Идея судить нацистских вождей международным трибуналом оформилась в СССР в самые мрачные дни немецкой оккупации. Красная армия остановила немецкое наступление на Москву в январе 1942 года. «Под могучими ударами Красной армии немецкие войска, откатываясь на запад, несут огромные потери в людях и технике», – объявил Сталин в одной речи месяцем позже[31]. Блеснул луч надежды, но реальность была сурова. С начала немецкого вторжения в июне 1941 года военные части вермахта продвинулись вглубь Советского Союза почти на тысячу километров, опустошив его самые промышленно развитые и плодородные области. Москва не была взята, но немцы оккупировали Киев и большую часть Крыма и осадили Ленинград. На самой Москве остались шрамы от немецких бомбардировок. Немецкие войска несли значительные человеческие потери, но жертв с советской стороны было намного, намного больше. За первые восемь месяцев войны в сражениях погибло более двух с половиной миллионов советских солдат, еще три миллиона попали в плен. Каждый убитый немецкий солдат обходился в двадцать жизней советских воинов[32].

В следующие месяцы 1942 года Красная армия наступлениями и контрнаступлениями продвигалась на юг по России и Украине, и солдаты своими глазами видели ущерб, причиненный нацистами. Большинство советских солдат и военных корреспондентов примерно представляли себе, что увидят, – нарком иностранных дел Молотов с ноября 1941 года публиковал свидетельства немецких зверств, – но даже самые закаленные не могли вообразить масштаба разрушений. Целые городские кварталы были обращены в прах и пепел, трупы лежали штабелями. В некоторых городах красноармейцы обнаруживали эшафоты, с которых все еще свисали тела. Один солдат написал домой в феврале 1942 года: что бы ни «писали в газетах» о немецкой оккупации, на самом деле все «гораздо хуже». Беженцы и немногие выжившие рассказывали о пытках, изнасилованиях, изувечениях и массовых убийствах[33].

Молотов продолжал публиковать свидетельства этих преступлений в СССР и за границей, подчеркивая их предумышленность и полное презрение захватчиков к международному праву. В своей «Третьей ноте о немецких зверствах» (апрель 1942 года) он ссылался на документы, захваченные в штабах разбитых немецких частей. Эти документы доказывали, что действия немцев – в том числе сожжения деревень и массовые убийства мирных жителей – являются частью плана, разработанного нацистским правительством. Молотов обещал, что германские вожди и их приспешники не уйдут от наказания[34]. Он решил централизовать сбор документов обо всех без исключения злодеяниях, совершенных на территории СССР в отношении его народов. Нацисты должны были ответить за все[35].

Весной 1942 года не только победа, но и дальнейшее существование СССР еще оставались под вопросом. Но советское правительство уже занялось вопросами военных преступлений, репараций и международного права, принципиально важных для послевоенного будущего. Центральную роль в этом деле играл Андрей Вышинский, в прошлом – обвинитель на Московских процессах 1936–1938 годов, а ныне заместитель наркома иностранных дел Молотова[36]. До недавнего времени Вышинский работал директором Института права Академии наук СССР. Весной 1942 года Молотов поставил его во главе специальной комиссии, которая должна была оценить вопрос компенсации военного ущерба «с международно-правовой точки зрения». Вышинский поручил экспертам по международному праву из Института права изучить, как решался вопрос о репарациях по прежним мирным договорам, в частности по Версальскому договору после Первой мировой войны[37]. Институт взялся за работу. Ею руководил Арон Трайнин, чья карьера и прежде была переплетена с карьерой Вышинского.

Вышинский и Трайнин сообща выработали советский подход к послевоенному правосудию. К 1942 году они хорошо знали друг друга. Оба родились в 1883 году с интервалом в несколько месяцев, обоих увлекли революционные течения того времени. Оба происходили из национальных меньшинств, преследуемых при царском режиме. Оба приняли большевистскую революцию и новую советскую идентичность. Оба оставили свой след в области права – но совершенно по-разному. Их пути сошлись в 1930-х годах.

Вышинский был обязан своей карьерой удаче и почти сверхъестественной чуткостью к веяниям времени. Он родился в Одессе в польской католической семье и вместе с родителями переехал в портовый город Баку. В юности он участвовал в подпольных марксистских кружках и стал известен в связи с убийствами агентов полиции. В 1908 году был арестован за организацию рабочей боевой дружины и провел четыре месяца в переполненной тюремной камере в Баку, где обсуждал теоретические вопросы революции с другим молодым заключенным, Иосифом Сталиным. После освобождения он продолжил образование и в 1913 году окончил юридический факультет Киевского университета. Вышинский и Сталин снова встретились в 1917 году, после Октябрьской революции; тремя годами позже по настоянию Сталина Вышинский вступил в партию большевиков. Он делал карьеру в партии, занимая разные должности, но особенно отличился в роли государственного обвинителя. С 1921 года преподавал право в Московском государственном университете, в 1925-м стал ректором университета и возглавил кампанию по очистке его от «политически ненадежных» преподавателей и студентов[38].

Ил. 3. В. Д. Соколовский (справа) и А. Я. Вышинский (слева) присутствуют при подписании Г. К. Жуковым акта о капитуляции Германии. 8 мая 1945 года. Источник: Bundesarchiv, Bild 183-R83900/Wikimedia Commons, CC-BY-SA 3.0

Сталин восхищался беспощадностью Вышинского и в 1928 году сделал его судьей в первом большом советском показательном процессе. Пятьдесят три инженера из города Шахты в Ростовской области были обвинены в участии в преступной организации, которая якобы занималась в сговоре с иностранцами саботажем в советской угольной промышленности. Шесть недель Вышинский председательствовал в суде в московском Доме Союзов. Его холодная логика впечатляла иностранных журналистов и прочих наблюдателей. Все обвиняемые, кроме четырех, были осуждены; пятеро казнены[39]. Через два года Вышинский председательствовал в суде над Промпартией. Восемь видных экономистов и ученых были обвинены в сговоре с Францией с целью свержения советского правительства; все были осуждены. Вскоре Сталин назначил Вышинского заместителем прокурора СССР и заместителем наркома юстиции РСФСР[40].

Вышинский завоевал уважение Сталина своей способностью устроить показательный процесс и повернуть закон в любом нужном направлении. После прихода Гитлера к власти в 1933 году карьера Вышинского пошла вверх. В середине 1930-х годов в СССР родился интернационализм нового типа: советские вожди искали союзников против растущей нацистской угрозы. В эти годы рухнули карьеры марксистских теоретиков права, таких как Евгений Пашуканис (первый директор Института права), усматривавших в международном праве не более чем прикрытие империалистических устремлений капиталистических государств[41]. Подход Вышинского был более прагматичным: он рассматривал международное право как набор норм, регулирующих отношения между государствами; Советское государство могло бы использовать его для усиления и распространения своей власти[42].

Трайнин родился в еврейской купеческой семье в провинциальном городе Витебске и получил юридическое образование в Московском университете. Студентом он тоже пробовал себя в революционном движении. Подобно Вышинскому он некоторое время провел в тюрьме за свою политическую деятельность. Трайнин окончил юридический факультет Московского университета в 1909 году, а перед Первой мировой войной занимался криминологией и работал мировым судьей, критикуя царский режим и призывая к реформам. В 1910 и 1913 годах он жил в Германии, где изучал сравнительное правоведение[43]. После 1917 года он служил советской власти, но не вступил в ряды большевистской партии. Он был в числе той малой группы криминологов, которые применяли социологические подходы к праву. В 1919 году Трайнин вернулся в Московский университет, где позже и встретил Вышинского. После возвращения в Москву Трайнин занимался разработкой уголовного кодекса. В 1921 году получил профессорское звание, а в 1925 году стал старшим научным сотрудником в новосозданном Государственном институте по изучению преступника и преступности при НКВД[44]. В этом же году Трайнин приехал в Берлин для изучения новшеств в немецком уголовном праве. Вернувшись после этой поездки в СССР, опубликовал работу «Кризис науки уголовного права» о политизации права в веймарской Германии. К началу 1930-х годов он приобрел репутацию острого юридического ума и занял должность в Институте права Академии наук СССР.

Вышинский держал на примете талантливых людей и взял Трайнина под крыло. После вступления СССР в Лигу Наций в 1934 году Трайнин сообща с Вышинским занялся выработкой советского подхода к международному праву. Он стал изучать международно-правовые проекты, разработанные после Первой мировой войны. Его работа 1935 года «Уголовная интервенция» стала первым исследованием в этой сфере. Трайнин утверждал, что движение за унификацию международного права в 1920-х и начале 1930-х годов провалилось потому, что Лига Наций направила все свои усилия на попытки остановить коммунистическую экспансию и игнорировала единственную реальную, по его мнению, проблему: как предотвратить «агрессивную войну». Трайнин критиковал за эту недальновидность нескольких правоведов, в том числе варшавского юриста Рафала Лемкина и его румынского коллегу Веспасиана Пеллу. Трайнин называл «военную агрессию» «огромным, неизмеримым по последствиям злом, грозящим смертью и разорением миллионам трудящихся», и провозглашал, что СССР готов играть активную роль в «борьбе за мир»[45].

Трайнин развил свою критику международного права в работе «Защита мира и уголовный закон», опубликованной в 1937 году (в разгар сталинского Большого террора). Он снова раскритиковал Лигу Наций за то, что она принимала как должное легальность войны. Он признавал, что пакт Бриана – Келлога от 1928 года, амбициозный многосторонний мирный договор, подписанный Советским Союзом и шестьюдесятью одной страной, был важным шагом вперед. Но этого было мало. Подписанты отказались считать войну «инструментом национальной политики», но не дотянули до того, чтобы признать ведение войны наказуемым правонарушением. Трайнин отметил, что в действующем международном праве «порой недозволенная охота за зайцами карается строже, чем организация военного истребления людей». Он призвал создать международный уголовный трибунал для суда над «лицами, нарушающими мир»[46].

Вышинский приложил руку к этой книге в качестве редактора и написал к ней предисловие, где предложил подвести все акты посягательства на мир под действие новой международной уголовно-правовой конвенции[47]. Это смелое предложение было продиктовано растущей угрозой со стороны Германии и Японии, которые только что подписали Антикоминтерновский пакт, открыто направленный против СССР.

Благодаря гитлеровской Германии публикация трудов Трайнина оказалась своевременной, но без влияния Вышинского она бы не состоялась. В 1935 году Вышинский стал прокурором СССР и служил правой рукой Сталина в его кампании против так называемых «врагов народа». В качестве обвинителя на трех Московских процессах (в августе 1936-го, январе 1937-го и марте 1938 года) Вышинский набрасывал обвинительные заключения еще до передачи в суд сфабрикованных уголовных дел. В этих показательных процессах он применял язык международного права, разработанный в том числе и в работах Трайнина, требуя казни подсудимых как «террористов» на службе у враждебных иностранных государств. Сплетая паутину виновности при помощи концепции «соучастия», Вышинский обвинял подсудимых в участии в «заговоре» с целью свержения советского режима. Так сталинская паранойя облеклась в юридическую терминологию.

В январе 1937 года Вышинский стал директором Института права вместо Пашуканиса, который был арестован и расстрелян (как и сотни тысяч других людей) по обвинению в «троцкизме»[48]. На этом посту Вышинский при помощи Трайнина продолжал переписывать советское законодательство, как того требовали сталинские политические интриги. В 1940 году Сталин назначил Вышинского заместителем наркома иностранных дел. В следующем году Трайнин опубликовал «Учение о соучастии», в котором облек покровом правовой легитимности концепцию, использованную Вышинским на Московских процессах[49].

Поэтому неудивительно, что весной 1942 года, столкнувшись с неотложными вопросами о военных преступлениях, международном праве и репарациях, Вышинский обратился к Трайнину. Со своей стороны, Трайнин, который эвакуировался вместе с Институтом права в Ташкент, рад был помочь в своем стремлении сделать все возможное для борьбы с нацистскими захватчиками. Он и другие эксперты по международному праву уже работали консультантами советского правительства над такими важными вопросами, как правовой статус партизан, которые играли ключевую роль в советской борьбе с нацистами на оккупированной территории[50]. Нацисты настолько жестоко обращались с мирными жителями, что явно требовалось полностью пересмотреть нормы закона. Приняв поручение Вышинского, Трайнин обратился к проблеме уголовной ответственности и в конце концов поставил вопросы, далеко выходившие за рамки проблемы репараций. Какие действия государств во время войны следует считать наказуемыми деяниями по международному праву? Что должно сказать международное право о зверствах во время агрессивной войны? Какие санкции можно применить к руководителям «бандитского» государства, которое напало на другие страны и устроило «глумление над принципами и нормами, признанными всем цивилизованным человечеством», преследуя свою «грабительскую цель»?[51] Трайнин сформулировал свои ответы в диалогах с Вышинским как реакцию на сообщения об ужасах нацистской оккупации. Именно они в конечном счете сформировали подход союзных держав к военным преступлениям.

Британцы и американцы весной 1942 года тоже столкнулись с проблемой, как реагировать на немецкие зверства. Депортации и убийства мирных жителей в оккупированной нацистами Европе приняли немыслимые ранее масштабы, а свидетельства о них продолжали поступать благодаря неустанным усилиям европейских правительств в изгнании. В январе в Лондоне состоялась встреча представителей эмигрантских правительств Польши, Чехословакии, Югославии, Греции, Бельгии, Нидерландов, Норвегии, Люксембурга и Национального комитета «Сражающаяся Франция» (правительства Франции в изгнании). Они декларировали намерение наказать нацистов и их союзников при помощи инструментов международного права и попросили другие союзные державы договориться о совместных действиях. Но британцы и американцы пока не стремились судить военных преступников международным трибуналом[52]. Они слишком хорошо помнили провал подобных попыток после Первой мировой войны и не представляли, как мог бы выглядеть такой суд. Как именно можно судить за массовые убийства такого масштаба?

В июне 1942 года – через девять дней после уничтожения нацистами чехословацкой деревни Лидице в ответ на убийство начальника РСХА Рейнхарда Гейдриха – премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль и президент США Франклин Рузвельт встретились в Вашингтоне и обсудили создание комиссии по расследованию преступлений стран Оси. Ни одна из сторон, участвовавших в этих переговорах, не хотела наделять такой орган реальной властью. Гарри Хопкинс, бывший администратор «Нового курса», ставший ближайшим советником Рузвельта (с мая 1940 года он постоянно жил в Белом доме), набросал проект создания следственного органа, который должен был работать независимо от союзнических правительств и играть в основном пропагандистскую роль. Его целью было не определение наказаний за совершение военных преступлений, а предание огласке фактов этих преступлений с целью приобрести поддержку военных усилий союзников. Хопкинс хотел составить эту комиссию из знаменитых людей с безупречной репутацией, таких как советский писатель Алексей Толстой и восьмидесятилетний бывший председатель Верховного суда Чарльз Эванс Хьюз. Эта комиссия должна была распространять информацию о немецких зверствах и отчитываться перед союзными правительствами[53].

Ил. 4. Арон Трайнин. 1945 год. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Джозефом Итоном

Британское Министерство иностранных дел со своей стороны стало набрасывать проект комиссии по военным преступлениям, которая была бы теснее связана с союзными правительствами, но при этом сходным образом служила бы следственным органом, не уполномоченным наказывать преступников. Британский министр иностранных дел Энтони Иден предложил, чтобы каждое союзное государство самостоятельно судило рядовых немцев, совершивших преступления против его граждан. Но Иден признавал, что преступления Гитлера, Германа Геринга и других нацистских вождей слишком велики для любого суда и поэтому наказание за них должно назначаться союзными правительствами во внесудебном порядке. Британское правительство в конце концов внесло предложение, отражавшее точку зрения Идена[54].

Правительства в изгнании публиковали все больше свидетельств происходившего в оккупированной Европе и требовали рейдов возмездия против немецких городов. Этим они все сильнее принуждали американское и британское правительства к активным действиям. Очевидно, что одной пропаганды было недостаточно. В августе 1942 года Иден пригласил представителей правительств в изгнании на частную встречу в Лондоне и поделился с ними британским проектом комиссии по военным преступлениям. Рузвельт изучил этот проект в Вашингтоне и ответил уклончиво. 21 августа Рузвельт публично сообщил, что получил новые свидетельства роста «актов подавления и террора» в оккупированной Европе, способных привести к «уничтожению определенных народов». Он пообещал, что США пустят в ход эти свидетельства и что преступники предстанут перед судами в угнетенных ими странах, где «ответят за свои действия»[55].

Черчилль не любил плестись в хвосте. 8 сентября он объявил, что британское правительство ожидает увидеть преступников «перед судом во всех странах». В конце сентября британцы, разочарованные тем, что Рузвельт тянет с ответом на их проект, решили двигаться дальше, с американцами или без них. 3 октября британское Министерство иностранных дел разослало всем союзникам меморандум о том, что вскоре британское правительство объявит о создании комиссии по расследованию немецких зверств, и пригласило к участию. Американцы поняли, что время поджимает, и вступили в игру. 7 октября Рузвельт и британский лорд-канцлер Джон Саймон публично пообещали учредить комиссию стран-союзников для суда над нацистскими военными преступниками[56].

Эта декларация сблизила британцев с американцами, но вызвала недовольство СССР. Советский Наркомат иностранных дел все еще находился в Куйбышеве (ныне Самара), куда эвакуировался во время наступления немцев на Москву в 1941 году, и получил меморандум британского МИД только 6 октября. Сталин и Молотов пришли в ярость оттого, что британцы не дождались их ответа. Их гнев только усилился, когда они узнали, что британцы обсуждают с американцами детали проекта комиссии сепаратно[57]. Эти чувства подогревались недоверием Сталина к союзникам. Он уже и без этого негодовал, поскольку Черчилль и Рузвельт не сдержали обещания открыть Второй фронт на Западе, и тревожился, как бы Черчилль не заключил с нацистами сепаратный мир. Отказ британского правительства возбудить уголовное дело против гитлеровского заместителя Рудольфа Гесса укреплял его подозрения; Гесс попал в британскую тюрьму за семнадцать месяцев до того, в одиночку бежав из Германии в Великобританию, по его словам, для переговоров о мире между двумя государствами[58].

Теперь советские руководители твердо решили захватить инициативу и сдвинули рамки дискуссии, публично заявив, что следует немедленно разработать план международного процесса над главными военными преступниками – а именно этого британцы и американцы надеялись избежать. Советское руководство оформило это требование как непосредственный ответ на январское предложение правительств в изгнании, решив полностью игнорировать британский меморандум. 14 октября 1942 года посреди ночи в Куйбышеве заместитель наркома иностранных дел Соломон Лозовский вызвал посла Чехословакии и представителя Национального комитета Франции и вручил им заявление Молотова об уголовной ответственности нацистских преступников («гитлеровцев») за зверства в оккупированной Европе. В заявлении утверждалось, что Гитлер, Геринг, Гесс, Иоахим фон Риббентроп и другие нацистские руководители должны предстать перед судом «специального международного трибунала» и получить наказание «по всей строгости уголовного закона». Молотов призывал к сотрудничеству все заинтересованные государства в деле поимки, суда и вынесения приговора нацистским руководителям и настаивал, чтобы те, кто уже находится в руках союзников (то есть Гесс), предстали перед судом безо всякого промедления[59]. На следующий день советское правительство опубликовало этот документ[60]. 19 октября передовица в «Правде» обвинила британское правительство в защите Гесса от наказания и назвала Англию «убежищем для гангстеров»[61].

Москва также быстро взялась за организацию своей собственной комиссии по военным преступлениям – а работа над этим велась с апреля 1942 года, когда Молотов призвал к централизации усилий по разоблачению немецких зверств. Вышинский и Трайнин занимались международно-правовым аспектом проблемы репараций, а советские руководители пререкались по поводу формы и функций этой комиссии. Британско-американское заявление подстегнуло деятельность советского руководства. Между 17 и 20 октября Молотов, Вышинский и Лозовский проработали финальную версию проекта Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в СССР. В конце октября Сталин одобрил их проект, а 2 ноября советское правительство издало указ о создании комиссии[62].

Чрезвычайная государственная комиссия была совершенно новым учреждением. Она была составлена из государственных служащих и деятелей культуры; последних включили в ее состав в основном благодаря их способности объяснять происходящее на языке, понятном внешнему миру. В комиссию вошли писатели Алексей Толстой и Илья Эренбург, врач Николай Бурденко, руководитель профсоюзов Николай Шверник и митрополит Киевский и Галицкий Николай (епископ Русской православной церкви). Эта комиссия руководила множеством подкомиссий по всему Советскому Союзу, которые вскоре взяли на себя мучительную работу по сбору доказательств и подготовке судебных дел. Она была тесно связана с Наркоматом иностранных дел и аппаратом госбезопасности. Шверник был ее номинальным руководителем, а Вышинский – фактическим; временами последний сотрудничал с органами госбезопасности, оформляя, а иногда даже фабрикуя (как минимум в нескольких случаях) письменные показания и отчеты[63]. Учредив Чрезвычайную государственную комиссию, советское руководство начало свою собственную работу по привлечению нацистов к суду.

Тем временем дипломаты по-прежнему маневрировали, попусту болтали и тянули время. 21 октября в Лондоне Иден пожаловался в палате общин, что британское правительство все еще ждет советского ответа на свой проект союзнической комиссии по военным преступлениям[64]. Британцам пришлось ждать еще две недели: 3 ноября, на следующий день после создания Чрезвычайной государственной комиссии, Молотов послал раздраженную ноту британскому послу сэру Арчибальду Кларку Керру. Момент был выбран не случайно. Молотов жестко раскритиковал британское правительство за то, что оно не проконсультировалось сначала с СССР, и назвал его проект слишком скромным и неспособным удовлетворить народы, катастрофически пострадавшие от немецкой оккупации. Молотов подчеркивал, что любая союзническая комиссия должна быть наделена полномочиями наказывать нацистских вождей. Чрезвычайная государственная комиссия готова была представить доказательства чудовищности их преступлений[65].

Через два дня, 5 ноября, Сталин и Молотов приняли Керра в Кремле. Сталин обвинил британское правительство в лицемерии: оно призывало к расследованию военных преступлений, но при этом укрывало Гесса. Он спросил, и лишь наполовину в шутку, о том, стали бы британцы подобным образом обращаться с Геббельсом. Керр заверил Сталина, что британцы вовсе не собираются ни с кем нянчиться, но усомнился, что имеет смысл судить Гесса или Гитлера международным трибуналом – ведь их преступления слишком велики для любых юридических процедур. Керр выразил надежду, что Сталин, Рузвельт и Черчилль вынесут внесудебное постановление о повешении Гитлера. Сталин возразил на это предложение: если не будет суда, публика решит, что лидеры союзников вершат правосудие победителей[66]. А вешать с тем же успехом можно и после суда.

Правосудие победителей само по себе не смущало советских вождей: Сталин много лет вершил его над своими противниками. Но он хорошо чувствовал, насколько выигрышнее с точки зрения пропаганды будет смотреться международный трибунал, чем казнь по внесудебному декрету. На Московских процессах Вышинский предъявил Льву Каменеву, Николаю Бухарину и другим большевистским лидерам сфабрикованные обвинения в сотрудничестве с нацистами и сговоре с Гитлером ради «установления фашистской диктатуры в России»[67]. Суд над нацистскими вождями порадовал бы измученный войной советский народ, вызвал бы коллективный катарсис, а также заложил бы основу для репараций.

Сталин и Керр воображали себе принципиально разные вещи. Советские руководители считали вину нацистов очевидной; их удовлетворил бы только такой процесс, где обвиняемые сознались бы в своих преступлениях (желательно по подготовленному сценарию), а затем были бы немедленно казнены. Британцы со своей стороны представляли себе суд со всеми его обычными ритуалами и процедурами, с презумпцией невиновности подсудимых и с адвокатами в париках. Они не видели смысла в ином большом процессе – особенно ввиду того, что гораздо проще было бы назначить наказание внесудебным декретом[68]. Советские руководители еще мечтали судить Гитлера, Гесса и других международным трибуналом, а тем временем 12 ноября Молотов ответил компромиссной нотой: он согласился, чтобы союзные правительства совместно решили, как наказать нацистских руководителей; процедуру следовало определить позже. На другой встрече в конце ноября Молотов выразил понимание, когда Керр сослался на желание британских и американских правительств судить пленных нацистских руководителей (в частности, Гесса) только после войны из опасения перед ответными акциями немцев. Затем возникло новое разногласие: следует ли судить рядовых военных преступников национальными судами или международным трибуналом[69].

Пока советские и британцы пререкались о деталях суда над военными преступниками, нацисты терроризировали Европу. 17 декабря 1942 года Великобритания, США, СССР и европейские правительства в изгнании опубликовали совместное заявление, где ссылались на сообщения об убийстве «многих сотен тысяч» невинных еврейских мужчин, женщин и детей, депортированных нацистами в Восточную Европу. (К тому моменту реальное количество еврейских жертв исчислялось уже миллионами.) Подписанты заверяли, что виновные не уйдут от наказания[70]. На следующий день СССР опубликовал свой собственный отчет «Об осуществлении гитлеровскими властями плана истребления еврейского населения Европы». Он вышел в главных советских газетах и в английском переводе распространялся за рубежом. В отчете высказывалась солидарность с европейскими правительствами в изгнании и документировалась «оргия разбоя и убийства» евреев в Украине, Белоруссии, Литве, Латвии, Эстонии и других частях Советского Союза[71]. Наркомат иностранных дел при помощи Чрезвычайной государственной комиссии и НКВД собрал исчерпывающие свидетельства нацистских мер по уничтожению еврейского населения. Это был решающий шаг к тому, чтобы сделать их общеизвестным фактом[72].

В январе 1943 года, в то время как советские войска брали вермахт в кольцо в разбомбленном Сталинграде, советские дипломаты пересмотрели свою позицию по вопросу о рядовых военных преступниках. Теперь они согласились с британским предложением, чтобы каждая страна-союзник судила их собственным судом. Красная армия захватила в плен тысячи немецких офицеров и солдат, так что этот подход неожиданно оказался в интересах Москвы. У советских руководителей также возникло новое желание участвовать в союзнической комиссии по военным преступлениям, но с одним условием: эта комиссия должна была включать только представителей стран, которые активно сражались со странами Оси и «несут на себе тяжесть военных действий и оккупации». Это требование было нелегко исполнить, потому что британцы уже пригласили в комиссию США, СССР, Китай, европейские правительства в изгнании, Индию и британские доминионы – Австралию, Канаду, Новую Зеландию и Южную Африку[73]. Сталин с его тонким чутьем баланса сил полагал, что участие доминионов позволит британцам манипулировать повесткой комиссии.

В последующие месяцы Красная армия наступала через степи и Украину, освобождая ключевые области от немецких войск. В феврале 1943 года она освободила Курск, Ростов и Харьков. Советские солдаты вступали в разрушенные и обезлюдевшие города; жилые дома стояли в руинах, повсюду бродили голодные и оборванные женщины и дети. Жители Харькова рассказывали о депортациях, массовых казнях и публичных повешениях; снег таял и обнажал массовые захоронения. Чрезвычайная государственная комиссия направила фотографов снимать руины. Красная армия удерживала Харьков лишь около месяца. В середине марта она была вынуждена отступить, жители города вновь стали жертвой – на этот раз мести вернувшихся немцев[74].

А вопрос советского участия в союзнической комиссии по военным преступлениям так и оставался нерешенным. Британское правительство развивало свой план организации комиссии, предложив устроить ее штаб-квартиру в Лондоне, а филиалы в Чунцине, Вашингтоне и Москве[75]. Последняя из локаций была предложена в угоду советскому руководству, но Сталин не заинтересовался: он не хотел, чтобы британцы и американцы вмешивались в советское расследование военных преступлений.

У Сталина были причины опасаться западного вмешательства ввиду всплывшего свидетельства об одном советском военном преступлении. В апреле 1943 года по «Радио Берлин» объявили, что немецкие власти обнаружили тела 10 тысяч польских офицеров, захороненных в ямах в Катынском лесу недалеко от Смоленска. Нацисты обвинили в этом преступлении большевиков. Советская сторона назвала это обвинение ложью и заявила, что это сами «немецко-фашистские разбойники» убили поляков, а также советских мирных жителей летом 1941 года после отступления советских войск. Польское правительство в изгнании попросило Международный Красный Крест изучить место захоронения. СССР выступил против этого запроса и разорвал дипломатические отношения с польским правительством в изгнании, обвинив его в измене[76]. Вскоре после этого Международная комиссия по Катыни, созданная при немецкой поддержке и включавшая ученых в основном из стран Оси, произвела раскопки и подтвердила советскую вину в этом преступлении[77].

Катынь поставила американских и британских лидеров в сложное политическое положение. Рузвельт и Черчилль имели на руках донесения западных дипломатов и разведчиков, которые указывали на советскую вину в этом массовом убийстве, – но решили их игнорировать из опасения, что разрыв со Сталиным подорвет альянс против Германии. Черчилль дошел до того, что заверил Сталина, что будет «решительно возражать» против расследования Красного Креста[78]. Советской стороне, конечно, было что скрывать. Весной 1940 года в нескольких местах, включая Катынь, сотрудники НКВД по поручению партии убили около 22 тысяч польских офицеров и представителей польской интеллигенции[79]. Теперь советская сторона начала заметать следы, в том числе фабриковать улики, чтобы вбросить их на месте преступления[80].

Чтобы отвлечь международное внимание от Катыни и вновь привлечь его к преступлениям стран Оси, советские власти провели свой первый публичный суд над нацистскими коллаборационистами, используя улики, собранные Чрезвычайной государственной комиссией. В июле 1943 года в Краснодаре одиннадцать мужчин, русских и украинцев, предстали перед военным трибуналом по обвинению в измене во время немецкой оккупации Северного Кавказа. Почти все подсудимые служили в особом отделе мобильного эскадрона смерти айнзацгруппа D, убившего более 7 тысяч советских граждан, в основном евреев. Эксперты и свидетели представили общие доказательства нацистских зверств в этом регионе. Судья и обвинитель заставили подсудимых рассказать о подробностях их преступлений перед сотнями зрителей, включая представителей иностранной прессы. Все подсудимые были признаны виновными. Трое получили тюремные сроки, а восемь были повешены перед толпой из 30 тысяч зрителей. Операторы засняли это зрелище, и хронику показали во всех кинотеатрах СССР. Сталин назвал этот процесс триумфом[81].

Во время Краснодарского процесса советские руководители отточили свой нарратив о войне и немецкой оккупации. Жертвы описывались во время процесса и в прессе как «мирные советские граждане», упор при этом делался на общие страдания всего советского народа. Это не значило, что советские руководители старались скрыть собранные Чрезвычайной государственной комиссией обильные свидетельства о целенаправленных убийствах евреев. После процесса член комиссии Алексей Толстой опубликовал статью в газете «Красная звезда», где описал меры нацистов по уничтожению еврейских общин на Северном Кавказе: он рассказал, что евреев заставляли носить желтую звезду Давида, не пускали в общественные места, загоняли в поезда и отвозили к местам убийства, где травили газом в специальных фургонах или расстреливали. Советские руководители хотели при помощи этого процесса укрепить единство советского народа, и участь евреев не была для них центральным моментом в этом нарративе. Но все же о ней писали в советской прессе[82].

После Краснодарского процесса советское руководство вновь задумалось об участии в союзнической комиссии по военным преступлениям. Ее организация застопорилась, но не прекратилась. В конце июля 1943 года советские руководители согласились, чтобы штаб-квартирой комиссии стал Лондон, а Британия, США, СССР и Китай имели равный статус в ее руководстве. Они дали добро на создание филиалов в Вашингтоне и Чунцине, но настояли на том, что московский филиал не нужен, потому что Чрезвычайная государственная комиссия уже расследует зверства нацистов в СССР и готова делиться своими материалами. Однако состав комиссии оставался ключевым пунктом разногласий, препятствующим участию СССР. Советские руководители согласились на включение британских доминионов и Индии, но с условием, чтобы в комиссию вошли также Украина, Белоруссия, Молдавия, Литва, Латвия, Эстония и Карело-Финская СС[83]Р. Британцы отвергли это советское предложение на том основании, что оно создаст «непреодолимые трудности»[84]. Красная армия вступила в Латвию, Литву и Эстонию после подписания германо-советского Пакта о ненападении; британское и американское правительства отказались признать советскую аннексию этих стран[85]. Кроме того, британцы доказывали, что международно-правовой статус доминионов и Индии не имеет ничего общего со статусом даже признанных советских республик, зависимых от Москвы во «всех их сношениях с внешним миром»[86]. СССР продолжал идти своим отдельным путем.

Итак, Комиссия Объединенных Наций по военным преступлениям (КОНВП) собралась в Лондоне 26 октября 1943 года без участия СССР. Отсутствие единственной из союзных держав выглядело заметным. Председатель комиссии сэр Сесил Хёрст, британский судья, связанный с МИД, с самого начала пытался ограничить роль КОНВП. Он навязывал узкое определение «военного преступления» как «преступного деяния, нарушающего законы и обычаи войны», установленные Женевской и Гаагской конвенциями до Первой мировой войны[87]. Но делегаты из оккупированной Европы прибыли с куда более амбициозными планами. Чехословацкий юрист Богуслав Эчер, чью страну разорили нацисты, настаивал, что ввиду «методов тотальной войны», заведомо предполагающих убийства мирных жителей, прежние идеи о военных преступлениях устарели. Любая дефиниция военных преступлений должна включать такие действия, как массовые депортации и разрушения деревень. Бельгийский делегат Марсель де Бэр (председатель военного суда Бельгии) соглашался с Эчером и настаивал, чтобы КОНВП направила усилия на привлечение к ответственности преступников, которые могли бы уйти от наказания благодаря пробелам в существующем международном законодательстве, – в частности, виновных в гонениях на евреев Германии. Юристы также разделились во взглядах на то, как связаны военные преступления и что считать «преступлением войны». Эчер и де Бэр доказывали, что «подготовка и развязывание агрессивной войны» само по себе наказуемое преступление, а Хёрст настаивал, что такой взгляд не имеет под собой никакой правовой основы[88].

Споры о дефинициях продолжались четыре недели и не давали возможности собравшимся взяться наконец за расследование зверств. К декабрю уставшие от словопрений члены комиссии согласились принять хёрстовское узкое определение военных преступлений как отправную точку. Но даже после этого юристы не представляли в точности, какая задача перед ними стоит. Хёрст утверждал, что единственной задачей комиссии является сбор информации. Эчер считал, что она должна содействовать организации межсоюзнических трибуналов для суда, рассматривающего международные преступления, которые он определял как преступления, «совершенные на территории нескольких союзных государств» или направленные «против самых основ международного сообщества»[89].

Советские юристы в России рассматривали в основном те же вопросы, что и КОНВП, – но гораздо легче приходили к консенсусу. Трайнин, недавно вернувшийся из эвакуации в Москву вместе с Институтом права, играл центральную роль в этой работе. В течение лета он закончил отчет для Вышинского, дал проверить своим коллегам и отослал в Наркоминдел[90]. К началу осени некоторые из ключевых идей Трайнина были опубликованы за границей. По поводу репараций Трайнин утверждал, что Германия, вне всякого сомнения, «материально ответственна» за все свои военные преступления – в том числе планирование и развязывание продолжавшейся ныне войны. Он также полагал, что и этого недостаточно: лица, которые совершали или сговаривались о совершении преступных действий от имени государства, должны быть судимы и наказаны[91].

Неудачная попытка привлечь к ответственности лидеров Германии после Первой мировой войны не давала покоя англичанам и американцам. Уже одного этого хватало, чтобы держаться как можно дальше от идеи международного трибунала. Трайнин возражал: Версаль дал наглядный урок, почему трибунал необходим. Версальский договор призывал к наказанию кайзера Вильгельма II и его соратников за систематическое нарушение законов и обычаев войны. Это не было исполнено, и, по мнению Трайнина, безнаказанность Вильгельма воодушевила Гитлера. Пока КОНВП препиралась о дефиниции «военных преступлений», Трайнин доказывал, что «гитлеровцы» всех рангов несут уголовную ответственность. Он отверг оправдание на основе «исполнения приказов вышестоящих», что до сих пор было стандартным аргументом защиты в международном праве, и заявил, что рядовые солдаты, которые «грабят и убивают по приказам командования», столь же виновны, как те, кто «грабит и убивает по собственной инициативе». Но уголовную ответственность высшей степени должны были понести руководители Германии. Трайнин уделял особое внимание Гитлеру и его министрам, руководству нацистской партии, нацистским властям на оккупированных территориях, высшему командованию вермахта и финансовым и промышленным магнатам Германии, отмечая «вопиющие нарушения» ими «принципов международных отношений и человеческой морали»[92].

Все взгляды обратились к Москве в октябре 1943 года, когда Молотов принял Идена и государственного секретаря США Корделла Халла для обсуждения хода войны и планов на послевоенный период. Одним из результатов встречи было подписание Московской декларации, где США, СССР, Британия и Китай заявили о намерении добиваться безоговорочной капитуляции стран Оси и призвали к созданию международной организации для обеспечения мира и безопасности. Декларация включала раздел «Об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства», в котором Рузвельт, Черчилль и Сталин осуждали немецкие «зверства, убийства и хладнокровные массовые казни» на оккупированных территориях и обещали наказать всех виновных. В этом документе, помимо прочих зверств, упоминалось и убийство польских офицеров, то есть на немцев неявно возлагалась ответственность за Катынь[93]. Сталин безошибочно сделал ставку на то, что Рузвельт и Черчилль не станут возражать.

Согласно Декларации об ответственности гитлеровцев, германские офицеры, солдаты и члены нацистской партии, планировавшие или совершавшие эти убийства, подлежали высылке в страны, где совершались их преступления, и должны были предстать перед национальными судами. Военные преступники, чьи действия затрагивали несколько географических областей, подлежали наказанию согласно коллективному решению правительств стран-союзников. Вопрос о том, будет ли это решение осуществлено по суду или иными средствами, оставался открытым[94].

Тегеранская конференция, проходившая в конце ноября и начале декабря, не внесла ясности в этот вопрос. Рузвельт, Черчилль и Сталин, впервые встретившись лицом к лицу, скоординировали свои военные стратегические планы и договорились о послевоенном сотрудничестве. Британцы и американцы снова пообещали открыть второй фронт, а Сталин согласился вступить в войну с Японией после победы над нацистами. В дискуссии о послевоенной Европе Сталин добился согласия на свои требования пересмотра границ Польши (по так называемой линии Керзона) и поделился своими идеями относительно плана наказания Германии с целью ее перманентного ослабления[95]. Когда участники конференции ужинали в советском посольстве, Сталин предупредил, что, если не предпринять подобные меры, Германия «через пятнадцать – двадцать лет снова поднимется и ввергнет мир в новую войну». Он порекомендовал, в частности, казнить 50–100 тысяч немецких офицеров. Американцы и британцы не понимали, шутит ли он[96]. Но он не шутил: во время Большого террора Сталин втихую провел чистку своего собственного военного командования. Около 35 тысяч офицеров были уволены, около 10 тысяч арестованы, многие из них расстреляны[97].

