те, которым удалось это сделать, брели там в страшной тесноте, остававшиеся на самой улице старались как можно быстрее пройти ее и добраться до ее конца, откуда, как они знали, начинался путь на запад. Наконец, довольно медленно, но все же пространство перед нами расчистилось от беженцев.

Поскольку улица опустела, мы смогли увеличить скорость и некоторое время двигались, делая около 20 километров в час, направляясь к западному концу улицы, который можно было узнать по двум высоким домам. Я по-прежнему ехал, высунувшись из люка башни, хотя обломки домов и осколки все так же свистели вокруг; прибившиеся к нам беженцы по-прежнему сидели, скрючившись, на крышке моторного отсека, судорожно хватаясь за вентиляционные решетки и крепления для наружного снаряжения. Мне уже начинало казаться, что мы так успешно доберемся до западной оконечности улицы, – но тут без всякого предупреждения один из идущих перед нами «Королевских Тигров» резко затормозил, даже сдал назад от замыкающих улицу высоких домов, выпустив целый сноп искр из выхлопных горловин. Остановившись, он развернул башню и открыл огонь из орудия, направленного со снижением, по пространству за улицей, по какой-то цели, закрытой для нас углом здания.

У меня появилось чувство, что красные как бы играют с нами – просто маневрируют вокруг нас ради спортивного интереса. Они дали нашей колонне войти в город и заполнить собой узкую улицу, потом открыли огонь в тот момент, когда мы были наиболее уязвимы. Теперь они зажали нас здесь, заперев в тесном пространстве, в этом туннеле смерти, когда наши самые мощные танки уже ушли куда-то из этого города.

Еще один артиллерийский снаряд взорвался позади нашей «Пантеры», и я услышал стоны и крики тех, кто ехал на нашей броне, когда осколки снаряда попали в них. Часть этих осколков хлестнула и по башне, большинство рикошетировало от нее, но какие-то, отразившись от командирской башенки, вонзились мне в спину, и я буквально рухнул вниз, в башню, раздираемый болью в спине. Чтобы удержаться на ногах, мне пришлось опереться на замок 75-миллиметрового орудия, а заряжающий поддержал меня и принялся снимать с меня куртку, чтобы осмотреть рану. Рядом с «Пантерой» гремели новые разрывы, стальные осколки хлестали по броне и раскачивали танк, как лодку на волнах. Боль в спине отвлекла меня от мыслей о том, что стало после этих разрывов с людьми, остававшимися на улице. Пока заряжающий добирался до моей раны в спине, в промежутках между разрывами снарядов и грохотом орудия «Тигра», я слышал громкие крики о помощи и стоны снаружи. Еще мне показалось, что я слышу стук по броне от людей, пытающихся взобраться на корпус «Пантеры» и отчаянно вопиющих о помощи. На одно мгновение в открытом люке башни появилось перекошенное от ужаса лицо женщины, умоляющей пустить ее в танк. Вероятно, я разрешил бы ей забраться к нам, но в этот момент раздался новый разрыв снаряда близко от нас, и женщина исчезла в облаке дыма и рое осколков.

Я понял, что Хальбе методично уничтожается – от одного конца до другого, секунда за секундой. Когда мой заряжающий удалил из моей спины второй из двух осколков, а потом плеснул в рану обеззараживающее средство, я невольно зарычал от боли, хотя понимал, что мне надо быть благодарным за то, что я нахожусь в танке, под прикрытием брони, а не на улице, в самом водовороте беспощадной бойни.

Я проглотил таблетку амфетамина и позволил заряжающему вколоть мне дозу морфия из шприц-тюбика, достаточную, чтобы избавить меня от боли, но недостаточную, чтобы погрузить в глубокий сон. Когда эти средства начали действовать, я почувствовал, что тело мое будто одеревенело, а руки и ноги мне не принадлежат. Я припал к переднему прибору наблюдения и увидел, что стоявший перед нами «Королевский Тигр» медленно продвигается вперед, окруженный толпой вооруженных солдат, беженцев и других людей. Рядом с кормой танка стоял «Кюбельваген»[32], и солдаты дрались за место в нем, осыпая друг друга дождем ударов. Один из солдат выхватил пистолет и выстрелил офицеру в грудь, а затем, когда «Королевский Тигр» стал рывками набирать скорость, его занесло вбок, широкие гусеницы танка подмяли под себя «Кюбельваген», мертвого офицера, убившего его солдата и всех остальных, успевших забраться в автомобиль.

Среди разрывов снарядов, крушащих стены домов вокруг нас, и горящих зданий, рушащихся в клубах дыма и тучах искр, мы продвигались вслед за «Королевским Тигром», покинув главную улицу городка. При этом нам пришлось еще раз проехаться по уже раздавленному «Тигром» «Кюбельвагену» с перемолотыми человеческими останками в нем. Заворачивая за угол, я увидел цель, по которой «Тигр» вел огонь: это были два танка Т-34, стоявшие между двумя зданиями, их передние броневые плиты были снесены снарядами «Тигра», тела членов их экипажей в тлеющем обмундировании свешивались из открытых люков. Была ли это последняя засада красных, или они приготовили нам новые «сюрпризы» в будущем?

Рядом с нашей «Пантерой» брела, спотыкаясь и порой падая, неровная масса беженцев. Новая дорога предоставляла меньше возможностей для укрытия, поскольку была открыта с одной стороны, но это обстоятельство позволяло людям рассредоточиться в открытом пространстве слева от нас, чтобы избежать снарядных разрывов, которые продолжали греметь вокруг. За все время, проведенное мной на Восточном фронте, мне не приходилось видеть артобстрел такой интенсивности: снаряды падали буквально один за другим, земля и пыль, поднятые одним разрывом, не успевая осесть, снова поднимались еще выше в воздух разрывом нового снаряда. Наряду со снарядами на улицу и открытую местность падали и воспламенялись зажигательные ракеты.

Возможно, причиной тому были принятые мной обезболивающие препараты, но я почему-то оставался равнодушен к зрелищу этих реактивных снарядов, взрывающихся посреди толп беженцев и солдат, превращая их в гротескные горящие фигуры, извивающиеся от нестерпимой боли. Их горящие очертания еще оставались жить на сетчатке моих глаз, тогда как сами они падали и исчезали в дыму. Один из взорвавшихся реактивных снарядов обрушил свое адское содержимое на двух лошадей, тянувших телегу с беженцами. Бедные животные поднялись на дыбы и стали метаться во все стороны от боли, разбрасывая вокруг лежавших и сидевших в телеге людей, забивая ударами копыт всех, кто имел несчастье оказаться у них на пути. Разрыв артиллерийского снаряда положил конец страданиям животных и людей.

Несколько раз нам приходилось останавливаться и ждать, пока идущий впереди нас «Королевский Тигр» устранит опасности, которые поджидали нас то с одной, то с другой стороны. Его башня разворачивалась то направо, то налево и выбрасывала в ночь длинную очередь трассирующих пуль из спаренного с башенным орудием пулемета. На корме этого тяжелого танка примостилась группа солдат войск СС, которые всякий раз открывали также огонь из своих МП-40 и крупнокалиберного пулемета по домам, в которых замечали засевших русских солдат.

Мы подошли к частично разрушенному зданию, из остатков каменного фундамента которого вели огонь красные пехотинцы. Из амбразуры этого опорного пункта вылетела противотанковая ракета и, влача за собой огненный хвост, взорвалась, ударившись об один из вогнутых опорных катков «Королевского Тигра». Каток отлетел, крутясь в воздухе подобно подброшенной монете, и в какую-то секунду я решил, что танк обречен. Но эсэсовцы спрыгнули с корпуса танка и стали штурмовать позицию русских, несмотря на их огонь. Оставшиеся в живых русские покинули свое убежище и бросились в гущу беженцев и бредущих солдат, ведя неприцельный огонь из своих автоматов.

Я высунулся из люка башни, чтобы рассмотреть происходящее, и, схватив свой автомат, уже вылез на корпус танка, когда сообразил, что в действительности имеет место. При свете горящих зданий я увидел этих десять или двенадцать русских пехотинцев – которые знали, что им предстоит погибнуть, но хотели взять с собой как можно больше немцев и стреляли во все стороны. Половина этих красных уже через несколько секунд была повергнута наземь выстрелами или ударами германских солдат и исчезла под их сапогами, будучи забита и затоптана насмерть. Но остальные продолжали поливать непрерывным огнем из своих автоматов.