После Тегеранской конференции советские руководители решили показать миру, что они настроены безотлагательно судить и наказывать военных преступников. 3 декабря, через два дня после окончания конференции, в СССР близ украинского города Кременчуга впервые по приговору военно-полевого трибунала публично повесили немецкого солдата за военные преступления. Через две недели в Харькове, вновь освобожденном Красной армией, перед военным трибуналом предстали три офицера гестапо и украинский коллаборационист, обвиняемые в массовых убийствах мирных жителей. Харьковский процесс был первым в странах-союзниках публичным судом над гражданами Германии, обвиняемыми в военных преступлениях. Он длился четыре дня при большом скоплении сменяющейся публики, включая иностранных корреспондентов. Основную массу доказательств представила Чрезвычайная государственная комиссия. Жертвами были больше 14 тысяч человек, в подавляющем большинстве евреи; их называли «мирными советскими гражданами» (как и в ходе Краснодарского процесса), хотя Эренбург в «Красной звезде» привлек внимание к истреблению харьковских евреев[98].

Главной целью Харьковского процесса было утвердить несостоятельность защиты на основе «исполнения приказов вышестоящих», которую Трайнин по-прежнему критиковал в своих статьях как «спасительный дзот» для военных преступников «в суровый час возмездия»[99]. Когда обвиняемые попытались выставить этот аргумент в свою защиту, трибунал не принял его. Все четверо были признаны виновными и публично повешены: наглядный пример советского правосудия. Как и рассчитывал Сталин, эти казни широко освещались в иностранной прессе. Журнал «Лайф» посвятил им фоторепортаж на две страницы с жуткими фотографиями осужденных, висящих в петлях[100]. Советские кинематографисты сняли об этом процессе полнометражный документальный фильм «Суд идет!». Он вышел на английском языке под названием «Харьковские процессы» и шокировал нью-йоркских и лондонских зрителей ярким изображением нацистских зверств – включая убийство женщин и детей в газовых фургонах. Лондонская «Таймс» в редакционной статье назвала фильм «мрачным и беспощадным»: рассказ о немецкой оккупации в фильме «столь ужасен, что нервы почти не реагируют на него»[101].

Советское правительство оказывало влияние на общий для союзников подход к немецким военным преступлениям, а само тем временем продолжало заниматься масштабной маскировкой катынского расстрела. С октября 1943 года (когда Красная армия освободила район Катыни) по январь 1944 года агенты НКВД и Наркомата государственной безопасности (НКГБ) вскрывали захоронения в Катынском лесу и разбрасывали среди трупов фальшивые улики для последующих эксгумаций; они также угрозами и принуждением добывали ложные свидетельские показания. 10 января НКВД и НКГБ представили совместный отчет, где заключили, что убийства были совершены осенью 1941 года неизвестным немецким военным формированием, занимавшим этот район[102].

В том же месяце советские руководители создали специальную комиссию для «расследования» катынских убийств во главе с членом Чрезвычайной государственной комиссии Николаем Бурденко. В так называемую «комиссию Бурденко» входили Алексей Толстой и митрополит Киевский и Галицкий Николай, а также судмедэксперты и другие известные люди. Она тесно сотрудничала с Вышинским, которому была поручена операция по маскировке. В заседаниях комиссии участвовал заместитель наркома внутренних дел Сергей Круглов, один из авторов отчета НКВД и НКГБ. Круглов ни в коей мере не был незаинтересованной стороной. Он входил в «тройку», ответственную за исполнение плана НКВД по уничтожению поляков в 1940 году. Неудивительно, что отчет комиссии, опубликованный 24 января, подтверждал советскую версию о том, что убийства совершили немцы[103].

Через три дня, 27 января, Красная армия сняла блокаду Ленинграда, длившуюся почти девятьсот дней. Чрезвычайная государственная комиссия немедленно начала опрашивать выживших. Причастность советской стороны к Катынскому делу, кажется, удалось скрыть, но вал свидетельств о преступлениях нацистов нарастал, и советские руководители вновь задумались, участвовать ли в КОНВП. Они зашли так далеко, что внесли поправку в советскую конституцию, наделив союзные республики правом вступать в отношения с иностранными государствами, и тем самым дали им равный статус с британскими доминионами. Но британцы по-прежнему отказывались допустить республики к участию в комиссии, и переговоры снова зашли в тупик[104].

Тем временем КОНВП стала площадкой для жарких дискуссий о правосудии. Когда Сесил Хёрст предложил, чтобы КОНВП занималась исключительно преступлениями против граждан стран-союзников, Богуслав Эчер заявил решительный протест: он воскликнул, что «моральное сознание общества будет потрясено», если союзники сочтут неподсудными убийства немецких евреев. Делегат от США Герберт Пелл, глубоко озабоченный известиями из Европы (и представлявший себе задачи КОНВП гораздо шире, чем представлял их Госдепартамент), согласился с Эчером. Он предложил считать преступления против лиц без гражданства, а также обусловленные религией или расой жертв, военными преступлениями. Пелл утверждал, что борьба с нацизмом требует наказания «преступлений против человечности» – намеренно используя термин, впервые обнародованный во франко-русско-британской декларации 1915 года с осуждением османских убийств армян. Затем Эчер предложил КОНВП расширить понятие военного преступления, включив в него нарушения «базовых прав человека». Когда возник вопрос, считать ли преступлением членство в СС и гестапо, французский представитель Рене Кассен (юрисконсульт Французского национального комитета) отметил, что понятие преступной организации хорошо знакомо уголовным кодексам Франции и Бельгии[105]. Советских представителей все еще не было в КОНВП, но идеям Трайнина об уголовной ответственности нацистских вождей и их организаций вскоре предстояло зазвучать в ее прениях.

В конце весны 1944 года СССР освободил большую часть юга России и Украины, а вермахт отступал по всем фронтам. Тем летом Красная армия предприняла самое масштабное в ходе войны наступление, в ходе которого освободила Белоруссию и вступила в Польшу. После этих побед советская сторона заострила и обнародовала свою аргументацию в пользу международного трибунала над нацистскими вождями. Неудивительно, что главную роль в этом играли Трайнин и Вышинский. В июле 1944 года в Москве вышла книга Трайнина «Уголовная ответственность гитлеровцев»; Вышинский снова выступил ее редактором и написал предисловие.

Трайнин утверждал, что размах военных действий столь грандиозен, а «методы гитлеровцев» столь беспрецедентны, что было бы немыслимо оставить преступников безнаказанными. Свидетельства, собранные Чрезвычайной государственной комиссией и представленные на Краснодарском и Харьковском процессах, открыли, по его словам, «ужасающую картину» организованного массового убийства мирных жителей. По мнению Трайнина, за эти преступления на германское государство следует наложить политические и экономические санкции, а уголовная ответственность должна устанавливаться в индивидуальном порядке.

Трайнин настаивал, что нацистских вождей нужно судить не только за преступления, совершенные в ходе войны, но в первую очередь за развязывание войны как таковой – «преступление против мира». Идея трактовки агрессивной войны как наказуемого уголовного деяния (которую давно отстаивал Трайнин) как раз тогда обсуждалась в КОНВП. Но теперь Трайнин сформулировал термин «преступления против мира» и дал ему дефиницию: акты агрессии; пропаганда агрессии; заключение международных договоров с агрессивными целями; нарушение мирных договоров; провокации с целью разжигания конфликтов между странами; терроризм; поддержка «пятых колонн». Трайнин призывал создать международный трибунал для суда над гитлеровцами и предлагал включить «преступления против мира» в новую конвенцию по международному праву[106].

В этой книге Трайнин также развил свою прежнюю аргументацию в пользу того, что нацистские вожди и их организации должны быть судимы за участие в преступном заговоре. Он посвятил одну главу понятию «соучастия» (опираясь на свою книгу 1940 года на эту тему), определив его как совместное участие лиц в преступлении, при котором каждый участник связан с исходом преступления. По его словам, соучастие нередко предполагает участие в заговоре или преступной организации и, даже если члены группы не знают друг друга, они все равно «ответственны за все преступления», совершаемые группой. Трайнин как бы между делом отметил, что позаимствовал дефиницию соучастия у Вышинского, который сформулировал ее на Московских процессах. Он утверждал, что понятие соучастия, прочно укоренившееся в советском праве, еще важнее для международного права, потому что нарушитель международного права редко действует в одиночку. Трайнин также дополнил свою прежнюю критику защиты на основании «приказов вышестоящих»: он объяснил, что приказ совершить преступление – «это не воинский приказ, это подстрекательство к злодеяниям, за которые и подстрекатели, и исполнители могут и должны нести полную ответственность»[107].

Эти концепции уголовной ответственности, соучастия и преступлений против мира вскоре распространились по Европейскому континенту, а затем дошли до Лондона и Вашингтона. В сентябре и начале октября 1944 года, когда британские и американские войска наступали через Францию в направлении Германии, статьи Трайнина публиковались в «Совьет уор ньюз», «Нью мэссез» и других американских и британских левых изданиях[108]. Реальный прорыв произошел в октябре, когда идеи Трайнина стали обсуждать в КОНВП в Лондоне. Посредником выступил Эчер, который владел русским языком.

6 октября Эчер вновь умолял своих коллег определить подготовку и развязывание текущей войны как преступление, за которое руководители стран Оси подлежат наказанию. Он процитировал французского юриста Кассена, который назвал текущую войну «тотальной войной», проявившей себя в «тотальной преступности». Затем он сослался на довод Трайнина (почерпнутый из публикации в «Совьет уор ньюз»), что наибольшая вина лежит на Гитлере и других немецких вождях. Они не вели войну: они подготовили, организовали и совершили преступление. Советские аргументы о преступности нацистов начали входить в оборот[109]. 10 октября председатель КОНВП Хёрст сообщил о получении трех экземпляров книги Трайнина, присланных на рассмотрение комиссии ее бывшим членом из Люксембурга. Один экземпляр был выдан Эчеру, который попросил взять ее почитать, а потом выступил в комиссии с разбором[110].

В течение октября ведущие деятели КОНВП по-прежнему возражали против того, чтобы возлагать на политических лидеров ответственность за развязывание войны. Они считали, что для этого просто нет правовой базы: пакт Бриана – Келлога 1928 года осуждал войну, но его формулировки по вопросу индивидуальной ответственности были расплывчаты. Югославский делегат Радомир Живкович критиковал своих коллег за излишнюю осторожность. По его словам, ничто в международном законодательстве не мешает правительствам союзников объявить агрессивную войну наказуемым преступлением. Делегатам нужно было решить, желательно ли это с политической точки зрения. Эчер полагал, что если в международном праве есть, как он выразился, «пробелы», то комиссия должна их «заполнить». Он вновь ссылался на то, что советские эксперты по международному и уголовному праву «решительно поддерживают то мнение, что подготовка и развязывание этой войны – военные преступления, влекущие уголовную ответственность». Используя теперь терминологию Трайнина, Эчер заявлял: «Подготовка и развязывание ныне идущей войны должны быть наказаны как преступление против мира»[111].

Трайнинский термин «преступления против мира», оказавший глубокое влияние на послевоенную юстицию и на само восприятие войны, таким образом, вошел в лексикон международного права. 31 октября Эчер представил в КОНВП подробную рецензию на книгу Трайнина. Этот документ ходил по рукам делегатов, и многие посылали его своим правительствам[112]. 11 ноября рецензия Эчера была отослана в Госдепартамент США[113]. Вскоре после того Госдепартамент получил книгу Трайнина в английском переводе и отослал вместе с рецензией Эчера в Белый дом[114].

4 января 1945 года два юриста из Отдела особых проектов Военного министерства США – подполковник Мюррей Бернайс (российский еврей-эмигрант, женатый на племяннице Зигмунда Фрейда) и его коллега Д. У. Браун – послали Рузвельту секретный доклад по вопросу о том, было ли развязывание Второй мировой войны преступлением, за которое можно судить и наказать руководителей стран Оси. Они пришли к положительному ответу. Они признавали, что это мнение полностью противоречит политике США, но события в Европе требуют, чтобы международное право менялось «соответственно росту и развитию общественной морали». Согласно Бернайсу и Брауну и безотносительно прежних точек зрения, «невозможно спорить, что в наше время подавляющее большинство людей считает развязывание агрессивной войны преступлением»[115].

Ранее Бернайс не слишком охотно выступал за суд над нацистскими военными преступниками, опасаясь ответных санкций против американских военнопленных. Ему и другим служащим Военного министерства пришлось всерьез заняться этим предметом в основном в ответ на проект министра финансов США Генри Моргентау – младшего (известный как «план Моргентау»), который в августе 1944 года предложил расчленить после войны нацистскую Германию, использовать немецких военнопленных для восстановления Европы, а главных нацистских вождей после захвата в плен расстрелять без суда[116].

Через две недели, в начале сентября, Бернайс написал меморандум, настаивая, что расстрел нацистских вождей по совету Моргентау будет насмешкой над идеалами, для защиты которых союзники вступили в войну. Взамен он предложил как раз то, к чему давно призывал СССР: международный процесс над нацистскими вождями, основанный на концепции «преступного заговора». Бернайс рекомендовал созвать трибунал для суда над нацистскими вождями и их организациями, включая гестапо и СС, по обвинению в заговоре с целью осуществления террора и убийств мирных жителей в нарушение законов войны. Этот проект стал известен в Военном министерстве и Госдепартаменте как «план Бернайса». Бернайс не упоминал Трайнина и Эчера в своем сентябрьском меморандуме[117]. Но к ноябрю или декабрю он внимательно изучил их аргументы – и в январе 1945 года пространно цитировал трайнинский труд в своем и Брауна докладе Рузвельту о преступности текущей войны[118]. Для этого доклада Бернайс и Браун провели обширные исследования. Они ссылались на прежние международные договоры, включая пакт Бриана – Келлога. Они также отмечали, что на идею преступной или нелегитимной войны ссылаются польско-британский профессор-правовед Герш Лаутерпахт и военный министр США Генри Л. Стимсон. Наконец, они упомянули «советскую точку зрения», состоявшую, по их словам, в том, «что современное международное право считает развязывание агрессивной войны преступлением».

Бернайс и Браун уделили особое внимание трайнинской концепции преступлений против мира. Ввиду этих прецедентов они заключали, что правительства союзников могли бы издать официальную декларацию, объявляющую агрессивную войну преступлением; она опиралась бы «на солидный фундамент» и обрела бы силу «юридически безупречного международного закона»[119].

Идеи Трайнина привлекали внимание и оказывали влияние на дискуссии, шедшие на Западе, а сам он публично критиковал КОНВП за «торможение правосудия»[120]. Среди советских юристов не он один считал, что КОНВП не осознает всего масштаба проблемы. В январе два юриста из Наркомата иностранных дел Сергей Голунский и Семен Базаров в докладе Молотову отметили, что внимание КОНВП полностью обращено к вопросам правовой теории[121]. Тем временем Наркоминдел в ожидании конца войны строил планы перевода и распространения за рубежом отчетов Чрезвычайной государственной комиссии, в которых систематизировалась информация о зверствах нацистов на территории СССР. 5 января 1945 года заместитель наркома иностранных дел Лозовский рекомендовал Молотову опубликовать с фотографиями десять – пятнадцать томов этих отчетов. Лозовский подчеркивал, что эти материалы крайне важно опубликовать до капитуляции Германии, потому что они позволят советскому правительству усилить требования репараций[122].

К середине января 1945 года подход правительства США к послевоенной юстиции стал более активным и инициативным. 22 января в преддверии Ялтинской конференции военный министр Генри Стимсон, новый госсекретарь Эдвард Стеттиниус – младший и генеральный прокурор Фрэнсис Биддл представили Рузвельту свои рекомендации по обращению с военными преступниками стран Оси. Они указали на преступность действия нацистских вождей, установивших «режим систематического и спланированного террора» в Германии и по всей Европе, и заявили о виновности нацистских организаций, таких как СС и гестапо. Раскритиковав бесплодность работы КОНВП, авторы рекомендаций признали, что задача перед ними стоит нелегкая. Преступления нацистов столь огромны и многочисленны, что выявление и привлечение к суду преступников представляет собой проблему, беспрецедентную в истории международного уголовного права. Кроме того, зверства, совершенные внутри Германии до начала войны, не являются военными преступлениями в традиционном смысле. Тем не менее правительства стран-союзников пообещали наказать виновных и за эти преступления – «это должно быть сделано в интересах послевоенной безопасности и необходимой реабилитации немецкого народа, а также ради правосудия»[123].

Стимсон, Стеттиниус и Биддл выступили против идеи наказания нацистских вождей внесудебным декретом. Они указали, что приказ о казни Гитлера и других нацистов высшего ранга достигнет цели, но нарушит «самые фундаментальные принципы правосудия» и вызовет в немецком народе поклонение им как мученикам. Напротив, судебный процесс получит поддержку общественного мнения и «уважение в истории». Авторы рекомендаций предлагали предъявить немецким лидерам и их организациям обвинение в тяжких военных преступлениях и соучастии в преступном заговоре. Последний пункт обвинения охватит зверства, совершенные до войны, в том числе преступления против евреев, а также планирование и развязывание «нелегитимной агрессивной войны». Они также рекомендовали провести двухэтапную юридическую процедуру. Вначале страны-союзники должны будут созвать международный трибунал для суда над некоторыми из высших немецких лидеров – руководителями организаций, обвиняемых в соучастии в преступном заговоре. Затем союзники должны будут выявить других участников заговора; тех либо вышлют для суда в места их преступлений, либо будут судить оккупационные власти союзнических держав[124].

Проект Стимсона – Стеттиниуса – Биддла много позаимствовал из плана Бернайса, но также отражал идеи Трайнина об уголовной ответственности и французские идеи о преступных организациях. Он во многом основывался на идее, выдвинутой Трайниным, Эчером и другими: война с целью завоевания и эксплуатации – все чаще называемая «агрессивной войной» – есть международное преступление. Авторы объясняли, что СССР, по-видимому, готов сотрудничать и уже высказывался за создание международного трибунала. При этом они отмечали, что британцы по-прежнему против суда над высшими нацистскими вождями – и непонятно, можно ли их переубедить[125].

К 4 февраля 1945 года, когда Сталин, Молотов и Вышинский приветствовали Черчилля и Рузвельта в курортном городке Ялте, вопросы будущей организации послевоенного мира вышли на первый план. Прошло уже много времени после начала блокады Ленинграда, когда идеи наказания нацистов носили еще чисто теоретический характер. Красная армия стремительно приближалась к Берлину, и теперь Советский Союз мог говорить с позиции силы. Лидеры собрались за большим круглым столом в бальном зале роскошного Ливадийского дворца в сопровождении переводчиков и советников. Сталин, играя роль гостеприимного хозяина, настоял, чтобы председателем был Рузвельт. Затем советский вождь устроился поудобнее и, по воспоминаниям участников совещания, «тоном простой и не знающей сомнений категоричности» стал знакомить присутствующих со своей программой[126].

Сталин призывал к совместной оккупации побежденной Германии и требовал территориальных уступок и репараций. Три лидера договорились разделить Германию на четыре оккупационные зоны: по одной для каждой из их стран и еще одну для Франции. Они также подтвердили, что репарации будут взиматься с Германии в натуральной форме и отчасти, по выражению из совместной декларации, «посредством использования немецкой рабочей силы». Рузвельт и Черчилль неохотно уступили требованию Сталина признать Польшу (уже оккупированную Красной армией) частью советской сферы влияния в обмен на обещание позволить там свободные выборы. Сталин со своей стороны вновь подтвердил, что СССР вступит в войну с Японией. Лидеры договорились, чтобы весной этого же года представители правительств союзнических государств встретились в Сан-Франциско и учредили международную организацию для поддержания послевоенного мира[127].

11 февраля, в день закрытия Ялтинской конференции, Сталин, Черчилль и Рузвельт пообещали подвергнуть всех военных преступников справедливому наказанию и судить руководителей стран Оси после победы союзников в Европе. Детали не обсуждались; участники встречи договорились, что позже их проработают три министра иностранных дел[128]. Сталин покинул Ялту, удовлетворенный тем, что поговорил лицом к лицу с западными лидерами, что Черчилль и Рузвельт согласились признать советское влияние в Восточной Европе и приняли советскую идею репараций в форме принудительного труда немцев для восстановления Советского Союза. Для Сталина, разумеется, ключевым был последний пункт[129]. Но Сталин не мог предвидеть, что Рузвельт уйдет из жизни в середине апреля и что это полностью расстроит отношения между СССР и США.

Тем временем в Лондоне члены КОНВП задавались вопросом, когда правительства стран-союзников договорятся о деталях послевоенной юстиции (и договорятся ли). В конце марта делегаты отправили своим правительствам предварительный отчет, где призвали к сотрудничеству между КОНВП и Чрезвычайной государственной комиссией и сформулировали ключевой вопрос: намерены ли правительства союзников наказать нацистских вождей (главных военных преступников) внесудебным декретом или по приговору международного уголовного суда?[130]

Этот вопрос по-прежнему вызывал разногласия между британцами и американцами. В начале апреля, незадолго до смерти Рузвельта, британский МИД пригласил в Лондон представителей американского правительства, чтобы приватно обсудить проблему военных преступлений. Рузвельт отправил одного из своих самых доверенных советников, федерального судью Сэмюэла И. Розенмана – своего спичрайтера и автора термина «Новый курс» – на встречу с лорд-канцлером Саймоном и юрисконсультом МИД сэром Уильямом Малкином[131]. Розенман и Саймон охотно подтвердили, что их правительства верны данному в Московской декларации обещанию вернуть рядовых военных преступников в места их преступлений. Споры вызывал вопрос о том, что делать с главными нацистскими вождями и организациями, чьи преступления имели международный размах[132].

Ни британцам, ни американцам не была по душе идея межсоюзнического суда, предложенного некоторыми членами КОНВП, но они соглашались, что необходимо выдвинуть некий «подходящий вариант на замену». Малкин указал на то, что британцы предпочитают военные суды, которые могут принять к рассмотрению любые свидетельства, обладающие доказательной силой[133]. Затем Саймон предложил британский проект суда над Гитлером и другими «архипреступниками», который, по его словам, избегал обеих крайностей – и внесудебной казни, и затянутого процесса с парадом свидетелей защиты. Правительства союзников могут набросать обвинительное заключение и наделить межсоюзнический трибунал особыми полномочиями. Этот трибунал должен будет позволить Гитлеру и другим подсудимым выступить в свою защиту и представить свидетелей за закрытыми дверями. Затем он известит правительства стран-союзников в случае, если какие-либо пункты обвинения будут опровергнуты. После этого правительства назначат наказания. Саймон подчеркивал, что это не будет процесс по обвинению в военных преступлениях, каким его знает современное международное право: не будет учитываться, считаются ли эти деяния преступными на данный момент. Поэтому, как объяснял Саймон, можно будет вменить в вину преступления против немецких евреев и Гитлер не сможет сказать в свою защиту, что «международное право не запрещает правителю угнетать своих собственных подданных». Розенман отправил план Саймона на рассмотрение в Вашингтон[134].

Одним словом, к концу войны в Европе британское, американское и советское правительства все еще по-разному представляли себе модели послевоенной юстиции. Но кое-что изменилось. Советские идеи об уголовной ответственности гитлеровцев проникли на Запад. Последний британский проект – план Саймона – в главном пункте совпадал с советской идеей специального международного трибунала: он тоже предполагал использовать суд для демонстрации вины нацистов, не впутываясь в юридические дебаты. Но в остальном британский и советский подходы сильно различались. Британцы представляли себе закрытое слушание и казнь по внесудебному декрету; советские же представители, напротив, хотели публичного спектакля по образцу Московских процессов и недавнего процесса в Харькове. Стимсон и его коллеги со своей стороны разделяли советское стремление к публичному процессу над нацистскими вождями – но хотели, чтобы этот публичный процесс продемонстрировал миру американское лидерство и власть закона.

12 апреля умер Рузвельт, и разрабатывать американский подход к послевоенной юстиции пришлось президенту Гарри С. Трумэну. Трумэну не понравился британский проект закрытого слушания, который выглядел недемократично. Он одобрил план Стимсона – Стеттиниуса – Биддла, предусматривающий организацию публичного международного процесса над немецкими вождями и их организациями[135]. 13 апреля по поручению Трумэна ближайший советник Рузвельта Джеймс Ф. Бирнс, участник конференции в Ялте, попытался через советского посла Николая Новикова склонить Москву к принятию американского варианта. Бирнс напомнил Новикову, что Московская декларация не определяла конкретного порядка наказания главных военных преступников или членов главных нацистских организаций, таких как СС и гестапо. Ныне, ввиду быстрого наступления союзнических армий на Германию, время пришло. Бирнс отметил, что правительства союзников, вероятно, смогут договориться в вопросе казни «наиболее выдающихся» нацистских военных преступников без суда. Но правительство США считает предпочтительным выработать «некую удобную судебную процедуру»[136].

Бирнс подчеркнул ключевое сходство между американским подходом и советской идеей специального международного трибунала. Он сослался на «маститого советского автора», который недавно доказывал, что преступления нацистов были частью предумышленного плана «агрессивных действий», нацеленных на установление «царства террора» в Германии и во всей Европе. Этот автор утверждал также, что нацистские вожди и все члены главных нацистских организаций несут уголовную ответственность за все эти действия. Бирнс назвал этого автора: Арон Трайнин. Нащупав общую почву, Бирнс представил на рассмотрение советской стороны краткий набросок общих принципов суда над нацистскими вождями и их организациями межсоюзническим военным трибуналом. Бирнс уверял Новикова (используя советскую терминологию), что подобный суд не занимался бы наказаниями рядовых «гитлеровцев» в местах их преступлений. Но, по его словам, этот суд «гарантировал бы наказание» нацистских вождей и членов главных нацистских организаций. Бирнс предложил обсудить это предложение на встрече представителей США, СССР, Великобритании и Франции[137].

К началу апреля 1945 года СССР и США, вопреки глубоким различиям в политических системах двух стран, правовых идеях и масштабах пережитых испытаний в ходе войны, отчасти пришли к общему представлению о суде над главными нацистскими военными преступниками в международном трибунале. Вскоре они разойдутся в вопросах о деталях организации трибунала, о репарациях и о планах будущего устройства Германии и послевоенной Европы. Вскоре они вообще захотят забыть, что когда-то были союзниками. Но до тех пор, пока война против европейских стран Оси еще не была окончательно выиграна, военный альянс оставался крепким. 16 апреля Красная армия начала большое наступление на Берлин. Советские солдаты наступали на город, с запада приближались британские и американские войска; в этой ситуации главным союзническим державам все настоятельнее требовалось договориться о том, что же делать с пленными нацистскими вождями.

24 апреля, когда Красная армия замыкала кольцо вокруг Берлина, нарком иностранных дел Молотов находился в Сан-Франциско. Сотни делегатов со всех стран съехались в этот американский город подписать план создания ООН, новой организации, посвященной предотвращению войн в будущем. Прием был пышным: делегатам предлагали бесплатную еду, бесплатные фильмы и даже бесплатные прогулки на дирижаблях. Из Европы шли сообщения о близком разгроме нацистов. Казалось, что мировое сообщество уверенно нацелено на возрождение и перемены[138].

Приехав в Сан-Франциско, Молотов поселился в отеле «Сен-Фрэнсис». Его, как кинозвезду, преследовали охотники за автографами. Перед этим он останавливался в Вашингтоне для встречи с новым президентом Гарри С. Трумэном. Молотов привык общаться с Рузвельтом и ожидал дружеского приема. Но Трумэн отругал его за то, что Сталин не позволил провести в Польше свободные выборы[139]. Агрессивный тон Трумэна заставил Молотова занять оборонительную позицию и пересмотреть свой взгляд на намерения американцев. И теперь, любуясь великолепными видами Сан-Франциско и свыкаясь с ритмом жизни страны, казалось, совсем не затронутой войной, Молотов все еще пребывал в молчаливом напряжении. В частной беседе тем вечером он резко напомнил госсекретарю Эдварду Стеттиниусу – младшему, что СССР – «первостепенная держава и не позволит низвести себя до второстепенной»[140]. Молотов предупредил: если США не будут относиться к СССР как к равному партнеру, то им придется об этом пожалеть.

Ил. 5. Вячеслав Молотов (в центре) в Сан-Франциско. Весна 1945 года. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов, А-6831

2 мая Красная армия захватила рейсхканцелярию, последний оплот нацистского руководства. Защитники Берлина капитулировали. Советские солдаты рыскали по улицам города в поисках эсэсовцев и генералов вермахта – и вопрос о том, что делать с военными преступниками, стал не просто срочным, а безотлагательным[141]. Трумэн воспользовался моментом. В этот же день, без консультаций с советскими и британскими союзниками, он объявил прессе о создании международного военного трибунала. Представлять правительство США в подготовке и обвинении против бывших нацистских вождей должен был судья Верховного суда Роберт Х. Джексон[142].

Публичное заявление Трумэна, прозвучавшее в тот самый момент, когда советские войска торжествовали победу в Берлине, а все министры иностранных дел стран-союзников пребывали на американской земле, ускорило реализацию проекта будущего Нюрнбергского процесса. Быстрота действий Трумэна позволила Вашингтону сформировать повестку и низвести роль СССР до уровня вспомогательной, хотя именно он первым начал призывать к созданию международного трибунала. Молотов твердо вознамерился изменить это положение.

В промежутке между заявлением Трумэна от 2 мая и заключением в августе четырехстороннего соглашения о суде над главными нацистскими военными преступниками постепенно выяснилось, насколько по-разному союзные державы понимают, что такое правосудие и как оно должно вершиться. США, СССР, Великобритания и Франция в конце концов пришли к соглашению о создании международного трибунала, но дистанция между ними сохранялась, отражая разницу в мышлении, сильно влиявшую на сам ход судебного процесса.

Молотов все еще держался настороже, когда 3 мая, на другой день после заявления Трумэна, началась оживленная дискуссия с американцами и британцами о проекте будущего международного трибунала. Федеральный судья Сэмюэл Розенман представил Молотову, Стеттиниусу и британскому министру иностранных дел Энтони Идену американский план, разработанный сообща Стеттиниусом, Генри Стимсоном и Фрэнсисом Биддлом еще при жизни Рузвельта. Всего три недели назад Джеймс Бирнс показал советскому послу Николаю Новикову набросок этого плана и предложил американским, советским, британским и французским представителям встретиться и обсудить детали. Советская сторона еще не успела ответить, а Трумэн уже инициировал обсуждение.

Розенман, конечно, участвовал в прежних дискуссиях о послевоенной юстиции и хорошо знал, что Молотов призывал к публичному процессу над нацистскими вождями, имея в виду в первую очередь репарации. Теперь Розенман познакомил министров иностранных дел с основными пунктами американского плана и объяснил, что судить нацистских вождей и организации (такие, как гестапо и СС) предлагается за «участие в преступном заговоре». После того как организации будут признаны виновными, их члены также «ipso facto (в силу самого этого факта) окажутся виновными» в военных преступлениях. Он добавил, что США не требуют обязательно смертных приговоров, а намерены приговорить осужденных к тяжкому труду – «восстанавливать страны, разоренные немцами». Розенман наверняка знал, что предложение усладит слух Молотова и просигнализирует о согласии американцев с советскими требованиями трудовых репараций. Розенман предложил, чтобы США, Великобритания, СССР и Франция назначили по одному представителю в трибунал и по одному в Следственный комитет, который подготовит уголовные дела и выступит с обвинением[143].

Молотов и Иден ответили быстро и чистосердечно. Иден объяснил, что британцы после самоубийства Гитлера 30 апреля уже не так настойчиво возражают против международного трибунала. Британский военный кабинет все еще с оговорками воспринимает идею суда над «самыми видными нацистами», но если СССР и США намерены их судить, то его правительство, скорее всего, согласится. Молотов заявил, что американский план касается «важнейшего вопроса», но только посмеивался над предположением, что министры иностранных дел могут о чем-то серьезно договориться прямо здесь, в Сан-Франциско. Иден, Молотов и Стеттиниус договорились подключить к обсуждению французского министра иностранных дел Жоржа Бидо; на следующий день ему вручили копию черновика соглашения[144].

По поручению Молотова два советских эксперта из НКИД, сопровождавшие его в Сан-Франциско, – юрист Сергей Голунский и дипломат Амазасп Арутюнян – изучили все двадцать шесть статей американского плана. Они доложили Молотову, что главные пункты обвинения перечислены в статье 6 и включают нарушение законов и обычаев войны, вторжение в другие страны, развязывание агрессивной войны и использование войны как инструмента внешней политики. Статья 8, по их словам, гласила, что организациям можно будет предъявлять обвинения в преступлениях или в соучастии в преступлениях и, если их вина будет доказана, это повлечет за собой суды над членами этих организаций[145]. Голунский также обсудил эти пункты с британскими и французскими юристами-международниками, которые выразили сомнения: не придается ли здесь закону обратная сила? Уильям Малкин, юрисконсульт британского МИД, понадеялся, что суд продекларирует, что агрессивная война уже расценивалась как нелегитимная с точки зрения юридических норм, существовавших на момент, когда нацисты приступили к завоеванию Европы, и это не позволит обвинить суд в предвзятости и превратить подсудимых в мучеников[146]. К 6 мая французские, британские, советские и американские представители в Сан-Франциско в общем и целом поддержали идею международного военного трибунала – но на этом обсуждение застопорилось. Иден должен был отчитаться перед британским правительством, а Молотову необходимо было посоветоваться со Сталиным, прежде чем ставить подпись под каким-либо планом[147]. Сталин в тот момент был поглощен вопросами капитуляции Германии. 7 мая генерал Альфред Йодль подписал безоговорочную капитуляцию германской армии в штаб-квартире союзников во французском Реймсе. Рано утром 9 мая по требованию советской стороны фельдмаршал Вильгельм Кейтель подписал второй документ о капитуляции в присутствии маршала Георгия Жукова в советском штабе в Берлине[148]. Днем 10 мая Молотов покинул красоты Сан-Франциско и сел на самолет в Москву, увозя с собой американский план[149].

В последние дни апреля Джексон в Вашингтоне готовился ускорить реализацию американского плана, который был, на его взгляд, «слишком эмоциональным» и «слишком подробным». Он предупредил Розенмана и Трумэна, что предстоящий процесс не должен создавать впечатление «суда, организованного ради обвинительного приговора». Он также призвал добавить гибкости формулировкам документа ввиду новизны сложившейся ситуации и предостерег: «Трудно поверить, сколько судебной волокиты может повлечь за собой одно-единственное ограничивающее слово»[150].

Пятидесятитрехлетний Джексон обучался праву по большей части самостоятельно. В прошлом практикующий адвокат и многолетний политический союзник Рузвельта, он некоторое время служил генеральным прокурором, а в 1941 году получил назначение в Верховный суд. Один из немногих демократов в традиционно республиканской северной части штата Нью-Йорк, он прославился своей непреклонной независимостью. В его умных глазах часто сверкали озорные искры. Во время службы в Верховном суде он высказал несколько резонансных особых мнений – в частности, раскритиковал американское правительство за интернирование американцев японского происхождения[151]. Джексон был человеком действия и не любил терять время. Он уже занимался сбором доказательств нацистских военных преступлений в Управлении стратегических служб (УСС) – разведывательном агентстве американского правительства, работавшем в военное время, – и в Отделе по военным преступлениям Военно-юридической службы армии США (ВЮС). В своем дневнике он отметил, что эти свидетельства «подтверждают все ужасы», о которых писала пресса, и даже многие сверх того[152].

Джексон был глубоко взволнован информацией, поступавшей из Европы, но его тревожили и планы США в отношении послевоенной Германии. В пятницу 4 мая юрист Военного министерства Мюррей Бернайс рассказал ему о секретном документе Союзной комиссии по репарациям, который между делом ссылался на ялтинскую договоренность о взыскании с Германии трудовых репараций. Похоже, никто не знал, существует ли подписанное соглашение и оговорены ли условия подобных репараций. Как бы то ни было, Джексон воспринял это известие как «бомбу» – оно противоречило всему, за что США боролись в этой войне. Правительство США действительно намерено санкционировать использование принудительного труда? Бернайс признался Джексону, что в Военном министерстве тоже были в шоке от этого документа, якобы написанного министром финансов Моргентау. Тем вечером Джексон предположил в дневниковой записи, что все это было сделано по требованию русских, потому что СССР – единственная союзная страна, которая могла бы использовать «рабский труд в крупных масштабах»[153].

Ил. 6. Роберт Х. Джексон. 1945 год. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Джоном У. Мозенталем

Тем же вечером Джексон поговорил по телефону с Розенманом, который сопровождал Рузвельта в Ялте. Тот заверил, что касательно репараций все пункты соглашения были сформулированы «крайне расплывчато»[154]. (Разумеется, эти слова полностью противоречили тому, что он внушал Молотову днем ранее.) Но 6 мая Джексон получил от Бернайса другой секретный документ, который вновь пробудил его беспокойство. Этот документ был выпущен американским правительственным Неофициальным политическим комитетом по Германии (который координировал планы Госдепартамента, Военного и Финансового министерств для американской зоны оккупации). В нем уточнялось, что с Германии будут взяты «репарации в натуральной форме», отчасти в форме труда, направленного на послевоенную реконструкцию. Далее в документе отмечалось, что будет использован «только труд осужденных военных преступников» или тех, для кого «в надлежащем порядке» установят принадлежность к гестапо (тайной полиции), СС (охранным отрядам) или СА (штурмовым батальонам)[155]. Джексон думал, что это лишь вызывает еще больше вопросов. Что значит «в надлежащем порядке»? Будут ли процессы над членами этих организаций открытыми или закрытыми? Если гестапо, СС и СА уже сочтены виновными, зачем вообще тратить время на суды?

Джонсон из первых уст услышал, что смерть Рузвельта оставила американских политиков в затруднительном положении. Похоже, никто не знал, что конкретно Рузвельт пообещал Сталину в Ялте. В субботу 12 мая Джексон был на завтраке с участием нефтяного магната Эдвина Поли (Трумэн назначил его представителем США в Союзной комиссии по репарациям) и американского посла в СССР Аверелла Гарримана. Оба они были в Ялте. Джексон спросил их о намерениях Рузвельта. Гарриман уверял, что Рузвельт согласился только на формулировку «использование труда немцев», что можно истолковать как оплачиваемый труд. Он также сказал Джексону, что не только СССР хочет использовать труд немцев: он нуждается в пяти миллионах немецких рабочих, да и Франция потребовала два миллиона и англичане сказали, что возьмут «немного на короткое время». Разгневанный Джексон объявил, что не будет участвовать в «судебном спектакле»[156].

Немедленно после завтрака Джексон написал для Поли меморандум с возражениями против записи немцев в трудовые бригады только за то, что они были членами нацистских организаций. Он предупредил, что даже хорошо контролируемая программа трудовых репараций «подорвет моральную позицию Соединенных Штатов». Он предсказывал, что скоро «из России просочатся» рассказы о жестоком обращении с подневольными работниками и в них будет «слишком много правды»[157]. 15 мая Джексон поделился своим мнением с Трумэном. Тот ответил благосклонно, но уклончиво. Затем он поговорил с главой УСС Уильямом Дж. Донованом («Диким Биллом»). Тот согласился, что весь этот проект репараций создаст впечатление, будто судебные процессы имеют целью лишь обеспечить победителей принудительным трудом. Джексон признал Донована (своего бывшего политического соперника в штате Нью-Йорк) ценным союзником и привлек консультантом в свою команду[158].

Он также обсудил с Донованом советский подход к послевоенной юстиции. Они отметили, что советские газеты, ничего не публикующие без одобрения Сталина, недавно критиковали американцев за то, что они не расстреляли Геринга сразу после его сдачи в плен Седьмой армии. Джексон предположил, что советское руководство побаивается поднимать тему «агрессивной войны». Он сказал Доновану, что недавно услышал о существовании «многих свидетельств» тому, что Россия до 1941 года вела масштабную подготовку к войне, и попросил его выведать у Геринга и других заключенных нацистских вождей, что они думают о причинах, побудивших Германию объявить войну России[159].

Джексон не знал, что инициатива судить нацистских вождей за развязывание «агрессивной войны» исходила в основном от СССР. Донован познакомил его с этой темой, дав почитать только что составленный УСС доклад «Советские намерения наказать военных преступников». Этот документ на шестидесяти одной странице объяснял, что в СССР проводят различие между традиционными военными преступлениями и действиями, разрушающими мирные отношения между странами. В докладе отмечалось, что советская сторона ранее предложила определить «агрессивную войну» как международное преступление и объявила о своих намерениях уголовно преследовать за это руководителей Германии, в том числе высших военачальников. Авторы описывали и работу Чрезвычайной государственной комиссии, и Харьковский процесс, отмечая, что СССР – первая среди союзников страна, публично судившая военных преступников. Большая часть работы была посвящена анализу книги Арона Трайнина «Уголовная ответственность гитлеровцев». Авторы писали, что его взгляды заслуживают пристального внимания, потому что редактором книги выступил Андрей Вышинский. Деление военных преступлений на «обычные» и «преступления против мира» (ведение агрессивной войны) у Трайнина, как и его критика защиты, основанной на отсылке к исполнению приказа, по мнению авторов доклада, определяли остальные высказывания советской стороны по этим вопросам[160].

После первого обмена мнениями с Донованом Джексон принялся глубже изучать советский подход к правосудию. 17 мая Джексон и его сотрудники, в числе которых были теперь Бернайс, офицер армейской разведки Джон Харлан Эймен, вашингтонский адвокат Сидни С. Олдерман и другие, посмотрели советский фильм о Харьковском процессе. После просмотра Джексон в шоке открыл для себя советский метод «возложения бремени доказательств защиты на самих подсудимых»[161]. Он также взял себе экземпляр книги Трайнина. И хотя Джексон продолжал относиться к СССР с крайним недоверием, которое в будущем пронес через весь процесс, он усвоил некоторые идеи своего советского коллеги: в его собственные доклады вскоре проникла фразеология Трайнина.

Вопрос о трудовых репарациях оставался незаживающей раной. Для Джексона это был принципиальный момент. 18 мая он встретился с Поли в офисе Моргентау. Последний раздраженно заявил, что Союзная комиссия по репарациям заседала четыре или пять дней и он впервые слышит, чтобы Рузвельт или Трумэн не соглашались с планом «использовать трудовые репарации независимо от приговора суда». Он назвал идею судебного процесса глупой и непрактичной и высказал предположение, что суд над нацистскими организациями затянется слишком надолго и вряд ли обеспечит Европу рабочей силой, необходимой в ближайшие месяцы для посева, сбора урожая и добычи угля. В ответ на протест Джексона, заявившего, что американский народ не потерпит рабского труда, Поли допустил уступку в виде какой-нибудь формы «добровольной мобилизации»: Германия, к примеру, могла бы оплачивать труд в счет репараций[162].

Сведения о разговоре у Моргентау просочились в прессу, и 23 мая колумнист «Вашингтон пост» Дрю Пирсон опубликовал о нем статью. Пирсон писал, что план использовать «каторжный труд немцев для восстановления России и Франции» встретил «секретное возражение» со стороны судьи Верховного суда Джексона, будущего главы американских обвинителей на процессе немецких военных преступников. После этого вопрос «повис в воздухе»[163]. В тот же день ТАСС резко напомнил немцам, что они могут искупить вину за нацизм только «честным трудом» для возмещения материального ущерба, нанесенного ими другим странам[164]. К тому моменту советские власти уже организовали трудовые бригады в своей оккупационной зоне Германии и отправляли их в Россию для восстановления зданий, заводов и железных дорог, разрушенных во время войны[165].

Намерения Джексона и советской стороны вступали в противоречие, но советская сторона этого не понимала, поскольку ничего не знала о вашингтонском скандале, связанном с репарациями. С ее точки зрения, ничего справедливее трудовых репараций не было. Советский Союз был разорен нацистской оккупацией. Трайнин во множестве статей указывал, что немецкие войска систематически производили разрушения, не обусловленные военной необходимостью, и поэтому соучастники этих действий «должны восстановить то, что разрушили». Простой здравый смысл требовал возложить эту работу на эсэсовцев[166]. Джексон, напротив, считал международный трибунал средством продемонстрировать американское моральное лидерство и с отвращением относился к любому принудительному труду.

Планы создания международного трибунала двигались к реализации, несмотря на заложенный фундамент будущих разногласий. 24 мая правительство США разослало ноты советскому, британскому и французскому правительствам. Оно предлагало им отправить представителей в Вашингтон для завершения переговоров[167]. За несколько дней до того Джексон и Донован вылетели в Европу, чтобы приватно побеседовать с европейскими лидерами, в том числе с Бидо, который заверил американцев, что французское правительство готово присоединиться к американскому плану. Джексон и Донован провели несколько дней в Париже и Франкфурте, где офицеры УСС ознакомили их с нацистскими военными преступлениями и политической ситуацией в послевоенной Германии[168]. Джексон быстро понял, что УСС – единственное государственное учреждение США, всерьез занятое расследованием и сбором доказательств военных преступлений нацистов[169].

Джексон и Донован прилетели в Лондон 28 мая. Война оставила в городе свой след. «Целые кварталы разрушены, крыши сметены», – писал в своем дневнике Джексон. Но он признавал, что даже такие разрушения «невелики и едва заметны в сравнении с тотальным уничтожением, которому подверглись немецкие города». В тот же день в небольшом банкетном зале самого старого и роскошного лондонского отеля «Кларидж» Джексон и Донован встретились с британским генеральным прокурором сэром Дэвидом Максуэлл-Файфом, юрисконсультом МИД Патриком Дином и юрисконсультом Казначейства сэром Томасом Барнсом[170]. «Кларидж» был популярным местом для встреч дипломатов, государственных деятелей и аристократов; его не затронули разрушения. Хотя британское правительство все еще скептически относилось к суду над нацистскими вождями, беседа прошла довольно успешно. Собравшиеся в дружеском тоне обсудили несколько предложенных поправок к американскому плану. Одну из них Джексон счел важной. Британцы разделили пункты обвинений в статье 6 на две категории: нарушения законов и обычаев войны, определенных в Гаагской и Женевской конвенциях, и проведение политики, направленной «на доминирование в Европе посредством агрессивной войны». Здесь отразилось предложенное Трайниным деление военных преступлений на две категории: «обычные преступления» и гораздо более серьезные – ведение агрессивной войны[171].

На следующий день Черчилль объявил, что представителем британского правительства в группе обвинителей международного трибунала будет Максуэлл-Файф; его помощниками будут Барнс и Дин. В тот же день Джексон и Донован встретились с Максуэлл-Файфом и обсудили кандидатуры потенциальных подсудимых. Максуэлл-Файф предложил Геринга, Альфреда Розенберга, Йоахима фон Риббентропа и руководителя Германского трудового фронта Роберта Лея. Донован добавил Рудольфа Гесса и бывшего канцлера Германии Франца фон Папена. Когда разговор коснулся организационных форм трибунала, обнаружилось, что Джексон и Максуэлл-Файф исходят из разных предпосылок: Джексон ожидал одного процесса с широким публичным освещением, а Максуэлл-Файф представлял себе множество процессов. В итоге он принял позицию Джексона. Они согласились, что удобнее будет продолжить переговоры в Лондоне, а не в Вашингтоне, как первоначально планировали. Оба понимали, что советская сторона возмутится исключением ее из этих предварительных переговоров, и решили, что каждый из них переговорит с советскими представителями отдельно. Джексон и Максуэлл-Файф сошлись на том, что если советские представители не явятся на следующую встречу, то продолжат и без них, «не тратя времени на визит в Москву»[172].

К тому моменту Джексон крайне неоднозначно воспринимал саму идею сотрудничества с Советским Союзом. В ходе недавних поездок по Европе он наслушался всякого рода скверных историй о поведении советских войск. Командующий американскими войсками во Франкфурте жаловался, что русские «подчистую грабят занятые ими территории», расстреливают интеллектуалов и всех, кто мог бы возглавить сопротивление. Бригадный генерал Эдвард Ч. Беттс с европейского театра военных действий армии США рассказал Джексону, что советские власти устроили в Польше концлагеря и «заполняют их поляками», протестующими против просоветского польского правительства[173]. Британцы как будто меньше возмущались советскими союзниками и не понимали, почему Джексон воспринимает в штыки их требования трудовых репараций. Барнс рассказал Джексону, что принудительный труд военнопленных уже используют в Британии и Франции и программа трудовых репараций «не будет принципиально отличаться»[174]. Всего пару дней назад британское правительство известило американский Неофициальный политический комитет по Германии, что не имеет возражений против трудовых репараций[175].

30 мая дело сдвинулось с места. Британский кабинет официально принял американский план международного трибунала как отправную точку переговоров. В тот же день Джексон позвонил советскому послу в Лондоне Федору Гусеву и выразил надежду, что советское правительство тоже скоро присоединится[176]. Вскоре после того Джексон попросил Госдепартамент направить телеграммы французскому и советскому правительствам с просьбой назначить и «как можно скорее прислать в Лондон» представителей для встречи с ним и Максуэлл-Файфом[177]. Совместно с британцами он решил, что переговоры должны начаться не позже 25 июня.

7 июня Джексон сообщил Трумэну новости о том, как продвигаются переговоры о международном трибунале. Из этого сообщения явно видно знакомство Джексона с идеями Трайнина – даже если он не признавал этого открыто или вообще сам не осознавал. Он говорил о нацистах как о «банде разбойников», захвативших власть в Германии и проводивших политику религиозных, политических и расовых гонений, служивших «подготовкой курса на международную агрессию». Затем он детализировал три главных пункта обвинения, сформулированных теперь в статье 6: военные преступления, как их определяют международные конвенции; гонения, притеснения и убийства расовых и религиозных групп внутри страны (что не считалось в этих конвенциях преступлениями, но нарушало «законы гуманности»); подготовка и развязывание агрессивной войны. Джексон настаивал, что нелегитимность агрессивной войны – общепризнанная доктрина. Он ссылался на правоведа XVII века Гуго Гроция, который отделял оборонительную войну от наступательной, и доказывал, что только в XIX веке юристы признали войну частью международной политики. Согласно Джексону, благодаря «удару по цивилизации», нанесенному Первой мировой войной, возродился «принцип неоправданной войны», кодифицированный затем в пакте Бриана – Келлога 1928 года. Джексон заключал, что к моменту прихода Гитлера к власти «было общепризнано, что развязывание агрессивной войны или вероломная провокация войны не легитимны». Настало время «мобилизовать силу закона на службу миру»[178]. Эта формулировка была всецело в духе идей Трайнина.

Днем 7 июня, в тот самый день, когда Джексон писал Трумэну, Молотов послал Сталину доклад НКИД с оценкой американского плана (еще не зная, что британцы только что его приняли). В этом докладе план оценивался положительно, но высказывались резкие возражения против одного из его главных пунктов: суда над нацистскими организациями, такими как СС и гестапо. Молотов указывал, что Ялтинское соглашение уже уполномочило Союзную контрольную комиссию (временное оккупационное правительство) распускать и запрещать такие организации, поэтому межсоюзнические или национальные трибуналы уже могли судить их отдельных членов. Молотов также рекомендовал в своем докладе некоторые поправки, нацеленные на усиление советского влияния и продвижение советских интересов. Он утверждал, что председатели международного трибунала должны ротироваться, а Следственный комитет должен автоматически принимать доказательства от национальных комиссий по военным преступлениям, таких как собственная советская Чрезвычайная государственная комиссия. Молотов также предложил добавить пункт об экстрадиции, обязывающий подписантов передавать трибуналу лиц, подлежащих уголовному преследованию (например, Гесса)[179].

Сталин утвердил доклад Молотова, и 9 июня НКИД выпустил меморандум с одобрением американского плана как основы для дискуссий, отложив принятие молотовских поправок (они были детализированы в этом документе)[180]. 14 июня в Вашингтоне советский посол Новиков вручил этот меморандум Джексону. Новиков выразил удивление и возмущение, когда узнал от него, что переговоры перенесли в Лондон. Он сказал Джексону, что советское руководство поручило ему завершить переговоры в Вашингтоне[181].

Джексон внимательно изучил советский меморандум и вычеркнул многие предложенные поправки как «слишком мелочные». Некоторые вопросы выглядели более существенными, но, на его взгляд, даже они были результатом непонимания. В частности, он отметил несколько абзацев, где ставилась под вопрос необходимость суда над нацистскими организациями с учетом того, что их решили распустить еще в Ялте. Не вполне понимая значение этого вопроса для СССР, Джексон наивно заключил, что на это возражение можно ответить, заверив, что эти организации больше не существуют легально. Но его встревожило советское требование экстрадиции военных преступников[182]. Он знал, что экстрадиция – спорный вопрос и что некоторые страны настаивают на своем суверенном праве предоставлять убежище[183]. Другие предложенные поправки тоже были важны, но не сразу привлекли его внимание. Советская сторона хотела расширить область применения статьи 14, запретив обвиняемым использовать судебный процесс для пропаганды. Видимо, важнее всего было предложение дополнить статью 21, открыв возможность автоматического приема доказательств, представленных комиссиями по военным преступлениям в союзнических странах, такими как Чрезвычайная государственная комиссия. Тем самым было бы гарантировано рассмотрение по существу советских доказательств, подготовленных к тому времени Вышинским[184].

Джексон сказал Новикову, что американцы после встречи в Сан-Франциско заметно доработали план, считая, что это важный документ «для будущего международного права… и потому требует лучшей компоновки и более точных формулировок». Он пообещал поделиться исправленной редакцией[185]. 16 июня Госдепартамент разослал экземпляры в советское и французское посольства в Лондоне, а также в британское посольство. В тот же день Джексон сказал Трумэну, что Новиков явно удивился изменению места переговоров. Что, если Москва никого не пошлет в Лондон? Они сошлись на том, что, если советские представители не прибудут к началу переговоров 25 июня, Джексон официально отложит их на неделю, чтобы дать им больше времени. Если те не приедут до конца назначенной недели, он начнет работу без них[186].

Самому Джексону как раз больше всего хотелось работать без участия СССР, которое он уже считал ахиллесовой пятой всего проекта четырехстороннего трибунала. От УСС и из других источников он каждый день получал информацию о действиях СССР во время войны. 11 июня на встрече с американскими религиозными лидерами он поделился своими опасениями из-за проблем, которые могут возникнуть в ходе судебного процесса из-за советских вторжений в Польшу и Финляндию в 1939 году[187]. Невозможно было открыто отказать СССР в приглашении или исключить из участников суда над бывшими нацистскими вождями. Молотов первым предложил организовать международный трибунал, а Трайнин выдвинул ключевые доводы в пользу уголовной ответственности нацистов и нелегитимности агрессивной войны. Но Джексон тревожился, что СССР подорвет легитимность трибунала одним своим участием, и начал размышлять над тем, как минимизировать его влияние. Было бы гораздо легче, если бы советские делегаты попросту не приехали.

Но они и не собирались не приезжать. В июне 1945 года советские руководители все еще не до конца понимали, до какой степени их страна пострадала в ходе войны. Потери Советского Союза были почти невообразимы. Погибло около 27 миллионов советских граждан, то есть каждый седьмой. Две трети погибших были мирными жителями. (Для сравнения: военные потери американцев составили около 407 тысяч военнослужащих, жертвы же среди мирных жителей были немногочисленны.) И нацисты в наступлении, и советские войска в обороне практиковали стратегию выжженной земли; в итоге было разрушено 1700 городов, 70 тысяч деревень и 30 тысяч заводов[188]. В остальном мире, кажется, вообще не представляли масштаба советских потерь. Международный трибунал предоставил бы СССР возможность публично выставить счет и поведал бы миру о нацистских преступлениях, что, по мнению советских руководителей, позволило бы Москве претендовать на материальную компенсацию и трудовые репарации. Таким образом, ставки для Советского Союза были предельно высоки. Сталин и Вышинский знали теперь, что американцы и британцы планируют четырехстороннюю конференцию в Лондоне. У них имелись подходящие кандидатуры делегатов: Иона Никитченко и Трайнин[189].

Никитченко, пятидесятилетний заместитель председателя Верховного Суда СССР, стал главой советской делегации, Трайнин – его помощником. Оба были полностью преданы советскому делу, но имели разное социальное происхождение и представляли разные части советской правовой системы. Трайнин был высокообразованным и повидавшим мир ученым. Никитченко происходил из крестьян и не имел формального юридического образования. Он доказал свою верность советской власти на посту председателя военного трибунала во время Гражданской войны и был известен за границей лишь как судья на печально знаменитых Московских процессах и верноподданный исполнитель воли Сталина[190]. Назначение Трайнина отчасти имело целью успокоить западных лидеров и юристов, которые восхищались его книгой о нацистских военных преступлениях[191]. 23 июня Вышинский известил британский МИД, что 25 июня Никитченко и Трайнин прилетят в Лондон и переговоры можно будет начать на следующий день[192]. Пусть и с опозданием, но они собирались приехать, и теперь четыре державы были в общих чертах согласны, что делать дальше. Таков был финал пролога.

Неделей раньше Джексон вернулся в Лондон и в ожидании начала переговоров знакомился с британскими и французскими коллегами. С британцами было легко. В «Кларидже», где жили американцы, Джексон провел один «приятнейший вечер» с Максуэлл-Файфом: они «делились историями, как два сельских адвоката», писал Джексон в дневнике. Он был приятно удивлен компанейством Максуэлл-Файфа и записал, как тот ходит по ресторану «с салфеткой в руке» и «ищет своего любимого официанта, чтобы тот принес нам вина». Британцы водили Джексона и его помощников на собачьи бега и в Гайд-парк – а в промежутках между этими развлечениями они находили время обсудить детали процесса. Джексону также удалось поужинать с французским юристом Робером Фалько – правительство Шарля де Голля недавно назначило его своим представителем на переговорах о международном трибунале. Джексон с удовольствием обнаружил, что Фалько «неплохо говорит по-английски»[193]. Фалько ранее служил судьей Парижского апелляционного суда, но в 1940 году был уволен правительством Виши, поскольку был евреем[194].

Карта 2. Германия под оккупацией четырех держав. 1945 год

Джексон воспользовался паузой, чтобы поискать подходящее место для трибунала. 22 июня он сообщил американским оккупационным властям в Германии, что процесс потребует безопасного размещения около 150 заключенных и свидетелей; потребуются также помещения для слушаний и для прессы. Он предпочел бы место на подконтрольной США территории, а не в советской зоне, где все полностью зависели бы от Москвы в части связи и снабжения. Он спросил у американских чиновников, не подойдет ли Мюнхен; а если нет, то Гейдельберг или Нюрнберг. Вскоре Джексону ответили, что Нюрнберг, расположенный в американской зоне, наиболее желателен с «исторической точки зрения и в плане удобства». Во Дворце юстиции имелся большой зал вместимостью около 200 человек, а рядом тюрьма, рассчитанная на 150 заключенных. Гостей можно было разместить в замке Фаберов на окраине города – фамильной усадьбе знаменитой династии фабрикантов, чьи заводы производили карандаши, – а также в пригороде Фюрт[195].

Трумэн наделил Джексона значительной автономией в плане организации международного трибунала. Больше ни у кого из участников таких полномочий не было. Трумэн явно доверял Джексону и был убежден, что его честность, безупречная репутация и опыт обеспечат суду объективность[196]. В полную противоположность ему советские руководители желали держать Никитченко и Трайнина на как можно более коротком поводке. Перед тем как те сели на самолет до Лондона, Вышинский выдал им строгие директивы. Американцы после Сан-Франциско переделали свой план; Никитченко и Трайнин должны были оценить новый документ под всеми возможными углами зрения и сообщить в Москву свою оценку. Они также должны были настаивать, чтобы в проект включили советские поправки, которые Новиков показал Джексону 14 июня, а также новые предложения НКИД. Советские посланцы должны были жестко требовать экстрадиции военных преступников и гарантировать, чтобы докладам Чрезвычайной государственной комиссии придавался такой же вес, как и другим свидетельствам. Представителям четырех держав следовало составить список обвиняемых, обсудить порядок вызова свидетелей и определить роль адвокатов. Вышинский проинструктировал Никитченко и Трайнина не принимать никаких решений без его прямого одобрения. Если бы любая из делегаций внесла новые предложения, им следовало прислать Вышинскому полный отчет и ждать распоряжений[197]. Словом, Джексон обладал всей полнотой инициативы, а Никитченко и Трайнин были по рукам и ногам связаны приказами.

Никитченко и Трайнин прибыли в Лондон вечером 25 июня. Они уже отставали от событий. Той ночью они впервые ознакомились с пересмотренным американским планом; советское посольство в Лондоне не переслало его в Москву[198]. На следующее утро они отправились в Черч-Хаус, приземистое здание рядом с Вестминстерским аббатством, служившее местом заседаний британского парламента с начала немецких авианалетов. Приехав туда, Трайнин, Никитченко и их переводчик Олег Трояновский познакомились с Джексоном, Фалько, Максуэлл-Файфом и их помощниками – все те уже были знакомы друг с другом. Начало не было многообещающим. Никитченко показался Джексону «непроницаемым человеком», «избегающим смотреть в глаза». Он нашел, что Трайнин «человек более гибкий», но «непохоже, чтобы он вел себя дружелюбно»[199]. Максуэлл-Файф отметил «мужественное лицо» и «бойцовский волевой подбородок» Никитченко[200]. Лишь Трояновский, сын бывшего советского посла, недавно окончивший Суортморский колледж, впечатлил американцев своей беглой английской речью с американским акцентом[201].

Ил. 7. Иона Никитченко, Арон Трайнин и Олег Трояновский (в центре, слева направо) во время прений на Лондонской конференции. Июнь 1945 года. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено библиотекой Гарри С. Трумэна

Делегаты заняли места за большим квадратным столом в тускло освещенном конференц-зале. В первый день переговоры не особо продвинулись. Советские представители находились не в своей стихии. Трайнин хотя бы жил и учился в Европе, Никитченко же не бывал за границей. Ни тот ни другой не были знакомы с тем, как работает международная дипломатия. Никитченко вежливо похвалил американский план – и немедленно начал требовать определенных поправок. Джексон в ответ предложил ему разослать меморандум с изложением в общих чертах советской позиции. Никитченко согласился, но сказал, что его составление займет пару дней[202].

После обеденного перерыва Джексон познакомил делегатов с пересмотренным американским планом, а Никитченко и Трайнин засыпали его уточняющими вопросами. В чем смысл судебного преследования нацистских организаций, если Сталин, Рузвельт и Черчилль в Ялте уже объявили их вне закона? Джексон ответил, что это лучший способ привлечь к ответственности как можно больше виновных. Как американцы представляют себе обвинительное заключение? Когда Джексон объяснил, что это будет обвинительный акт, не включающий доказательства, Никитченко и Трайнин выразили удивление. В советском праве обвинительное заключение содержало в себе все доказательства в пользу обвинения и могло занимать тысячи страниц[203].

За объяснением Джексона последовала дискуссия о ключевом различии между британско-американской системой общего права и системой континентального права во Франции и СССР – а именно о соотношении ролей обвинителя и судьи. В системе общего права процесс состязательный, а в системе континентального – инквизиционный. В Англии и США обвинитель должен был сначала изложить состав обвинения, а затем доказать его перед судьей в открытом слушании. Во Франции и СССР обвинители и судьи сотрудничали теснее. Следователь (juge d’instruction) вел досудебное следствие, а затем передавал собранные доказательства обвинителю, который регистрировал их в уголовном суде. Судьи затем опрашивали обвиняемого на основе этих доказательств[204]. Все понимали (хотя и не говорили в открытую на этой встрече), что политические процессы в сталинском Советском Союзе имели и свои собственные «нюансы». Показания часто выбивались под пытками или полностью фабриковались, а органы госбезопасности прилагали все усилия, чтобы подсудимые становились сговорчивее[205]. Первая встреча главных архитекторов Международного военного трибунала ясно показала в первую очередь то, что никто из них не осознавал до конца, насколько их одностороннее знакомство – лишь со своими, а не чужими правовыми системами – повлияло на их собственные ожидания, связанные с послевоенной юстицией.

В ночь с 28 на 29 июня Никитченко и Трайнин разослали меморандум с изложением своей позиции[206]. Когда делегаты собрались на следующий день, Никитченко смело заявил, что главные военные преступники «уже признаны виновными» в Московской и Ялтинской декларациях и, таким образом, цель трибунала – продемонстрировать миру их вину и затем наказать. И продолжил: смешно говорить о судье, председательствующем в таком процессе в роли незаинтересованной стороны и незнакомом с предысторией, поскольку это только создаст лишние проволочки. Ощутив после этого взволнованность в зале, Никитченко поспешил добавить, что правила «справедливого судопроизводства, разумеется, должны быть соблюдены». Но он все равно настаивал на том, что, после того как доказательства будут собраны, изучены обвинителями и предъявлены судьям, сам по себе процесс не должен затянуться больше чем на несколько недель[207].

Присутствующие были шокированы перспективами такого юридического сценария. Максуэлл-Файф впоследствии предположил, что Никитченко представлял себе Следственный комитет в виде комитета судебных следователей, исходящих из постулата, что обвиняемые «уже осуждены Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным»[208]. Джексон воспринял речь Никитченко как призыв устроить судебный фарс[209]. Оба были отчасти правы. Джексон немедленно возразил, что Никитченко неверно понимает Московскую и Ялтинскую декларации: в них выдвигались обвинения, а не выносился приговор. Для приговора требовалось «объективное расследование»[210].

На том же заседании Никитченко настаивал, чтобы из плана вычеркнули суд над нацистскими организациями – гестапо, СС и т. п. Он не представлял себе, чтобы какая-либо из них не была сочтена преступной. Джексон, все более раздражаясь, объяснил, что его правительство намерено посредством суда над этими организациями продемонстрировать «во всей полноте стремление нацистов к власти над миром» и запустить процесс денацификации Германии[211].

Джексон решил твердо противостоять советским возражениям против американского плана[212]. На следующее утро он разослал другим делегациям переписанный черновик проекта. Он принял предложение Трайнина разделить документ на два: соглашение об организации трибунала и устав, описывающий его правила и процедуры. Но суть плана осталась неизменной. Предлагался полномасштабный процесс над нацистскими лидерами, организованный в основном по американской модели: обвинение должно представить все свидетельства и доказать свою позицию в ходе открытого слушания. В приложенной записке Джексон высказался примирительно, не требовал полностью принять американскую судебную процедуру и был крайне заинтересован в предложениях со стороны советских, французских и британских коллег. Он добавил, что американцы разделяют мнение Трайнина, что агрессивная война является преступлением. После чего Джексон напомнил остальным, что американский народ не видел нацистских зверств собственными глазами. Доказательства важны. Необходимо документировать преступления нацистов в судебном процессе, который вызвал бы доверие у американского народа[213].

Делегаты собрались в Черч-Хаусе в понедельник 2 июня и снова обратились к вопросу о суде над нацистскими организациями. Джексон объяснил, что в данном случае склоняется к применению концепции «заговора», к тому времени знакомой всем присутствующим. Нацисты, участвовавшие в «совместном плане действий», были бы признаны ответственными за преступления друг друга. Помощник Фалько, парижский профессор международного права Андре Гро, не возражал, поскольку и французское, и советское право признавали концепцию коллективной вины. Никитченко тоже согласился, но добавил, что по советским законам преступников все равно следует судить в индивидуальном порядке. По его мнению, если смотреть с советской точки зрения, трибунал может судить группы лиц (например, некое число эсэсовцев), и таким образом множество людей могут быть судимы одновременно. Он отметил, что при таком подходе суд может признать организацию уголовно ответственной[214].

Джексону не терпелось поставить точку в этом вопросе. Он согласился, что американцы стремятся установить вину каждой организации посредством доказательства вины ее индивидуальных членов: «В точности как вы предлагаете». После установления вины организации трибунал может распространить присущую ей уголовную ответственность на всех ее членов. Конечно, добавил Джексон, каждому члену виновной организации будет дана возможность доказать, что его записали туда принудительно или сочли членом организации по ошибке. Но он не сможет оспаривать саму виновность организации. Джексон покинул совещание в уверенности, что они с Никитченко нашли общий язык[215].

Неудивительно, что местоположение трибунала тоже вызвало споры. Никитченко и Трайнин имели строгий приказ Москвы настаивать на Берлине – находящемся в советской оккупационной зоне городе, где состоялась капитуляция нацистов. Джексон выступал за Нюрнберг на том основании, что он удобнее всего и к тому же был, по его словам, «местом рождения» нацизма. Обе стороны стояли на своем. 4 июля этот спор обострился, и Никитченко предложил выход из тупика. Можно будет провести несколько главных процессов: например, Карла Германа Франка (нацистского губернатора Чешского протектората) можно будет судить международным трибуналом в Чехословакии, а других нацистских вождей – например, в Польше. Ввиду ответственности Геринга за авианалеты на Англию, возможно, британское правительство захочет провести суд над ним у себя. Предложение Никитченко застигло всех врасплох. Барнс возразил: его правительство пришло к убеждению, что всех главных военных преступников нужно судить в Германии[216]. Ближе к обеду Джексон попросил разрешения удалиться, чтобы отпраздновать американский «день вражды с британцами». Впервые за эти дни, согласно дневнику Джексона, Никитченко улыбнулся[217].

Долгие и напряженные дискуссии о правовых и организационных вопросах вымотали всех участников. Иногда советские и западные представители собирались после работы, и это помогало им лучше узнать друг друга. Вечером 6 июля Джексон пригласил советских делегатов на ужин в «Кларидж». Американцы были в смокингах; Никитченко, Трайнин и Трояновский пришли в серых костюмах, а посол Гусев – в темном пиджаке и полосатых брюках. После ужина Джексон произнес тост за генералиссимуса Сталина, а Гусев за президента Трумэна. Американцы произносили речи, и Джексон даже похвалил книгу Трайнина. В ответ на предложение американцев что-нибудь сказать Никитченко (как отметил Джексон, «с явным удовольствием») произнес несколько фраз и стал ждать перевода. По словам Джексона, он говорил «с достоинством и дружественно, а когда речь заходила о страданиях России – довольно красноречиво». Трайнин тоже произнес «очень достойное благодарственное слово». Этим вечером Джексон записал в дневнике, что ужин был «очень успешен в плане налаживания отношений», хотя и отметил, что советские представители «пили очень мало и несколько презрительно смотрели на желтую жидкость, которую нам подали под названием водки»[218].

Пока в Лондоне делегаты союзников пытались преодолеть свои разногласия, главы их правительств планировали встретиться в Германии лицом к лицу. 3 июля Джеймс Ф. Бирнс, которого Трумэн только что назначил госсекретарем, телеграфировал Джексону, что вопрос о военных преступниках, скорее всего, будет обсуждаться на встрече «Большой тройки» в Потсдаме (пригороде Берлина), которая начнется 17 июля. Впервые после смерти Рузвельта британский, американский и советский лидеры должны были встретиться очно. 4 июля Джексон ответил Бирнсу (которого знал по недолгой совместной работе в Верховном суде), что переговоры в Лондоне идут тяжело, в основном потому что советским и американским представителям трудно понять правовые системы друг друга. Хотя некоторые проблемы удалось сгладить, «правовая философия и мировоззрения глубоко различаются», и «даже достигнув согласия, мы обнаруживаем, что вкладываем в слова разный смысл». Джексон объяснил, что он всеми силами старается принять как можно больше советских предложений, чтобы достичь четырехстороннего соглашения, сохранив при этом суть американского плана[219].

Прения в Лондоне вступили в новую и решающую стадию. В течение недели, начиная с 5 июля, редакционная подкомиссия в составе Олдермана, Трайнина, Фалько, Барнса и Дина сопоставляла американский план с предложенными поправками остальных участников и пыталась прийти к согласию. Экстрадиция оказалась больным вопросом. Олдерман и Барнс утверждали, что у них нет полномочий поручить своим правительствам вести переговоры с другими странами о выдаче военных преступников, в частности тех, кому гарантировали убежище или предоставили иммунитет от уголовного преследования. Трайнин допустил, что это может сорвать все договоренности, и дискуссию отложили на неопределенный срок[220].

По некоторым ключевым вопросам удалось достичь консенсуса. Председатели трибунала должны ротироваться от процесса к процессу, и правительства смогут заменять судей по причине болезни. Большинство вопросов должны решаться голосованием судей с решающим голосом у председателя. Но для вынесения вердиктов и приговоров потребуются голоса трех судей из четырех. Делегаты согласились, что ссылка на приказы вышестоящих не будет освобождать от уголовной ответственности, но даст судьям возможность учесть это при вынесении приговора как смягчающее обстоятельство. Согласились также переименовать документ, прежде называвшийся «Статутом», в «Устав»[221]. Главные разногласия сохранялись – например, место для трибунала, – но некоторые второстепенные удалось уладить.

Утром 7 июня Джексон и Донован улетели в Германию, чтобы собрать больше доказательств. Джексон все еще не до конца осознал масштаб нацистских злодеяний. Оба провели первый вечер в штаб-квартире УСС в Висбадене, на действующей фабрике шампанского, чья продукция была «отличного качества», как отметил Джексон в своем дневнике. Из Парижа к ним приехал Джон Харлан Эймен и привез пакет документов, в том числе стенограмму совещания Гитлера с его генералами в рейхсканцелярии 5 ноября 1937 года. На этом совещании Гитлер впервые раскрыл свои планы военного захвата «жизненного пространства» (Lebensraum) для Германии. (Это совещание позже стали называть конференцией Хоссбаха.) Аллен Даллес, начальник базы УСС в Берне, приехал из Швейцарии и привез с собой четырех потенциальных свидетелей-немцев, в том числе бывшего сотрудника МИД Германии[222].

На следующее утро Джексон и Донован выехали во Франкфурт, чтобы обсудить место проведения процесса с генерал-лейтенантом Люциусом Д. Клэем, заместителем главы военной американской зоны оккупации. Клэй незадолго до того вернулся из Берлина и рассказал им, что этот город вполне может служить местом размещения международного трибунала. Поскольку его оккупируют четыре державы, делегация США останется в пределах американской зоны контроля. Но на случай, если у Джексона будет возможность выбора, Клэй настоятельно рекомендовал Нюрнберг. Во Франкфурте Джексон и Донован также посовещались с американским дипломатом Робертом Д. Мерфи, который рассказал им мрачные истории о том, что происходило в Берлине. Советские власти уже отправили тысячи мужчин из своего сектора Берлина на принудительные работы в СССР. По дороге из Франкфурта Джексон ненадолго остановился в Нюрнберге и осмотрел здание суда и тюрьму. Они понравились Джексону, и он решил ближе к концу месяца вернуться сюда с британскими, французскими и советскими коллегами[223].

По возвращении в Лондон Джексон быстро понял, что до соглашения все еще далеко. 13 июля он встретился с Никитченко, Трайниным, Гро и Максуэлл-Файфом и попытался добиться от них согласия по вопросу о временны́х рамках процесса. Максуэлл-Файф предположил, что разработка вердикта займет около месяца, а процесс может начаться примерно через три недели. Никитченко и Гро не хотели назначать дату. Никитченко резонно возразил, что советская сторона не имеет представления о том, «в каком состоянии доказательства». Он добавил, что не знает, будет ли он с Трайниным служить советскими представителями в Следственном комитете; это решит Москва[224].

Затем делегаты обратились к более спорным аспектам плана, в частности к суду над нацистскими организациями. В последней редакции мимоходом заявлялось, что в ходе суда над каждым бывшим нацистским руководителем трибунал может провозгласить его организацию «преступной». Джексон предупредил, что ни один американский судья не согласится с такой формулировкой, не оставляющей организации возможности для защиты. Трибуналу придется заранее объявить, что, например, гестапо и СС обвиняются в преступлениях, чтобы их бывшие члены могли выступить в защиту этих организаций. Никитченко оторопел. Что, если сотни эсэсовцев явятся защищать СС в международном трибунале? Джексон отверг это предположение как надуманное. Максуэлл-Файф согласился с американским коллегой – никто не станет заведомо «совать голову в петлю»[225].

Трайнину и Никитченко предложение Джексона казалось абсурдным. Одно дело – позволить человеку защищаться на том основании, что он вступил в СС или гестапо по принуждению или его ошибочно приняли за другого. Совсем другое – позволить нераскаянным эсэсовцам и гестаповцам публично защищать эти организации. Кроме того, уверял Трайнин, всем и так известно, что творило гестапо. Джексон не согласился: нельзя ожидать от американских судей, что они «все знают о гестапо». Он напомнил, что Америка слишком далеко отстояла от театра военных действий, отметив, что сам «предельно шокирован» информацией, которую получил от УСС и из других источников после приезда в Европу, а ведь он, как высокопоставленный государственный чиновник, был и раньше более-менее в курсе происходившего. Джексон вновь заверил Никитченко и Трайнина, что прежде всего стремится найти вернейший способ подвести под трибунал как можно больше нацистских военных преступников[226].