Я спрыгнул с «Пантеры», не чувствуя боли от своих ран, и короткими очередями уложил двух красных. Несколько наших солдат пришли мне на помощь, покончив с еще парой русских, но остальные наши пехотинцы, даже имевшие оружие, просто стояли, словно прилипнув к земле, обессиленные или объятые страхом, и просто смотрели на то, как мы, более энергичные бойцы, сражаемся с нашими общими врагами. За несколько секунд мы покончили с ними всеми, а беженцы начали обшаривать их тела в поисках еды или оружия, хотя пролитая кровь еще дымилась паром в неверном свете пожаров.

Я вернулся на свое место в «Пантеру», тело мое снова словно онемело, сознание было затуманено. Наш танк продвинулся метров на пятьдесят от того места, где кончалась улица, затем мы проделали еще метров сто несколько в сторону, чтобы уйти подальше от зоны самого интенсивного обстрела. Здесь снаряды ложились куда реже, похоже было на то, что русские артиллеристы по-прежнему продолжали осыпать снарядами центральную часть городка, где не кончалась ужасная бойня.

Посмотрев назад, на центральную часть городка, я смог различить массу людей – не сотни, но многие тысячи, – выбегающих с оконечности центральной улицы, спасающихся из зоны обстрела. За их спинами все здания центра Хальбе полыхали огнем, но снаряды продолжали рваться среди них в безумном ритме. Какова же была судьба тех тысяч, которые все еще надеялись прорваться сквозь ракеты и взрывы, между горящими и рушащимися зданиями?

Словно в ответ на мой вопрос, в конце главной улицы появилась автомашина: открытый грузовик с кабиной и грузовой платформой без бортов. Платформа грузовика была полна солдатами и беженцами, одежда на которых тлела и порой вспыхивала искрами. Грузовик тоже горел, пламя вырывалось из-под капота его двигателя. Очевидно, потеряв управление, он врезался в толпу на открытой местности, сбив множество людей, которые остались лежать там, где упали. От ударов о людей грузовик стал замедлять ход и остановился, пламя с ревом охватило его целиком. Я увидел, что никто из людей, находившихся на его открытой платформе, даже не попытался двинуться, спрыгнуть или сползти с нее на землю. Либо очень тяжелораненые, либо слишком запуганные, либо уже безразличные к своей судьбе, они остались лежать грудой на платформе, пока пламя не поглотило их.

Я снова взглянул вперед, в темноту лежащей перед нами дороги, – мрачное пространство, не освещенное ни ракетами, ни пламенем пожаров, ни вспышками разрывов. Вокруг нас шли выжившие в огненном аду пешие беженцы, следуя за танками в надежде на спасение. Мы тоже двинулись в путь со скоростью пешего путника, при этом я уселся на башне танка, общаясь с механиком-водителем по танковому переговорному устройству и стараясь рассмотреть, что происходит впереди. Как я ни старался, так и не смог увидеть «Королевских Тигров», но различил в темноте искры из выхлопных труб «Пантеры» нашего Капо, идущей с такой же скоростью. Через несколько сотен метров я обратил внимание на то, что пешие беженцы, идущие вокруг нас, начинают прибавлять шагу и из последних сил едва ли не бегут в какое-то темное и тихое пространство впереди нас. Мимо двигались мотоциклы, грузовики и телеги, едва различимые в обступившей нас темноте, все эти транспортные средства и отклоняющийся вместе с ними поток пеших беженцев старались вместе с нами как можно дальше отойти от Хальбе.

– Кажется, мы прорвались, герр фельдфебель, – раздался в моих наушниках ТПУ голос механика-водителя. – Вроде бы вокруг ничего нет. А это похоже на дорогу, ведущую на запад.

Я только буркнул в ответ – отчасти потому, что сомневался, отчасти из-за того, что боль в спине снова стала донимать меня. Спине было холодно и мокро, – ощупав ее рукой, я понял, что она покрыта кровью. Оставалось надеяться только на то, что, когда мы пересечем пространство за Хальбе и вырвемся из этого ада, мне удастся найти медицинскую помощь и перевязать свои раны.

– Я начинаю верить, что мы и в самом деле прорвались, – сказал механик-водитель, сидевший на своем месте внизу, ближе к носовой части танка. – Вижу впереди по дороге какой-то знак. Что на нем написано, герр фельдфебель?

Я стал всматриваться в темноту, в глазах у меня двоилось, словно я изрядно выпил. Наконец мне удалось увидеть этот знак: на растущем у обочины дороги дереве было примотано нечто вроде плаката, на котором черными буквами было что-то написано. Когда мы приблизились, я смог прочитать написанное от руки объявление:

Двинувшись в путь, мы медленно вышли на основную лесную дорогу, по которой уже брели еще не пришедшие в себя люди и продвигался всевозможный транспорт, сумевшие вырваться в эту часть леса из огненного кошмара Хальбе. Определившись по компасу, мы взяли курс на запад. Наш танк двигался впереди «Пантеры» Капо, а оба наших танка шли впереди колонны прибившихся к нам солдат из различных подразделений и гражданских беженцев. Мы шли на малой скорости, с частыми остановками, приноравливаясь к скорости движения пешеходов, освещенные перламутровым сиянием наступающего весеннего утра. Слева от нас, почти на горизонте, вспыхивали разрывы зажигательных снарядов, и сквозь смотровые приборы командирской башенки я мог видеть, как на дальних полях падают и занимаются огнем деревья, снесенные этими реактивными снарядами. Поразмыслив, я сообразил, что там сражаются мотопехотинцы из остатков 21-й танковой дивизии, удерживая красных и прикрывая наш отход. Время от времени на прилегающих к нашей дороге полянах появлялись раненые пехотинцы, ковыляющие или поддерживаемые своими товарищами. Они сообщали нам, что их части еще удерживают красных, но те постоянно пытаются прорвать наши фланги силами своих танков, пехотинцев и солдат-предателей Зейдлица.

В небе над нами постоянно появлялись советские штурмовики, да так часто, что в воздухе, почти не затихая, был слышен гул их двигателей. В одном месте около дороги мы миновали зенитку на полуразбитом самоходном шасси, которую обслуживал расчет из гитлерюгенда, пары летчиков и нескольких гражданских девушек. Этот сборный расчет при очередной атаке завывающих штурмовиков откинул маскировочную сеть с прикрепленными к ней ветвями деревьев и открыл по самолетам огонь. Им удалось подбить одного из атакующих – трассирующий снаряд пробил одно крыло самолета, из которого вырвался фонтан пламени. Штурмовик перевернулся своим шасси вверх, из пламени стали вырываться детали набора его корпуса и исчезать в воздушной струе за ним. Самолет стал снижаться и упал, взорвавшись, в лесу впереди нас. Победа, увы, стала преходящей: следующие два самолета тут же засекли местоположение зенитки и осыпали ее снарядами, оставив тела ее расчета гореть среди стволов их орудий.

С рассветом силы русских решили испытать нас на прочность и усилили напор на наши позиции. Две наши «Пантеры» двигались вместе с группой из примерно 500 солдат и беженцев, сумевших прорваться вместе с нами сквозь ад Хальбе, и мы не могли противостоять постоянным атакам красных с флангов. Когда солнце поднялось нал лесом, мои худшие опасения в этом отношении полностью оправдались.

Сквозь стену деревьев мы увидели три танка типа «Иосиф Сталин», идущих на довольно большом расстоянии от леса, по вересковой пустоши, патрулируя открытое пространство. При этом, просматривая наш сегмент лесного массива, они зловеще поводили стволами своих башенных орудий. Едва заметив их, мы сразу же остановились, надеясь на то, что мы не видны им за прикрытием лесной растительности, и наблюдали, как они рыщут в поисках добычи. Вступить с ними в бой значило, безусловно, привлечь к себе внимание еще нескольких подразделений красных танков, что, несомненно, привело бы к уничтожению тех нескольких сотен человек, которых мы провели через Хальбе. Следовавшая за нами колонна пеших солдат и беженцев, сразу же упав, залегла на лесной почве, а сельские хозяева загнали свой скот в кустарники и между деревьями.

В эти моменты мы все молча, тысячами наших глаз, следили за тем, как три ИС медленно двигаются мимо нашей части опушки леса, на расстоянии примерно в километр от нас.

Я сидел внутри башни, а мой башнёр припал к прицелу орудия, держа руку на маховике подъемного механизма орудия, на котором также размещалась кнопка электроспуска. Время от времени нажимая ногой на педаль, он постоянно поворачивал башню на небольшой угол, держа вражеские танки в прицеле орудия. Со своего командирского места я мог видеть, как капельки пота стекают по его шее и как подрагивают его пальцы, лежащие на маховике рядом с кнопкой.

Как командир танка, пребывающего в ситуации скрытности от противника, я должен был немедленно принять важное тактическое решение: заглушить двигатель танка или нет. Двигатель, даже работающий на холостых оборотах, всегда шумит; и если противник по какой-либо причине заглушит свой двигатель, то непременно услышит вас; или если противник идет в сопровождении пехотного прикрытия, то эти пехотинцы могут услышать урчание вражеского двигателя, находясь на некотором отдалении от своего танка. С другой стороны, если вы примете решение все-таки заглушить двигатель своего танка, то можете, если возникнет необходимость в быстром броске боевой машины, остаться без нужной мощности двигателя, который только будет набирать обороты. И еще одно обстоятельство – без работающей трансмиссии вам остается только вручную проворачивать башню танка механическим приводом с помощью ручного маховика, что осуществляется гораздо медленнее. Взвесив все эти обстоятельства, я продолжал держать двигатель «Пантеры» работающим – поскольку вражеские ИС были на довольно приличном расстоянии от нас, а никакого пехотного прикрытия рядом с ними я не видел[36].

В качестве другой предосторожности я велел заряжающему держать в замке башенного орудия осколочно-фугасный снаряд и иметь наготове в руках бронебойный снаряд. Подобно «тридцатьчетверкам» в сражении против «Королевских Тигров», я знал, что наилучшим способом справиться с более крупным и тяжелым танком[37] является первым выстрелом перебить ему гусеницы, а уже затем добивать его бронебойными снарядами. Три ИС приблизились к нам и остановились, испуская выхлопы двигателей, на расстоянии от 600 до 800 метров от первых деревьев.

У меня пересохло в горле от напряжения, и я непроизвольно сглотнул.

ИС выбросили клубы черного выхлопа, а затем продолжили свое медленное движение мимо нас. Я уверен, что все пять сотен сердец бились в едином ритме с работой их двигателей. Когда они уже тронулись с места, последний из русских танков развернул башню в нашу сторону и выпустил длинную очередь из своего спаренного с башенным орудием пулемета. Пули выбили щепки из стволов сосен на высоте человеческого роста и срикошетили от брони нашей «Пантеры». Явно удовлетворившись этим, «Сталин» медленно двинулся вперед.

С большим облегчением я глубоко вздохнул – но именно в этот момент из зарослей кустарника неподалеку от нас выскочил лежавший до этого на земле беженец и бросился вперед, размахивая над головой руками в знак того, что он сдается.

– Scheisse[38], да у него просто не выдержали нервы от страха, – пробормотал наш радист.

Этот беженец был пожилым человеком, а вслед за ним бросилось еще двое – женщина и девушка, очевидно его родственники. Они то ли хотели тоже сдаться, то ли пытались удержать своего родственника от сдачи, пока он не выдал всех нас. Затем я увидел, как рядом с моим танком вскочил вермахтовский пехотинец, вскинул свой карабин к плечу и тремя прицельными выстрелами покончил с бегущими. Они только дернулись на бегу и рухнули в высокую траву, как зайцы. У меня не было времени сочувствовать им – я наблюдал за последним «Сталином». Громадный танк остановился и стал разворачиваться всем корпусом по направлению к нам.

– Он услышал стрельбу, – сказал мой механик-водитель, – или увидел бегущих.

Да, нам крупно не повезло – командир «Сталина» явно увидел, что из леса выбежали трое штатских и упали, и решил проверить, в чем тут дело. Орудие «Сталина» рявкнуло: осколочно-фугасный снаряд разорвался в кронах деревьев над нами, обдав лежащих осколками и древесными щепками. Осколки зацепили группу беженцев, которые, запаниковав, начали выскакивать на вересковую пустошь. За ними последовали и несколько солдат, подняв руки над головой в знак сдачи. Все они были немедленно скошены очередью из танкового пулемета «Сталина», которая прошла на уровне их плеч, сорвав у нескольких человек головы. Два других ИС тоже развернулись фронтом к нам и открыли огонь из своих орудий.

Их снаряды свалили ряд деревьев, за которыми мы скрывались, и, несмотря на дым от разрывов, врагам стало видно множество человек, бегающих и скрывающихся в лесу. Стоявшее рядом с нами дерево тоже рухнуло на землю, полностью открыв нашу «Пантеру» взору врагов. В определенном отношении я даже испытал от этого облегчение – теперь мы снова могли сражаться, как подобало танкистам, машина против машины, а не прятаться в лесу вместе со стариками и трусливыми женщинами. Я приказал моему башнёру открыть огонь тем осколочно-фугасным снарядом, который уже лежал в замке башенного орудия.

Прицел был взят максимально точно, и снаряд взорвался точно по центру переднего броневого листа того самого «Сталина», который обнаружил нас. Через смотровой прибор в командирской башенке я видел, как от этого разрыва отлетело в сторону, крутясь, зубчатое ведущее колесо, унося с собой и всю гусеницу танка[39]. Ствол башенного орудия «Сталина» был все еще опущен для более длительной, чем у нас, перезарядки, и в эти моменты вражеский танк был особенно уязвим.

Снова прогремело наше орудие, заряженное на этот раз бронебойным снарядом, который поразил врага в маску его пушки. Я видел, как от его удара дернулась назад вся башня, а выбитые снарядом металлические осколки обдали все пространство вокруг ИС. «Сталин» начал было сдавать задним ходом, по-прежнему держась фронтом к нам, но его отсутствующая гусеница стала причиной того, что это движение происходило весьма медленно, да к тому же еще и разворачивало корпус вражеского танка по отношению к нам. Если его механик-водитель поддастся панике и прибавит газу, то, крутясь на одной гусенице, он подставит нам свой борт, защищенный куда менее мощной броней. Я приказал башнёру пока не стрелять, дожидаясь этого момента. Тем временем мы вышли из леса на равнину, чтобы вести бой с противником, имея максимум свободы маневра.

Справа от меня «Пантера» Капо вела огонь по двум другим ИС: я увидел, как выпущенный ею снаряд срикошетировал от одного из них, ударился о другой и отлетел от него на вересковую пустошь. Капо тоже выдвинулся на равнину, наводя орудие для следующего выстрела. Снаряд, выпущенный одним из ИС, ударил его «Пантеру» в лоб башни и срикошетировал в лес, свалив несколько деревьев между нашими танками. Я заметил, что группа наших пехотинцев, вооруженная «панцерфаустами», подбирается к этим ИС сбоку, чего русские танкисты, похоже, не видят.

Я услышал, как мой башнёр удовлетворенно буркнул, и увидел, что подбитый «Сталин» прибавил скорости заднего хода, вследствие чего его развернуло бортом по отношению к нам. «Сталин» дергался, поскольку его единственная уцелевшая гусеница скребла грунт и наконец, в фонтане земли, полностью развернула его бортом к нам, его крупный силуэт прекрасно вырисовался в легком утреннем тумане. Мой башнёр четко всадил ему снаряд в нижнюю часть корпуса, чуть выше ходовой части. Пару секунд «Сталин» продолжал вращательное движение, словно снаряд не пробил броню, но затем его башня стала бешено вращаться, а весь корпус затрясся. Я понимал, что происходит внутри его: детонирующие в корпусе боеприпасы создают волну давления, которая неизбежно сорвет башню с корпуса или разорвет сам корпус. Ни один когда-либо построенный танк не способен противостоять подобному внутреннему давлению. В самом деле, длинная продолговатая башня «Сталина» взлетела в воздух, поднявшись на столбе ревущего пламени, и отлетела в сторону, разбрасывая тела находившегося в ней экипажа. Корпус танка, подрагивая от взрывов, остался на земле, из отверстия башенного погона в утренний свет спирально вылетали взрывающиеся боеприпасы.