Советских делегатов явно впечатлили заверения Джексона. Через несколько дней Никитченко, Трайнин, британцы и французы в предварительном порядке приняли американскую поправку: трибунал официально известит о намерении осудить эти организации, и их члены смогут свидетельствовать в их защиту в той форме, какую судьи сочтут справедливой[227]. Советскую сторону удовлетворило объяснение, что это только формальность для успокоения американцев и что ни один бывший эсэсовец или гестаповец не осмелится выступить, рискуя оказаться под арестом.

На следующей неделе все старались достичь компромисса по другим вопросам. Американцы и британцы согласились приложить к обвинительному заключению важнейшие доказательства и представить их трибуналу до заслушивания дела. Французы и советские представители со своей стороны согласились, чтобы эти доказательства заслушивались в ходе открытого процесса и обвинение могло тогда же добавлять новые. Но Джексон и Никитченко по-прежнему расходились в мнениях о том, как помешать подсудимым выдвинуть на суде встречные обвинения против союзных держав. Никитченко настаивал, что этого лучше всего добиться прямым запретом нацистской пропаганды. Джексон призывал к более тонкому подходу. Он предвидел, что защита попытается обвинить правительства союзников в таких действиях, которые вынудили Германию «воевать оборонительно». По его мнению, этого можно избежать, включив в статью 6 дефиницию «агрессивной войны». Джексон следовал советам Отдела по военным преступлениям ВЮС, который предупреждал, что защита попытается оспорить причины войны[228]. Максуэлл-Файф поддержал предложение Джексона. Никитченко и Гро считали, что включать эту дефиницию нет необходимости.

Спор о том, нужно ли давать дефиницию «агрессивной войне», выявил глубокие разногласия. На совещании 19 июля Никитченко и Гро заявили, что действия Германии уже охарактеризованы как «агрессивные» в документах союзников и потому трибуналу не нужно вновь вдаваться в этот вопрос. Джексон возразил, что обвинение должно прямо сейчас определить этот термин, чтобы избежать любых споров о его значении во время самого процесса. Никитченко отмел возражения Джексона: он был уверен, что обвинение сможет парировать любые аргументы защиты и что судьи наверняка будут держать ход процесса под контролем. Кроме того, – как он повторял вновь и вновь, – преступность нацистских вождей уже установлена; трибунал соберется лишь для того, чтобы определить «меру вины» каждого из подсудимых[229]. Он все еще представлял себе будущий суд по образцу советских показательных процессов.

Максуэлл-Файф, как и Джексон, ожидал, что бывшие нацистские вожди будут отчаянно защищаться – ведь они, как известно, еще во время войны занимались оправданием своих действий. Он напомнил остальным о заявлениях Риббентропа, что Германия «не ведет агрессивной политики». Затем он сослался на прогноз британской разведки: подсудимые заявят, что Германия напала на Норвегию для предупреждения агрессии британцев. Он предупредил: «Полагаю, что мы создадим себе проблемы, если не определим понятие агрессии». Джексон согласился с мнением, что подсудимые не преминут обвинить Британию, Францию и СССР в проведении такой внешней политики, которая «заставила их (немцев. – Примеч. ред.) воевать». Он заметил, что, судя по документам, захваченным союзниками в немецком МИД, такая позиция там сложилась давно и непонятно, что смогут ответить на такую линию защиты судьи (выбранные четырьмя державами-обвинителями, по одному от каждой). Гро подвел итог: либо дать дефиницию «агрессии» в статье 6, либо предоставить это судьям. Он предпочитал второй вариант, доказывая, что важно не создавать у мировой публики впечатления, будто «защите заранее заткнули рот»[230].

Этот ключевой вопрос все еще не был решен к пятнице 20 июля, когда советские делегаты пригласили своих западных коллег на обед в отеле «Савой». Планировалось, что на следующий день Никитченко, Джексон, Фалько и Максуэлл-Файф со своими помощниками вылетят в Нюрнберг, чтобы оценить этот выбранный Джексоном город с точки зрения удобств для проведения будущего трибунала. Но за обедом Никитченко объявил («с явной неловкостью», как писали американцы), что он с Трайниным не смогут полететь. Джексон предложил перенести поездку, но Никитченко отказался от подобного предложения. Американцы сделали вывод, что Никитченко выполняет приказ Москвы. Они не ошиблись[231]. Советские руководители понимали, что этот визит привяжет всех к Нюрнбергу, если условия будут найдены приемлемыми.

Ил. 8. Роберт Джексон (четвертый справа), Дэвид Максуэлл-Файф (третий справа) и другие по дороге в Нюрнберг для инспекции города как потенциального места проведения Международного военного трибунала. Июль 1945 года. Источник: Офис Главного советника США. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено Библиотекой и музеем Гарри С. Трумэна

Ил. 9. Нюрнберг в руинах. Июль 1945 года. Источник: Офис Главного советника США. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено Библиотекой и музеем Гарри С. Трумэна. Фотография – дар Роберта Джексона

Джексон и другие отправились в Нюрнберг 21 июля без советских представителей. Состояние города произвело сильное впечатление на Максуэлл-Файфа, который впервые после войны посещал Германию. «Старый город внутри крепостных стен был грудой руин», – писал он впоследствии, вспоминая горы щебня вперемешку с разлагающимися трупами[232]. Все согласились, что по практическим и символическим соображениям нюрнбергский Дворец юстиции будет «лучшим местом для трибунала», как писал Джексон[233]. В тот же день Советская военная администрация в Германии направила в Москву секретный рапорт об ухудшении положения в Берлине, отметив рост преступлений против местного населения, совершаемых мужчинами «в форме Красной армии»[234]. Автор рапорта выражался намеренно туманно. На самом деле красноармейцы бесчинствовали в городе после его капитуляции и продолжали грабить и насиловать, невзирая на половинчатые меры советских оккупационных властей по водворению порядка[235]. Советская сторона продолжала настаивать на том, чтобы трибунал заседал в Берлине, но перспектива реально выступить в роли принимающей стороны выглядела все тревожнее.

Когда делегаты вновь собрались в Лондоне, они продолжили спорить о терминологии, используемой в статье 6. Никитченко показал советскую редакцию от 23 июля, согласно которой преступлениями считались нарушения законов и обычаев войны, зверства против мирных жителей, а также планирование и развязывание агрессивной войны конкретно в интересах европейских держав Оси. Никитченко вновь повторил, что он против дефиниции «агрессии», и отметил, что она не приведена даже в Уставе новосозданной Организации Объединенных Наций. «Очевидно, когда говорят об агрессии, все понимают, о чем идет речь, – сказал он, – но, когда пытаются дать ей определение, возникают проблемы, с которыми до сегодняшнего дня никому не удалось справиться»[236].

Джексон не соглашался с презумпцией, что завоевательная война преступна только тогда, когда ведется определенными странами. Такое представление противоречило его глубоко усвоенным понятиям о правосудии. Он утверждал, что преступление есть преступление, независимо от того, кто его совершил. Трайнин пытался убедить Джексона, что тот напрасно тревожится. Возможно, в будущем будет создан постоянный международный суд, но данный трибунал организуется специально для суда над бывшими нацистскими руководителями. На следующий день Джексон внес встречное предложение – указать в преамбуле к статье 6, что под юрисдикцию данного трибунала подпадают только те, кто совершал преступления в интересах европейских стран Оси. Тем самым будет внесено некоторое уточнение, желаемое советской стороной, но его не впишут в дефиниции[237]. Никитченко ответил уклончиво.

Джексон также возразил против французской поправки к пункту обвинения о «преступлениях против мирных жителей» (также в статье 6), но по менее благородным причинам. Он объяснил, что давний принцип внешней политики США – не вмешиваться во внутренние дела других государств, и сослался на «печальные времена в нашей собственной стране, когда с меньшинствами обращались несправедливо». По его словам, притеснение меньшинств в Германии и уничтожение евреев стали «международным делом» и предметом международного права только потому, что эти действия были неотъемлемой частью немецких планов агрессивной войны. Он хотел, чтобы в Уставе эта связь была оговорена явным образом. Гро возразил против призыва Джексона сузить терминологию и указал, что за последний век совершалось немало гуманитарных интервенций для защиты национальных меньшинств от притеснений. По его словам, было бы насмешкой считать, что такие вторжения оправданны лишь в ответ на ведение правительством «агрессивной войны». На сей раз Максуэлл-Файф и Никитченко поддержали Джексона[238].

25 июля Джексон предложил поправку к статье 6, на этот раз описав зверства или «преступления против мирных жителей» как нарушения международного права – в том случае, если они совершались в связи с «агрессивной войной». Гро протестовал: сторона обвинения не уполномочена кодифицировать международное право. Затем он выставил более общий довод – и на этот раз попал в самый нерв проблемы. Американцы, похоже, намеревались оказаться победителями в судебном процессе на том основании, что война «была нелегитимной», тогда как европейцы хотели использовать трибунал для того, чтобы продемонстрировать миру ужасы нацистской оккупации. Джексон ответил, что одно не исключает другое, но, чтобы процесс оказал долгосрочное влияние, страны-обвинители должны настаивать на преступности «агрессивной войны». Советская сторона, конечно, с самого начала выступала именно за это – но теперь обеспокоилась. Гарантирует ли джексоновская поправка к преамбуле, что никто не будет разбирать действия самих стран-союзников?[239]

Никитченко предложил сделать перерыв на несколько дней, чтобы все могли как следует изучить предложенные поправки[240]. Остальные понимали, что это позволит ему проконсультироваться с советским руководством. Линии связи были короче обычного: Сталин, Молотов и Вышинский находились в Потсдаме.

В тот же день Никитченко послал Вышинскому длинную телеграмму, где доложил, что переговоры продвигаются. Оставались два важных пункта разногласий: место проведения трибунала и рамки его юрисдикции. С первым все было ясно. Британцы и американцы хотели Нюрнберг, а Никитченко и Трайнин следовали московским директивам и по-прежнему отстаивали Берлин. Второй пункт был сложнее. Он и Трайнин протестовали против формулировок статьи 6, которые, на их взгляд, «дают возможность признать международным преступлением и военные мероприятия» Советского Союза и других стран-союзников, «проводимые в качестве обороны против агрессии»[241].

Вышинский передал эту телеграмму Молотову, а тот представил полный отчет Сталину. Он доложил, что достигнуто общее согласие в том, что международный трибунал должен расследовать обвинения против главных немецких военных преступников в нарушении законов и обычаев войны, совершении зверств и ведении агрессивной войны. В проект внесли множество поправок, и многие советские предложения были приняты. Затем Молотов перешел к неулаженным разногласиям по поводу местоположения трибунала и формулировки того пункта обвинения, в котором шла речь об «агрессивной войне». Он подчеркнул: НКИД считает принципиально важным переформулировать статью 6 так, чтобы стало ясно, «что речь идет о фашистской агрессии». Молотов отметил, что Никитченко и Трайнин еще не сумели склонить западных представителей к этой позиции[242].

Пока советские руководители знакомились с отчетом Никитченко, Джексон вылетел в Германию для приватной встречи с Бирнсом. Они откровенно поговорили между собой. Джексон не надеялся, что переговоры с советскими делегатами к чему-либо приведут. Бирнс разделял его мнение, что достичь согласия было бы «очень хорошо» – но не ценой справедливого суда. Он был совершенно согласен с Джексоном, что никакая дефиниция военных преступлений «не может ограничиваться» европейскими странами Оси. Это не отвечало бы сути международного права. Бирнс рассказал, что вел подобные же утомительные дискуссии с советским послом Иваном Майским по вопросу репараций. Майский хотел, чтобы США посылали репарации с оккупированных ими стран напрямую в СССР, а не в малые страны Восточной Европы. Между тем советские власти тащили из своей оккупационной зоны в Германии «все, что не было приколочено», включая телефонные коммутаторы, туалеты и лошадей. Бирнс высказал мнение, что было бы глупо поддерживать желание СССР «судить кого угодно за мародерство», учитывая, что делали в Германии советские войска[243].

Перед возвращением в Лондон Джексон посетил Берлин. Он был там в 1935 году и хотел снова увидеть город своими глазами. Он записал в дневнике, что Берлин – это «масса щебня и развалин, под которыми все еще лежат тысячи непогребенных и неопознанных тел». Повсюду были мобилизованные работники, «в основном женщины, и ни одного молодого мужчины». Джексон прошелся по руинам дворцов, оперных театров и рейхсканцелярии. Он обнаружил, что стол Гитлера в его кабинете перевернут, а письма фюрера к Герингу разбросаны по всей комнате. «Если русские вот так же собирают все доказательства, мы немного получим из этого источника», – гласила дневниковая запись Джексона[244].

25 июля Потсдамская конференция ненадолго прервалась: Черчилль вылетел в Лондон в ожидании результатов британских всеобщих выборов. 28 июля, когда конференция возобновилась, проигравшего выборы Черчилля сменил новый британский премьер-министр Клемент Эттли, а Идена – новый министр иностранных дел Эрнест Бевин. До этого перерыва министры иностранных дел медленно вырабатывали соглашение о том, как обращаться с нацистскими военными преступниками. Молотов, Бирнс и Бевин были в курсе лондонских переговоров, и все стремились довести вопрос до успешного разрешения. 30 июля Молотов предложил начать работу международного трибунала с рассмотрения дел главных военных преступников – Геринга, Риббентропа, Гесса, Розенберга, Кейтеля и Круппа. Он также объявил, что СССР готов принять «любой выбор места», что означало заметную смену позиции. При этом Молотов настаивал, чтобы правительства стран-союзников предельно четко выступили за экстрадицию и пообещали любыми доступными способами добиваться выдачи суду военных преступников, в том числе из нейтральных стран-убежищ[245].

К тому времени Потсдамская конференция частично разрешила вопрос о репарациях, чем сняла одно из главных препятствий для МВТ. Главы союзных стран отказались от попыток выработать общий подход к этой проблеме и договорились, чтобы каждая из четырех держав взимала репарации со своей оккупационной зоны так, как сочтет нужным, – чем, собственно, СССР и так уже занимался. Сталин также гарантировал обмен немецких станков и другого капитального оборудования из британской и американской зон на продовольствие, уголь и прочее сырье из советской зоны. Так называемое Потсдамское соглашение не упоминало прямо трудовых репараций, чем устраняло один из источников беспокойства Джексона. Но советские руководители интерпретировали это соглашение как разрешение действовать по-своему[246].

Теперь СССР уже не нуждался в санкции со стороны международного трибунала, позволившей бы требовать репараций с Германии. Но Сталин по-прежнему полагал, что участие в нем очень полезно. Трибунал даст Советскому Союзу возможность занять место среди послевоенных великих держав и показать миру, какие жертвы он понес ради победы. 2 августа, в заключительный день Потсдамской конференции, Сталин, Трумэн и Эттли вновь подтвердили намерение подвергнуть главных военных преступников «скорому и верному суду» и выразили надежду, что лондонские переговоры приведут к заключению договора по этому вопросу. По настоянию Сталина лидеры пообещали опубликовать список главных подсудимых-нацистов до 1 сентября[247].

Сталин в Потсдаме дал ясно понять, что поддерживает проект МВТ, и, когда переговоры в Лондоне возобновились, Никитченко и Трайнин стали гораздо уступчивее. Лейбористское правительство Эттли назначило британским делегатом лорд-канцлера Уильяма Джоуитта на смену черчиллевскому назначенцу Максуэлл-Файфу. Джоуитт умело посредничал между Никитченко и Джексоном, и делегаты достигли консенсуса по основным пунктам разногласий, включая формулировки статьи 6. Американцы и британцы были удовлетворены таким поворотом событий: Джексон злорадствовал в дневнике, что советские представители «заглотили нашу наживку со всеми потрохами»[248].

Истина была сложнее, потому что советская сторона тоже получила большую часть желаемого. Никитченко согласился, чтобы «первые судебные процессы» в рамках международного трибунала прошли в Нюрнберге, но продолжал настаивать на том, что постоянной штаб-квартирой трибунала должен был служить Берлин. В этом случае советские власти пользовались бы престижем, принимая на своей оккупационной территории трибунал, избегая при этом трат на снабжение самих судебных процессов. Никитченко больше не настаивал на поправке, по которой «агрессивная война» считалась бы преступной лишь тогда, когда ее вели европейские страны Оси, – но только потому, что Москва сочла приемлемым четкое ограничение юрисдикции МВТ военными преступлениями этих стран[249]. По мнению советских руководителей, это предотвратило бы превращение суда во всеобщий хаос. Джексон добивался, чтобы вместо термина «агрессия» использовалось «преступление войны», но по предложению Джоуитта и в виде уступки советской стороне его заменили в статье 6 термином «преступления против мира», предложенным ранее Трайниным[250]. Другим спорным вопросом в течение последних двух месяцев была экстрадиция. Делегаты договорились, что они предпримут необходимые шаги для выдачи на суд МВТ главных военных преступников из своих стран и попытаются добиться экстрадиции тех, кто нашел убежище в других государствах[251].

В конечном счете все четыре делегации сделали уступки. Джексон больше не настаивал на том, чтобы дать дефиницию «агрессии», и, по крайней мере на время, оставил надежду повлиять на международное право Уставом МВТ. Гро согласился на несколько выхолощенную версию «преступлений против мирных жителей», которые по предложению Джексона переименовали в «преступления против человечности» (этот термин предложил в ходе прений КОНВП американский юрист Герберт Пелл, эту же формулировку предпочитал влиятельный польско-британский юрист Герш Лаутерпахт), но ограничили область ее применения преступлениями, «совершенными во исполнение или в связи с другими преступлениями в рамках юрисдикции настоящего Трибунала». На практике это означало, что данное обвинение покрывает лишь преступления, совершенные от имени государства-агрессора в связи с планированием или ведением агрессивной войны[252]. Наконец, британцы отказались от своей идеи приговора по внесудебному указу[253].

8 августа в Черч-Хаусе закрылась Лондонская конференция. В 11 утра перед небольшой группой журналистов и фотографов состоялась церемония подписания Лондонского соглашения и Устава МВТ в Нюрнберге. Объявили, что Никитченко будет главным советским обвинителем, а Гро – заместителем пока еще не назначенного представителя Франции[254]. Этим представителем суждено было стать Франсуа де Ментону, бывшему министру юстиции и тогдашнему генеральному прокурору нового французского правительства – он только что руководил судебными процессами против главных деятелей режима Виши. Публика давно знала, что главным американским обвинителем будет Джексон. Представители Британии еще не были названы, но скоро стало известно, что главным обвинителем будет сэр Хартли Шоукросс, а его заместителем – Максуэлл-Файф.

13 августа Вышинский сообщил Молотову, что Комитет главных обвинителей (бывший Следственный комитет) в течение недели начнет в Лондоне работать над обвинительным заключением, и попросил его подобрать в помощь Никитченко четырех помощников обвинителя, двух машинисток, стенографиста и двух переводчиков с английского и немецкого[255]. Советские руководители также всерьез задумались о том, кого они могли бы включить в список подсудимых Нюрнбергского трибунала. В советских тюрьмах не было заключенных ранга Геринга и Риббентропа – большинство главных нацистов сдались американцам. Вышинский и Молотов обсудили главных немецких военных преступников, находившихся под стражей в СССР, и остановились на списке из пяти имен: фельдмаршал Фердинанд Шёрнер, вице-адмирал Ханс-Эрих Фосс, генерал-лейтенант Райнер Штаэль, бывший немецкий посол в Болгарии Адольф Бекерле и замминистра пропаганды Ханс Фриче (бывший с Гитлером в бункере в его последние дни). 20 августа Вышинский отправил этот список главе НКВД Лаврентию Берии. Тот не отвечал больше недели. Выдать заключенных МВТ означало выпустить их из-под контроля НКВД[256].

В Лондоне Комитет главных обвинителей приступил к составлению окончательного списка подсудимых. На заседании 23 августа обвинители согласились, что 28 августа список нужно будет сообщить прессе, так что к 1 сентября его успеют опубликовать (1 сентября было крайним сроком, на котором Сталин настоял в Потсдаме)[257]. Никитченко все еще не получил известий из Москвы. 27 августа Берия наконец сообщил Молотову, что пять заключенных нацистов могут быть выданы международному трибуналу. Он также составил список из еще девяти военачальников, которые сидели в советских тюрьмах и, по мнению НКВД, могли быть включены в список подсудимых. Среди них были генерал-лейтенант Вилли Мозер, гроссадмирал Эрих Редер и обергруппенфюрер СС Фридрих Йекельн (руководивший массовыми убийствами евреев в Украине и в других частях СССР). Затем Берия выставил условие для включения любых заключенных в состав подсудимых – соответствующий надзор со стороны НКВД. Если советское руководство желало, чтобы этих людей судили за пределами СССР, в этом должен был непосредственно участвовать аппарат госбезопасности. Берия предложил создать специальную комиссию под руководством Вышинского, куда вошли бы представители НКВД, Наркомата обороны, Смерша, Военной прокуратуры и других силовых структур, продемонстрировав мощь советского аппарата безопасности в полной мере[258].

Ил. 10. Подписание Лондонского соглашения и Устава МВТ. 8 августа 1945 года. Сидят за столом слева направо: Арон Трайнин, Иона Никитченко, Уильям Джоуитт, Роберт Джексон и Робер Фалько. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Джозефом Итоном

Сталин одобрил предложение Берии о надзорной комиссии и приказал Никитченко добиться, чтобы в список подсудимых включили новых нацистских руководителей[259]. Никитченко получил инструкции из Москвы уже после того, как Комитет главных обвинителей подписал финальную версию списка. Если учесть дефицит времени, он неплохо справился с задачей: Редер и Фриче были добавлены в список, опубликованный 30 августа. Западные обвинители заверили Никитченко, что остальные подсудимые из советских тюрем предстанут перед судом во втором процессе, который детально обсудят позже[260].

Двадцать четыре подсудимых представляли собой разношерстную публику. Среди них были виднейшие нацистские руководители, такие как Геринг, Гесс, Риббентроп и Кейтель, и ключевые представители крупных организаций и отраслей промышленности, поддерживавших НСДАП, такие как Густав Крупп (чья семья владела промышленным концерном «Крупп АГ») и бывший президент Рейхсбанка Яльмар Шахт. Лондонская «Таймс» отметила с одобрением: «По этому первому списку, куда вошли представители экономических и финансовых структур германской военной машины и высшие офицеры Генерального штаба, видно, насколько широкой и всеохватной была сеть». В этой статье также предсказывалось, что процесс не займет много времени[261]. Теперь советская сторона ускорила подготовку к процессу. Вечером 31 августа Никитченко вылетел из Нюрнберга сначала в Берлин, а потом в Москву. Он представил Вышинскому полный отчет о переговорах в Черч-Хаусе и доложил о намеченных временны́х рамках процесса[262]. 3 сентября Молотов, до того выслушав краткий отчет Вышинского, проинформировал Сталина, что к середине сентября четыре страны-обвинителя должны закончить подготовку обвинительного заключения, а собственно процесс начнется в конце октября. Сталин тем временем без огласки принимал ключевые решения, касающиеся МВТ. Вскоре ему предстояло удивить всех сообщением, что главным советским обвинителем будет не Никитченко, а прокурор Украинской ССР Роман Руденко[263].

Советские газеты позитивно освещали исход лондонских переговоров. Трайнин написал статью в «Известия», где объявил, что четыре делегации объединились в желании нанести «быстрый и меткий удар» по нацистским военным преступникам и потому организовали международный трибунал. Правосудие скоро восторжествует[264]. На первый взгляд, он был прав: советские, американские, французские и британские юристы преодолели значительные правовые и политические разногласия, чтобы прийти к Лондонскому соглашению и Уставу МВТ. Они нашли общую почву и общий язык – хотя, как отмечал Джонсон, сохранявший крайний скептицизм в отношении СССР, разные делегации иногда понимали смысл согласованных терминов совершенно по-разному. Этим разногласиям, например о смысле правосудия и о сути беспристрастного процесса, в последующие месяцы предстояло порождать конфликты между бывшими союзниками. В то же время совершенно разный опыт военных лет – у стран, испытавших и не испытавших нацистскую оккупацию, у сотрудничавших с нацистами и не сотрудничавших – обострял эти конфликты и влиял на все аспекты процессов, начиная с составления основополагающего документа МВТ – Обвинительного заключения.

14 сентября 1945 года Роман Руденко, прокурор Украинской ССР, вылетел из Москвы в Лондон. За девять дней до того Сталин лично выбрал Руденко, которому было всего тридцать восемь лет, на должность главного советского обвинителя в Нюрнбергском трибунале. Это стало главным назначением в его жизни.

Выбор Руденко выглядел вполне логичным. С девятнадцати лет он был преданным членом партии и в 1930-х годах продемонстрировал свое политическое рвение, выступив обвинителем в нескольких советских показательных процессах в Донбассе и отправив десятки невиновных на смерть или в трудовые лагеря[265]. Позже он впечатлил Сталина, выступив главным обвинителем на показательном процессе шестнадцати лидеров польского подпольного государства – сети организаций антинацистского Сопротивления, лояльных лондонскому правительству Польши в изгнании. Этот процесс прошел в Москве в июне 1945 года перед обширной аудиторией, в том числе западными дипломатами и журналистами, и перевернул реальность с ног на голову. Подсудимые – похищенные сотрудниками НКВД и подвергнутые пыткам – признались в сотрудничестве с нацистской Германией. Этот процесс способствовал укреплению советского контроля над Польшей и, с точки зрения Сталина, прошел блестяще[266].

Руденко был талантливым оратором и хорошо разбирался в нюансах работы советской юстиции, но имел лишь неполное среднее образование. После седьмого класса он бросил школу, пошел работать на сахарный завод и вступил в местную партийную организацию. После того как Руденко выступил на донбасских процессах, партия направила его за дипломом на двухгодичные юридические курсы. Во время войны Никита Хрущёв (в то время первый секретарь ЦК Коммунистической партии Украинской ССР) продвинул Руденко на пост республиканского прокурора[267]. Но был ли Руденко готов к роли главного советского обвинителя в международном процессе с высокими политическими ставками? Как и большинство советских функционеров, он не бывал за границей. Он слабо разбирался в международной политике. Более того, Руденко даже не знал границ своего неведения – а он не знал многого, даже о недавней истории его собственной страны. Из-за этого СССР оказался в слабой позиции еще до начала слушаний в Нюрнберге, когда в Лондоне шли переговоры об Обвинительном заключении – документе, задавшем рамки всего процесса.

Назначение Руденко главным советским обвинителем застало западные державы врасплох. Ведь Кремль уже подтвердил, что эту должность займет Иона Никитченко. После того как 31 августа Никитченко уехал из Нюрнберга, советский дипломат в Лондоне Николай Иванов неоднократно повторял, что вскоре тот вернется с помощниками и собранными доказательствами[268]. Лишь накануне приезда Руденко американцы узнали о замене[269]. Роберт Джексон огорчился, узнав, что советская сторона заменила Никитченко «бог знает кем и бог знает почему». Он успел привыкнуть к Никитченко, а теперь нужно было с нуля налаживать отношения с новым человеком[270].

То, что Никитченко не стал главным советским обвинителем, удивило Джексона, но его новая должность – советского судьи – привела в полный шок. Никитченко открыто и недвусмысленно говорил о виновности подсудимых. После такого назначения точно поднимется крик о «правосудии победителей». Для советских руководителей это было вообще не важно; они даже не рассматривали идею, что судья должен быть незаинтересованной стороной, незнакомой с обстоятельствами дела, как еще летом на Лондонской конференции Никитченко ясно дал понять. С советской точки зрения Никитченко, который ранее председательствовал на Московских процессах и знал, чего Сталин ждет от международного трибунала (скорого суда и скорого наказания), идеально подходил на эту должность.

Ил. 11. Роман Руденко, главный советский обвинитель в МВТ. Около 1945–1946 годов. Источник: Государственный архив Российской Федерации. Ф. 10140. Оп. 2. Д. 153. Л. 2. Фотограф: Виктор Тёмин

Сталин держал западные страны в неведении об этой замене, пока Руденко не вылетел в Лондон. Он назначил Руденко и Никитченко на их новые должности 5 сентября – в тот самый день, когда поставил Андрея Вышинского во главе секретной Комиссии по руководству подготовкой обвинительных материалов (КРПОМ; полностью она называлась Комиссией по руководству подготовкой обвинительных материалов и работой советских представителей в Международном военном трибунале в Нюрнберге)[271]. Еще весной 1945 года американский федеральный судья Сэмюэл Розенман в беседе с Джексоном предположил, что советская сторона может выбрать главным обвинителем Вышинского, учитывая его общеизвестные успехи в роли обвинителя на «знаменитых советских процессах»[272]. Вышинский официально не участвовал в работе МВТ, но его закулисное влияние на работу советских участников проявлялось и в большом, и в малом.

Сталин создал КРПОМ в ответ на предложение главы НКВД Берии о том, чтобы органы госбезопасности надзирали за подсудимыми и свидетелями, отправляемыми из СССР в Германию. Вышинский немедленно начал расширять роль этой комиссии. Она должна была помогать в составлении уголовного дела против бывших нацистских вождей: проверять доказательства, проводить свои собственные расследования и допрашивать свидетелей. Также она должна была следить за советскими сотрудниками за рубежом. Но в первую очередь – делать все возможное для защиты советских интересов и охраны советских тайн.

В соответствии с пожеланиями Берии в состав комиссии вошел самый цвет высшего руководства органов госбезопасности: Богдан Кобулов, заместитель главы НКГБ, Виктор Абакумов, руководитель Смерша, и Сергей Круглов, заместитель главы НКВД. Другие члены были выбраны Вышинским как специалисты по международному праву или лица, знакомые с доказательствами нацистских преступлений: прокурор СССР Константин Горшенин, Арон Трайнин, члены Чрезвычайной государственной комиссии Дмитрий Кудрявцев и Павел Богоявленский и председатель Верховного Суда СССР Иван Голяков. Комиссия отчитывалась непосредственно перед Берией, Молотовым, Георгием Маленковым и Анастасом Микояном – «четверкой Политбюро». (Политбюро, высший властный орган партии, включало около дюжины членов; эти четверо входили в сталинский ближний круг.) Сталин, разумеется, имел решающий голос во всех вопросах[273]. У других союзнических держав тоже были комитеты и комиссии, занимавшиеся разными аспектами Нюрнбергского процесса, – и помимо них УСС также активно участвовало в сборе доказательств для американского обвинения, – но такая степень централизации и контроля существовала только в Советском Союзе.

Телфорд Тейлор, один из американских помощников обвинителя, впоследствии вспоминал, как Руденко появился в понедельник 17 сентября в коричневой униформе дипломатической службы с погонами генерал-лейтенанта. Невысокий, коренастый и бледный, Руденко казался смущенным и на первый взгляд не производил внушительного впечатления[274]. Его сопровождали заместитель главного обвинителя Юрий Покровский, Николай Иванов и их переводчица из НКИД Елена Дмитриева. Сорокатрехлетний Покровский сражался в царской армии, во время Гражданской войны принял сторону большевиков, затем служил в Красной армии военным прокурором. Он приятно удивил Дэвида Максуэлл-Файфа своим старосветским шармом и любезностью[275]. Руденко же, напротив, показался ему жестким и неприятным.

Западные обвинители ждали советских коллег с нетерпением. Они были готовы приступить к обсуждению формы Обвинительного заключения. Еще в августе, до подписания Лондонского соглашения и Устава МВТ, Джексон, Никитченко, Максуэлл-Файф и Фалько поделили между собой работу по подготовке этого документа. Они договорились, что британцы возглавят комитет, который напишет пункт обвинения о «преступлениях против мира» (предполагалось, что это будет Раздел I). Советские и французские представители должны были руководить работой над пунктами обвинения, касающимися «военных преступлений» и «преступлений против человечности» (Разделы II и III), привлекая доказательства соответственно с Восточного и Западного фронтов. Американцы должны были в общих чертах набросать раздел, посвященный нацистским организациям, и выработать общую терминологию Обвинительного заключения в части, посвященной общему нацистскому заговору. В то время Билл Уитни, оперативник УСС и один из помощников Джексона в Лондоне, рапортовал в Вашингтон, что русские в отношении этого плана «готовы сотрудничать в высшей степени»[276]. После этого первоначального обсуждения американцы и британцы совместными усилиями написали черновую редакцию раздела о «преступлениях против мира», расширив ее за счет детального рассказа о нацистском заговоре с целью ведения агрессивной войны против Европы[277].

Теперь, когда наконец к работе подключился советский главный обвинитель, Комитет главных обвинителей приступил к изучению англо-американского черновика. Руденко нужно было многое наверстать. Тейлор позже писал, что первое заседание «прошло негладко»: Руденко и французский главный обвинитель Франсуа де Ментон не участвовали в долгих обсуждениях, на которых вырабатывались Лондонское соглашение и Нюрнбергский устав. Де Ментон высказал возражения, относящиеся к обвинению в агрессивной войне, а Руденко принес на заседание гору отчетов Чрезвычайной государственной комиссии, все на русском, – но ему сказали, что советской делегации придется перевести все материалы на немецкий, чтобы их можно было включить в Обвинительное заключение. Он сразу понял, что это невозможно. Руденко покинул совещание в глубоком потрясении: советской делегации остро не хватало людей, особенно переводчиков. Вечером он телеграфировал Вышинскому, запрашивая больше доказательных материалов, а также прося срочно прислать помощников, переводчиков, стенографистов и машинисток[278].

На другой день, 18 сентября, переговоры пошли гораздо быстрее. После их завершения вечером Руденко рапортовал Вышинскому, что британские, американские и советские обвинители прочли англо-американский черновик Раздела I и «одобрительно» отозвались о возможности принять его как отправную точку работы над окончательной редакцией. Он добавил, что не стал возражать, потому что текст более или менее соответствует советским пожеланиям[279]. Руденко продемонстрировал поразительную политическую наивность. Он не прочел этот документ, поскольку тот не был переведен с английского, а английского он не знал. Руденко не привык обладать каким-либо реальным авторитетом; его захватило течение беседы, и он рассудил, что поправки всегда можно будет внести потом.

Руденко послал Вышинскому английский оригинал (десятки страниц) и объяснил, что перевести его на русский, по его словам, не удалось «по техническим причинам». Он снова запросил больше доказательств, в том числе данные об убийствах советских мирных жителей. Он также предостерег Вышинского, что требования трибунала к доказательствам будут гораздо строже, чем ожидает советское руководство в Москве. Нужны документы-первоисточники о военных преступлениях, сокращенные пересказы и газетные статьи с рассказами о зверствах не подойдут. Руденко добавил, что этот вопрос не терпит отлагательств, потому что вскоре подгруппа обвинителей начнет отбирать доказательства немецких зверств, совершенных на территории СССР[280].

У Вышинского и его комиссии в Москве появилось немного времени, чтобы ознакомиться с материалами, присланными Руденко из Лондона. Комитет главных обвинителей сделал перерыв как минимум на неделю, потому что американцам надо было слетать в Нюрнберг, а французам в Париж[281]. Тейлор впоследствии вспоминал, что в тот момент американцам не терпелось переместиться в Нюрнберг – Джексон уже занимался организацией там комнаты документов для хранения и систематизации доказательств. Джексон вылетел в Нюрнберг в тот самый день, когда Руденко прибыл в Лондон, поэтому они не встретились друг с другом. Сидни Олдерман, заместитель американского главного обвинителя, тоже вылетел в Нюрнберг 20 сентября с большей частью американского персонала. В Лондоне остались только Тейлор и его помощники. Максуэлл-Файф и де Ментон тоже вскоре направились в Нюрнберг. Только что приехавший Руденко сказал своим западным коллегам, что пробудет в Лондоне еще как минимум две недели[282]. Он и Покровский еще не получили из Москвы разрешения выехать в Германию, ждали указаний и тем временем изучали все доказательства, что имелись у них на руках в Лондоне.

Руденко и Покровский попали в неловкое положение, хотя и не по своей вине. Москву давно предупредили, что работа в Нюрнберге скоро начнется. За неделю до прилета Руденко в Лондон Иванов предупредил советское руководство, что приезд сотрудников в Англию и Германию больше нельзя откладывать. Он докладывал, что подготовка началась всерьез и поэтому советским представителям необходимо засесть за работу над Обвинительным заключением в Лондоне и в то же время изучить доказательства, собранные американцами в Нюрнберге. Американцы продвигались в работе уверенно. Они уже организовали в Нюрнберге команду для перевода важнейших документов с немецкого на английский и сообщили Иванову, что. если советскому обвинению нужны русские переводы, Москве придется срочно направить в Нюрнберг «не менее десяти человек, знающих немецкий и английский языки»[283].

Проблема перевода застала всех врасплох. Устав Нюрнбергского трибунала требовал, чтобы все официальные документы предоставлялись «на русском, английском и французском языках и на языке подсудимого». Выглядело вполне резонно – но оказалось невыполнимым. У Джексона было на тот момент около дюжины сотрудников, переводивших для него документы, но ему все равно катастрофически не хватало времени разобраться с нарастающей лавиной доказательств. Он отмечал в дневнике, что «значительное накопление» непереведенных материалов приводит к «нагромождению»[284]. Это было слабо сказано. Приходилось сражаться с миллионами страниц документов.

На прежних переговорах в Лондоне стороны не определили, кого назначить ответственным за переводы. Никто не ожидал, что доказательных материалов будет так много. Лишь недавно Военное министерство США известило Джексона, что Госдепартамент не смог набрать достаточного числа квалифицированных переводчиков со знанием русского, французского и немецкого и что другим странам-союзникам придется прислать больше своих сотрудников для восполнения дефицита[285]. Теперь советские представители начали понимать, что им самим придется полностью переводить свои собственные документы на немецкий, французский и английский, а документы других стран – на русский. В самом начале партийное руководство утвердило командировку за границу лишь двум устным переводчикам, полагая, что они смогут заодно переводить и документы[286].

Вышинский осознал всю серьезность ситуации лишь 18 сентября, когда Руденко сообщил, что не может получить русского перевода первой части Обвинительного заключения. Он немедленно проинформировал партийных руководителей, что в Лондоне срочно необходимы как минимум восемь переводчиков со знанием английского, французского и немецкого, а в ходе процесса в Нюрнберге понадобятся как минимум шесть[287]. В СССР было непросто найти квалифицированных специалистов, владеющих иностранными языками, особенно после антинемецкой кампании военного времени – когда человека могли арестовать и расстрелять просто из-за того, что кто-нибудь подслушал, как тот говорит по-немецки. Еще труднее было уговорить НКВД выпустить людей со знанием иностранных языков за границу. Способность таких людей общаться с внешним миром – именно то, что требовалось для работы на международной арене, – делала их в то же самое время крайне подозрительными в глазах советского аппарата госбезопасности.

21 сентября Вышинский послал Руденко небольшую порцию захваченных немецких документов в русском переводе, в том числе важные меморандумы Альфреда Розенберга (бывшего рейхсминистра восточных оккупированных территорий) о колонизации Кавказа и подробный доклад нацистской полиции безопасности (зипо) об уничтожении евреев на территории Белоруссии, Латвии, Литвы, Эстонии и Ленинградской области с октября 1941 по январь 1942 года[288]. Эти документы, разоблачавшие нацистский план захвата «жизненного пространства» и описывавшие массовые убийства мирных жителей, были захвачены Красной армией. Вышинский пообещал присылать и другие доказательные материалы по мере их перевода на русский. Они создадут неопровержимую картину преступлений нацистов. Руденко, со своей стороны, послал Вышинскому черновик разделов Обвинительного заключения, касающихся военных преступлений и преступлений против человечности: двадцать три страницы, лишь частично переведенные на русский[289].

Политика Обвинительного заключения была политикой истории. Четыре страны-союзника понимали, что, составляя обвинения против нацистской элиты и организаций, обвинители в то же время формируют свою версию событий для будущих поколений. Советские руководители хорошо поднаторели в способности формировать свою версию истории посредством судебных процессов – но теперь в режиссерской роли выступали не они. Лишь изучив англо-американский текст раздела о «преступлениях против мира», присланный Руденко, они впервые осознали, что в Обвинительном заключении могут фигурировать ссылки на международные соглашения конца 1930-х годов – уже в виде части нарратива о возвышении нацистов и о начале войны. Именно этого всячески стремились избежать Сталин и Молотов. Что начнется в Нюрнберге, если германо-советский Пакт о ненападении 1939 года – пакт Молотова – Риббентропа – станет предметом анализа и диспутов? Все знали, что сталинское обещание нейтралитета развязало руки Гитлеру для нападения на Польшу.

Разумеется, не только СССР подписывал договоры с Гитлером. В сентябре 1938 года Франция и Британия подписали Мюнхенское соглашение, отвернувшись от Чехословакии и сдав нацистам Судетскую область с целью предотвращения войны. Но здесь имелись важные различия. В отличие от СССР Британией и Францией управляли новые лидеры, не связанные с политикой своих предшественников: Клемент Эттли и Шарль де Голль были решительными противниками политики умиротворения. Кроме того, в пакте Молотова – Риббентропа имелась солидная, скрытая от публики часть. Пакт включал в себя секретные протоколы, в соответствии с которыми Сталин и Гитлер договорились разделить между собой Восточную Европу. В 1939–1940 годах СССР захватил восточную часть Польши, балтийские государства (Латвию, Литву и Эстонию), часть Финляндии и Бессарабию. Секретные протоколы продемонстрировали бы, что это делалось с благословения Гитлера.

С учетом этих соображений первые критические замечания Москвы на раздел о преступлениях против мира, сделанные Правовым отделом НКИД, были на удивление мягкими. 20 сентября Правовой отдел известил Руденко, что в тексте есть «фактические ошибки», например позитивная характеристика Мюнхенского соглашения, якобы направленного на предотвращение войны, и утверждение, что международные обязательства царской России связывают и Советский Союз. Правовой отдел также критиковал утверждение, что осуществление нацистским руководством «тотального контроля» над экономикой Германии доказывает его злонамеренный заговор с целью установления в Германии системы тотальной власти[290]. Ведь в этом можно было усмотреть завуалированную критику СССР, где экономика тоже контролировалась государством.

Карта 3. Раздел Польши между Германией и СССР. Август – сентябрь 1939 года

Через три дня Вышинский и его комиссия, завершив анализ, послали Руденко гораздо более суровую оценку и призвали серьезно переработать текст. Вышинский требовал внести не менее пятнадцати поправок в раздел о «преступлениях против мира», в основном по части интерпретаций истории. Комиссия требовала удалить все места, где упоминалось, что Гитлер и его клика «заставили» Германию секретно перевооружиться и спланировать войны против других стран, потому что так создается впечатление, будто германское правительство не ответственно за преступления нацистов. Еще больше возражений встретило описание нацистского заговора для ведения агрессивной войны, где германо-советский Пакт о ненападении характеризовался как косвенная причина нацистского вторжения в Польшу. Вышинский приказал Руденко настаивать на переделке этих фрагментов в таком духе, чтобы Пакт ни в коем случае не интерпретировался как «трамплин для нападения на Польшу», по его выражению. Он также распорядился, чтобы Руденко прислал «окончательную редакцию этого пункта… на предварительное согласование», прежде чем подписываться под ним[291].

Эти поправки были существенны, но они не шли в сравнение с радикальной переделкой, которой Вышинский требовал подвергнуть разделы о военных преступлениях и преступлениях против человечности на Восточном фронте – советская делегация ранее составила их черновые варианты при некотором участии Тейлора. Комиссия сочла, что «вся эта часть» документа неудовлетворительна, и решила следующим самолетом отправить в Лондон новую русскую версию для перевода на английский. Этот новый текст содержал множество заимствований из отчетов Чрезвычайной государственной комиссии; в нем перечислялись многочисленные зверства нацистов в отношении мирных жителей и военнопленных во время германской оккупации СССР. В списке упоминались депортации советских граждан в Германию на принудительные работы и убийство «немцами» 925 польских офицеров в Катынском лесу под Смоленском[292].

Добавить Катынь в Обвинительное заключение было со стороны СССР смелым и, возможно, опрометчивым ходом. С самого открытия массовых захоронений в апреле 1943 года советская и немецкая стороны публично обвиняли друг друга в этом массовом убийстве. В январе 1944 года советские руководители организовали экскурсию в Катынский лес для восемнадцати западных корреспондентов и Кэтлин Гарриман (двадцатипятилетней дочери американского посла), чтобы ознакомить публику с результатами работы комиссии Бурденко[293]. После поездки в вагоне-люкс с обилием кушаний, вина, водки и сигарет корреспонденты посетили массовые захоронения и изучили предметы, якобы извлеченные из могил. Они встретились с Николаем Бурденко, Алексеем Толстым, митрополитом Николаем, советскими судмедэкспертами и некоторыми людьми, представленными как свидетели. Освещение поездки в иностранной прессе было благосклонно к Москве и вполне оправдало ее ожидания. На следующем этапе Сталин и Вышинский собирались провести процесс по Катынскому делу в контролируемой СССР Польской Республике[294]. Но теперь они решили вместо этого использовать шанс, предоставленный МВТ, и свалить это преступление на немцев, используя одну из самых публичных на тот момент сцен мира. Хотя Германия и СССР два года использовали одну цифру – 10 тысяч убитых, КРПОМ решила остановиться на более консервативной оценке в 925 тел – именно столько их значилось в отчете Бурденко[295].

Вышинский привык к советским показательным процессам и не представлял, насколько опасную игру он ведет. Он действовал, будучи уверен, что судьи из стран-союзников в Нюрнберге займутся исключительно преступлениями европейских стран Оси, и полагал, что свидетельства Чрезвычайной государственной комиссии и других официальных комиссий по военным преступлениям будут считаться неоспоримыми, а потому не станут подвергаться сомнениям. Вышинский приказал Руденко немедленно сообщать о реакции других главных обвинителей на предложенные поправки[296].

Джексон тоже остался недоволен текстом Обвинительного заключения. Пока Руденко вынужденно пребывал в Лондоне, Джексон общался в Нюрнберге с Максуэлл-Файфом и де Ментоном. 22 сентября, непосредственно перед тем, как Максуэлл-Файф на несколько дней вернулся в Лондон, Джексон вручил ему версию, радикально отличающуюся от обсуждавшейся ранее.

Без ведома других обвинителей Джексон в свои редкие свободные минуты занимался тем, что переписывал первую половину англо-американского черновика. В приливе вдохновения он вынес обвинение в заговоре в особый раздел под номером I и выстроил вокруг него вообще все дело. В новой редакции Раздела I подсудимые обвинялись в том, что они участвовали в составлении или исполнении общего плана или заговора «с целью совершения преступлений против мира, военных преступлений и преступлений против человечности, как их определяет Устав Нюрнбергского трибунала». Их объявляли «лично ответственными за их собственные действия и за все действия, совершенные любыми лицами в рамках осуществления этого плана или заговора». Согласно новой идее Джексона, преступления нацистов против мира, военные преступления и преступления против человечности (теперь вынесенные в Разделы II, III и IV) коренились в более общем заговоре. И кто бы ни представлял суду Раздел I – а Джексон намеревался взять эту роль на себя, – он также имел бы теперь возможность ссылаться на все остальные разделы[297].

Джексон внес эти изменения, как он признался в личной беседе своему помощнику Роберту Стори, с явной целью «удержать контроль над основной частью уголовного дела в американских руках». Джексон рассчитывал выстроить такой сценарий, при котором британцы, французы и советские представители документировали бы свидетельства о конкретных нацистских преступлениях (нарушениях договоров, зверствах и т. д.), а американское обвинение задавало бы общие рамки процесса[298]. Он все еще верил, что МВТ может сыграть основополагающую роль в будущем развитии международного права. Джексон признавал символическое значение суда четырех держав, но не желал доверять другим сторонам принципиальные аргументы обвинения.

Максуэлл-Файф был ошеломлен маневром Джексона, который сдвинул «преступления против мира» в Раздел II и сузил его рамки. Патрик Дин, юрисконсульт британского МИД, приехал в Нюрнберг встретиться с Джексоном. Тот настаивал, что особый раздел о заговоре принципиально важен для полной демонстрации масштаба и глубины нацистской криминальности. Британцы снова уступили американским требованиям. Максуэлл-Файф, вернувшись в Нюрнберг 27 сентября, согласился на новую структуру разделов[299].

Все это происходило, пока советские руководители в Москве изучали и комментировали те разделы Обвинительного заключения, которые Руденко послал им 18 и 21 сентября. Он лишь через несколько дней узнал о новой редакции Раздела I.

Советское руководство на удивление мало сделало для подготовки Руденко и Покровского к их заграничной командировке. Оно исходило из того, что КРПОМ сможет направлять из Москвы каждое их движение. Этого не получилось. Иванов, служивший дипломатом в советском посольстве в Берлине в 1938 и 1939 годах и знавший историю советско-германских отношений значительно лучше Руденко, был сперва удивлен, а потом встревожен его невежеством[300]. Теперь Иванов воспользовался перерывом в лондонских переговорах и послал в Москву предупреждение: пробелы в знаниях Руденко о советско-германских отношениях могут опасно ослабить советские позиции на процессе. Как он сможет противостоять тому, с чем не знаком? Иванов просил советских руководителей ознакомить Руденко с историей дипломатических интриг 1930-х годов в Европе и просветить его в отношении причин войны. Иванов предлагал снабдить Руденко «конкретными материалами из германских источников (речи Гитлера, Геббельса, Риббентропа и др. и т. д.), вскрывающими основные причины и цели нападения Германии на СССР в 1941 г.». Также следовало указать Руденко, «какой позиции придерживаться и что отвечать по вопросам, касающимся заключения пакта о ненападении и т. д. между Германией и СССР в 1939 г.». Это «и т. д.» было завуалированной ссылкой на секретные протоколы. Иванов предупреждал: если советское руководство не предпримет этих шагов, то Руденко и его помощник окажутся «беззащитными» в случае, если обвиняемые или даже британцы с американцами попытаются «фальсифицировать те или иные исторические факты»[301].

Раскрытие истины о пакте Молотова – Риббентропа особенно угрожало СССР. Ни Руденко, ни Покровский не знали о существовании секретных протоколов к пакту. Это ставило их в проигрышную позицию, потому что один из подсудимых, бывший министр иностранных дел Германии Риббентроп, был их непосредственным соавтором. Иванов советовал советским руководителям послать в Нюрнберг специалистов по истории Германии и по международным отношениям, чтобы Руденко имел на руках факты, необходимые для допроса подсудимых и оценки свидетельств. Он также рекомендовал им назначить советником Руденко в Нюрнберге опытного дипломата[302].

Это было еще не все. Иванов сообщал, что у советской делегации есть еще одна слабость: ее представители не имеют опыта работы с международными организациями. Руденко и Покровский не умели ни задавать повестки совещаний, ни ставить вопросы на обсуждение и, кажется, не понимали даже самых основ тактики переговоров, не говоря уж о тонкостях. Из-за этого они были малоспособны продвигать советские интересы[303]. Нехватка устных и письменных переводчиков обостряла эти проблемы. Переговоры в Лондоне шли на английском, и поэтому Руденко зависел от своих помощников. Елена Дмитриева плохо знала английский и немецкий и не справлялась с переводом даже малой толики материалов, выданных обвинителям западными правительствами. Иванов предупреждал: если эту проблему не решить, советское обвинение будет блуждать впотьмах в течение всего процесса; оно не сможет предвидеть и парировать ввод в оборот таких доказательств, которые могли бы увести процесс «в нежелательном направлении». Он добавлял, что некомпетентность Дмитриевой уже выставила советскую делегацию в дурном свете, потому что она часто переводила слова Руденко неправильно[304].

Иванов не преувеличивал. Американцы с трудом понимали Дмитриеву и находили ее переводческие потуги «нередко комичными». Позже Тейлор отмечал, что Дмитриева, «хотя лично довольно приятная», «совершенно не справлялась» с переводом юридических понятий. Олдерман говорил, что общаться с Руденко – все равно что говорить «через двойной матрас»[305]. Иванов умолял Вышинского немедленно послать в Лондон и Нюрнберг квалифицированных переводчиков со знанием английского, французского и немецкого. Время уходило. Пока Руденко и Покровский что-то бубнили в Лондоне, американцы отправили в Нюрнберг большую часть своих доказательных материалов, а британцы и французы послали свои делегации, чтобы присоединиться к американцам[306].

Слабости советской делегации – нехватка переводчиков, невежество Руденко и трудности в решении обеих этих проблем – проистекали из самой природы сталинской системы. Отчасти они были прямым следствием подозрительности и страха, посеянных в годы Большого террора. В 1937–1939 годах НКВД провел безжалостные чистки в Наркомате иностранных дел; около трети его сотрудников были арестованы и расстреляны, и многие должности остались вакантны[307]. Опасно было изучать иностранные языки, особенно немецкий, ведь можно было получить обвинение в работе на врага. Мало кому из советских граждан было позволено выезжать за границу до того, как война заставила Красную армию наступать на запад. Словом, очень не хватало специалистов по чужим странам и просто людей, имевших опыт пребывания за рубежом.

Сталинская паранойя и конспиративная природа советского режима тоже способствовали политике секретности. Невежество Руденко и Покровского в области советско-германских отношений было прямым следствием сталинской политики выдачи информации только в минимально необходимых дозах. Иванов, дипломат, служивший в Германии, имел уровень допуска выше, чем Руденко и Покровский, но не мог поделиться с ними своими знаниями без соответствующего разрешения. Вероятно, Сталину и Вышинскому не пришло в голову посвятить Руденко в подробности советско-германского сотрудничества. В конце концов, советские руководители привыкли использовать судебные процессы для выстраивания любых угодных им нарративов; они не ожидали, что в Обвинительном заключении будут рассматриваться события 1930-х годов. А может, они сознательно решили держать Руденко в неведении.

Предупреждения Иванова вызвали немедленную реакцию. Вышинский тут же назначил в помощь советскому обвинению в Нюрнберге Трайнина и другого специалиста по международному праву, Бориса Маньковского, а также дипломата Владимира Семёнова (который служил в Германии в 1940 и 1941 годах). Семёнов и Маньковский уже находились в Берлине и служили в Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Но быстро набрать устных и письменных переводчиков не получилось. НКВД отказался упростить необходимую для выезда за границу процедуру проверки служащих на политическую благонадежность. Тогда Вышинский и Горшенин стали искать переводчиков, уже прошедших проверку в НКВД. Они послали запрос в СВАГ, а также попросили руководителя Смерша Абакумова выделить им немецкоговорящих сотрудников, два года назад работавших на Харьковском процессе[308].

Тем временем в Нюрнберге проблема перевода приняла острейший характер. В субботу 29 сентября Джексон письмом предупредил Руденко, что нехватка переводчиков «повлечет серьезные неудобства» для всех стран-обвинителей. По словам Джексона, более 600 документов на немецком, сочтенных принципиально важными для обвинения, переведены на английский, но не на французский и не на русский, а еще 2 тысячи таких документов вообще не переведены. Американские и британские делегации стараются перевести эти материалы на английский, но не могут перевести их еще и на русский, и на французский. Джексон сослался на требование Устава МВТ, по которому все свидетельства следовало представить на английском, русском, французском и немецком, и предупредил, что если советская и французская делегации не восполнят дефицит, то большую часть собранных к тому времени свидетельств придется выкинуть[309].

На следующий день Руденко передал эту информацию Вышинскому и добавил, что советской стороне придется прислать в Нюрнберг не шесть, а двенадцать переводчиков. Он также попросил Вышинского немедленно отправить Никитченко в Лондон, а оттуда в Берлин, где должна состояться первая публичная сессия Трибунала. Он упомянул, что американский судья Фрэнсис Биддл уже вылетел в Берлин, и подчеркнул, что уложиться в сроки принципиально важно. Американцы и британцы хотят, чтобы главные обвинители и судьи собрались в Берлине не позже 8 или 10 октября. Руденко заверил Вышинского, что строго следует его приказам: он послал советские поправки западным обвинителям, и в ближайшие дни их обсудят наряду с предложениями других делегаций – как только Джексон вернется в Лондон на следующее плановое совещание Комитета главных обвинителей[310].

На тот момент Руденко все еще не знал, что Джексон полностью переписал первую часть черновика Обвинительного заключения. Не знал он и того, что Джексон решил остаться в Нюрнберге, а в Лондон вместо себя послал Олдермана. Руденко узнал о нюрнбергской дискуссии только днем 30 сентября, когда Дин привез в Лондон новые Разделы I и II[311]. Руденко был совершенно ошеломлен, когда узнал, сколько событий произошло без него. Дин сказал ему, что британская и американская делегации намерены представить новую черновую версию Разделов I и II на рассмотрение Комитета главных обвинителей. Он выдал ее советским обвинителям, чтобы у тех было время перевести ее и изучить[312]. На следующий день приехал Олдерман и привез черновик новых пунктов обвинения против нацистских организаций[313].

Сталин назначил Руденко главным обвинителем за его красноречие, а не за умение разбираться в нюансах международных отношений. Выстраивание структуры Обвинительного заключения стало борьбой за контроль над всем судом против нацистов – но Руденко не чувствовал нюансов ситуации. Он не понимал, что Джексон собирается при помощи обвинения в заговоре захватить контроль над всем процессом. Он даже не потрудился послать новые Разделы I и II в Москву. В Лондоне у Руденко все еще не было переводчиков, способных перевести на русский новые англоязычные материалы, выданные Дином (несколько десятков страниц). Скорее всего, он лишь бегло проглядел их при помощи Дмитриевой.

Поэтому Руденко оказался в слабой позиции, когда во вторник 2 октября обвинители собрались в Лондоне для окончательного утверждения текста Обвинительного заключения. Несколько дней Олдерман, Руденко, британский главный обвинитель сэр Хартли Шоукросс и заместитель французского главного обвинителя Шарль Дюбост изучали все четыре раздела. Обсуждение проходило в основном в духе согласия, несмотря на споры о некоторых поправках, предложенных советской и американской сторонами. В список обвиняемых организаций входили Имперский кабинет министров, Руководящий состав НСДАП, СА, СС, гестапо и СД (Служба безопасности). СД (функционировавшая как разведка СС и НСДАП) и гестапо фигурировали как одна организация. Американские обвинители намеревались включить в этот список Генеральный штаб и Верховное командование вермахта, а также добавить еще несколько индивидуальных подсудимых – прежде всего промышленников и генералов, содержавшихся под стражей у американцев. Олдерман добился успеха в первом (Генеральный штаб и Верховное командование были добавлены в список организаций), но потерпел неудачу во втором: список индивидуальных подсудимых не был расширен. У других делегаций имелись свои списки пожеланий, и они не хотели поддерживать требования США, если не будут учтены их собственные[314].

Кроме того, именно в ходе этих совещаний обвинители договорились применять в разделе Обвинительного заключения о военных преступлениях термин «геноцид» в смысле систематического уничтожения «национальных, расовых или религиозных групп»[315]. Рафал Лемкин, юрист из Военного министерства США и польско-еврейский беженец, ввел этот термин в своей книге 1944 года «Правление государств Оси в оккупированной Европе» и добивался, чтобы Джексон применял его к преступлениям нацистов. Лемкин составил это слово из древнегреческого γένος («народ», «племя») и латинского caedo («убиваю»). Он доказывал, что геноцид отличается от убийства тем, что нацелен на уничтожение группы «как целого»[316]. Десятилетием ранее Трайнин критиковал Лемкина, Веспасиана Пеллу и других специалистов по международному праву за отказ рассматривать проблему «военной агрессии». Эта проблема больше не была теоретической. Нацисты убили сорок девять членов семьи Лемкина. После войны он стал одержим введением новых законов для защиты человечества. До сих пор советская сторона не обращала внимания на новый термин Лемкина. Только после Нюрнбергского процесса, когда зашла речь о правах человека и об организации постоянного международного уголовного суда, Москва увидела в этой концепции политическое оружие, которое могло потенциально угрожать и Советскому Союзу[317].

Многие советские поправки к Обвинительному заключению были приняты без особых споров. Формулировки о принуждении нацистами граждан Германии к действию были исключены, добавлены подробности о преступлениях нацистов против советских мирных жителей, в том числе раздел о депортациях и рабском труде. Однако западные обвинители выступили против двух советских поправок. Во-первых, советские представители хотели добавить раздел, где в числе прочего упоминались Латвия, Эстония и Литва как части Советского Союза. Американские и британские обвинители отвергли это с порога: их правительства не признавали советскую аннексию этих государств. Руденко заявил, что для изменения формулировки ему придется лететь в Москву и консультироваться со Сталиным, а это займет две недели. «Мысль о задержке заставила наших британских братьев нервничать», – отметил Джексон в дневнике. Он проконсультировался с Госдепартаментом, и тот заверил, что подписание Обвинительного заключения не будет означать, «что мы признали присоединение этих территорий к России»[318].

Второй спорной поправкой было включение катынских убийств в список нацистских военных преступлений. Джексон, Максуэлл-Файф и де Ментон (и весь остальной мир) несколько лет наблюдали, как советская и немецкая стороны обвиняют друг друга в этих убийствах. Они просили Руденко исключить Катынь из обвинения по правовым и прагматическим соображениям. Джексон утверждал, что ни один свидетель «не отвечает высоким требованиям уголовного процесса по части достоверности показаний»[319]. Все западные обвинители тревожились: какова бы ни была истина, включение Катыни в Обвинительное заключение позволит немецкой защите переложить вину на СССР, обвинив в военном преступлении одну из стран-обвинителей[320]. Руденко отказался уступать. Он имел приказ из Москвы; его руки были связаны.

5 октября Кремль наконец отправил в Нюрнберг небольшую группу следователей. Ее возглавлял Георгий Николаевич Александров, специалист по сталинской технологии фабрикации уголовных дел, сделавший карьеру в Прокуратуре СССР в Москве. Джексон, который до того неделями жаловался, что другие главные обвинители до сих пор не укомплектовали свои штаты в Нюрнберге, отметил в дневнике, что русские по приезде «были поражены количеством документальных доказательств». Александров и его сотрудники рассчитывали в первый же вечер просмотреть все необходимые документы, а наутро допросить подсудимых в нюрнбергской тюрьме. Их ждала комната, загроможденная огромными стопками документов. Их обилие, а также американские ограничения доступа к заключенным не дали осуществиться планам[321].

Следующие несколько дней Александров и его сотрудники занимались сортировкой документов и в то же время писали запросы на разрешение начать работу в нюрнбергской тюрьме[322]. Вскоре они вышли на связь с Москвой и вновь напомнили, что им срочно необходимы сотрудники, владеющие немецким, и пожаловались, что люди Джексона не дают им допрашивать подсудимых и свидетелей, а требуют подавать вопросы через одного из американских следователей и ждать письменных ответов[323].

Ил. 12. Комната документов в Нюрнберге с ее шаткими стопками документальных свидетельств. Ноябрь 1945 года. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено Национальной администрацией архивов и записей, Колледж-Парк

Вышинский в ответ на жалобу Александрова снова попросил СВАГ помочь советским следователям в Нюрнберге и одолжить им устного переводчика. Он также пытался наладить надежные линии связи на местах: попросил СВАГ договориться с американцами о беспрепятственном проезде советских курьеров между Берлином и Нюрнбергом (через американскую зону) и поинтересовался, можно ли будет провести прямую телефонную линию между Нюрнбергом и Москвой. Вышинский также попросил СВАГ заняться проблемой жилья. Американцы выделили советской группе жилой дом на окраине города (на Айхендорфштрассе), где могла разместиться большая часть из примерно двенадцати сотрудников. Но советские руководители в Москве начали понимать, насколько трудоемким будет судопроизводство – и насколько непохожим на привычные им процессы с быстрыми и заранее предрешенными обвинительными приговорами. Требовалось больше юристов и вспомогательного персонала. Теперь нужно было искать жилье для примерно ста человек[324].

Хотя Сталин и согласился с американским выбором Нюрнберга как места для МВТ, Берлин оставался в советском воображении важным символом победы. Там разыгралась последняя битва войны, там немцы сдались войскам маршала Георгия Жукова. Это была бывшая столица Третьего рейха. Теперь, находясь под оккупацией четырех держав, но физически внутри советской зоны, Берлин был местоположением штаб-квартиры Союзнического контрольного совета (оккупационного правительства Германии, учрежденного в августе) и СВАГ.

Первая сессия МВТ должна была состояться в Берлине – там должны были вручить судьям Обвинительное заключение. Обвинители договорились в преддверии этой сессии встретиться 6 октября в бывшем Народном дворце юстиции в Берлине и поставить подписи под этим важнейшим документом. Эту дату назначили еще до того, как Джексон всех удивил его переделкой. За неделю напряженных дискуссий в Лондоне родился шестидесятипятистраничный документ, с которым более или менее согласились все обвинители. Но Руденко все еще не мог тщательно изучить новый Раздел I и полный текст как единое целое, не говоря уже о том, чтобы отослать актуальную редакцию в Москву, а его сотрудники не закончили перевод документа на русский.

Ил. 13. Аэрофотография Дворца юстиции (в центре) и нюрнбергской тюрьмы с четырьмя крыльями (непосредственно за ним). Ноябрь 1945 года. Подсудимые размещались в крайнем правом крыле, свидетели – в левом, остальные заключенные – в двух центральных. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Национальной администрацией архивов и записей, Колледж-Парк

Не очень понятно, что конкретно делал Руденко в Берлине, – в основном потому, что впоследствии он старался скрыть от Москвы свои ошибки. Он явился на запланированную встречу 6 октября, но внезапно заявил, что отпечатанный экземпляр Обвинительного заключения содержит ошибки и их нужно исправить, прежде чем подавать в Трибунал. От Руденко потребовали объяснений, но он отказался их дать[325]. Это была увертка с целью задержать ход процесса. Руденко имел все основания желать отсрочки. Он не должен был ничего подписывать без эксплицитного разрешения Москвы – а эта редакция Обвинительного заключения сильно отличалась от той, что изучали советские руководители несколько недель назад. КРПОМ даже не знала о существовании новой редакции Раздела I.

Западные обвинители надавили на Руденко, чтобы он подписал англоязычную версию документа. Как писал в мемуарах Максуэлл-Файф, они говорили «дружелюбно, приветливо и рассудительно»[326]. Они заверили Руденко, что поправки можно будет внести потом и что его подпись можно будет аннулировать, если окажется, что английский и русский тексты значительно различаются. Они также предупредили, что, если он не согласится, Советский Союз будет нести ответственность за задержку начала Нюрнбергского процесса[327].

Руденко знал, что выбора у него нет. Ему не хватало времени объяснить ситуацию Москве и ждать инструкций. И что скажет Вышинский, когда узнает, что Руденко беспечно забыл выслать в Москву исправленную редакцию? У Сталина людей расстреливали и за меньшие проступки. В тот день Руденко положился на удачу и вместе с западными коллегами подписал англоязычный документ с оговоркой, что в нем «возможны исправления незначительных ошибок» и «согласование» со все еще незавершенными переводами на французский и русский[328]. Обвинители запланировали на следующей неделе представить Обвинительное заключение в Трибунал и опубликовать в прессе.

Руденко действовал без разрешения Москвы – и немедленно запаниковал. Тем же вечером он вылетел из Берлина в Лондон, не назначив никого заместителем. Тейлор позже вспоминал, что этот отъезд без предупреждения всех застал врасплох и «во многом послужил причиной задержек и неразберихи в следующие десять дней»[329]. Поздно ночью Руденко послал Вышинскому телеграмму из Лондона, где пообещал прислать русский перевод новой редакции Обвинительного заключения в понедельник 8 октября и сообщил, что подписание документа состоится в Берлине. Руденко ни словом не упомянул, что уже подписал этот документ[330]. Затем он замолчал и ничего не писал в Москву до 10 октября. Чем он занимался в это время в Лондоне – загадка. Гулял по улицам и взвешивал варианты действий? Изыскивал способы получить полный перевод Обвинительного заключения на русский? Или заперся в номере отеля, парализованный страхом?

Пока Руденко был недоступен, британские и американские обвинители пытались двигаться дальше. Они добивались встречи в Берлине с судьями, чтобы выработать положения о порядке подачи Обвинительного заключения в Трибунал. 7 октября британские официальные лица сообщили советскому правительству, что британские и американские судьи утром этого дня прибыли в Берлин, и просили, чтобы советские судьи приехали 9 октября. Они также выразили надежду, что в этот же день советская сторона отправит в Нюрнберг подсудимых Эриха Редера и Ханса Фриче, которые содержались в берлинской тюрьме[331].

События развивались гораздо быстрее, чем ожидали советские руководители. До получения записки Руденко они планировали послать Никитченко в Берлин 19 октября. Но они слабо влияли на ситуацию. Несомненно, именно в это время Вышинский узнал, что Руденко в Берлине подписал Обвинительное заключение. Советское руководство немедленно отправило в Берлин для оценки ситуации Никитченко, Трайнина и судью-заместителя Александра Волчкова. Волчков во время войны служил военным юристом, а до того – советским дипломатом в Лондоне и потому прилично знал английский[332].

В это время и Джексон, и Вышинский задавались одним и тем же вопросом: где Руденко? Джексон отметил в дневнике 9 октября, что всю середину дня он «пытался узнать, что случилось с русской делегацией»[333]. Вышинский впоследствии писал в отчете, что несколько дней подряд «никаких сообщений от т. Руденко не поступало»[334]. 10 октября Руденко наконец послал из Лондона в Москву телеграмму и известил НКИД, что Обвинительное заключение было подписано в Берлине 10 октября и будет опубликовано в международной прессе в пятницу 12 октября. Он добавил, что его подадут в Трибунал в пятницу 19 октября (хотя явно знал, что американцы и британцы собираются сделать это раньше)[335].

В тот же день, 10 октября, судьи собрались в Берлине на закрытое совещание. У Никитченко спросили, что случилось с Руденко. Он сказал коллегам, что не знает, когда появится главный советский обвинитель[336]. Тем временем западные обвинители настойчиво добивались созыва первой публичной сессии Трибунала. Никитченко протестовал: такое мероприятие не может состояться без Руденко[337]. Тем вечером Никитченко и Трайнин предупредили Вышинского, что в Берлине все может начаться и без участия советской стороны. Британцы и американцы при поддержке французов снова и снова поднимали вопрос о том, чтобы представить Обвинительное заключение в Трибунал. Несмотря на советские возражения, на следующий день назначили встречу обвинителей и подписание русского и французского переводов и второй английской копии этого документа[338]. Русский перевод все еще не был готов[339].

Никитченко и Трайнин также сообщили Вышинскому, что только что говорили по телефону с Руденко, который находился в Лондоне, и настоятельно просили его как можно скорее приехать в Берлин. Руденко заверил их, что скоро приедет, и пообещал тем же вечером выслать самолетом из Лондона в Москву русский перевод Обвинительного заключения. Никитченко и Трайнин явно сомневались: они сообщили Вышинскому, что тоже пошлют ему английский оригинал и русский перевод. Они предупредили, что их перевод может оказаться «не вполне удовлетворительным», потому что времени хватило только быстро пробежаться по тексту, и в конце письма снова попросили Москву прислать в Германию переводчиков[340].

К тому моменту, похоже, Руденко ждали все в Берлине. Тейлор назвал четверг 11 октября «Днем Ожидания Руденко». Узнав из Лондона, что Руденко прилетит в середине дня, Максуэлл-Файф и один из помощников Джексона отправились в аэропорт встретить его и добиться от него согласия на немедленное собрание Комитета главных обвинителей. В полчетвертого Руденко наконец появился. Обвинители собрались вечером того же дня. Руденко горячо согласился с остальными, что нужно как можно быстрее представить Обвинительное заключение в Трибунал, и объявил, что проверка русского перевода и его сверка с английским оригиналом займет еще два дня[341].

Неизвестно, что конкретно Никитченко и Трайнин сказали Руденко по телефону. Но ясно, что они составили план: с этого момента действиями Руденко руководила вся советская делегация. Изрядно поворчав, остальные союзные обвинители согласились назначить понедельник 15 октября окончательным крайним сроком для подачи Обвинительного заключения[342].

Вечером 11 октября советский дипломат Семёнов сообщил Вышинскому, что Руденко уговорил остальных обвинителей на отсрочку и что в дальнейшем ничего не будет делаться без одобрения Москвы[343]. Но на следующее утро Руденко послал Вышинскому телеграмму, из которой следовало, что все по-прежнему идет своим чередом. Обвинители решили подать Обвинительное заключение в Трибунал утром 15 октября и опубликовать тем же вечером[344].

Днем 12 октября Вышинский наконец получил копию Обвинительного заключения, присланную Никитченко и Трайниным из Берлина. Копия, которую обещал Руденко, так и не пришла[345]. Позже в тот же день Вышинский телеграммой проинформировал Руденко, что КРПОМ пришлет ему ряд серьезных поправок. Он постарается прислать все поправки к воскресенью 14 октября, но они могут запоздать. Руденко ни при каких обстоятельствах не должен подписывать окончательный документ, пока не получит одобрение Москвы[346].

Жизнь в Берлине не остановилась, пока все ждали Руденко. Судьи принимали решения, которые должны были повлиять на организацию процесса. Например, 10 сентября они подняли вопрос о форме одежды. Французский судья Анри Доннедье де Вабр, шестидесятипятилетний профессор уголовного права из Сорбонны, настаивал на черных мантиях, соответствующих достоинству Трибунала. Никитченко возразил, назвав такое облачение «средневековым». В духе компромисса сошлись на том, чтобы каждый судья одевался так, как сочтет нужным. Это позволило советским судьям носить их военную форму[347].

Другие вопросы вызывали больше споров. 11 октября трое судей, представлявших западные страны-союзники, согласились, несмотря на возражения Никитченко, что председатель Трибунала не будет ротироваться в ходе процессов в Нюрнберге. Через несколько дней судьи выбрали председателем Трибунала британского судью сэра Джеффри Лоуренса. Лоуренс, судья Высокого суда, был известен своей невозмутимостью и прямолинейностью. Этой должности домогался Биддл, который еще в январе 1945 года выступил соавтором оригинального американского проекта международного трибунала. Джексон уговорил Биддла поддержать Лоуренса, потому что иначе бы создалось впечатление, что американцы, которые играли роль хозяев и доставили в суд большинство подсудимых, верховодят всем. Джексон объяснил свою мысль в письме президенту Трумэну: если американский судья будет возглавлять Трибунал и что-нибудь не заладится, «вся ненависть и все обвинения обрушатся на Соединенные Штаты»[348]. Никитченко также согласился с кандидатурой Лоуренса, в основном потому что его самого выбрали председателем Трибунала на время публичных сессий в Берлине[349].

Тем временем в Москве Вышинский сосредоточил внимание на Обвинительном заключении, хорошо понимая, что надвигается крайний срок 15 октября. Утром в субботу 13 октября он разослал русскоязычные экземпляры (основанные на небрежном переводе, который прислали ему Никитченко и Трайнин) Горшенину, Кобулову и другим членам КРПОМ. Он объяснил, что перевод закончили только вчера, и попросил коллег прислать свои замечания к середине дня[350].

Ситуацию для советской стороны осложняло еще и то, что 9 октября Сталин уехал из Москвы на свою дачу в Сочи. Это был первый отпуск Сталина за девять лет. Он был заметно утомлен, и ходили слухи, что он серьезно болен. В «Чикаго трибюн», «Ньюсуик» и других изданиях сообщалось (без надежных подтверждений), что несколько месяцев назад во время Потсдамской конференции Сталин перенес два сердечных приступа[351]. Молотов и Берия держали Сталина в курсе международных событий и получали от него указания, но линии связи между советскими руководителями работали хуже обычного[352].

Замечания к Обвинительному заключению поступили днем 13 октября. Многие из них были незначительны – времени для детального разбора не хватало. Богоявленский и Кудрявцев (из Чрезвычайной государственной комиссии) написали, что, поскольку «сейчас нецелесообразно вносить конструктивные изменения», они посылают «небольшие замечания». В большинстве их основное внимание уделялось интерпретации исторических событий. Например, авторы хотели ясного указания на то, что еврейское гетто во Львове (а эта часть Польши побывала и под советской, и под немецкой оккупацией) было «создано немцами». Но одна из поправок была весьма существенной. Богоявленский и Кудрявцев переписали фрагмент о Катыни, указав, что немцы расстреляли 11 тысяч польских офицеров. Эта цифра была гораздо ближе к той, на которую ссылались все[353].

Многие замечания Горшенина были нацелены на выстраивание прямолинейного сюжета о причинах и ходе войны. Он хотел, чтобы в Обвинительном заключении эксплицитно говорилось о принудительном присоединении Австрии к Германии – вопреки заявлениям немцев, что аншлюс был актом национального самоопределения. Он также хотел пояснить, что евреи были истреблены на «значительной части» Европы, а не на всем континенте, потому что Советский Союз – «часть Европы», а еврейское население территорий, не попавших под немецкую оккупацию, выжило. Горшенин повторил главные положения, высказанные ранее НКИД и КРПОМ, и пояснил, что необходимо описать, как изменила судьбу Чехословакии встреча между британским премьер-министром Невиллом Чемберленом, французским премьер-министром Эдуаром Даладье и Гитлером в Мюнхене в 1938 году. Описание советско-германского Пакта о ненападении, по его мнению, недостаточно подчеркивало предательство немцев. Он хотел, чтобы в документе было прописано, что немецкие руководители заключили этот пакт с явным намерением спланировать под его прикрытием внезапное нападение[354].