Теперь обе наши «Пантеры» противостояли двум оставшимся красным ИС. Стволы их орудий снова были подняты, а по направлению вращения башен я понял, что они собираются обстрелять мою «Пантеру». Скомандовав механику-водителю прибавить ходу, я велел ему вырваться дальше на равнину, надеясь на то, что мы сможем опередить вражеские танки в скорости открытия огня. За это время мы развернули башню в направлении вражеских машин и завершили наш короткий пробег разворотом со скольжением, чтобы наводчику осталось лишь немного скорректировать прицел на враге. После отданной команды мой башнёр довернул ствол орудия на несколько градусов и поднял его, наводя прицел. Пока «Сталин» разворачивал свое мощное орудие на нас, мы были уже готовы всадить снаряд в ближайший к нам танк, и снаряд этот со столь близкого расстояния разворотил ему верх башни, попав в шов между крышей башни и ее бортовым листом.

Я видел, как снаряд прошел сквозь башню, сорвав крышку люка и унося с собой части тел экипажа и металлических конструкций. Из развороченной башни повалил густой дым, а из корпуса наружу стали выбираться оставшиеся в живых члены экипажа[40].

Другой ИС, который еще только собирался обстрелять нас, был уничтожен «панцерфаустом». Я видел, как наши пехотинцы подобрались к вражеской машине с тыла, продравшись сквозь густой кустарник, а затем длинный огненный хвост реактивной гранаты, ударившей в корму танка. За этим последовал мощный взрыв в двигательном отсеке, выплеснувший волну горящей солярки на землю равнины. Весь экипаж танка успел выбраться наружу, и наши пехотинцы окружили русских танкистов, взяв их на прицел своих карабинов. Наши «Пантеры» проползли между деревьями и вернулись на лесную дорогу. Мы выиграли это маленькое сражение – но дым горящих ИС предельно ясно обозначал наше местоположение даже в утреннем тумане, и на место каждого уничтоженного нами вражеского танка могло прийти пять других.

Пока мы выстраивались в походную колонну на лесной дороге с танком Капо впереди, я заметил, как наши пехотинцы одиночными выстрелами покончили с захваченными русскими танкистами. Затем они обыскали лежавшие на земле тела, забирая все, что походило на сигареты и съестное. Да, наши воины опустились столь низко, что позволили себе разжиться добычей с вражеских трупов.

Я сказал механику-водителю, что нам надо как можно быстрее двигаться по этой узкой неровной дороге. Было просто необходимо как можно дальше уйти от места этой кратковременной схватки. Выбравшись из люка, я осмотрелся. Около пяти сотен пехотинцев и беженцев собирались в колонну позади нас, готовые тащиться, хромать или брести за нами. Если я ожидал поздравления с победой в этой скоротечной схватке, то их не последовало: раненые пребывали в своем собственном мире, а беженцы стояли с пепельно-серыми лицами и трясущимися губами. Туман над нашими головами начинал рассеиваться от солнечных лучей. Через несколько минут должна была возобновиться бомбардировка, штурмовики будут утюжить лес над нашими головами и бросать бомбы наугад сквозь лесной полог.

Я стоял у кормы танка, когда раненые и выбившиеся из сил люди стали забираться на его броню, и обследовал состояние «Пантеры». У нас оставалось горючего самое большее километров на двадцать. Трансмиссия была совершенно изношена. Двигатель при работе перегревался, а гусеницы было необходимо снять, подтянуть и проверить соединительные пальцы траков, что при нормальных условиях заняло бы полдня. Для башенного орудия осталось всего несколько снарядов, патроны для пулеметов почти закончились. Радиостанция работать отказалась наотрез, не было ни огнетушителей, ни смазочного масла. Превосходная, великолепно бронированная «Пантера» продолжала двигаться на запад со скоростью пешехода, но как долго это продлится?

Дорога проходила мимо места, где русские несколькими днями ранее наткнулись на наши части и схватились с ними в беглом бою. Мы миновали несколько германских автомобилей для эвакуации раненых. Останавливались у каждого неповрежденного автомобиля, проверяя его бензобак, но кто-то, видимо, прошел здесь еще до нас и осушил все бензобаки до капли. Правда, нам попался целехонький русский Т-34, вокруг которого лежали тела его экипажа, но двигатели русских танков работали не на бензине, а на дизельном топливе, а оно почти наверняка вывело бы из строя наши майбаховские двигатели. Я буквально молился, чтобы небо послало нам хоть несколько литров бензина, уже не обращая внимания на разрывы бомб и артиллерийских снарядов, которые доносились до нас.

Ближе к полудню, на поляне, примыкающей к дороге и не затронутой боем, мы увидели нечто, почти не веря своим глазам.

Это была «Пантера».

Танк застыл на месте посреди зарослей папоротников, по всей видимости неповрежденный. Он казался совершенно новым, краска нигде не была поцарапана, гусеницы идеально натянуты, на них не было видно ни пятна грязи, ни застрявшей веточки. Крышки люков закрыты, башенное орудие расположено горизонтально.

Остановившись, мы около минуты смотрели на это чудо. Ни в танке, ни вокруг него не было заметно ни признака жизни. Я подошел к танку Капо, забрался на броню, примостившись между ранеными, и обсудил с командиром эту ситуацию.

– Ни маркировки нет, ни каких-либо знаков, – сказал Капо, вперившись взглядом в испещренный светлыми и темными пятнами корпус прекрасной машины. – Может быть, его просто бросили здесь. Возможно, у него просто закончилось горючее. Но тогда почему экипаж не взорвал его, чтобы он не достался врагу?

– А что, если экипаж сдался и был убит где-нибудь поблизости? – сказал я. – И он под завязку полон бензином? И боезапас целехонький? Глядишь, заведется с полоборота.

Капо пристально посмотрел на меня:

– Ты предлагаешь бросить вашу «Пантеру» и пересесть на эту?

– Или посадить туда нашего радиста. Он сможет вести ее, а радиостанция сейчас у него не работает, да и патроны к пулемету почти закончились. По дороге сможем найти кого-нибудь из «безлошадных» танкистов. Тогда у нас будет три танка.

Капо поскреб щетину на подбородке.

– Но кто бросил бы здесь такой танк? Мне кажется, что это какой-то фокус красных. Возможно, они захватили эту «Пантеру» и пристроили ее здесь как ловушку.

– Разрешите мне все же взглянуть, герр лейтенант.

– Только по-быстрому. И будь осторожен.

Я приблизился к «Пантере» и обошел ее кругом. Нигде не было видно шнура к электродетонатору или проволоки-растяжки, на земле не было заметно никаких следов. Боевая машина выглядела так, как я хотел бы, чтобы выглядела моя: нетронутая, хорошо ухоженная и очень мощная. Я забрался на корпус и приподнял крышку командирского люка. Она не была закреплена и легко откинулась в сторону. Я подождал несколько секунд.

Внутри танка раздался взрыв, взметнувший в воздух над люком башни столб огня высотой метров в двадцать. Я услышал, как внутри хлещут по стенкам корпуса осколки от взорвавшихся боеприпасов, а потом, когда я спрыгнул с корпуса и побежал прочь, рванули топливные баки танка, причем с такой силой, которая свидетельствовала, что они были полны до краев. Я споткнулся и упал, когда над танком расцвел огненный шар от горящего бензина. Добравшись до наших машин, я услышал смешок Капо и приказ двигаться дальше.

– Ты перепутал сегодняшний день с утром Рождества, Фауст, – не преминул подначить меня он, – и подумал, что русские оставили тебе в подарок новенькую «Пантеру». Но они мастера на сюрпризы, это уж точно.

Мы оставили позади себя горящей великолепную «Пантеру», поскольку вокруг нее уже начали заниматься огнем деревья, а на пробивающийся сквозь полог леса дым стали слетаться штурмовики[41].

Наша колонна из нескольких тысяч человек двигалась теперь по местности, на которой не имелось никаких видимых следов войны. Никакой дороги не было, поэтому наши танки медленно ползли между дубовыми рощами и садами яблоневых и грушевых деревьев, самым тщательным образом скрываясь в тех местах, где это можно было сделать, прежде чем энергичным броском добраться до следующего такого места. Пешие беженцы следовали за нами, но эта человеческая колонна постоянно истончалась, поскольку то один человек, то группа из нескольких теряли силы от изнеможения или из-за ран и, ложась на землю, отдавались своей неизбежной судьбе.

Когда мы проходили мимо отдельно стоящих домиков, живущие в них люди уговаривали наших солдат войти и сменить военную форму на гражданскую одежду, оставшуюся от их родственников-мужчин. Кое-кто из солдат поддавался на эти уговоры и исчезал в подобных домишках. Почти не было попыток остановить таких солдат; все мы прекрасно понимали, что теперь каждый должен решать сам для себя, как ему или ей встретить конец войны. Во дворах этих домиков разгорались маленькие костерки, на которых сгорали военная форма и знаки различия. Во многих из этих домиков находили приют женщины и дети, которые чересчур устали, чтобы следовать дальше, или боялись делать это, и многие гражданские беженцы покинули нашу колонну подобным образом.

И хотя весенний день набирал полную силу, в небе над нашими головами все же не появлялась советская авиация, а звук жесточайшего обстрела за нашими спинами не приближался к нам. Но тем не менее, когда наша «Пантера» со скрежетом и хрустом ползла за шедшим впереди «Королевским Тигром», меня не оставляла мысль, что красные, по каким-то своим, только им известным причинам, позволяют нам двигаться по направлению к 12-й армии и затем к Эльбе.

Теперь наша группа уменьшилась настолько, что при движении по равнине мы могли видеть наши фланги, левый и правый края колонны, которые прикрывали наиболее боеспособные пехотинцы, по большей части парашютисты и эсэсовцы. Время от времени они криками предупреждали нас, когда вдали появлялись русские бронеавтомобили. Русская бронетехника, однако, не открывала по нас огонь, и это еще больше вводило нас в недоумение. По колонне стали ходить слухи, что война уже официально закончена, а мы просто пропустили объявление об этом. Иначе почему русские останавливаются и смотрят на нас, не открывая огонь? По мере того как мы проходили километр за километром, мы все больше убеждались, что дело обстоит именно так: что красные получили приказ не стрелять по нас, и наши сердца возликовали. По нашим оценкам, нам оставалось пройти еще километров десять, и тогда мы достигнем позиций 12-й армии и того коридора, по которому мы сможем выйти к американцам на Эльбе.

Когда мы вышли из-под прикрытия буковых деревьев и обогнули небольшую рощицу, то обнаружили группу германских солдат, стоящих перед «Королевским Тигром».

– Немецкая пехота, – со вздохом облегчения произнес мой башнёр. – Мы сделали это. Мы добрались до 12-й армии.

Но я положил руку на мой МП-40, помня о людях Зейдлица и о том, как они провели наших солдат в Хальбе. Рядом со мной Капо, стоявший около башни, предусмотрительно обнажил свой пистолет и негромко скомандовал мне быть настороже. «Пантера» замедлила ход и остановилась рядом с «Тигром», а мы принялись внимательно рассматривать стоявших перед нами солдат.

Они были все перепачканы в земле, небриты и в рваной полевой форме. Выглядели голодными и испуганными. В ответ на наши расспросы сказали, что они мотопехотинцы из состава 12-й армии. Их знаки различия подтверждали это, в отличие от людей Зейдлица, у которых знаков различия не было вообще. Они также сообщили, что дорога впереди минирована, а они посланы, чтобы встречать прорывающихся из котла людей и проводить их в обход минного поля.

– Через пять километров вы попадете в коридор! – крикнул нам их фельдфебель. – Уже много людей прошло этим путем, чтобы выйти к американцам.

– А война уже закончилась? – спросили мы у них.

– Нет, но русские сегодня почти не воюют. Вчера они отмечали свой праздник, Первое мая. Они понимают, что выиграли войну. Так что теперь расправляются с водкой и дамами. Гляньте вон туда!

Под большим кустом на обочине дороги спали два русских солдата, окруженные множеством пустых бутылок. Наши солдаты забрали их автоматы в качестве сувениров[58].

Ну конечно, ведь вчера был день их большого праздника, Первое мая. Так что представлялось вполне вероятным, что сегодня красные будут страдать от похмелья и, зная, что война вот-вот закончится, будут не так уж активно преследовать нас.

– Мы должны взять с собой на броню как можно больше этих ребят, – сказал мне командир «Королевского Тигра». – Пока красные не протрезвели.

Мы разместили этих солдат 12-й армии на наших танках среди раненых и двинулись вперед, следуя их указаниям. Весеннее утро полностью вступило в свои права, воздух был чист и свеж, нетронутая войной местность изобиловала лугами, садами и деревянными домишками. Пешие беженцы следовали за нами, неровная колонна растянулась на несколько сотен метров под теплыми лучами солнца. Солдаты несли свое оружие на плече, поддерживая друг друга и едва переставляя ноги от усталости. Другие, безоружные, брели как во сне, гражданские беженцы порой останавливались, чтобы напиться из корыт для поения скота, установленных на межах между полями.

Солдаты 12-й армии довели нас до дороги, которая проходила по низменности между двумя расположенными более высоко полями по обеим ее сторонам: заглубленная в низкой местности дорога, обнесенная стенами из известняка, поросшего папоротниками и дикими розами. Аромат этих цветов перекрывал даже вонь танковых двигателей и «аромат» наших тел. Этот аромат привел мое измученное сознание к мысли о том, что мы, кажется, все-таки добрались до дома. По команде наших проводников мы остановились, они спрыгнули с брони на землю и двинулись далее пешком, чтобы разведать обстановку.

– Мы проверим, нет ли впереди красных, и вернемся к вам! – крикнули они, уходя вперед.

Мы остались ждать, выключив моторы, чтобы сэкономить горючее, – «Королевский Тигр» впереди, наша «Пантера» за ним. Слышалось потрескивание остывающих двигателей, стоны раненых, пение птиц и шаги множества ног, когда бредущая за нами колонна приблизилась к нашим машинам и тоже остановилась. Капо, стоя на корме нашего танка, нагнувшись вперед, оперся локтями о нашу башню, вытер лицо рукавом мундира и пробормотал молитву, благодаря Господа за то, что наше странствие завершилось.

Спустя несколько минут на обочине этой заглубленной дороги появилась фигура человека. Приблизившись к нам, фигура превратилась в офицера, держащего руки на поясе, на котором, кстати, висела и кобура с пистолетом в ней.

Офицер был в русской форме.

Наши солдаты направили на него оружие, но огня не открывали, глядя, как он подходит все ближе к нам. На известковых стенах, которыми была обнесена эта дорога, один за другим стали появляться русские солдаты: свежие пехотинцы с загорелыми лицами, облаченные в чистую форму, с оружием, которое выглядело так, словно только что вышло с завода. Пятьдесят или шестьдесят таких пехотинцев стояли по обе стороны дороги, глядя сверху на нас. Не знаю, были ли среди них те двое «пьяных», которые валялись ранее под кустом на обочине, но подозреваю, что они все же были тут. Наконец один из наших проводников из 12-й армии возник рядом с русским офицером и крикнул нам:

– Друзья, нет никакого смысла сражаться и дальше. Война еще не закончена, но завершится через несколько дней, а то и часов!

Со стороны танковых экипажей и солдат, стоявших на этой заглубленной дороге, раздались насмешки и оскорбления, но никто не сделал ни единого выстрела.

– Послушайте меня, – продолжал немецкий перебежчик. – Вы помните тех людей, что шли за вами из котла и перебирались через шоссе? Все они мертвы.

К сегодняшнему утру никого из них не осталось в живых. Теперь русские могут делать с нами все, что захотят.

– А что они собираются сделать с этой колонной?! – крикнул перебежчику Капо. – Зачем они загнали нас сюда, в западню?!