Горшенин предлагал и другие правки, нацеленные на подстройку этого документа под советские ценности. Например, он критиковал один абзац в написанном американцами разделе о заговоре, где нацисты осуждались за попытку покончить с влиянием церкви на немецкий народ. СССР и сам был атеистическим государством, и только во время войны Сталин улучшил отношения с Русской православной церковью, чтобы мобилизовать весь советский народ на защиту родной страны. Горшенин переписал этот абзац, подчеркнув, что нацистские вожди уничтожали религиозные организации с явной целью заменить их фашистскими институтами и фашистской доктриной[355].

Горшенин особенно критиковал текст Обвинительного заключения за то, что в нем преуменьшалось участие СССР в войне и недооценивались его потери. Он знал, что это непосредственно повлияет и на взыскание репараций, и на историческую память. Почему лишь частично учтен материальный ущерб, который нацисты нанесли земельным угодьям, предприятиям и организациям СССР? Почему приведен лишь сокращенный список мест, где немецкие захватчики совершали массовые зверства? Горшенин хотел, чтобы в документе явно указывалось, что нацисты планировали массовое уничтожение не только «евреев, поляков и цыган» Советского Союза, но также и русских. Горшенин также просил Вышинского проверить все численные данные – в особенности касательно Катыни[356].

Тем вечером Вышинский изучил рекомендованные поправки и утвердил их все, за одним небольшим исключением. В списке народов, которые нацисты планировали уничтожить, он зачеркнул «русские» и вписал «славяне», к которым относятся также украинцы и белорусы. Он также утвердил поправку о Катыни. Затем он отослал Обвинительное заключение с поправками «четверке Политбюро»[357].

Молотов и Маленков ответили, добавив еще несколько поправок. Вышинский внес их на следующий день, 14 октября, всего за день до крайнего срока. Две их поправки были особенно примечательны. Во-первых, оба руководителя не согласились с горшенинской характеристикой советско-германского Пакта о ненападении. Они хотели, чтобы в Обвинительном заключении указывалось, что «вопреки» заключению пакта в августе 1939 года нацистские вожди начали подготовку к вторжению в СССР уже в конце 1940 года. Тем самым обвинение немцев в вероломстве смягчалось: уже не утверждалось, что нацистские вожди подписали пакт с намерением напасть врасплох. Тем самым Сталин и Молотов уже не выглядели одураченными Гитлером. Во-вторых, Молотов и Маленков посоветовали удалить прилагательное «тоталитарный», которым американцы в Разделе I определяли нацистскую политику. К тому моменту американские и британские политики использовали этот термин в международной печати, предупреждая об угрозе коммунизма и социализма[358]. Вышинский внес поправки и вернул документ Молотову на утверждение[359].

Никитченко и Руденко ждали финальных директив из Кремля. Когда стало казаться, что ответа не будет, они прибегли к тактике проволочек. Днем 14 октября Никитченко сообщил другим судьям, что ему якобы только что сказали, что Обвинительное заключение не готово для оглашения. Возможно, первое публичное заседание Трибунала в Берлине придется отложить[360]. Затем в тот же день Руденко, который уже знал (вероятно, от Горшенина) о некоторых московских поправках, сказал другим обвинителям, что обнаружил множество ошибок в англоязычных текстах разделов о «военных преступлениях» и «преступлениях против человечности», когда сравнил их с русским переводом. Он тоже требовал отложить заседание[361].

Джексон, который к тому времени вернулся в Нюрнберг, в тот же день узнал от одного из своих помощников Фрэнсиса Ши, что Руденко требует внести новую серию поправок, прежде чем обвинители передадут судьям Обвинительное заключение, и что русский текст будет закончен только к четвергу. Это была последняя капля. Джексон вышел из себя и приказал Ши «ускорить дело»: согласятся ли британцы и французы обнародовать Обвинительное заключение без участия советской стороны? Джексон отмел как «тривиальные» поправки, о которых говорил Руденко: по его мнению, они в основном касались тонкостей перевода или уточняли количество людей, убитых в разных местах[362]. Но, как впоследствии вспоминал Тейлор, поправка с упоминанием «убийств в Катынском лесу, уже тогда вызывавших споры», была не так уж и тривиальна[363].

Тем вечером судьи вызвали обвинителей на частную встречу. Руденко сказал, что, «к его великому сожалению», русский текст Обвинительного заключения «очень плохо составлен» и открытие Трибунала необходимо отложить. Он добавил, что его помощники обнаружили несколько серьезных ошибок в английском оригинале. Его попросили привести конкретный пример, и Руденко указал на катынский эпизод: «весь мир» знает, что там убили 11 тысяч человек, а не 925. По его словам, потребуется «два или три дня», чтобы его коллеги в Лондоне и Москве проверили еще несколько цифр, за это время также удастся окончательно отредактировать русский текст и сверить его с английским оригиналом. Отбившись от многочисленных вопросов западных судей, Руденко понял, что они не хотят откладывать открытие Трибунала, и резко напомнил всем, что он может при желании аннулировать свою подпись под английским текстом. Руденко заверил коллег, что не склонен к такому решению. Но выбора у него нет. Если Трибунал откроется в назначенное время, ему придется публично отказаться представить русский перевод Обвинительного заключения. «Иного выхода у меня не будет», – заявил он[364].

Судьи посовещались и попросили обвинителей выйти, но не покидать здание – возможно, они опасались, как бы Руденко опять не исчез. Лоуренс предложил провести первую публичную сессию Трибунала завтра, по плану, и позволить Руденко вставить правильные цифры в английский текст, а русский перевод принять позже. Биддл согласился и указал, что любая задержка «глубоко потрясет всех, кто рассчитывает на скорый суд» и будет негативно освещена в прессе. Тогда Никитченко выступил с эмоциональной речью. Продолжение работы без полного русского текста «нарушит интересы» Советского Союза, страны, «больше всех пострадавшей от войны с Германией». Но мало того: обнародование советских возражений против Обвинительного заключения дискредитирует Трибунал в целом[365]. Это был явный шантаж – и он сработал. Западные судьи попросили Никитченко и Волчкова выйти и, посовещавшись приватно, в конце концов договорились отложить первую публичную сессию Трибунала на три дня – на четверг 18 октября. Около полуночи обвинители узнали, что судьи согласились на отсрочку[366].

Все знали, что Руденко и Никитченко действуют по прямым указаниям из Москвы. Тейлор впоследствии рассуждал, что главной проблемой было, по его выражению, «нежелание» Кремля проводить первую публичную сессию Трибунала, не подав полный русский текст Обвинительного заключения наряду с французским и английским[367]. Но для Москвы был важен не только перевод. КРПОМ все еще составляла окончательный список поправок к этому документу.

Вместе с тем советские руководители пытались установить, что произошло в Берлине ранее в этот месяц. 16 октября Руденко послал Молотову телеграмму со своей версией событий. Он сознался, что подписал Обвинительное заключение 6 октября, но объяснил, что сделал это только благодаря заверениям британцев, что он сможет потом внести поправки или при необходимости аннулировать свою подпись. Он ничего не сказал о том, зачем уехал из Берлина и чего пытался добиться в Лондоне[368].

Неизвестно, поверили ли советские руководители объяснению Руденко, но необходимую отсрочку для подготовки поправок они получили. Однако было непохоже, что западные обвинители согласятся на существенные изменения в тексте, когда все уже зашло так далеко. 15 октября Вышинский, Молотов и Маленков составили для Руденко стратегию ведения переговоров с другими главными обвинителями и послали этот документ на согласование Берии и Микояну. План был таков: Руденко предложит настоящие советские поправки наряду с фальшивыми поправками, которые послужат ему разменной монетой в торге. Эти фальшивые поправки не имели значения для советской стороны; например, одна из них требовала привести больше фактов нападений немцев на британских мирных жителей[369].

Советские руководители в своем меморандуме сформулировали три настоящие поправки. Две из них отражали их озабоченность формулировками, связанными с Мюнхенским сговором и советско-германским Пактом о ненападении. Согласно меморандуму, вопрос о франко-британской политике умиротворения был обойден в Обвинительном заключении следующим образом: утверждалось, будто Германия вынудила Чехословакию вручить «свою судьбу и судьбу своего народа» в руки «фюрера и рейхсканцлера», не попытавшись разрешить «диспут» между ними мирным путем. Руденко должен был настаивать на более точном историческом экскурсе, где было бы ясно указано, что Германия захватила сначала Судетскую область, а затем всю Чехословакию силой без причины или провокации[370].

Далее в меморандуме говорилось, что Пакт о ненападении описан в Обвинительном заключении со множеством ошибок. Советские руководители полностью переписали этот фрагмент, перенеся упор с факта подписания пакта в 1939 году на его нарушение нацистами и вторжение в СССР два года спустя. В исправленной редакции подчеркивался заранее спланированный характер нацистского нападения и порабощения советского народа; упоминалось «физическое истребление взрослого населения, женщин, стариков и детей, особенно русских, белорусов, украинцев и повсеместное истребление евреев». Утверждалось, что немецкие войска совершали эти преступления по прямым приказам нацистского правительства и Верховного командования армии. В меморандуме подчеркивалось, что эта поправка «имеет для нас наиболее важное значение» и что Руденко откажется подписать Обвинительное заключение, если другие обвинители ее отвергнут[371].

Третья настоящая советская поправка касалась внутренней политики Германии – по крайней мере, с виду. Она относилась к тому фрагменту нового Раздела I, где создание однопартийного режима описывалось как преступление. Здесь опять-таки обвинение целило слишком близко: Советский Союз тоже был однопартийным государством. В меморандуме призывали вычеркнуть этот фрагмент или переформулировать так, чтобы подчеркнуть криминальную, а не политическую сущность НСДАП. Наконец, в меморандуме перечислялись мелкие поправки к русскому переводу документа. Большинство их касались выбора слов – например, слово «вождь» применительно к Гитлеру требовалось заменить на «фюрер». Вождем по-русски обычно называли Сталина[372].

В середине дня 16 октября «четверка Политбюро» наконец отослала Сталину полный текст Обвинительного заключения и черновик своего меморандума для Руденко. Сталин в Сочи в тот же день изучил эти материалы. Он решил перенести основное внимание советских представителей на самую важную поправку: переписывание абзаца о Пакте о ненападении. Сталин не тронул фальшивые поправки, но прошелся карандашом по остальной части меморандума. Он зачеркнул поправку об однопартийном государстве и изменил инструкции для Руденко касательно поправки о Мюнхенском сговоре. Теперь Руденко должен был уступить в случае, если встретит «серьезное сопротивление» советским поправкам. В конечном счете не подлежал уступкам только пункт о Пакте о ненападении. Но и здесь Сталин смягчил инструкции для Руденко. Ни при каких обстоятельствах тот не должен был отказываться подписывать документ. Если другие обвинители станут возражать против советских поправок, Руденко должен будет затянуть время и немедленно проконсультироваться с Москвой[373]. Сталин преследовал две главные цели. Он хотел, чтобы пакт, подписанный им с Гитлером, был освещен под нужным советскому вождю углом. И он хотел, чтобы Нюрнбергский процесс продолжался с участием Советского Союза.

Получив одобрение Сталина, «четверка Политбюро» той же ночью переслала эти директивы Руденко и поручила представить советские поправки западным обвинителям на следующий день, 17 октября. Ему послали также секретную телеграмму, где подчеркнули то, что должно было быть для него очевидным: единственной «реальной» поправкой была та, что касалась Пакта о ненападении[374]. После всех событий последних недель советские руководители не хотели рисковать малейшей возможностью недопонимания. Они явно не верили в способность Руденко читать между строк.

На следующее утро, следуя указаниям, Руденко представил советские поправки. Тейлор позже вспоминал, что тот нехарактерным образом «вышел из области своих первоочередных интересов» и предложил британцам расширить их пункты обвинения, добавив больше немецких военных преступлений, например бомбардировки Англии. Эту поправку не приняли. Британские обвинители видели в окно изрытые воронками улицы и сровненные с землей здания Берлина и понимали, что им нелегко будет настаивать на незаконности воздушных бомбардировок[375]. Советские руководители не имели ничего против отклонения этой и других разменных поправок. Их план сработал великолепно. Руденко успешно продавил поправку о советско-германском Пакте о ненападении. Советская формулировка была принята почти дословно. (Опубликованная версия только в одном, но примечательном пункте отличалась от предложенной Сталиным: в ней говорилось об «уничтожении белорусов и украинцев и истреблении евреев», но было исключено специальное упоминание русских[376].)

С другой стороны, советская версия раздела о Мюнхенском сговоре была отвергнута. Пришли к компромиссу: в окончательной версии документа проводилась связь между Мюнхенским сговором и захватом нацистами Чехословакии, но вина с западных держав снималась ссылкой на то, что нацисты действовали вопреки договоренностям[377]. В конце концов обвинители предпочли осторожный подход к проблеме «политики умиротворения».

Советская сторона предпочла бы и более радикальные поправки, но ее переговорная позиция не была сильна. Ее ослабляли англо-американский альянс (крепкий как никогда при Трумэне), различные ошибки Руденко и нехватка переводчиков. Американцы назначили даты, навязали остальным обвинителям свой темп и оформили Обвинительное заключение таким образом, что застигли врасплох остальных представителей – особенно советских. В окончательной редакции сохранились многие американские риторические обороты, в частности обвинение нацистских руководителей в том, что они добивались и добились «тоталитарного контроля» над Германией. Важнее всего было то, что новая редакция Раздела I дала Джексону и его сотрудникам инструмент для оказания значительного влияния на весь ход процесса. Преступления нацистов против мира, военные преступления и преступления против человечности, по утверждению Джексона, коренились в нацистском заговоре[378].

Учитывая все противостоящие силы, миссия Руденко оказалась относительно успешной. Советская сторона добилась наиболее желанных ей поправок, и не только тех, что касались советско-германского Пакта о ненападении. В окончательную редакцию Обвинительного заключения вошли важнейшие для СССР поправки – упоминания Латвийской, Литовской и Эстонской советских республик и обвинение немцев в убийстве 11 тысяч поляков в Катыни[379]. Западные обвинители присоединились к советской лжи – даже если еще не понимали этого.

Утром 18 октября МВТ наконец собрался на свою первую публичную сессию в огромном роскошном зале бывшего Народного дворца юстиции в Берлине. Никитченко председательствовал; представители четырех стран-обвинителей выступили с краткими речами и представили Трибуналу свои экземпляры Обвинительного заключения[380]. Вся церемония заняла меньше часа. Позже в тот же день советские власти вручили Обвинительное заключение двоим подсудимым, находившимся у них под стражей в Берлине, – Редеру и Фриче. Затем Никитченко и другие судьи, а с ними и многие из обвинителей вылетели в Нюрнберг. 19 октября судьи провели в Нюрнберге неофициальное заседание, а британский майор Эри Нив вручил Обвинительное заключение двадцати подсудимым, которые уже сидели в нюрнбергской тюрьме. Эта роль подходила Ниву, который ранее прославился рискованным побегом из замка Кольдиц – лагеря для военнопленных в Саксонии[381].

Недолго посовещавшись, судьи назначили открытие Нюрнбергского процесса на 20 ноября. Затем они договорились вновь собраться в Нюрнберге 29 октября, чтобы обсудить ходатайства защиты и правила Трибунала, и разъехались[382]. Советские руководители в Москве подводили итог произошедшему в последние месяцы и обсуждали свои следующие шаги. Октябрьский обратный отсчет оказался лишь предзнаменованием того, что ожидало советскую сторону. В последующие четыре недели развернется бешеная гонка… к стартовой черте.

Нюрнбергский процесс должен был начаться 20 ноября, и теперь Никитченко окончательно понял, что задача перед советской делегацией стоит непосильная. За эти четыре недели нужно было сделать гораздо больше, чем позволяли ее возможности. И это была не единственная проблема. Никитченко понял и то, что западные судьи представляют себе будущий процесс совершенно не таким, к каким он привык. В советской судебной системе обвинительный приговор обычно был гарантирован; обвинители, судьи, следователи и адвокаты нередко совместно работали на общую и заранее обговоренную цель. В Нюрнберге все было совершенно иначе.

Никитченко посетил Нюрнберг вместе с западными судьями 18 и 19 октября, и эта поездка только усилила его тревогу. 22 октября, вскоре после возвращения в Берлин, он в телеграмме поделился своими мыслями с Вышинским, сообщив, что американцы планируют держать всех подсудимых под своей собственной, и больше ничьей, охраной в нюрнбергской тюрьме. Это означало, что двое подсудимых, доставленных в Нюрнберг советской стороной, – Редер и Фриче – будут находиться во власти американцев. В то же время американцы ожидают, что все страны-обвинители сами обеспечат себя письменными и устными переводчиками. Это было непросто для советских властей, которые расстреляли по подозрению в шпионаже многих своих немецкоязычных подданных. Недавно советская сторона командировала в Нюрнберг несколько переводчиков, но мало кто из них мог правильно переводить с устного английского, французского или немецкого языка на русский или наоборот. Если Москва не решит эту проблему – и как можно быстрее, – то советская делегация столкнется с серьезными затруднениями. Телеграмма Никитченко была передана вверх по инстанциям Сталину[383].

Ил. 14. Четверо судей и их заместители ненадолго встретились в Нюрнберге 19 октября 1945 года. Слева направо: британский судья-заместитель Норман Биркетт, британский судья (и председатель Трибунала) Джеффри Лоуренс, советский судья-заместитель Александр Волчков, советский судья Иона Никитченко, американский судья-заместитель Джон Паркер, американский судья Фрэнсис Биддл, французский судья-заместитель Робер Фалько, французский судья Анри Доннедье де Вабр. Никитченко и Фалько участвовали в прениях Лондонской конференции до того, как пересели в судейские кресла. Источник: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 10140. Оп. 2. Д. 152. Л. 1. Фотограф: Виктор Тёмин

Советское руководство уже знало от Вышинского, что требуются переводчики, и завершало отбор персонала всех категорий для командировки в Нюрнберг. 20 октября Сталин лично утвердил список из двадцати четырех корреспондентов для освещения процесса. В список вошли писатели и художники, поднимавшие дух советского народа во время войны, – в частности, прозаик и журналист Илья Эренбург, драматург Всеволод Вишневский и политический карикатурист Борис Ефимов. Вошли в список и специальные корреспонденты ТАСС, такие как фотограф Евгений Халдей, который прошел с Красной армией до самой Германии и документировал битву за Берлин[384]. Они были не просто писателями и художниками; они были совестью Советского Союза.

Несмотря на прямое участие Сталина, на процесс формирования советской делегации повлияли распри внутри советского правительства. Журналистский корпус не стал исключением. ТАСС не был единственным советским агентством новостей; заместитель наркома иностранных дел Соломон Лозовский рассчитывал, что освещением МВТ будет заниматься и Советское информбюро, которое он курировал и которое вело международную информационную кампанию СССР во время войны. 22 октября он попросил руководителей партии утвердить командировку в Нюрнберг как минимум пяти корреспондентам Совинформбюро для написания статей и размещения советских материалов в иностранной прессе. Были утверждены только два кандидата (писатель Михаил Долгополов и фотограф Виктор Кинеловский), после чего Лозовский обратился к Молотову, апеллируя к советской гордости[385]. Согласно британской профессиональной газете «Уорлд пресс ньюс», американские власти выделили Советскому Союзу гораздо меньше позиций в пресс-корпусе в Нюрнберге, чем другим странам-обвинителям: США получили возможность командировать около ста корреспондентов, Британия пятьдесят, Франция около сорока пяти, а СССР от двадцати пяти до тридцати. Лозовский заявил, что эти цифры оскорбительны. Далее он отметил, что почти все советские корреспонденты, отобранные к тому времени, – сотрудники главных газет Москвы и Ленинграда, тогда как по справедливости следовало бы послать корреспондентов из всех советских республик, переживших немецкую оккупацию. Он убеждал Молотова поговорить с американцами, чтобы советским журналистам выделили пятьдесят мест. На самом деле Сталин сам не хотел посылать слишком много корреспондентов в американскую зону, за пределы сферы прямого контроля партии; СССР запрашивал только 25–30 позиций. Молотов пока отклонил просьбу Лозовского[386].

Лозовский думал о советском престиже, но Сталина в тот момент заботил в первую очередь контроль. В Нюрнберг следовало командировать лишь самых лояльных сотрудников, и даже к ним следовало приставить агентов советской госбезопасности. Советские руководители намеревались все контролировать дистанционно. В частности, советские обвинители и судьи должны были регулярно согласовывать действия с Москвой и получать добро на все свои решения, важные и неважные. Странное поведение Руденко в связи с подписанием Обвинительного заключения по необходимости вынуждало прибегать к именно такому подходу. Теоретически такой уровень слежки и контроля должен был обеспечить СССР влияние на ход судебных процессов. На практике он привел к тому, что советская делегация потеряла гибкость, а советское влияние снизилось. В ходе гонки к старту другие союзники принимали решения, определяющие будущий ход суда, тогда как советские представители слали отчеты в Москву и ожидали ответов. Серьезная работа по завершению подготовки к МВТ иногда оборачивалась фарсом.

Пока советские руководители занимались тщательным отбором кадров для Нюрнберга, некоторые их планы на МВТ уже разваливались по причинам, ни от кого не зависевшим. 24 октября Джексон протелеграфировал Руденко, что промышленник Густав Крупп парализован инсультом и дело против него, скорее всего, будет прекращено. Крупп и его фирма финансировали Гитлера, а впоследствии хорошо нажились на эксплуатации рабского труда заключенных концлагерей. Советские руководители планировали на примере Круппа продемонстрировать роль капитала в преступлениях Германии и возложить коллективную вину на немецких промышленников, тем самым создав прецедент для будущих процессов. Теперь эти планы оказались под вопросом. Сталин и Молотов узнали о таком повороте событий от советского посла в Лондоне Федора Гусева: перед тем как отправиться к Руденко в Германию, телеграмма прошла через его руки[387].

Через несколько часов Руденко, только что прибывший в Нюрнберг, передал Вышинскому ту же информацию, но с добавлением. Джексон предложил вместо Круппа-отца отдать под суд его сына Альфрида и еще двух-трех промышленников. Альфрид Крупп еще до войны унаследовал семейный бизнес и поддерживал связи с Гитлером. Руденко подсказал Вышинскому, что было бы разумно потребовать медицинского подтверждения болезни Густава Круппа. Он добавил, что обвинители ранее поднимали вопрос о том, можно ли требовать врачебного освидетельствования некоторых подсудимых, в частности чтобы опровергнуть слухи о невменяемости Гесса, заявившего, что страдает амнезией. Руденко отметил, что вскоре главные обвинители будут обсуждать этот вопрос, и просил указаний. Вышинский велел ему протестовать против любых предложений отменить суд над Густавом: если обвиняемый слишком болен, чтобы везти его в Нюрнберг, его можно судить отдельно[388].

Советские руководители решили, что лучшим способом передачи информации из Нюрнберга в Берлин, а затем в Москву и обратно будут телефонограммы. Зашифрованные сообщения можно будет быстро пересылать фрагментами по телефонным линиям. Вскоре эти телефонные линии стали весьма загружены. После совещания Комитета главных обвинителей в Нюрнберге 26 октября Руденко сообщил Вышинскому, что обвинители согласились потребовать освидетельствования Густава Круппа медиками четырех держав, и попросил его прислать в Нюрнберг какого-нибудь видного советского врача. Он также передал предложение Джексона добавить к Обвинительному заключению Альфрида Круппа и других промышленников. Никитченко (который читал сообщения Руденко в Берлине перед их отправкой в Москву) добавил от себя, что расширение списка подсудимых задержит начало процессов почти на две недели. Руденко также доложил, что обвинители обсуждают создание комиссии психиатров из четырех союзных держав для освидетельствования Гесса, Геринга, Роберта Лея и любых других подсудимых с признаками психических заболеваний[389]. (В ночь перед тем Лей совершил самоубийство, повесившись у себя в камере на петле из полотенца[390].)

Вышинский проинструктировал Руденко не ставить под вопрос психическое здоровье кого-либо из подсудимых. Если другие обвинители будут настаивать на психиатрической комиссии, он должен будет предложить участие советского психиатра, чье имя назовет позже. Но главное – Руденко должен возражать против включения Альфрида Круппа и других промышленников, поскольку это вызовет отсрочку процессов, а это, по словам Вышинского, «нежелательно»[391].

Тем временем советская сторона все еще не могла решить проблему перевода. В тот же вечер дипломат Владимир Семёнов послал из Берлина отдельную телеграмму Вышинскому. Он умолял советское руководство немедленно откомандировать в Берлин в помощь Руденко какого-нибудь сотрудника НКИД с первоклассным знанием немецкого. Американцы предоставили советским обвинителям доступ к документам из архива МИД Германии и архива бывшего рейхсминистра восточных оккупированных территорий Альфреда Розенберга. Он подчеркивал, что никто из НКИД прежде не видел этих документов[392]. Семёнов не сообщил о причине, побудившей его отправить это послание: раздраженный Джексон грозил лишить советских и французских представителей доступа к этим материалам, пока они не решат свои проблемы с переводом. Кроме того, Джексон предупреждал, что если советская сторона не сможет перевести свои русскоязычные документы на немецкий, то суд снимет с рассмотрения всю советскую часть обвинений[393].

Максуэлл-Файф считал, что Джексон ведет себя некорректно. 27 октября, когда вновь собрался Комитет главных обвинителей, оказалось, что он за спиной Джексона предложил советским и французским представителям помочь с переводом. Руденко и Шарль Дюбост демонстративно выразили благодарность Максуэлл-Файфу и объявили, что «благодаря британцам» переводы на немецкий скоро будут готовы[394]. Попытка Джексона жестко надавить обернулась против него.

Демонстрируя дух товарищества, Руденко, Дюбост и Максуэлл-Файф на совещании 27 октября совместно проголосовали против джексоновского предложения включить Альфрида Круппа в список обвиняемых – на том основании, что это задержит начало процесса. Затем альянсы поменялись. Дюбост предложил организовать второй суд специально над немецкими промышленниками, помогавшими Гитлеру. Руденко поддержал Дюбоста, но Максуэлл-Файф и Джексон, не желая привязывать свои правительства к чему-либо кроме Нюрнберга, выступили против. Четверо обвинителей все-таки договорились потребовать психиатрического освидетельствования Гесса, и поэтому советское правительство решило подготовить к командировке трех специалистов: психиатра, невролога и терапевта по внутренним болезням[395].

Никитченко приехал в Нюрнберг 28 октября. Первое неформальное совещание Трибунала прошло в небольшой комнате во Дворце юстиции. Четверо судей и их заместители сидели за столом, накрытым американским армейским одеялом, и старались не обращать внимания на стук молотков и визг пил в зале суда, где шел капитальный ремонт. Они обсуждали отбор адвокатов защиты. Эри Нив, который вручил Обвинительное заключение большинству подсудимых, а теперь отвечал за обеспечение их судебной защиты, просил у судей указаний. Некоторые подсудимые, в том числе Геринг, просили, чтобы их адвокатами были бывшие члены НСДАП, и Нив не знал, что на это ответить[396].

Ил. 15. В стене зала суда проделывают окна для радиокомментаторов, фотографов и кинооператоров. Сентябрь 1945 года. Подготовка зала суда длилась большую часть осени. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Национальной администрацией архивов и записей, Колледж-Парк

Судьи высказали свои мнения – и Никитченко с советским судьей-заместителем Волчковым категорически не согласились со своими западными коллегами. По словам Биддла, в Уставе Нюрнбергского трибунала «недвусмысленно говорится», что подсудимые имеют право выбрать себе защитника. Председатель Трибунала Лоуренс согласился, что им может стать любой обладатель немецкой адвокатской лицензии. Советские судьи высказали крайнее удивление тем, что бывшим нацистам позволят выступать в роли адвокатов защиты. Никитченко заявил, что такие люди должны сами сидеть «на скамье подсудимых», а не играть официальную процессуальную роль. Нив впоследствии вспоминал, что этот спор продолжался допоздна при тусклом свете армейской лампы. В конце концов советские судьи потерпели поражение. Почти половина подсудимых избрали своими адвокатами бывших нацистов[397].

Ил. 16. Американский набросок плана первого этажа зала суда в Нюрнберге. 7 ноября 1945 года. На плане показаны места для прессы, но не галерея для зрителей, которая располагалась на втором этаже. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Рэнди Коулом

На неделе судьи еще несколько раз собирались на закрытые совещания. Они удовлетворили ходатайство обвинителей о назначении объединенной медицинской комиссии для освидетельствования Густава Круппа, разобрались с некоторыми организационными вопросами, такими как выплата гонораров адвокатам, и перешли к процедурным правилам Трибунала. Советские судьи снова были шокированы тем, какие вольности позволяются подсудимым. Никитченко был особенно недоволен правилом № 4, разрешавшим подсудимым вызывать любых свидетелей, которые могли бы поддержать их защиту. Он безуспешно добивался, чтобы обвинителей наделили правом вето[398]. Судьи также обсуждали синхронный перевод на базе системы, разработанной в IBM и введенной в Лиге Наций в 1931 году. Перевод в Лиге Наций происходил последовательно: речи переводились заблаговременно, а затем читались одновременно на множестве языков. По новой системе – которая должна была применяться в Нюрнберге впервые – переводчики с четырех языков Трибунала (английского, русского, французского и немецкого) при помощи микрофонов и наушников должны были непосредственно переводить произносимые речи и передавать их по отдельным каналам.

Судьи относились к этой инновационной технологии со смесью энтузиазма и скепсиса. Будет ли она реально работать? (Никто не говорил о том, что IBM, как и Круппы, с выгодой для себя сотрудничала с Гитлером[399].) Вечером 31 октября Никитченко проинформировал Вышинского, что Трибунал планирует испытать систему IBM в ближайшие недели, для чего необходимо, чтобы в Нюрнберге и на своих постах находилась группа опытных советских переводчиков[400].

Джексон все сильнее стремился сосредоточить как можно больше контроля над судебным процессом в американских руках. Он разозлился из-за того, что Максуэлл-Файф намеренно помог французам и советским представителям, которых он по-прежнему воспринимал с раздражением, а иногда и с явным презрением. Происходившее в Европе убедило его, что ни Франция, ни СССР не разделяют американской чуткости к принципам справедливого правосудия. В письме президенту Трумэну он жаловался, что французский суд над Пьером Лавалем (премьер-министром коллаборационистского режима Виши) вызвал «скандал на всю Европу», а советские процессы в Венгрии и на Балканах «не имеют ничего общего с судом в нашем понимании». У Джексона вызывало негодование то, что СССР и Франция «иногда творят то же самое, в чем мы обвиняем немцев». СССР «не основывает свой суверенитет над балтийскими государствами ни на чем, кроме завоевания», в то же время французы настолько вопиюще нарушают Женевскую конвенцию, что американское командование «забирает у них назад пленных»[401].

Пока судьи спорили о правилах Трибунала, Джексон жаловался на то, что ему вообще приходится сотрудничать с советской стороной. Его особенно тревожила Катынь: это дело могло подорвать позиции союзников. У него были на то серьезные причины. 20 октября Донован (прибывший в Нюрнберг в начале октября после того, как президент Трумэн расформировал УСС) вручил Джексону совершенно секретный доклад, только что им полученный. В докладе утверждалось, что убийства совершила советская сторона[402].

Согласно докладу, Фабиан фон Шлабрендорф, в прошлом немецкий солдат, участвовавший в 1943 году в подготовке покушения на Гитлера, рассказал УСС, что в Обвинительном заключении бросается в глаза одна неточность: Катынь – не нацистское преступление. Шлабрендорф утверждал, что присутствовал при обнаружении этого захоронения, и убежден, что в этом массовом убийстве виновен СССР. Далее он заявлял, что этот «неоспоримый факт» известен огромному количеству немецких солдат и офицеров, а также иностранным врачам, польским священникам и британским офицерам. Шлабрендорф советовал заменить этот пункт Обвинительного заключения на какое-нибудь реальное немецкое преступление, например расстрел пленных советских комиссаров[403].

Эта информация запоздала: два дня назад Обвинительное заключение было подано в Трибунал и уже опубликовано. Джексон мог разве что убеждать Руденко воздержаться от предъявления доказательств по катынскому обвинению и тем самым спустить вопрос на тормозах[404]. Джексон знал, что это вряд ли у него получится. С тех пор как Джексон получил доклад Донована, он злился на себя, что уступил советской стороне в вопросе Катыни и, возможно, подпортил этим все дело. Ближе к 1 ноября он поделился с Максуэлл-Файфом своими опасениями, что «с Катынью возникнут проблемы»[405].

Затем Джексону сообщили о деталях советско-германского сотрудничества накануне войны. Он изучил секретный доклад американской военной разведки о допросе бывшего немецкого дипломата Густава Хильгера, служившего переводчиком на переговорах Сталина и Молотова с Риббентропом в Москве в августе 1939 года. Хильгер рассказал американским допросчикам, как именно руководители Германии и СССР сговорились о разделе Восточной Европы. Риббентроп «размашисто провел рукой по карте», подтвердив, что Германии безразлична судьба Латвии, Эстонии и Финляндии. Он и Сталин вначале договорились, что Литва останется в так называемой «зоне влияния» Германии, что СССР может присоединить Бессарабию, а Польша будет поделена по реке Висле. Хильгер засвидетельствовал, что после немецкого и советского вторжений в Польшу окончательные границы были уточнены во втором соглашении[406]. Один из следователей – сотрудников Джексона известил его 5 октября, что Хильгер хочет выступить свидетелем обвинения, но предупредил, что это может привести к «осложнениям»[407]. Теперь стало понятно, что эти осложнения были связаны с СССР.

К началу ноября Джексон познакомился с детальной информацией, касавшейся расстрелов в Катыни и секретных протоколов к Пакту Молотова – Риббентропа, – и американская разведка считала источники этой информации абсолютно надежными. Но он даже не подозревал, что теперь знает обо всем этом больше Руденко и Покровского.

Джексона терзали проблемы, связанные с СССР, а советские руководители не понимали, почему Руденко и Никитченко делают такие уступки другим странам-обвинителям. Эти двое добились принятия ключевых советских поправок к Обвинительному заключению – в том числе о Катыни, – но затем по многим другим вопросам оказались в меньшинстве при голосовании или проиграли тактически. Недавно принятые правила Трибунала, позволяющие подсудимым брать себе защитников-нацистов или вызывать свидетелей по своему выбору, усилили тревогу Москвы.

Молотов также беспокоился из-за плана процесса, который Вышинский направил ему на рассмотрение. Американские обвинители выступили бы первыми с изложением дела о нацистском заговоре, затем должны были выступить британцы – о преступлениях против мира, затем французские и затем советские обвинители – о военных преступлениях и преступлениях против человечности (причем французы должны были говорить в основном о Западной Европе, а советские представители – о Восточной Европе и СССР). В своей записке, адресованной Молотову, Вышинский подчеркнул важность раздела о военных преступлениях[408]. Молотов остался при своем мнении. Он по-прежнему считал пункт обвинения в преступлениях против мира центральным и хотел, чтобы его представил советский обвинитель.

Вечером 1 ноября Вышинский послал Руденко экстренное указание: вернуться к обсуждению распределения тем выступлений с другими обвинителями. Руденко должен был уговорить британцев, которые оказались благосклоннее американцев, уступить ему речь о преступлениях против мира. Он не должен был подписываться под планом процесса, пока не получит добро из Москвы[409]. Проблема была в том, что Руденко уже подписался под планом процесса. Кроме того, западные обвинители, кажется, полагали, что Никитченко подписался под текущим планом дележа выступлений еще в августе, когда был членом Комитета главных обвинителей. (Сам же Никитченко был убежден в том, что подписался только под планом распределения работы по составлению Обвинительного заключения.) Уменьшал шансы на успех и тот факт, что британцы уже соперничали с американцами, которые сами хотели заполучить эту часть. Разделы I и II во многом пересекались (заговор с целью ведения агрессивной войны был по определению преступлением против мира), так что и Максуэлл-Файф, и Джексон хотели представить суду самые сенсационные документы[410].

5 ноября Вышинский вызвал Руденко и Никитченко в Москву для доклада перед КРПОМ. Это был самый неподходящий момент для отъезда из Нюрнберга. На совещании 7 ноября, в отсутствие Руденко, Джексон и Максуэлл-Файф договорились поделить между собой доказательный материал к Разделам I и II. Американские обвинители расскажут о нацистском заговоре с целью ведения агрессивной войны вплоть до вторжения в Польшу в сентябре 1939 года. Британские обвинители закончат рассказ о Польше и осветят захват нацистами Южной и Северной Европы. Затем снова американские обвинители будут доказывать захватнический характер нападения на СССР. Теперь Джексон и Максуэлл-Файф выступали заодно, а Руденко не мог вмешаться. Полоса советских неудач в тот день продолжалась: медицинская комиссия четырех держав представила Трибуналу свое заключение, согласно которому Густав Крупп по состоянию здоровья не мог предстать перед судом[411].

День 7 ноября выдался трудным для советских делегатов в Нюрнберге, но все-таки они подготовили праздник. Тем вечером советский следователь Георгий Александров устроил в советском представительстве на Айхендорфштрассе праздничный ужин в честь двадцать восьмой годовщины Октябрьской революции, куда пригласил всех обвинителей и их сотрудников. Максуэлл-Файф, Дюбост, Донован и Покровский произносили тосты за Красную армию и русский народ и пили коньяк из больших бокалов. Подавали черную икру и другие закуски; кто-то из советской делегации играл на пианино. Джексон отказался участвовать в торжестве, хотя Александров проехал тридцать километров до резиденции на Линденштрассе, чтобы привезти его. Максуэлл-Файф написал жене об этом инциденте, отметив, что «поведение Джексона ужаснуло» остальных союзников, и раскритиковал его «недостаток хороших манер». Он писал, что Джексон был «смешон, если считать такие вещи смешными… я бы даже сказал, нелепо смешон»[412].