– Вы должны понимать, – ответил ему перебежчик. – Среди русских офицеров существует соревнование. Война для них теперь превратилась в спорт. И они разыгрывают с немцами игры.

– Чего они требуют? – спросил я.

– Танки, – ответил перебежчик. – Отдайте этому красному офицеру ваши танки в исправном состоянии и оставьте здесь всех женщин. Затем экипажи танков и пехотинцы могут следовать вперед пешком, но гражданские должны остаться здесь.

Командир эсэсовского «Королевского Тигра», стоявший в башне, повернулся ко мне и посмотрел на меня, тоже стоявшего в башне моей «Пантеры». Мы не обменялись ни словом, но его лицо было словно высечено из камня. Затем он отвернулся и стал разговаривать с сидящим в корпусе танка экипажем.

– Товарищи, да отдайте вы им танки, – молил нас перебежчик. – Им нужны ваши машины в рабочем состоянии. Они хотят отправить их в Москву для участия в парадах и других церемониях[59]. Взамен они позволят вам уйти отсюда. Даже эсэсовцам будет разрешено уйти. Этот офицер – единственный красный, который делает вам подобное предложение. Все другие здешние красные офицеры непременно покончат с вами. Товарищи, война проиграна! Примите это предложение.

«Королевский Тигр», неожиданно взревев двигателем, дернулся вперед и угрожающе прополз несколько метров, заставив русских податься назад от границ заглубленной дороги. Командир эсэсовского «Королевского Тигра» стоял в башне, выпрямившись во весь рост, его фигура четко рисовалась на фоне неба. Я видел, как двигаются губы немецкого перебежчика, раскинувшего руки в стороны в тщетной попытке остановить нас; а затем я скомандовал моему механику-водителю тоже запустить двигатель, и «Пантера» с ревом ожила, выбросив облако маслянистого дыма.

Не знаю, кто первым открыл огонь, но после первого же выстрела этот заглубленный участок дороги стал местом смерти для всех нас – немцев и русских, солдат и гражданских беженцев. Сквозь туман выхлопных газов я увидел, как пуля попала в лоб немецкого перебежчика и вышла из его затылка в алых и белых брызгах. Стоявший рядом с ним красный офицер получил свою пулю в живот и сложился пополам с искаженным от боли лицом. Русские пехотинцы, стоявшие на стенках вдоль заглубленной дороги, сначала было отшатнулись назад, возможно ошеломленные гибелью своего командира, но потом все же решили исполнить свой долг так, как их этому учили. Они открыли огонь по нас сверху вниз и принялись осыпать танки и пеших градом пуль из своих автоматов.

Я услышал, как Капо зарычал от боли, и, обернувшись, увидел, как он скатывается с «Пантеры» и падает на землю под ноги беженцев, бросившихся врассыпную вперед и назад по дороге. В Капо попало еще несколько пуль, и я понял, что для него нет никакой надежды выжить и что теперь он станет одним из множества погибших в котле, которые никогда не удостоятся погребения или надмогильного камня.

Один из танкистов его экипажа спрыгнул с «Пантеры» и подбежал к телу своего командира. Но все, что он мог сделать для него, – это сорвать Железный крест (по всей видимости – Рыцарский крест Железного креста. – Пер.), висевший на нашейной ленте, и бросить его мне на корпус «Пантеры». Несмотря на всю опасность и смятение, это была дань памяти погибшему – теперь его Рыцарский крест не достанется врагу, но вернется в семью покойного.

Идущий впереди «Королевский Тигр» снова рванулся вперед, его гусеницы сокрушили увитые розами известняковые стенки, среди которых проходила дорога, и проломил выход на простор, подмяв под себя несколько русских пехотинцев. Я поднялся в башенном люке и, зажав в руке Рыцарский крест Капо, открыл огонь из своего МП-40 по русским пехотинцам, тогда как «Пантера» устремилась вслед за «Королевским Тигром» через проделанный им проход, направляясь к равнине, лежащей выше дороги, где она переходила в луга.

На корме «Королевского Тигра» взорвались русские гранаты, их осколки свистнули по нашей броне, и я увидел, как через пару секунд моторный отсек «Тигра» оказался объят пламенем. Громадная 70-тонная машина прыжком рванулась вперед с заглубленной дороги, вся ее передняя часть корпуса потеряла контакт с землей, а потом рухнула всем корпусом на выгон для скота. Я увидел, как стоявший в люке башни командир «Тигра» был сражен русской пулей – его тело резко дернулось, когда пуля попала в него. «Королевский Тигр» двигался прямо вперед на скорости около 20 километров в час, по направлению на запад, из его моторного отсека наружу выбивалось пламя. Когда моя «Пантера» тоже выбралась на покрытую травой равнину, то покатила рядом с ним борт о борт, пока я не приказал моему механику-водителю вернуться назад, к тому месту, где мы выбрались на равнину с заглубленного участка дороги.

Вернувшись обратно в клубах пыли, мы обнаружили, что красные солдаты продолжают вести огонь вниз, по дороге. Они били длинными очередями, полностью опустошая магазины автоматов, а затем меняли их и продолжали вести огонь. Из корпуса нашего танка инструктор вождения танков открыл по ним огонь через развороченный осколком шаровой шарнир курсового пулемета, а мы в башне опустили орудие ниже горизонтали и пустили в ход оставшийся у нас спаренный с орудием пулемет, открыв из него огонь по красным солдатам. Сначала длинными очередями мы скосили солдат по одну сторону от заглубленной дороги, потом покончили с теми, кто находился по другую ее сторону[60]. После этого я выбрался из танка и, с моим МП-40 в руках, подошел к краю заглубленной дороги и взглянул вниз.

Оставшаяся там пешая колонна была почти уничтожена. Военные, гражданские беженцы и лошади представляли собой одну сплошную массу тел, из нее торчали руки и ноги, некоторые из них еще дергались в предсмертных судорогах. Из этой гекатомбы понемногу выбирались отдельные уцелевшие или раненые и устремлялись к моей «Пантере», таща за собой немногих штатских и могущих передвигаться раненых. И таким образом из всей этой груды тел выбралось, быть может, около сотни человек, которые и двинулись за «Пантерой», когда та развернулась и стала подниматься на равнину. Идя вместе с ними за «Пантерой», я торопил их – мужчин, женщин, детей; кричал им, чтобы они спешили за танком изо всех сил. Так мы брели, спотыкаясь и падая, вслед за танком, который, выбравшись на равнину, взял курс на запад. На противоположной стороне равнины я различил рощу деревьев с густой, плотной листвой, которая могла послужить прекрасным укрытием от авиации, и понял, что экипаж моего танка двигается именно туда.

«Королевский Тигр», однако, продолжал довольно быстро двигаться в стороне от нас, все по тому же выгону для скота, причем пламя уже охватило всю его корму.

Сверху до нас донесся рев авиационных двигателей, и на светлом небе вырисовались хищные силуэты русских штурмовиков. Три такие машины пикировали на нас, их бортовые пушки открыли огонь, перекрывая рев танковых моторов. Мы, кто бежал пешим за «Пантерой», попадали ничком на мягкую траву, но успели заметить, как все три машины пронеслись над нами, нацеливаясь, одна за другой, на «Королевский Тигр».

Я не мог поверить, что экипаж «Тигра» намерен спасти нас, жертвуя собой, или привлекает огонь штурмовиков на себя, уходя на открытое пространство выгона и влача за собой дымный хвост. Думаю, что дело здесь было в инерции 70 тонн массы танка, двигавшегося на приличной скорости под уклон, да еще, возможно, с заклинившей трансмиссией и корпусом полным дыма. Как бы то ни было, массивный «Тигр» двигался прочь от нас, похоже, без всякого управления, со свешивающимся из башенного люка телом его командира и с охваченной пламенем кормой. Штурмовики обстреливали танк с безжалостной точностью, осыпая своими снарядами моторный отсек и крышу башни. Я увидел, как взлетели в воздух разбитые снарядами жалюзи моторного отсека, как разлетались в разные стороны куски металла, вырванные снарядами из башни. Когда моя колонна поднялась и поспешила укрыться под сомнительной защитой деревьев, штурмовики развернулись и пошли на второй заход. «Королевский Тигр» все еще двигался, оставляя за собой густой шлейф огня и дыма. Снаряды штурмовиков перебили одну его гусеницу, заставив танк остановиться и начать вращаться на одном месте. Наконец весь танк окутался пламенем, из которого выдавалось одно только колоссальное башенное орудие. Ни один человек из его экипажа так и не появился на виду.

Мы, единственные уцелевшие из всей колонны, от которой осталось только около сотни человек да еще мой едва ли не разваливающийся на ходу танк, углубились в чащу хвойного леса, по-прежнему двигаясь на запад.

Не всю, но главные силы. (Здесь и далее примеч. ред.)

Боевая масса танка Pz V «Пантера» 44,8 т.

В плену у союзников (американцев и англичан) немцев ждал рацион около 1200 килокалорий, в советском плену более чем в 2 раза больше.

Более 300 танков и штурмовых орудий и до 200 тысяч солдат и офицеров против 300 советских танков и САУ и около 280 тысяч советских солдат.

Башнёр (арм. сленг) – наводчик башенного орудия танка.

Кордит – пироксилиновый порох.

Советский танк ИС-2 имел боевую массу 46 т (против 56 у Pz VI «Тигр I»), длину корпуса 6770 мм, с пушкой 9830 (против 6316, с пушкой 8450 у «Тигра I»), ширину корпуса 3070 мм (у «Тигра I» 3705), высоту 2630 мм (у «Тигра I» 2930).

Танк Pz VI В «Тигр II». Боевая масса 68 т. Броня: лоб корпуса 150–120 мм, борт корпуса 80 мм, корма корпуса 80 мм, днище 25–40 мм, крыша корпуса 40 мм, лоб башни 107 или 185 мм, борт и корма башни 80 мм, крыша башни 40 мм. Двигатель 700 л. с. Скорость по шоссе 38, по пересеченной местности 13 км/ч. Вооружение: пушка 88-мм длиной 71 калибр, 2 или 3 пулемета 7,92 мм, 26-мм мор-тирка для защиты от пехоты противника.

«Ханомаг» («Ганомаг») – SdKfz 251, Sonderkraftfahrzeug 251, германский полугусеничный бронетранспортер периода Второй мировой войны. Выпускался в нескольких модификациях заводом Hannoversche Maschinenbau AG (Hanomag). Предназначался для транспортировки пехотного отделения (10 человек) плюс 2 человека экипаж. Масса 9,14 т. Всего в 1939–1945 гг. было выпущено 15 252 машины всех модификаций. Был также легкий (5,8 т, модификации от 5,44 до 6,1 т) SdKfz 250 – 2 человека экипажа и 4 человека десант. Их выпущено 7326.

Против прорывающейся немецкой группировки количество советских танков и ФАУ было равным – 360 на 300.

Соотношение 1,4:1 в пользу советских войск.

Непонятно, зачем они это сделали.

Броня корпуса у Т-34 по толщине была одинаковой и в лобовой проекции, и на бортах и корме – 45 мм. У танка Т-34-85 толще был только лоб башни – 90 мм. С «Пантерой» (лоб 80 мм при наклоне 55°) и «Королевским Тигром» (лоб 150–120 мм при наклоне 50°) сравнивать нечего. Поэтому советские танкисты вряд ли стали бы выезжать «на равнину» (как у автора) под огонь мощнейших орудий «Тигра II» и «Пантеры».

Серо-зеленый защитный цвет полевой формы вермахта (нем.)

Это были Ил-2 (выпущено в годы войны почти 36 тысяч) либо появившиеся в конце войны Ил-10 (выпущено 462 самолета до мая 1945 г.), способные благодаря более мощному двигателю даже вести маневренный воздушный бой.

Снова весьма странные действия – очевидно, придуманные автором.

Видимо, это были «Ягдпанцер IV», вооруженные 75-мм пушкой длиной 48 калибров или, в конце войны, 70 калибров (как у танка «Пантера»).

Большинство модификаций советских штурмовиков Ил-2 имели на вооружении также реактивные снаряды PC-82 или PC-132.

Преувеличение. Для хиви (если их не расстреливали без суда и следствия советские солдаты) – спецлагеря НКВД, откуда лет через десять они выходили, для семей была возможна ссылка (но не лагерь).

Надо сказать, что 180 тысяч из числа бывших советских военнослужащих сумели удрать на Запад и там остаться.

Снова труднообъяснимые самоубийственные действия.

На самом деле в советских огнеметных танках ОТ-34 и ОТ-34-85 огнеметная установка находилась на месте курсового пулемета, то есть в нижней части корпуса, а не в башне. При этом танки сохраняли башенное орудие и возможность вести из него огонь.

В огнеметных танках ОТ-34 и ОТ-34-85 башенное орудие (76-мм или 85-мм) сохранялось, а огнемет вел огонь из лобового броневого листа.

Боевая масса 45,5 т, пушка 88-мм длиной 71 калибр (то есть как у «Королевского Тигра»).

Разработан и производился в оккупированной Чехии, всего с апреля 1944 до конца войны чехи сделали для вермахта 2827 таких машин на базе чехословацкого легкого танка 38 (t), немцы называли его Pz KpfW (38). «Хетцер» имел боевую массу 15,75 т, пушку 75-мм длиной 48 калибров и весьма неплохое бронирование в лобовой проекции – 60 мм, наклон в верхней части 60°, в нижней части 40°. Скорость до 40 км/ч.

«Цепные псы» – фронтовое прозвище военнослужащих полевой полиции из-за носимых на металлической цепи горжетов с нанесенной эмблемой, под которой было написано черным «Feldgendarmerie».

Первоначально в окружение попало до 200 тысяч солдат и офицеров из состава 9-й и 4-й танковой армий вермахта.

Средний немецкий танк, наиболее массовый (с 1937 по 1945 г. выпущено 8686 машин). Постоянно модернизировался, становился тяжелее и с более мощным орудием. В конце войны воевали танки модификаций Н или J. Боевая масса 25,7 т (или 25 т); экипаж 5 человек, длина корпуса 5890 мм, ширина 2880, высота 2680; броня: лоб корпуса 80 мм, борт 30, корма 20, лоб башни 50, борт и корма башни 30, крыша башни 18; пушка 75-мм длиной 48 калибров. 2 7,92-мм пулемета МГ-34. Двигатель 300 л. с. (или 272 л. с.), скорость по шоссе 40 км/ч, запас хода по шоссе 210 (или 320) км/ч.

Здесь описывается танк ИС-2, имевший в качестве основного вооружения пушку Д-25Т калибра 122 мм с боекомплектом 28 выстрелов раздельного заряжания. Имел массу 46 т, лобовую броню 120–100 мм, бортовую 120—90 мм.

Проклятый (нем.).

МП-40 – пистолет-пулемет (Maschinen Pistole) образца 1940 г. калибра 9 мм под патрон 9x19 «люгер», в литературе обычно (хотя и неверно) именуемый «автоматом Шмайссера».

Kübelwagen (нем. «лоханка») – Volkswagen «Тур-82», германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 г.

Имеется в виду Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах (1888, Гамбург, район Эппендорф – 1976, Бремен) – немецкий военный деятель, генерал артиллерии, кавалер Рыцарского креста Железного креста с дубовыми листьями. Участник Первой мировой войны, участвовал в прорыве линии Мажино в 1940 г., сражался под Демянском, Харьковом и Сталинградом. Будучи взят в советский плен, сотрудничал с советскими властями, стал главой Союза немецких офицеров. Советские власти изначально рассматривали Союз немецких офицеров как пропагандистский инструмент и не поддержали предложение Зейдлиц-Курцбаха сформировать немецкие войска для участия в войне на советской стороне. Тем не менее, по свидетельству немецкого мемуариста Хельмута Альтнера, лично принимавшего участие в боях на Зеловских высотах, на последнем этапе войны в составе Красной армии приняли участие немецкие подразделения, сформированные из бывших военнопленных вермахта. Они шли в бой в немецкой форме, с немецкими наградами и отличались от гитлеровских войск повязкой на рукаве, выполненной предположительно в цветах флага Веймарской республики.