Руденко и Никитченко все это пропустили. Они были в Москве, и их разносили за ошибки. Вышинский начал заседание КРПОМ 9 ноября с того, что напомнил Руденко о его «безответственных действиях» и «нарушениях его обязанностей» в Лондоне и Берлине, и в том числе о неоднократном неисполнении указаний Москвы. Он досадовал, что из-за безрассудства Руденко СССР потерял ценные возможности для торга. Затем он упрекнул Никитченко за неучастие в работе советского обвинения в Лондоне и Германии, а также за то, что в октябре тот согласился выбрать Лоуренса председателем Трибунала. «Ведь мы не давали таких указаний!»[413] Никто не слушал протестов и оправданий Руденко и Никитченко. Обоим велели представить объяснительные записки и в дальнейшем подчиняться партийной дисциплине[414].

Как следует отчитав Руденко и Никитченко, Комиссия в их присутствии обсудила черновик вводной речи советского обвинителя и ожидаемые решения Трибунала в отношении Круппа и Гесса[415]. Прошлой ночью Волчков, который замещал Никитченко в Нюрнберге, проинформировал Вышинского, что Трибунал учреждает психиатрическую комиссию для освидетельствования Гесса, а о своем решении относительно Густава Круппа объявит на заседании 13 ноября[416]. Комиссия признала, что с Круппом, скорее всего, ничего не выйдет, и поручила Руденко и Никитченко усиленно настаивать на том, что Гесс психически здоров. Комиссия также утвердила текст присяги для свидетелей, недавно присланный Волчковым из Нюрнберга, и всего лишь заменила в нем «абсолютную истину» на «истину»[417].

Комиссия также разобрала самые острые кадровые вопросы. Вышинский объявил, что советское правительство командирует в Нюрнберг вдвое больше корреспондентов, чем ранее предполагалось. В расширенный список корреспондентов вошли режиссер Роман Кармен и журналисты из нескольких советских республик. Партия в конце концов последовала совету Лозовского. Вышинского больше тревожило, что переводчиков все еще не хватает. Наркомат иностранных дел только что командировал в Нюрнберг несколько новых переводчиков, в числе которых был выпускник Суортморского колледжа Олег Трояновский (служивший переводчиком Никитченко и Трайнину в Лондоне). Всесоюзное общество культурной связи с заграницей согласилось выделить шесть переводчиков, уже проверенных НКВД. Виктор Абакумов, глава Смерша, предложил привлечь к работе на процессе переводчика с немецкого, уже отправленного в Нюрнберг с Редером[418].

Наконец Вышинский перешел к вопросу о свидетелях. Ранее Комиссия предварительно одобрила список из восемнадцати советских свидетелей обвинения, и Вышинский предложил отобрать еще семьдесят про запас. Для этого дела Комиссия организовала подкомиссию, куда вошли члены Чрезвычайной государственной комиссии Богоявленский и Кудрявцев[419]. Вышинский поручил им разыскивать свидетелей конкретных типов – в частности, мирных жителей, видевших убийства детей, и красноармейцев, которые освобождали от немецких оккупантов города, деревни и лагеря смерти. Он поручил Руденко и Никитченко разузнать, твердо ли намерены западные обвинители вызывать свидетелей, и если намерены, то сколько и когда[420].

Сразу после заседания Вышинский попросил партийное руководство подготовить для Руденко и Никитченко многоразовые визы, отметив, что их будут периодически вызывать в Москву для новых инструктажей[421]. В этот раз Никитченко и Руденко должны были задержаться в Москве для работы над советскими документами. Вышинский сказал Волчкову ждать Никитченко с переводчиками в Нюрнберге около 15 ноября. Он поручил Волчкову обеспечить, чтобы Трибунал переназначил проверку переводческого оборудования IBM на такое время, чтобы уложиться в этот график[422].

Тем временем в Нюрнберге Джексон старался удерживать процесс в намеченной колее. Его сотрудники, которые допрашивали подсудимых в нюрнбергской тюрьме, ранее предупредили его, что немецкая защита планирует использовать суд для разоблачения возможных советских, французских и британских военных преступлений и других нарушений международного права. Затем 6 ноября (за день до празднования у Александрова) Донован поделился с ним данными разведки, согласно которым защита искала свидетелей для доказательства советской вины в Катыни[423].

9 ноября – в тот самый день, когда в Москве «воспитывали» Руденко и Никитченко, – Джексон предупредил Максуэлл-Файфа, Дюбоста и Покровского, что впереди проблемы. На совещании Комитета главных обвинителей он объявил, что защита планирует во время процесса устроить «политическую атаку» на страны-обвинители. Он поделился полученной информацией, согласно которой обвиняемые и их адвокаты, вероятно, сосредоточат внимание на действиях Англии, России и Франции в связи с обвинением в агрессивной войне. В этом аспекте, конечно, особенно уязвим был СССР с его секретными протоколами и последующими вторжениями в Латвию, Литву, Эстонию, Финляндию и Польшу. Джексон указал, что США, «которые вступили в войну поздно и вдалеке от этого театра военных действий», неуязвимы для атаки с этой стороны, а потому легче всех смогут парировать доводы защиты. Он предложил каждому обвинителю в конфиденциальном меморандуме перечислить те мероприятия их правительств времен войны, которые защита могла бы использовать для встречных обвинений[424]. По сути, Джексон просил своих коллег признать военные преступления их стран.

У советских представителей было мало причин доверять Джексону и его мотивам. СССР и США были одновременно союзниками и соперниками: суд над бывшими нацистскими вождями был их общей целью, но к осени 1945 года стало ясно, что они представляют себе будущее Европы совершенно по-разному. Американские и британские лидеры все тревожнее следили за действиями СССР в Восточной Европе. К тому моменту СССР привел к власти в Польше марионеточное правительство и проводил по всей Восточной Европе массовые аресты и депортации политических оппонентов (а также нацистских коллаборационистов). Самих же советских руководителей беспокоил послевоенный англо-американский альянс[425].

На многих уровнях сотрудничество сопровождалось недоверием. США и СССР сообща выдвигали обвинения против нацистских вождей и организаций. Но власти американской оккупационной зоны в Германии отказывались репатриировать советских граждан (в том числе некоторые группы украинцев), которых советское руководство обвиняло в активном сотрудничестве с нацистами[426]. Кроме того, сама личность Джексона, конечно, не вызывала доверия. Он часто бывал нетерпелив с советской делегацией и игнорировал советские интересы. Он не раз одергивал советских представителей, угрожал им и бранил за неподготовленность. Он постоянно назначал сроки, в которые трудно было уложиться советской стороне, и выражал нетерпение, когда та не успевала.

Сроки эти поджимали, а советская сторона все медлила. 12 ноября Волчков сообщил Никитченко (который все еще находился в Москве с Руденко), что на следующий день, как и планировалось, Трибунал проверит работу системы синхронного перевода от IBM, не дожидаясь советских переводчиков. Волчков также доложил, что Джексон все еще добивается включения Альфрида Круппа в список подсудимых, несмотря на возражения остальных обвинителей. Он добавил, что судьи решили рассмотреть этот вопрос полным составом Трибунала – с участием четверых судей и их заместителей. Волчков также известил Никитченко о новых вопросах, поднятых защитой. В частности, адвокат Юлиуса Штрайхера Ханс Маркс просил отложить начало процесса на две-три недели. Маркс, тоже бывший член НСДАП, поздно получил дело на руки и просил дать ему больше времени на подготовку защиты. Вышинский вмешался в эту переписку и ответил Волчкову: «Ваше мнение не возражать против отсрочки процесса и замены Г. Круппа А. Круппом»[427].

Это полностью противоречило прежним инструкциям Вышинского. Он наконец понял, насколько не готовы советские обвинители к началу процесса, до которого оставалось немногим больше недели. Ранее в тот же день Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) прислало Вышинскому резкие критические замечания к проекту вступительной речи советского обвинителя, указывая, в частности, что «речь местами неряшливо составлена, содержит штампованные фразы, повторения, фактические неточности». Некоторые ошибки были вопиющими. В речи говорилось, что немецкая армия повела наступление против Франции и Англии в сентябре 1939 года, тогда как на самом деле вторжение во Францию началось в мае 1940 года. Красная армия прославлялась за «срыв» нацистских планов, но нигде не описывалась ее роль в разгроме гитлеровских сил и освобождении народов Европы[428]. Речь нужно было переписать.

Указание согласиться на отсрочку, переданное Волчкову Вышинским, исходило из сталинского ближнего круга. Казалось уже, что остался последний шанс выиграть время, чтобы перегруппироваться и наверстать упущенное: использовать казус Круппов как предлог для отсрочки открытия процесса. Рано утром в среду 14 ноября Руденко позвонил из Москвы Джексону и Дюбосту и сказал, что поддержит ходатайство о включении Альфрида Круппа в список обвиняемых[429]. Так начался очередной раунд советской тактики затягивания. 14 ноября Трибунал провел в Нюрнберге свое первое публичное слушание – опять без Никитченко. Судьи и обвинители собрались в перестроенном зале суда. Не было ни фанфар, ни ажиотажа репортеров: большинство корреспондентов еще не приехали. Присутствовали все западные судьи и их заместители, но СССР представлял лишь один Волчков.

Главной темой дискуссии были Круппы. Защитник Круппов Теодор Клефиш, адвокат по уголовным делам из Кельна, внес ходатайство о прекращении дела против Густава на том основании, что он слишком болен и не в состоянии предстать перед судом. Клефиш также опротестовал предложение судить Альфрида, сославшись на то, что обвинять сына вместо отца несправедливо. Когда пришел черед выступать обвинителям, Покровский демонстративно уступил очередь Дюбосту и Джексону. Те согласились, что Густав не может предстать перед судом, но требовали включить в список обвиняемых Альфрида. Дюбост заявил, что французское правительство намерено привлечь промышленников к суду. Британский главный обвинитель Хартли Шоукросс (недавно приехавший в Нюрнберг) выступил против и призвал судить не Альфрида, а Густава in absentia (в отсутствие). «Это суд, а не спортивная игра, где можно заменить игрока, если кто-нибудь из команды заболеет», – заявил он[430].

В середине того дня Трибунал собрался на закрытое заседание и единогласно проголосовал за то, чтобы исключить Густава из уголовного дела. Но из всех судей один Волчков поддержал идею судить Альфрида вместо него[431]. После полуночи Руденко послал Волчкову и Покровскому известие из Москвы, что утром Никитченко вылетит в Германию. Руденко оптимистично предсказывал, что вопрос об отсрочке процесса решится «положительно и именно в таком плане, как мы ставим» (Волчков еще не рассказал ему о закрытом совещании судей). Утром Руденко послал Покровскому еще одну телеграмму, подчеркнув, что Москва не хочет, чтобы предложение об отсрочке исходило от советской делегации[432].

15 ноября Трибунал собрался на второе открытое слушание в Нюрнберге. Волчков опять замещал Никитченко. Судьи объявили свое решение касательно Густава Круппа и ответили на вопросы адвокатов защиты. Трибунал собирался удовлетворить просьбу Маркса отложить процесс, но сам Маркс отозвал свое заявление, когда Лоуренс заверил защиту, что та сможет продолжать работу над делами клиентов и после открытия процесса. Однако Маркс поднял вопрос о психическом здоровье Штрайхера. Он попросил Трибунал назначить его клиенту психиатрическое освидетельствование, но отказался подать официальное ходатайство, потому что Штрайхер настаивал на своей «полной психической нормальности». Когда Лоуренс объяснил, что подать такое ходатайство необходимо, Покровский увидел в этом новый повод для отсрочки и сам предложил написать такое ходатайство, отметив, что психическое здоровье Штрайхера вызывает сомнения и у него[433].

Никитченко прибыл в Берлин вечером 15 ноября, и Волчков по телефону рассказал ему о событиях того дня. После полуночи Никитченко сообщил Вышинскому неприятную новость о том, что западные судьи выступили против включения Альфрида Круппа в список подсудимых, и пересказал прения судей в кратком изложении Волчкова. Британские судьи решительно возражали против суда над Альфридом. Французские судьи хотели его судить, но утверждали, что для этого потребуется отдельное Обвинительное заключение: если добавить еще одно имя к существующему документу, придется заново выдавать его обвиняемым, и это задержит процесс на месяц. Американские судьи указали на то, что у обвинителей есть право добавлять отдельные обвинительные заключения к основному документу и что адвокату Круппа хватит двух недель для подготовки, – но отметили, что такой график нарушит регламент, согласно которому Обвинительное заключение необходимо выдать на руки обвиняемым за тридцать дней до начала процесса (которое все еще было назначено на 20 ноября)[434].

Затем Никитченко заверил Вышинского, что Волчков подготовил план. В ходе неформального обмена мнениями между судьями Волчков умело кинул фразу, что первоначально обвинители предложили дать тридцать дней на ознакомление, потому что полный текст Обвинительного заключения – «объемистый документ», а на изучение обвинений против одного человека потребуется меньше времени. Никитченко сообщил, что американским и французским судьям «эти соображения… понравились». Затем Волчков договорился с Покровским, что тот внесет в Комитет главных обвинителей предложение изменить регламент, дав обвиняемому две недели на ознакомление с Обвинительным заключением до открытия процесса, и тем самым передвинуть дату открытия на 2 декабря. Затем Покровский мог бы совместно с сотрудниками Джексона заняться составлением Обвинительного заключения против Альфрида Круппа[435].

Часы шли, и 16 ноября Вышинский созвал в Москве очередное заседание КРПОМ. Он поделился своими сомнениями: вряд ли советская сторона успеет подготовиться даже к 2 декабря. Вышинский доложил, что у Руденко все еще нет плана действий на суде и советским обвинителям позарез необходимы еще несколько недель на изучение материалов и подготовку выступлений. Затем он поделился последними новостями от Никитченко о Круппах и отметил, что исход дела пока не решен. Затем взял слово Богдан Кобулов, заместитель наркома госбезопасности, он озвучил тревожные сообщения разведки из Нюрнберга: Геринг, Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль и другие подсудимые пользуются досудебными допросами, чтобы выдвигать обвинения против СССР. Редер даже сказал под запись британским следователям, что у русских давал показания под угрозой пыток. Вышинский согласился, что это возмутительно. Он выразил надежду, что отсрочка позволит Комиссии командировать одного из своих членов в Нюрнберг наблюдателем[436].

Вышинский надеялся на отсрочку, но продолжал готовиться к открытию процесса в срок. В середине того же дня он поручил Главному штабу Красной армии отправить в Нюрнберг еще больше шифровальщиков и раций. Он также попросил Чрезвычайную государственную комиссию командировать в Нюрнберг одного-двух специалистов, чтобы те помогали советским обвинителям в работе с доказательными материалами[437]. Около 8 вечера Вышинский получил сообщение Семёнова, что Покровский добился своего: Комитет главных обвинителей проголосовал тремя голосами против одного за то, чтобы ходатайствовать перед Трибуналом о предании суду Альфрида Круппа и об изменении регламента согласно предложению Покровского (Шоукросс голосовал против). Теперь судьи рассматривали ходатайство на закрытом совещании. Семёнов также сообщил, что прибыли американские, британские и французские солдаты почетного караула, и просил, чтобы Советская военная администрация в Германии (СВАГ) также прислала из Берлина около двадцати пяти солдат. (Советские власти, очевидно, не планировали этого заранее.) Семёнов подчеркивал, что это необходимо сделать до 19 ноября, «чтобы не дать возможность спекулировать на стремлении представителей СССР затянуть начало судебного процесса»[438].

Через два часа стратегия отсрочек рухнула. Покровский сообщил Руденко плохую новость: западные судьи отвергли ходатайство обвинителей о включении Альфрида Круппа в список подсудимых. Они решили оставить в Обвинительном заключении имя Густава Круппа на случай, если он выздоровеет до начала процессов. Итак, МВТ откроется в назначенный срок – 20 ноября. Покровский добавил, что все еще есть слабая надежда на отсрочку. Судьи назначили психиатрическое освидетельствование Штрайхера, и Джексон доверительно сказал Покровскому, что американский врач приедет не раньше 19 ноября. Трибунал также должен рассмотреть вопрос о предании суду Мартина Бормана, личного секретаря Гитлера, in absentia, а это дает еще один шанс на отсрочку[439]. (На самом деле Борман погиб в Берлине 2 мая, но это подтвердилось только через двадцать семь лет.)

Покровский отметил, что Никитченко тем вечером наконец прибыл в Нюрнберг, и спросил Руденко, когда тот собирается приехать. Затем Покровский буднично добавил, что в ответ на такие же вопросы западных обвинителей он распустил слух, будто Руденко заболел с симптомами малярии. Он просил Руденко сообщить, позволит ли ему здоровье приехать в Нюрнберг 20 ноября, или же «врачи» потребуют от него пробыть в Москве еще несколько дней до полного выздоровления[440].

Покровский весьма умно выбрал малярию в качестве воображаемой болезни Руденко. Условия военного времени привели к распространению этого заболевания в Украине и в других частях СССР. Малярия развивается в человеческом организме месяцами и атакует циклами перемежающихся приступов и ремиссий; благодаря своей непредсказуемости она могла служить прикрытием для советской стороны[441]. Гамбит Покровского вдохновил последнюю советскую попытку отсрочить открытие МВТ. Перед самой полночью с 15 на 16 ноября Вышинский поручил Покровскому подать в Трибунал записку с объяснением, что советский главный обвинитель болен и ему требуется две недели для поправки. Если пойдут разговоры о том, чтобы начать до возвращения Руденко, Покровский должен будет заявить, что он недостаточно знаком с делом и потому не сможет заместить Руденко и что Руденко категорически против того, чтобы слушание началось без него. Покровский должен был безотлагательно выполнить это поручение и доложить о результатах в Москву[442]. «Малярия» Руденко начала обретать реальность.

Утром 17 ноября Покровский сообщил западным обвинителям, что был прав в своих догадках о болезни Руденко. Он заверил их, что состояние здоровья Руденко не настолько серьезно, чтобы ставить вопрос о его замене другим советским обвинителем. Покровский напомнил коллегам, что согласно Уставу МВТ лишь главный обвинитель может исполнять некоторые обязанности, и попросил их совместно проинформировать судей, что «непредвиденные обстоятельства» не позволят процессу начаться 20 ноября. Он подчеркнул, что советское правительство ранее не утвердило никакой замены Руденко: никто из его помощников не имел полномочий представлять на суде советское обвинение[443].

Малярия Руденко стала в Нюрнберге предметом пересудов. Тем утром Трибунал провел свое третье публичное слушание, теперь перед небольшой группой корреспондентов. Максуэлл-Файф и Покровский выступили за то, чтобы судить Бормана in absentia. Судьи согласились[444]. В середине дня Трибунал ушел на закрытое совещание, и Никитченко вновь безуспешно попытался поднять вопрос об Альфриде Круппе. Он изложил несколько оснований для отсрочки процесса: четыре страны-обвинителя еще не согласовали своих вступительных речей; психиатрическая комиссия еще не вынесла заключения о Гессе; адвокат Бормана еще не назначен, и ему потребуется время на подготовку; Руденко нужно время на выздоровление. Чуть не в последний момент он успел добавить, что отсрочка даст время на подготовку адвокату Альфрида Круппа. Западные судьи были непоколебимы. Процесс должен был начаться через три дня[445].

Незадолго до полуночи с 16 на 17 ноября Никитченко сообщил Вышинскому, что утром Трибунал официально рассмотрит ходатайство Покровского об отсрочке. Никитченко ожидал отказа и предположил: возможно, ему придется объявить, что в отсутствие Руденко советская сторона не сможет участвовать в открытии процессов 20 ноября. Вышинский немедленно ответил, что Никитченко не следует такого говорить. Он должен быстро сообщить в Москву решение Трибунала и ждать дальнейших указаний[446].

Пока Никитченко интриговал, добиваясь отсрочки, в Москву поступали новые дурные известия о ситуации в Нюрнберге. Они исходили от Секретного отдела ТАСС – подразделения новостного агентства, занимавшегося разведкой для партии. 12 ноября советские руководители командировали в Нюрнберг для проверки готовности советской делегации юриста Аркадия Полторака, фотографа Халдея и еще несколько корреспондентов ТАСС. Эти корреспонденты подготовили отчет, который затем Секретный отдел ТАСС переслал Сталину, «четверке Политбюро», Вышинскому и другим руководителям[447].

Из этого отчета советские руководители впервые узнали, что реально происходит на месте событий в Нюрнберге. Корреспонденты ТАСС сообщали, что американские власти в Нюрнберге приняли их «любезно, однако сдержанно»; их обеспечили продовольствием и жильем, но предостерегли, чтобы не ходили по городу без сопровождения. Судя по увиденному, почти все было готово к открытию МВТ. Дворец юстиции отремонтировали, и там уже работали 450 человек американского персонала. Пресс-лагерь разместили на окраине города в замке Фаберов; там же располагалось и небольшое здание для советских корреспондентов. Американские власти изумлялись тому, что Москва не занимается организационной и снабженческой подготовкой к процессу. Из стран-обвинителей только СССР ничем не снабжал пресс-лагерь, и потому в его читальне нельзя было найти газет и журналов на русском языке. Аналогично, в библиотеке, устроенной во Дворце юстиции, не было книг по советскому праву[448].

Насколько корреспонденты ТАСС смогли познакомиться с доказательными материалами, те в равной степени впечатлили и встревожили их. Американцы захватили три немецких архива (Министерства иностранных дел, Верховного командования армии и Рейхсминистерства оккупированных восточных территорий). Их содержимое было распределено по разделам Обвинительного заключения. Среди этих материалов были документы с подробным изложением подготовки Германии к вторжению в СССР и меморандумы, уличающие Германию, Финляндию и Румынию в тайном сговоре для этого нападения. Были и документы, доказывающие, что нацистские вожди отдавали прямые приказы убивать советских мирных жителей и что немецкие солдаты под предлогом «войны с русскими партизанами» расстреливали всех, кого хотели. Эти и другие документы в ходе процесса потрясут мировое общественное мнение. Но большинство документов на немецком языке, советские обвинители плохо в них разбираются, и это повод для озабоченности[449].

Корреспонденты ТАСС также сообщили тревожные сведения о допросах подсудимых и свидетелей в нюрнбергской тюрьме – иллюстрация того, насколько выиграли американцы от решения проводить процесс в американской зоне оккупации. Еще до прибытия советских обвинителей в Нюрнберг британцы и французы согласились поручить все допросы американским следователям; другие делегации должны были подавать свои вопросы в письменном виде через американских обвинителей. После долгих переговоров советским следователям было разрешено проводить собственные допросы, но только в присутствии американского наблюдателя с его стенографистом.

Тем временем сами американцы допросили всех подсудимых и около 200 свидетелей, в том числе несколько фельдмаршалов и генералов. Корреспонденты отметили, что этим допросам не хватало жесткости; большинство подсудимых полностью отрицали вину или настаивали, что были вынуждены исполнять приказы Гитлера. Допросчики не пытались опровергнуть эти заявления подсудимых. По словам корреспондентов ТАСС, некоторые подсудимые и свидетели даже заверяли на этих допросах, что война Германии против СССР была «превентивной» (то же сообщал и Кобулов). Свидетели генерал Вальтер Варлимонт и фельдмаршал Вальтер фон Браухич, два заключенных военачальника высшего ранга, заняли эту позицию и утверждали, что видели доказательства существования советских планов нападения на Германию. Корреспонденты добавляли, что, судя по протоколам допросов, американские и британские следователи «охотно и беспрепятственно» допускали «многословные выступления» на эту тему[450].

За эту неделю в Нюрнберге корреспонденты ТАСС убедились, что защита попытается использовать суд для организации антисоветской пропагандистской кампании. Они также предсказывали, что обвиняемые и их защитники попытаются оправдать немецкие зверства против советских военнопленных и мирных жителей, утверждая, что с немцами в советском плену обращались не лучше. Непонятно было, как американцы и британцы отреагируют на такие попытки. Корреспонденты особенно опасались британцев и предполагали, что те не хотят привлекать к суду промышленников вроде Альфрида Круппа из-за экономической заинтересованности в крупных предприятиях Германии[451]. Словом, доклад ТАСС укрепил Москву в ее страхе перед неготовностью советской делегации – и перед двойной угрозой со стороны защиты и англо-американского альянса. Отсрочка процессов стала еще желаннее.

Пока доклад ТАСС ходил по рукам в Москве, западные обвинители советовались со своими правительствами по поводу болезни главного советского обвинителя. Они были вполне уверены, что Покровский лжет или что, по словам одного британского чиновника, малярия Руденко – «дипломатическая болезнь»[452]. Но все равно надо было как-то реагировать.

18 ноября британские, французские и американские почетные караулы в полной униформе упражнялись перед Дворцом юстиции. За этим представлением наблюдали съехавшиеся со всего мира журналисты и фотографы и гадали, начнутся ли процессы в назначенный срок[453]. Внутри Дворца юстиции тоже кипела суета. Группа французских, британских и советских психиатров, не дождавшись американских коллег, освидетельствовала Штрайхера. Они сочли его психически здоровым (хотя и страдавшим, по их словам, «невротической одержимостью» евреями), и Трибунал утвердил заключение врачей. Трибунал также поручил Ниву найти защитника Борману[454].

Тем утром Покровский сообщил Руденко, что на его ходатайство об отсрочке поступили ответы французского и британского обвинителей, но не американского. Дюбост сказал, что хочет поддержать советскую позицию, но не будет выражать поддержку в письменной форме. Британцы и слышать не хотели об отсрочке. Они заверили Покровского, что Руденко не будет нужен в Нюрнберге еще почти месяц: вступительные речи Джексона, Шоукросса и Франсуа де Ментона займут в совокупности три-четыре недели. Покровский спросил Руденко, объявить ли ему, что советская делегация не сможет участвовать в открытии Нюрнбергского процесса в случае, если отсрочку не дадут. Он попросил ответить побыстрее, отметив, что планирует созвать совещание Комитета главных обвинителей на следующее утро[455].

Опять вмешался Вышинский. Он указал Покровскому «никаких заявлений до того, как будет нам сообщено решение Трибунала, не делать». Вышинский также поручил ему точно установить, сколько времени собираются потратить главные обвинители на свои вступительные речи. Казалось нелепым, что речи американцев, британцев и французов затянутся на три-четыре недели. Ранее говорилось, что каждая займет пару часов. Может, Покровский чего-то не понял? Каждая вступительная речь действительно продлится несколько дней?[456]

Тем вечером Покровский сообщил Вышинскому больше информации. Да, вначале Комитет главных обвинителей решил, что вступительная речь каждого главного обвинителя займет два-три часа. Но дня четыре назад обвинители сочли, что времени потребуется гораздо больше. Покровский заявил, что уже известил Руденко о новом графике, который будет таков: сначала Джексон расскажет об «общем плане заговора», что займет два-три дня. Затем его помощники представят документы, на которые он ссылался. Следом Шоукросс выступит с речью о преступлениях против мира, которая займет целый день; затем британцы представят свои документы. Французы выступят третьими. Руденко будет последним, через три-четыре недели[457].

Покровский добавил, что вступительные речи будут опираться на документальные свидетельства, и разъяснил, что Джексон планирует выбирать утверждения из одного-двух абзацев Обвинительного заключения и подкреплять их «бесспорными документами». Он предложил аналогично детализировать вступительную речь Руденко, и порекомендовал включить в нее исторические сведения – например, факты нарушения Германией международных договоров. Покровский добавил, что западные обвинители считают целесообразным собрать небольшое количество свидетелей где-нибудь недалеко от Нюрнберга, например в Берлине или Париже; этих свидетелей можно будет быстро доставить в суд, если защита попытается оспорить достоверность каких-либо документов[458].

Наконец, Покровский попытался умерить страх Москвы перед тем, что подсудимые превратят Нюрнберг в площадку для нацистской пропаганды. Он отметил, что все обвинители хотят отнять у подсудимых возможность вовлекать суд в споры о действиях правительств союзников. Он объяснил, что именно поэтому обвинители сочли желательным поделиться друг с другом «списком вопросов, которые не должны обсуждаться на суде». Затем Покровский сообщил Вышинскому факт, по его мнению, доказывавший, что обвинители хотят в рамках этого процесса заниматься только делами подсудимых. Розенберг ходатайствовал о вызове свидетелей советских депортаций населения из Латвии, Литвы и Эстонии, но Комитет главных обвинителей ему отказал на том основании, что МВТ созван только для суда над европейскими странами Оси[459]. Покровский не принял во внимание, что судьи могут иметь иное мнение.

Эти новые сведения не очень убедили Вышинского в том, что советская сторона готова к процессу. Теперь выяснилось, что Руденко предстоит еще больше поработать над вступительной речью. Кроме того, КРПОМ должна была решить, как ответить на просьбу Джексона составить список запретных тем. Получив отчет Покровского, Вышинский менее чем через тридцать минут отослал ответ. Он поручил Покровскому продолжать настаивать на отсрочке. Если большинство обвинителей проголосует против советского ходатайства об отсрочке, Покровский должен будет объявить, что ему не разрешено участвовать в процессе без Руденко и что он обязан сообщить в Москву об отказе принять его предложение. Затем, на случай если Покровский не уловит намека, Вышинский открытым текстом проговорил: Покровский должен будет пригрозить отказом участвовать в открытии процесса, но не отказываться. Вышинский добавил, что Никитченко должен следовать той же инструкции[460].

Утром 19 ноября, всего за двадцать четыре часа до начала слушаний, Комитет главных обвинителей собрался по просьбе Покровского и Дюбоста. Помощник американского обвинителя Тейлор впоследствии вспоминал, что это совещание было особенно «напряженным и конфликтным». Дюбост отказался удалять Круппа из уголовного дела. Он представил отдельное Обвинительное заключение против Альфрида Круппа и попросил других обвинителей вместе с ним подать этот документ в Трибунал. Он также предложил подать ходатайство, чтобы дело Альфрида объединили с делом остальных обвиняемых и судили всех одновременно. Покровский поднял вопрос о болезни советского главного обвинителя и указал на то, что включение Альфрида в список подсудимых не вызовет задержки сверх той, что потребуется для выздоровления Руденко. Шоукросс выступил против любой отсрочки; но чтобы потрафить французам, он предложил публично объявить, что британцы планируют выдвинуть обвинение против Альфрида и других промышленников и судить их вторым международным трибуналом[461]. Джексон отверг и предложение Дюбоста, и просьбу Покровского дождаться Руденко. Он заявил, что американский народ «крайне отрицательно» отреагирует на отсрочку в последнюю минуту и обвинит обвинителей и судей в организационной немощи[462].

В середине дня Трибунал вызвал обвинителей на закрытое совещание. Когда из комнаты удалили всех, кроме судей, обвинителей и переводчиков, Лоуренс поставил на обсуждение вопрос о болезни Руденко. Никитченко высказался за отсрочку, а затем слово взяли обвинители. Дюбост (который все еще надеялся выждать удобный момент, чтобы включить Альфрида в список подсудимых) заявил, что будет несправедливо продолжать без Руденко. Если русские не смогут участвовать в открытии слушаний, то не будут участвовать и французы. Шоукросс объявил, что его правительство все еще выступает против отсрочки процесса, но он не станет протестовать против советского предложения, если оно будет обнародовано и если советское правительство возьмет на себя полную ответственность за эту задержку[463].

Покровский, который подозрительно отсутствовал в начале совещания, ворвался в комнату посреди этой дискуссии. Он объявил, что только что разговаривал по телефону с Москвой и узнал, что будет достаточно пятидневной отсрочки. Благодаря некоему «новому изумительному целебному средству» Руденко идет на поправку. Ему нужно только три дня отлежаться, и через пять дней он будет в Нюрнберге. (Джексон написал в дневнике, что Покровский сообщил эти новости «без малейшей улыбки»[464].) Покровский повторил, что Руденко не назначил никого на замену себе и просит всех дождаться его возвращения. Джексон был по-прежнему непримирим. Он пообещал публично выступить против советской просьбы об отсрочке и заметил, что в этой ситуации не может взять на себя обязанность «представлять или защищать русские интересы». Трое западных судей – Лоуренс, Биддл и французский судья де Вабр – высказались против советского ходатайства. Лоуренс раздраженно спросил Покровского, почему бы советскому правительству просто не назначить того на замену Руденко. Покровский пообещал еще раз созвониться с Москвой[465].

Тейлор впоследствии рассуждал в мемуарах, что либо Руденко был действительно болен и хотел присутствовать на открытии слушаний, либо советская делегация «сговорилась с Дюбостом устроить задержку как предлог» для включения Альфрида Круппа в список подсудимых. Он считал невероятным, чтобы нехватка времени действительно хоть в какой-то степени была причиной советских попыток оттянуть процесс[466]. Однако Тейлор ошибался. Именно нехватка времени была главной причиной: никто и вообразить не мог, что советская делегация настолько отстала от других. Для подготовки одной только вступительной речи советского обвинителя предстояло выполнить гигантский объем работы. Французам тоже многое нужно было сделать, но их не тормозила бюрократия в советском стиле. В сравнении с ними американцы и британцы были вполне готовы.

Вернувшись с закрытого совещания Трибунала, Покровский и Никитченко быстро известили Вышинского о событиях дня. Покровский пересказал подробности споров обвинителей и высказал мнение, что подписывать второпях подготовленное обвинение против Круппа будет не в интересах Советского Союза. Никитченко согласился: он пересказал Вышинскому приватные разговоры членов Трибунала и заключил, что попытка отсрочить процесс провалена[467].

Ко второй половине дня 19 ноября стало ясно, что Нюрнбергский процесс начнется в назначенный срок – с советским участием или без него. Советские руководители призвали своих представителей в Нюрнберге отказаться от тактики проволочек. В конце дня Покровский известил Трибунал, что ему доверены полномочия представлять советское обвинение, пока не приедет Руденко. Итак, он больше не будет протестовать против открытия слушаний 20 ноября, если только будут соблюдены определенные условия. Главное из них: подсудимых не должны допрашивать в суде, а их защитники не должны выступать, пока не приедет Руденко. Судьи согласились[468]. Вечером 19 ноября Семёнов доложил Вышинскому, что согласие СССР начать процесс на следующий день было воспринято всеми «с большим удовлетворением»[469]. Вышинский передал это известие вверх по командной цепочке. Начали строить планы командировки Руденко и других советских сотрудников из Москвы в Германию. А Вышинскому было над чем подумать и помимо неготовности советской делегации. Джексон запросил список табуированных тем, и Вышинскому приходилось гадать, что конкретно знали западные обвинители и судьи о советско-германском сотрудничестве. Он и другие члены КРПОМ также должны были решить, какой информацией поделиться не только с Джексоном, но и с Руденко и другими членами советской делегации. Это были непростые вопросы.

Перед самым началом Нюрнбергского процесса ситуация для СССР была острой. Советский Союз вышел из войны великой державой, но его важнейшие представители почти не имели опыта в международных делах, и это было заметно. Сначала в Лондоне, потом в Берлине и далее в Нюрнберге их действия иногда выливались в комедию ошибок с переводчиками-дилетантами, исчезновением и фальшивой болезнью. Западные делегации отлично видели все проблемы советских коллег. Увидит ли их и защита? Можно ли рассчитывать, что судьи удержат слушания в рамках суда над преступлениями европейских стран Оси? Все обвинители – советские, американские, британские и французские – напряглись в ожидании.

Советскому кинорежиссеру Кармену было нелегко добраться до Нюрнберга. Утром 20 ноября он прибыл на Центральный аэродром в Москве и сел в маленький самолет, куда скоро набилось больше двадцати писателей, журналистов, художников и операторов. Самолет взлетел в ясное небо и направился в оккупированный советскими войсками Берлин. Там офицеры из Советской военной администрации в Германии встретили пассажиров и отвезли на ночлег в Карлсхорст[470].

По дороге к месту ночлега Кармен и его попутчики осмотрели Берлин. Он был мрачен – гораздо мрачнее Москвы, где радость победы облегчала работу по восстановлению. Прохожие еле волочили ноги по проспектам и выглядели сломленными и изможденными[471].

На следующий день рано утром Кармен и другие сели в самолет до Нюрнберга. Теперь погода была пасмурная, и пассажиры страдали от изнурительной болтанки. Некоторые корреспонденты пытались успокоить нервы, листая немецкую ежедневную газету «Тэглихе рундшау», где была статья о первом дне процесса. Кармен рассчитывал прибыть во Дворец юстиции пораньше, чтобы застать большую часть слушаний того дня. Но самолет несколько раз обогнул затянутый туманом Нюрнберг и повернул обратно в Берлин[472].

Несостоявшаяся посадка в Нюрнберге, казалось, стояла в общем ряду происшествий, имевших место у советской стороны в последнюю пару месяцев. Международный трибунал должен был стать для Советского Союза триумфом и воздаянием за пережитые невзгоды, страдания и жертвы его народа. Но он вылился в организационный кошмар. Советские руководители бились за отсрочку слушаний, а сами затягивали отправку в Нюрнберг важнейших сотрудников. Их прибытие задержала вдобавок и скверная погода, которая только укрепила у советской стороны ощущение, что ее обходят.

Кармен был не только хроникером событий – он был активным и полностью вовлеченным в них участником. Его уважали и за художественный талант, и за бесстрашие. Его хроники и документальные фильмы об испанской гражданской войне, в том числе «Мадрид в огне» 1937 года, принесли ему мировую славу[473]. Последние годы он провел прикомандированным к частям Красной армии, снимая на пленку обширные разрушения, оставленные нацистскими оккупантами в Советском Союзе. Кармен побывал везде. В феврале 1943 года он заснял сдачу в плен и допрос немецкого фельдмаршала Фридриха Паулюса в Сталинграде. В июле 1944 года, засняв освобождение советскими войсками лагеря смерти Майданек в польском городе Люблин, он отправился с Красной армией далее на запад. В апреле 1945 года он задокументировал взятие Берлина и капитуляцию нацистов. А теперь Сталин направил его в Нюрнберг заснять для потомков окончательный приговор нацистскому режиму[474].

Кармена сопровождали некоторые из известнейших писателей и художников СССР, которым поручили освещать Нюрнбергский процесс для советской и зарубежной публики. Это были видавшие виды люди и талантливые пропагандисты. Они вплотную видели расстрельные рвы Бабьего Яра и концлагеря; они ходили по руинам разбомбленных городов, наполненных смрадом гниющих трупов. Это придало их работам глубинную мощь. Всеволод Вишневский дебютировал как драматург сразу после большевистской революции, поставив представление «Суд над кронштадтскими мятежниками». Он остался в своем родном Ленинграде во время нацистской блокады, писал статьи для «Правды» и почти ежедневно выступал по радио для отчаявшихся жителей города. Весной 1945 года он тоже дошел с Красной армией до Берлина[475]. Еще одним пассажиром был Борис Ефимов, проведший годы войны на фронте в роли художника-корреспондента красноармейской газеты «Красная звезда». Он иллюстрировал листовки, которые сбрасывали с советских боевых самолетов над оккупированными территориями[476].