Автор ошибается – Хальбе расположен на основной железнодорожной магистрали Берлин – Котбус – Гёрлиц.

На самом деле люди из Национального комитета «Свободная Германия», жертвуя собой, пытались спасти соотечественников от гибели. В Хальбский котел было заслано 861 человек из ранее взятых в плен немецких военнослужащих. 477 из них вернулись, приведя с собой 8816 немецких солдат. Остальные были разоблачены и казнены либо, реже, присоединились к прорывавшимся на запад.

Снова весьма странные действия советских танкистов.

ИС-2 весил практически столько же, столько и «Пантера», – 46 т против 44,8 т у «Пантеры».

Дерьмо (нем., груб.).

Ведущие колеса у танков ИС – сзади, а впереди – у немецких танков, например Pz V «Пантера» и Pz VI «Тигр». Впереди у танков ИС-2 были ленивцы, не имевшие зубьев и идентичные опорным каткам.

При таком попадании уцелевших членов экипажа быть не могло.

Совершенно неправдоподобный «сюрприз». Зачем надо было минировать дорогостоящий танк, чтобы в лучшем случае убить одного-двух немцев, непонятно.

Определенное преувеличение. Немало эсэсовцев, попавших в советский плен после проверки на совершение преступлений, поработав в послевоенные годы на территории СССР, вернулось домой. Но преступников после суда повесили.

Не сказать чтобы очень легкой – лобовая броня 60 мм при наклоне 60° в верхней части и 40° внизу; борт и корма 20 мм.

«Хетцеров», сконструированных чешскими конструкторами на базе чехословацкого танка 38(t), и так было построено на чешских заводах 2827 машин.

10-й танковой дивизии СС здесь быть не могло – она находилась юго-восточнее Тёрлица в Силезии. В описываемом автором районе могли оказаться остатки танковой дивизии «Охрана фюрера», разгромленной 1-м Украинским фронтом, либо подразделения из состава 11-го танкового корпуса СС, державшие оборону у Кюстринского плацдарма до их разгрома 1-м Белорусским фронтом.

Американцы обращались с пленными, особенно эсэсовцами, безобразно, грабили, избивали и унижали.

Ф А М О (нем. FAMO, сокр. от нем. Fahrzeug und Motorenwerke GmbH – Завод транспортных средств и моторов) – немецкая машиностроительная компания, занимавшаяся во время Второй мировой войны производством специализированной автомобильной техники.

Вероятно, автор имеет в виду самоходные артиллерийские установки ИСУ-152, производившиеся с конца 1943 г., или ИСУ-122. Масса 46 т, экипаж 5 человек, толщина лобовой брони 120 мм, бортовой 90 мм.

Ведущие колеса и советского танка ИС-2, и ИСУ-152, а также ИСУ-122 были сзади, а спереди у немецких танков.

Снова странные самоубийственные действия тяжелой советской бронетехники – без поддержки пехоты.

«Хетцер» (и другие САУ и штурмовые орудия) имели возможность и горизонтальной наводки – у «Хетцера» 5° влево и 10° (или 11°) вправо. И не надо было ерзать гусеницами.

Пушки «Хетцеров» могли поражать Т-34 в любой проекции.

Автор, как говорится, «красиво лжет».

Другими свидетелями разгрома под Хальбе и западнее подобного не замечено.

Автор решил познакомить читателя со всеми заметными образцами бронетехники Германии конца войны, хотя «Ягдтигры» из-за их громоздкости и веса вряд ли были в указанном районе (другими свидетелями не замечены). «Ягдтигр» (Panzerjager Tiger) на шасси танка «Тигр II» выпускался в 1944–1945 гг. (всего 70 или 79 машин). Боевая масса 75,2 т. Броня: лоб корпуса 150 мм верх, 120 мм низ, и верх и низ под углом 50°; борт корпуса 80 мм ⁄ 0°, корма корпуса 80 мм ⁄ 30°; лоб рубки 250 мм ⁄ 15°, борт рубки 250 мм ⁄ 10°, крыша рубки 45 мм. Вооружение: 128-мм пушка длиной 55 калибров, 1 7,92-мм пулемет, 92-мм гранатомет. Двигатель 700 л. с., скорость по шоссе 38 км/ч, по бездорожью 17 км/ч, запас хода соответственно 170 и 120 км.

Flakpanzer IV «Wirbelwind» (рус. противовоздушный танк IV «Ураган») – германская зенитная самоходная установка (ЗСУ) периода Второй мировой войны.

Масса такого одноразового гранатомета была 5,35 кг или 3,25 кг, из них вес кумулятивной гранаты 2,8 кг или 1,65 кг. Броне-пробиваемость по нормам 200 или 140 мм. Кроме этих самых массовых, стрелявших на 30 метров вышибными пороховыми зарядами (открытый с обоих концов ствол создавал динамореактивный эффект, гася отдачу), были и другие «панцерфаусты», стрелявшие на 60, 100 и больше метров.

Автор преувеличивает. Именно 1 мая и была ликвидирована последняя группа немцев, прорвавшихся в ночь с 30 апреля на 1 мая в район городка Белиц (численностью до 20 тысяч человек). Так что 1 мая советским солдатам было не до праздника. Были задействованы 2 танковые, 1 механизированная и 1 артиллерийская бригады и мотоциклетный полк – из состава 4-й гвардейской танковой армии. Лишь отдельным разрозненным группам врага удалось просочиться через лес и уйти на запад.

Немецких танков было захвачено немало, но в парадах и «церемониях» они не участвовали. Их долбили на полигонах, некоторые поместили в музеи.

Странная история про самоубийственное поведение советских воинов, вышедших с легким стрелковым оружием и ручными гранатами требовать «танки и женщин». Могли, наверное, подстраховаться артиллерией, танками и САУ, захватить несколько десятков фаустпатронов («панцерфаустов») из сотен тысяч захваченных советскими войсками в ходе разгрома немецких войск, оборонявших берлинское направление (к 16 апреля, когда началась Берлинская наступательная операция советских войск, немцы на берлинском направлении сосредоточили группировку из около 1 млн солдат и офицеров, имевших на вооружении 10 400 орудий и минометов, 1500 танков и самоходных орудий, около 3300 самолетов и более 3 млн (!) фаустпатронов).

Фаустпатроны («панцерфаусты») не имели реактивной гранаты. Их кумулятивная граната выстреливалась пороховым зарядом вышибного действия. Реактивные же гранаты имелись у гранатометов «Панцершрек» и «Офенрор», которые стреляли гораздо дальше (прицельная дальность 150 м, дальность прямого выстрела 200 м), но были гораздо тяжелее – 9,5 кг, со щитком 11,25, вес гранаты 3,3 кг. У автора же в книге из «панцерфаустов» вылетают реактивные гранаты, оставляющие за собой огненный хвост.

Йютербог был уже довольно давно занят советскими войсками, которые еще 22 апреля вышли на рубеж Белиц – Тройенбритцен – последний в 20 км от Йютербога. И основная масса прорывавшихся из Хальбского котла немцев продвигалась именно к Белицу (более 30 км севернее Йютербога), где и была в основном добита.

Во-первых, гранаты «панцерфаустов» были не реактивными, а во-вторых, они были кумулятивными – прожигали небольшое отверстие в броне.

Автор преувеличивает – Ме-262 был своего рода шедевром технологии, не говоря уже о конструкторской мысли.

От последней уцелели лишь просочившиеся через лес одиночные группы.

В ходе Берлинской операции 16 апреля – 8 мая советские войска полностью разгромили противостоящую им миллионную группировку вермахта, всего 70 пехотных, 23 танковых и моторизованных дивизий. Было взято в плен 480 тысяч солдат и офицеров, захвачено свыше 1500 танков и штурмовых орудий, 4500 самолетов и другая техника. Было убито около 400 тысяч немецких солдат, включая бойцов «фольксштурма». Советские войска в Берлинской операции потеряли 78 291 человека погибшими и пропавшими без вести, 274 184 ранеными. Также погибли 2825 человек из Войска польского, 6067 польских воинов было ранено. Советские войска потеряли 1997 танков и САУ, 917 самолетов, 2108 орудий.