На следующий день погода прояснилась, и Кармена с его попутчиками наконец перевезли из Берлина в Нюрнберг (одних – самолетом, других – автомобилем). Кармен решил лететь, и на этот раз все прошло хорошо. Некий американский полковник из военной администрации США зарегистрировал новоприбывших и отвез в замок Фаберов.

Этот замок располагался в Штайне, городе в восьми километрах от Нюрнберга, и был огромным готическим зданием с высокими сводами и угловыми башнями. Ранее в нем жила аристократическая баварская семья фабрикантов, чьи заводы производили карандаши, а теперь разместился пресс-лагерь. Кармен обратил внимание на изящную мраморную лестницу и гигантскую библиотеку. Пресс-лагерь был снабжен офисами, гостиными, комнатами для машинисток и другими удобствами для более чем трехсот корреспондентов, освещавших процесс. Полковник показал советским журналистам бар и буфет, объяснил, как записаться на завтраки и ужины, а затем проводил в жилые помещения. Это был дом на замковой территории, служивший ранее, как он буднично упомянул, штаб-квартирой местного отделения НСДАП. Американцы в ожидании советских жильцов прозвали этот дом «русским дворцом». Все было вычищено и покрашено, но помещения были тесны: корреспондентам пришлось поселиться по три-четыре человека в комнате. Усталые путешественники оставили багаж и немедленно отправились во Дворец юстиции. Он располагался в двадцати минутах езды через кварталы, по большей части разрушенные до основания[477].

Ил. 17. Замок Фаберов – место размещения пресс-лагеря, в Штайне к юго-западу от Нюрнберга. 1946 год. Источник: Офис Главного советника США. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено Библиотекой и музеем Гарри С. Трумэна

К тому времени МВТ давно работал. Он открылся 20 ноября, в тот самый день, когда делегация советской прессы вылетела из Москвы. Председатель трибунала Лоуренс открыл слушания короткой речью на английском, синхронно переведенной на немецкий, французский и русский языки. Он объявил, что начинающийся процесс будет «уникальным в истории мировой юриспруденции», и призвал всех участников «исполнять свои обязанности без страха и пристрастия, согласно священным принципам закона и правосудия»[478]. Эти благородные слова были хорошо приняты.

Остаток первого дня в суде зачитывали Обвинительное заключение. Максуэлл-Файф, американский заместитель главного обвинителя Олдерман и несколько младших членов французской и советской делегаций прошлись по четырем главным разделам – заговор, преступления против мира, военные преступления и преступления против человечности – и вкратце сослались на доказательные материалы[479].

Подсудимые, которые ранее уже познакомились с Обвинительным заключением в письменной форме, наблюдали за этим со своих мест на скамье. Среди них не было главных представителей верхушки режима (Гитлер, Геббельс и Генрих Гиммлер покончили с собой в последние дни войны), но все же здесь собрали людей, обративших мир в руины. Теперь они сидели здесь согласно прежним своим рангам в нацистской иерархии и без своих мундиров и наград выглядели маленькими, старыми, заурядными людьми. В первом ряду сидели Герман Геринг, Рудольф Гесс, Иоахим фон Риббентроп, Вильгельм Кейтель, Альфред Розенберг, Ханс Франк, Вильгельм Фрик, Юлиус Штрайхер, Вальтер Функ и Яльмар Шахт. За ними располагались Карл Дёниц, Эрих Редер, Бальдур фон Ширах, Фриц Заукель, Альфред Йодль, Франц фон Папен, Артур Зейсс-Инкварт, Альберт Шпеер, Константин фон Нейрат и Ханс Фриче. Оставалось неизвестным местонахождение Мартина Бормана, поэтому его судили in absentia. Бывший начальник РСХА Эрнст фон Кальтенбруннер на первом заседании отсутствовал из-за болезни. Одни подсудимые казались апатичными, другие выдавали признаки напряжения, но остальные выглядели гораздо спокойнее, чем им полагалось быть[480].

Ил. 18. Обвиняемые, сидящие на скамье подсудимых в соответствии с их положением в нацистском руководстве. 1945–1946 годы. Первый ряд, слева направо: Герман Геринг, Рудольф Гесс, Иоахим фон Риббентроп, Вильгельм Кейтель, Эрнст фон Кальтенбруннер, Альфред Розенберг, Ханс Франк, Вильгельм Фрик, Юлиус Штрайхер, Вальтер Функ и Яльмар Шахт. Второй ряд: Карл Дёниц, Эрих Редер, Бальдур фон Ширах, Фриц Заукель, Альфред Йодль, Франц фон Папен, Артур Зейсс-Инкварт, Альберт Шпеер, Константин фон Нейрат и Ханс Фриче. Мартин Борман был судим in absentia. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено Джеральдом (Джердом) Швабом

Из-за провала тактики проволочек главные представители советского обвинения отсутствовали в первый день слушаний. Руденко все еще был в Москве и поправлялся после своего приступа «малярии». В суде его замещали Покровский и Александров. В первый вечер Покровский послал Вышинскому телеграмму, чья краткость несла некоторое облегчение: «Первый день процесса закончен. Прочитан обвинительный акт. Никаких инцидентов не было»[481].

На самом деле один инцидент произошел, но не публично в зале суда. Защитник Геринга Отто Штамер, 71-летний судья и известный сторонник нацистов, подал в Трибунал ходатайство на четырех страницах. Он жаловался, что судьи представляют страны-победители и потому не могут быть беспристрастными. В этом ходатайстве он также оспорил правовой базис процесса, утверждая, что ни пакт Бриана – Келлога 1928 года, ни какой-либо иной международный договор довоенных лет не устанавливал уголовной ответственности за ведение «несправедливой войны», и выдвинул встречное обвинение в создании правовых норм ex post facto (с обратной силой)[482]. На другой день Покровский послал в Москву короткое извещение о ходатайстве Штамера и объяснил, что тот просит привлечь экспертов по международному праву для оценки полномочий Трибунала судить такие дела[483]. Это было только началом борьбы защиты против МВТ.

Второй день слушаний начался с индивидуальных ответов подсудимых на выдвинутые против них обвинения. Все ответили «не виновен», а некоторые попытались воспользоваться случаем и сыграть на публику, вслед за Штамером оспорив правовой базис процесса. Геринг, всем известный как «наци № 2», попытался произнести заготовленную речь, отрицавшую юрисдикцию Трибунала, но судья Лоуренс прервал его. (Однако речь Геринга все-таки потом просочилась в прессу.) Йодль, кадровый военный, который участвовал в планировании и ведении большинства кампаний Германии во время войны, заявил: «За все, что я совершил или был вынужден совершить, моя совесть чиста перед Богом, историей и моим народом». Гесс, бывший заместитель Гитлера, с дико выпученными глазами на осунувшемся лице, просто проревел: «Nein!» Когда Лоуренс отметил, что это будет записано как «невиновен», по залу прокатился смех. Лоуренс строго приказал публике – корреспондентам, почетным гостям, дипломатам, солдатам и немногочисленным немцам – соблюдать порядок[484].

Когда присяги были принесены, Джексон встал и прошагал на трибуну в привычной и уверенной манере опытного судебного юриста. Этого момента он ждал и к нему подготовился. Он поклонился судьям, оглядел зал и произнес вступительную речь от имени обвинения. Он начал: «Честь открывать первый в истории процесс по преступлениям против всеобщего мира налагает тяжелую ответственность… Тот факт, что четыре Великие Державы… удержали руку возмездия и добровольно предали своих пленных врагов законному суду, является одним из самых выдающихся примеров той дани, которую власть платит разуму». Напрямую возражая на обвинения в правосудии победителей, Джексон объявил, что огромный размах нацистской агрессии почти не оставил в мире «подлинно нейтральных государств». Победители будут судить побежденных, но постараются присудить им «справедливую и должную кару», зная, что и сами предстанут перед судом истории[485].

Большую часть речи Джексон посвятил обвинению в заговоре (Раздел I), а также связал его с остальными тремя разделами. Он пообещал: обвинение докажет, что подсудимые объединились для исполнения общего плана, осуществимого только путем завоевательной войны. Все их действия, от «захвата германского государства» до физического уничтожения оппонентов и врагов, дурного обращения с военнопленными и жителями захваченных стран, по его словам, были частью этого заговора[486].

Джексон зачитал судьям отрывки из захваченных немецких документов, включая рапорты айнзацгрупп СС – мобильных эскадронов смерти, истребивших миллионы евреев, цыган и других советских граждан. В одном октябрьском отчете 1941 года айнзацгруппа А хвасталась, что успешно подстрекала «местные антисемитские силы» к еврейским погромам в Латвии, Литве и Эстонии, а затем направила против евреев собственные команды палачей. Всего за несколько недель в Латвии и Литве было убито более 105 тысяч евреев. В другом отчете говорилось о том, как «мужчин, женщин и детей запирают в амбары и сжигают заживо». Эти и другие зверства не просто бесчеловечные действия, а часть нацистского плана по уничтожению евреев; плана, за который несет личную ответственность каждый подсудимый независимо от его роли в заговоре, – обвинял Джексон. Он «не установил ни одного случая, когда какой-либо из подсудимых выступал против самой политики или стремился отменить или хотя бы изменить ее»[487]. Подсудимые в основном сохраняли спокойствие, но чем дальше говорил Джексон, тем более встревоженными они казались.

В конце своей речи Джексон разъяснил, почему обвинение решило трактовать «агрессивную войну» как уголовное наказуемое деяние. Эта часть дела как минимум создавала прецедент – и Джексон это понимал. Этот пункт обвинения был самым рискованным, но также и самым важным в его глазах. «Цивилизация… не ждет от вас, чтобы вы сделали войны невозможными, – сказал он судьям. – Она ожидает, чтобы ваши юридические действия отдали силы международного права… на службу делу мира»[488].

В середине дня Покровский послал еще одно сообщение в Москву, кратко изложив события дня и похвалив «ораторское мастерство» Джексона. Он был искренне впечатлен доводами Джексона о важности беспристрастного суда и прямо цитировал его речь: «Подать этим подсудимым отравленный кубок – значит, поднести его и к своим губам». Покровский предложил широко осветить речь в советской прессе[489]. В «Правде» и «Известиях» перепечатали пространные выдержки[490].

В тот же день, когда Джексон произнес свою речь, Семёнов написал Вышинскому о проблемах снабжения, которые все еще досаждали советской делегации в Нюрнберге. Он отметил: жилья не хватает, но американские власти говорят, что «работают над этим». (Проблема жилья касалась всех делегаций: сотни машинисток, стенографов, переводчиков и корреспондентов со всего мира ютились в тесных квартирах, порой до десяти человек в комнате, и в некоторых домах, где их поселили, отсутствовали ванные комнаты и души.) Семёнов жаловался и на безвкусную еду, которой снабжали американцы. Он просил Вышинского выслать следующим рейсом в Нюрнберг советские продукты. Столовые в пресс-лагере выдавали американские офицерские пайки, но советским людям трудно было привыкнуть к овсянке на воде и тостам из белого хлеба. Жалобы на американскую пищу скоро стали постоянной темой; это был вопрос вкуса и национальной гордости[491].

Более серьезной проблемой была ненадежность линий связи между Нюрнбергом и Москвой, из-за которой и раньше случались задержки сообщений в обоих направлениях. Семёнов предупреждал Вышинского, что, если не решить этот вопрос, советская делегация может остаться в опасной изоляции. Наконец, остро требовались шифровальщики и дешифровщики. Семёнов подчеркнул, что это особенно важно в связи с будущим приездом в Нюрнберг Вышинского и остальных членов «комиссии под Вашим председательством по руководству работой советской части Международного Военного Трибунала»[492].

На самом деле советская сторона все еще не закончила свои приготовления к слушаниям. Еще не успели ни полностью сформировать делегацию для поездки в Нюрнберг, ни проверить шифровальщиков для отправки за границу. Только утром 21 ноября Сталин окончательно утвердил состав комиссии во главе с Вышинским, прибытия которой дожидался Семёнов: Комиссии по руководству работой советских представителей в Международном трибунале в Нюрнберге и Коллегии главных обвинителей (далее – комиссии Вышинского)[493].

Этой комиссии было поручено втайне руководить всеми аспектами деятельности советских участников МВТ. Ее члены были крупными фигурами в сферах права, госбезопасности и пропаганды. Трайнин и Маньковский должны были консультировать советскую делегацию по вопросам международного права, а заместитель заведующего отделом Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Лев Кузьмин – курировать работу советской прессы. Богдан Кобулов, заместитель главы НКГБ, должен был заниматься проблемами безопасности, а прокурор СССР Константин Горшенин – кадровыми вопросами. (Кобулов, Горшенин и Трайнин были членами КРПОМ[494].)

Комиссия Вышинского состояла из сторожевых псов и вспомогательного персонала. У других делегаций не было ничего подобного. Эта комиссия должна была негласно помогать советской делегации, а также постоянно держать советских руководителей в курсе процесса и передавать им на рассмотрение все предложения касательно регламента, доказательных материалов, свидетелей и прочего[495].

Сталину было мало одной секретной комиссии для Нюрнбергского процесса. Превыше всего он ставил централизованный контроль и учредил вторую, негласную комиссию внутри Политбюро – Комиссию Политбюро по Нюрнбергскому процессу. Она была реальной преемницей КРПОМ. В ее рядах также состояли Вышинский, Горшенин и Кобулов; другими членами были самые высокопоставленные представители советской госбезопасности и юстиции. Эта комиссия унаследовала от КРПОМ задачу отбора и проверки свидетелей советского обвинения. По крайней мере два ее члена – заместитель наркома внутренних дел Сергей Круглов и глава Смерша Виктор Абакумов – должны были проверять, чтобы потенциальные свидетели были полностью лояльны Советскому Союзу и не путались в показаниях под давлением[496].

Комиссия Политбюро отчитывалась непосредственно Молотову, который советовался с Берией, Маленковым и Микояном (остальными членами «четверки Политбюро») и в конечном счете, разумеется, со Сталиным[497]. Обмен информацией был затруднен, потому что первые два месяца слушаний Сталин все еще поправлял здоровье в Сочи на Черном море. Он придерживался обычного рабочего распорядка – вставал поздно и затем работал до глубокой ночи. Он поддерживал контакт с «четверкой Политбюро» по высокочастотной телеграфной линии, через фельдъегерскую почту или реже по телефону[498].

Особенность сталинской системы – доведенная до крайности вертикаль управления – продолжала оказывать влияние на работу советских представителей в МВТ. Американские, британские и французские делегации тоже регулярно связывались со своими правительствами, но пользовались гораздо большей автономией, чем советские представители в Нюрнберге. Советский режим требовал высокоцентрализованного принятия решений и зависел от секретных каналов связи в неизмеримо большей степени, чем Джексон с его рутинными отчетами Трумэну и текущими совещаниями с УСС.

К 22 ноября, третьему дню слушаний, малярия Руденко потеряла актуальность. Он вылетел из Москвы в Нюрнберг в компании Горшенина, Трайнина и еще нескольких людей из ближнего круга Вышинского. В их числе был и Марк Рагинский, только что включенный в состав советской группы обвинителей[499]. Рагинский, как и Руденко, Никитченко и почти все реально ответственные советские представители, доказал Вышинскому свое рвение на показательных процессах 1930-х годов. В качестве следователя он не слишком обременял себя формальностями, что помогло поставить точку в судьбе сталинских врагов[500].

Прошлое советских обвинителей и судей создавало проблему для Джексона и других. Все они знали, какой пародией на правосудие были Московские процессы 1936–1938 годов. Американцы особенно болезненно воспринимали обвинения в «суде победителей» со стороны защиты. Пока Руденко и его коллеги ехали в Нюрнберг, помощники обвинителей в своих речах старались абсолютно ясно довести до общего сведения, что этот процесс никоим образом и ни в коей мере не будет спектаклем. МВТ будет строго следовать установленным процедурам и придерживаться принципа верховенства права, как его понимают в американском контексте: подсудимые будут считаться невиновными, пока не докажут их вину[501]. Процесс еще только начался, а советские и американские планы уже близились к столкновению.

В тот же день, 22 ноября, приехал в Нюрнберг и Кармен со своей кинокамерой «Аймо». День был пасмурный, темные тучи низко нависали над Дворцом юстиции[502]. Войдя в здание суда, наполненное суетой, Кармен не сразу разобрался в ситуации. Он удивлялся «бесконечным комнатам» в здании – комнатам для документов, телеграфным и даже киномонтажным. Меры безопасности были строгие. В каждом проходе и у каждой двери Кармен видел американского солдата: «он безразлично кидает это слово „пасс“, и, пока вы ему не предъявите пропуск, он вас не пропустит»[503]. Кармен получил пропуск и пошел прямо в зал суда, отыскивая лучшие точки для съемки. Он увидел, что в стене зала суда проделано несколько окон и фотографы с операторами разместились за ними в соседних комнатах. Он увидел также, что отдел для прессы (где сидели около 250 человек) и галерея для посетителей (где помещалось еще 130) переполнены. Другим советским корреспондентам было труднее получить допуск в зал суда. Эренбург в конце концов отчаялся добыть пропуск, позаимствовал его у одного из коллег и нахально прошел мимо охранников[504].

Пока советские корреспонденты обустраивались, американские обвинители продолжали представлять свидетельства против нацистов в суде. К понедельнику 26 ноября, когда приехал журналист Борис Полевой, большинство других корреспондентов уже успели выработать привычки. Полевой, который только что освещал послевоенные выборы в Болгарии, скоро понял невыгоду своего положения. Другие советские журналисты уже перезнакомились и начали привыкать к обстановке процесса, которую Полевой нашел «необычной, сложной». Советские корреспонденты к тому времени поделились на «два племени» – «курафеев» и «халдеев». «Курафеи» (то есть «корифеи») были самыми известными художниками и писателями Советского Союза, числом около дюжины; к ним принадлежали Кармен, Вишневский и Эренбург. Вторая группа, куда входили военные репортеры со всего СССР, получила прозвище по имени самого знаменитого своего представителя, фотографа Евгения Халдея[505]. Пока представители двух этих групп приноравливались друг к другу, стало очевидным, что «курафеи» ощущали свое преимущество и считали, что свое прозвище вполне заслужили.

Советские представители обнаружили, что условия проживания в Нюрнберге гораздо суровее, чем они ожидали. К моменту приезда Полевого «курафеи» уехали из пресс-лагеря и поселились вместе с некоторыми советскими юристами в центре города, в некогда роскошном «Гранд-отеле», который американские строители спешили отремонтировать. В отеле было 270 номеров, ночной клуб, танцевальный зал и два банкетных зала, но в крыше зияли большие дыры, а местами отсутствовали участки пола. «Халдеи» договорились сделать своим местом жительства «Русский дворец» пресс-лагеря и пригласили Полевого поселиться у них. В этом здании плохо работала печь, и от ее дыма у всех болела голова. Жильцам приходилось настежь открывать окна на ночь, чтобы проветрить комнаты. У Кармена, Эренбурга, Ефимова и остальных, отселившихся в «Гранд-отель», были хотя бы работающее отопление и горячая вода[506]. Их новое жилье было комфортнее – всего по два жильца в номере, – но далеко не роскошным. Эренбург впоследствии вспоминал, что в его номер на втором этаже приходилось взбираться «местами по лестнице, местами по незакрепленным доскам», потому что лестницу все еще ремонтировали[507].

В первые дни в Нюрнберге Кармен вырабатывал то, что вскоре стало у него ежедневным ритуалом. Каждое утро он ставил камеру во Дворце юстиции и наблюдал, как зал суда оживает. Американские охранники вводили подсудимых и затем раздвигали тяжелые зеленые портьеры, чтобы впустить немного дневного света. Подсудимые свободно болтали между собой на скамьях, а при появлении адвокатов вставали их поприветствовать. Постепенно зал наполнялся. Перед тем как в 10 утра входили судьи, портьеры закрывались и включалось электрическое освещение. Драматург Вишневский писал в своем дневнике, что создавалось «оживление, как перед премьерой»[508].

Все советские корреспонденты приспосабливались к ритмам процесса. Днем они слушали, как американские обвинители излагают детали нацистского заговора. Например, 23 ноября помощник американского обвинителя Томас Додд представил документальные свидетельства участия Геринга, бывшего председателя Рейхсбанка Шахта и других подсудимых в перевооружении Германии и развитии ее военной экономики. Другие члены команды Джексона подробно рассказывали, какими средствами нацистские заговорщики установили политический режим, который американцы по-прежнему называли «тоталитарным контролем над Германией», уделяя особое внимание реформе образования и организации гитлерюгенда[509]. Корреспонденты деловито строчили заметки, а затем отсылали очерки в свои газеты через Ассошиэйтед пресс (АП), Юнайтед пресс интернэшнл (ЮПИ) и другие западные телеграфные агентства или по советской армейской телеграфной линии. В обеденный перерыв, всегда в час дня, все направлялись в столовую при суде. Эренбург впоследствии вспоминал, как все они брали подносы и «проходили мимо десяти американских солдат, которые, как опытные жонглеры, разливали супы, кофе и раскидывали по тарелкам картофель и куски хлеба[510]. Вишневскому это напомнило фильмы Чарли Чаплина[511].

Ил. 19. Столовая во Дворце юстиции напомнила советскому корреспонденту Всеволоду Вишневскому фильм Чарли Чаплина. 1945 год. Источник: Офис Главного советника США. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено Библиотекой и музеем Гарри С. Трумэна

Послеобеденная сессия суда обычно заканчивалась в 5 вечера (по субботам раньше), и у большинства участников оставалось много свободного времени. По вечерам Нюрнберг превращался в город послевоенного разгула (по крайней мере, с советской точки зрения). Ночной клуб «Гранд-отеля» наполнялся юристами, журналистами и военными, жаждущими забыться после депрессивной работы в суде. Эренбург впоследствии вспоминал, как люди собирались в компании и заказывали коктейли, а «женщина в очень коротком платье пела американские песни (с немецким акцентом)»[512]. Вишневский писал в дневнике о немецких эстрадных номерах с акробатами[513].

«Халдеи» нашли себе собственную забегаловку недалеко от пресс-лагеря. Полевой впоследствии вспоминал, как репортеры со всего света собирались в баре у «веселого белозубого американца»: «Он разливает напитки и сбивает коктейли так ловко, что бутылки, фужеры, рюмки будто живут в его быстрых руках». Полевой был очарован названиями напитков: «„Черная кошка“, „Манхеттен“, „Креолка“, „Кровавая Мэри“ и дальше в том же роде». Советские корреспонденты предпочитали водку и пили, ни с чем не смешивая. Они с любопытством и удивлением наблюдали, как осторожно западные журналисты обращаются с джином и виски: «разбавляя водой и сдабривая ледком»[514].

Советских корреспондентов ошеломляла непринужденность жизни в американской зоне. С их точки зрения, американские офицеры во Дворце юстиции вели себя слишком неофициально, а подсудимым слишком многое позволялось. Вишневский с неодобрением отметил, что Кейтель на скамье подсудимых пожирает шоколад; он оскорбился и тем, что люди «посвистывают» и «жуют резинку» во время разговора о «крови русского народа»[515]. В советском суде такое было непредставимо. Советские корреспонденты также с огорчением обнаружили, что многие нанятые для журналистов водители – немцы[516].

«Да, очень чужой <…> мир», – писал Вишневский главному редактору «Правды» Петру Поспелову о своей первой неделе в Нюрнберге. Люди «пучат глаза, когда я… объясняю им про Ленинград, Сталинград… На лицах их и душах их почти нет следов борьбы России». Вишневский считал, что суд нужно было проводить сразу после капитуляции Германии. Он отметил, что теперь американцы заняты своими собственными делами и больше думают «о безработице, о Китае, об Эйзенхауэре» и тех, кто «приехал на родину», чем о судьбе нацистских военных преступников. Британцы же думают о последних футбольных матчах. Даже местные жители безразличны: «повесят, расстреляют, загонят на каторгу – уже не интересно»[517].

Одни жители Нюрнберга не интересовались процессом, а другие были открыто враждебны. Для большинства населения жизнь была каждодневной борьбой. Из разговоров с немцами, которые жили в наскоро сооруженных убежищах и готовили еду на самодельных очагах прямо на улице, американский писатель Джон Дос Пассос понял, что для многих жителей происходившее во Дворце юстиции было лишь очередной демонстрацией силы союзных держав[518]. Вишневский считал, что местное население особенно враждебно к советским людям, и в письме Поспелову жаловался, что местные газеты публикуют всякого рода статьи, оскорбительные для СССР[519]. Он был шокирован попустительством американских властей в этой ситуации и записал в дневнике, что Джексон отмахнулся от его жалоб на прессу, объяснив, что пресса должна раскручивать такие сюжеты, чтобы заработать денег[520].

Другим постоянным фактором в жизни советской делегации была слежка и доносительство. Советские власти организовали в Нюрнберге не одну, а несколько сетей информаторов, которые уже строчили в Москву рапорты о ходе судебных процессов, о жизни в американской зоне, об иностранцах, с которыми знакомились, и, разумеется, друг о друге. Информаторы были неоднородной группой и представляли разные советские организации и агентства. Следователи НКВД посылали рапорты непосредственно Берии в Москву. Информаторы, работавшие на Секретный отдел ТАСС, имели прямой провод к Сталину и Молотову; они собирали статьи западных газет об СССР и о процессе, докладывали о местных условиях и изучали поведение советских коллег. Другие члены советского пресс-корпуса информировали своих редакторов и главу Совинформбюро, заместителя наркома иностранных дел Соломона Лозовского. Наконец, некоторые члены Комиссии Вышинского, советского пресс-корпуса и советской делегации регулярно отсылали рапорты Маленкову, Молотову и Вышинскому.

Советские представители занимались информированием друг о друге не меньше, чем информированием о процессе. Такой уровень слежки был типичным для сталинского СССР, где НКВД содержал обширную сеть информаторов, а школьников побуждали доносить на своих родителей[521]. Но тем самым в маленьком нюрнбергском сообществе создалась необычная ситуация: члены советской делегации жили вплотную друг к другу, каждый день вращались среди иностранцев и имели массу возможностей попасть в неприятности. Купить одежду или гигиенические средства на нюрнбергском черном рынке, станцевать джиттербаг в танцевальном зале «Гранд-отеля», пофлиртовать с западными людьми – все это могло повлечь за собой рапорт в Москву.

Кругом кишели интриги. Советские сотрудники видели, что за ними следят, но редко знали точно, кто и за кем шпионит. Некоторые пришли к убеждению, что за ними по пятам ходят британские и американские разведчики. Возможно, они были правы: агенты Корпуса контрразведки армии США действительно наблюдали за советской делегацией. Опять-таки, тем же занимался и НКВД[522].

В воскресенье 25 ноября Вышинский приехал в Нюрнберг на неделю. Его присутствие заставило особенно напрячься советскую делегацию. Вышинского боялись и уважали как посланца Сталина и главу одной из двух секретных комиссий, руководивших советскими участниками процесса. Советские обвинители, судьи и вспомогательный персонал – все они знали, что их послали в Нюрнберг выполнять его приказы и что их судьба находится в его руках. Даже западных обвинителей взбудоражил приезд Вышинского. По словам Телфорда Тейлора, американская делегация воспринимала Вышинского как «зловещую фигуру» из-за его роли в Московских процессах[523]. Все смотрели на него с любопытством. В чем конкретно его задача? Как он себя поведет?

Вышинский приехал в Нюрнберг прежде всего обеспечить, чтобы Руденко успешно отразил попытку МВТ приобщить к делу крайне деликатную информацию о советско-германском Пакте о ненападении. Разумеется, об этом постоянно беспокоились и раньше. Инициатором данного конкретного запроса был Альфред Зайдль, защитник Ханса Франка и бывший член НСДАП, заявивший, что «откопал» кое-какие документы о секретных протоколах к пакту и хочет представить их суду. Ходили слухи, что члены американской делегации, включая Джексона, готовы поддержать запрос Зайдля[524].

Именно такую ситуацию предвидел Берия, когда настаивал, чтобы НКВД курировал процесс. Вполне возможно, опасался он, защита представит секретные протоколы, в которых Гитлер и Сталин договаривались о завоевании и разделе Польши, разграничении сфер влияния в Финляндии, Латвии, Литве, Эстонии и Бессарабии, чтобы доказать, что Советский Союз совершил преступления против мира. Вышинский должен был обеспечить, чтобы информация о них не проникла в зал суда. Он быстро и незаметно приступил к работе, знакомясь с повседневной работой судей, следователей и обвинителей и встречаясь с главными членами советской делегации[525].

Для западных наблюдателей роль Вышинского в МВТ так и не выяснилась – а именно этого и хотел Сталин. Вышинский официально не был членом советской делегации; во Дворец юстиции он приехал как почетный гость. Когда партия назначила Нюрнберг местом пребывания комиссии Вышинского, было указано, что сам Вышинский будет туда приезжать только по необходимости[526]. Поездка в Нюрнберг отвлекла Вышинского от других важных поручений Сталина и Молотова. Когда начался процесс, он активно участвовал в попытке советских властей организовать коммунистическое правительство в Румынии[527]. Он также курировал организацию по всему СССР военных трибуналов для суда над немецкими военными, совершавшими зверства во время нацистской оккупации[528]. Но секретные протоколы были важнее: другие обязанности Вышинского могли подождать.

В понедельник 26 ноября, на следующий день после приезда Вышинского, американские обвинители предъявили доказательства заговора с целью ведения агрессивной войны. Олдерман зачитал отрывки из захваченных нацистских документов, таких как меморандум Хоссбаха – протокол совещания в рейхсканцелярии 5 ноября 1937 года, на котором Гитлер рассказал своим генералам о намерении завоевать Европу. Олдерман также процитировал отрывки из плана «Барбаросса», показав, что нацистские лидеры составили детальный план нападения на СССР за месяцы до реального вторжения, прикрываясь пактом о ненападении для маскировки своих намерений[529].

Вечером того же дня Покровский сообщил в Москву, что Олдерман ознакомил публику с документами, представляющими «несомненный интерес» и относящимися к «развязыванию войны» против Польши в сентябре 1939 года[530]. Полевой и остальные советские корреспонденты тоже были впечатлены. Представленные Олдерманом документы о гитлеровских планах вторжения в Советский Союз их не удивили, но подробности оказались откровением. Полевой отмечал, что советских журналистов впервые «вводили в самую кухню нацистского дьявола, показывали, как на тайных заседаниях Гитлера и его сообщников принимались планы онемечивания Советского Союза, как далеко шли эти чудовищные планы»[531].

Пока американцы предъявляли свои доказательства, немецкие адвокаты выстраивали защиту. Покровский предупредил Москву, что адвокат Риббентропа Фриц Заутер вызвал несколько свидетелей, которые могли дать «вполне ясный и вразумительный ответ» на вопросы о внешней политике Германии при Гитлере. В их число входили Андор Хенке, бывший младший статс-секретарь германского МИД, и Фридрих Гаус, бывший глава его Правового департамента[532]. Советской стороне было из-за чего встревожиться. Оба этих свидетеля могли дать показания о встречах Риббентропа с Молотовым в 1939 и 1940 годах. Их нельзя было пускать на свидетельскую трибуну.

Во время перерыва в суде Вышинский провел первое заседание своей комиссии на месте, в Нюрнберге. Присутствовали члены комиссии (Трайнин, Горшенин, Маньковский, Кобулов и Кузьмин), а также Никитченко и Волчков, Руденко и Покровский и группа помощников обвинителя, в том числе Александров, Рагинский и Лев Шейнин. Шейнин, начальник Следственного отдела Прокуратуры СССР, сотрудничал с Вышинским на Московских процессах в качестве следователя по особо важным делам и, как и прочие, знал его методы работы[533]. Но здесь, конечно, была совсем иная ситуация. В роли партнеров в международном предприятии советские обвинители и судьи часто пасовали, не в состоянии контролировать меняющуюся ситуацию.

Вышинский, например, устал от оправданий Руденко и Никитченко. Пришло время противостоять американцам и британцам. Говоря о подсудимых, Вышинский велел Руденко и Никитченко обеспечить, чтобы Гесс остался в списке. Советские руководители считали Гесса особенно коварным врагом; кроме того, они опасались, что британцы пытаются прикрыть его – возможно, чтобы защитить самих себя от тщательного расследования. Ранее в этом месяце группа врачей и психиатров освидетельствовала Гесса и не пришла к единому мнению, симулирует ли он амнезию. Вышинский велел Руденко договориться с западными обвинителями, что Гесс находится в здравом уме и может предстать перед судом. В случае разногласий он и Никитченко должны будут потребовать, чтобы Трибунал привлек дополнительных медиков для экспертизы[534].

Вышинский затронул и вопрос вступительной речи Руденко, который становился все неотложнее. Москва по-прежнему намеревалась использовать Нюрнберг для закрепления роли СССР как великой европейской и мировой державы. Вышинский видел, что американцы стремятся к лидерству в послевоенном мире и не намерены делить сцену ни с кем. Всего неделю назад он узнал, что другие главные обвинители будут произносить долгие вступительные речи. Речь Руденко в подготовленной на тот момент редакции должна была длиться всего два часа, тогда как речь, произнесенная Джексоном, и те речи, что готовили британцы и французы, занимали от четырех до восьми часов. Это, очевидно, никуда не годилось. Вышинский теперь считал, что речь Руденко необходимо существенно растянуть и «насытить», по его словам, документальными доказательствами. Он разделил собравшихся на четыре группы. Каждая должна была подготовить раздел речи по назначенной ей теме: военные преступления и преступления против человечности; фашистская идеология; агрессия против Чехословакии, Польши и Югославии; и агрессия против СССР[535].

Вышинский опасался, что к тому моменту, как Руденко должен будет произнести свою вступительную речь, ему ничего не останется сказать. Ранее этой осенью Руденко поддержал Джексона, когда тот сделал обвинение в заговоре ключевым в этом деле. С тех пор Джексон запрашивал у Руденко оригиналы всех советских документов, настаивая, что они необходимы для доказательства нацистского заговора[536]. Уже на первой неделе суда американские обвинители зачитывали неиссякаемые свидетельства о преступлениях, совершенных в отношении советских людей. Вышинский приказал Руденко выступить против Джексона и потребовать, чтобы американские обвинители оставили все документы, касающиеся СССР, советскому обвинению[537]. Вышинский не собирался позволить украсть у себя оружие.

Вышинский дождался конца первого заседания комиссии, чтобы поднять самый деликатный вопрос из всех: просьбу Джексона от 9 ноября, чтобы британские, французские и советские главные обвинители написали секретные меморандумы, подробно излагающие суть потенциальных военных преступлений их собственных стран, в предвидении возможных контратак со стороны защиты[538]. Еще в Москве советские руководители по-своему отреагировали на запрос Джексона. Не признавая за собой никаких грехов, они составили список «запретных тем», которые не хотели выносить на обсуждение в зале суда. Теперь Вышинский представил его на обсуждение собравшимся.

Неудивительно, что этот сверхсекретный список – напечатанный в Москве на одном-единственном листе бумаги – содержал ряд пунктов о советско-германских отношениях: «отношение СССР к Версальскому миру»; «советско-германский пакт о ненападении 1939 года и все вопросы, имеющие к нему какое-либо отношение»; «посещение Молотовым Берлина, посещение Риббентропом Москвы»; и «советско-германское соглашение об обмене немецкого населения Литвы, Латвии и Эстонии с Германией». В списке были и более общие темы, относящиеся к советской внешней политике: «вопросы о проливах [Босфор и Дарданеллы], о якобы территориальных притязаниях СССР»; «Балканский вопрос»; и «советско-польские отношения» (особенно касающиеся «Западной Украины и Западной Белоруссии»). За рамками остались и любые вопросы, «связанные с общественно-политическим строем СССР» и «советскими прибалтийскими республиками»[539].

Немного обсудив угрозы со стороны немецкой защиты, члены комиссии Вышинского изучили список. Вышинский велел Руденко достичь устной договоренности с другими обвинителями «не касаться ряда вопросов, чтобы СССР, США, Англия и Франция и другие Объединенные Нации не стали предметом критики со стороны подсудимых». Для верности он также поручил Руденко и Никитченко заблаговременно изучить сотни документов, которые другие страны-обвинители планируют представить Трибуналу: нужно будет выявить любые документы, касающиеся тем из московского списка или как-то иначе нарушающие советские интересы[540]. Вышинский остановился в шаге от полного удовлетворения просьбы Джексона: он не разрешил Руденко делиться физическим экземпляром списка ни с кем из западных обвинителей. Он сам не получил на это разрешения от Сталина и Молотова. Вышинский также понимал, что, как только копия пойдет по рукам, советская сторона потеряет возможность защищаться путем правдоподобного отрицания.

Визит Вышинского стал событием даже для тех, кто не был осведомлен о его непосредственном участии в процессе и видел в нем лишь высокопоставленного советского чиновника. Джексон устроил в «Гранд-отеле» ужин в его честь. Тейлор впоследствии вспоминал, что там присутствовали все «крупные фигуры», кроме британцев, занятых другими мероприятиями. Ужин состоялся почти сразу после заседания комиссии Вышинского; Вышинский и Горшенин приехали прямо с обсуждения советской делегацией Джексона и его мотивов. Один раз в тот вечер Вышинский встал и предложил тост за подсудимых: «Скатертью им дорога из суда на кладбище!» Все осушили бокалы прежде, чем закончили переводить, и американские судьи в шоке услышали, что только что выпили за смерть обвиняемых[541]. Наверное, единственный раз советские представители не возражали против слишком медленного перевода с русского на английский. Вышинский явно наслаждался моментом[542].

В оставшиеся дни недели ежедневные слушания чередовались с частными вечеринками. В зале суда Олдерман зачитывал документы о нацистском заговоре с целью завоевания Австрии, Польши и Чехословакии. Вышинский сидел рядом с Горшениным, злобно разглядывая обвиняемых. Вишневский отметил в дневнике, что Геринг, Риббентроп и другие «напряженно» смотрели в ответ на Вышинского[543]. По вечерам продолжались гулянья. Несмотря на послевоенный дефицит, в Нюрнберге почему-то было полно выпивки. Особенно изобиловали французские коньяки и ликеры, но появлялись и скотч, виски или водка – смотря кто угощал[544]. Британцы дали в честь русских гостей ужин с традиционным шотландским блюдом хаггис и приветствовали их звуками волынки, на которой играл музыкант шотландской гвардии. Вышинский, Горшенин, Руденко, Александров и Покровский присутствовали и, казалось, получали удовольствие и от музыки, и от угощения[545]. (После американского офицерского рациона им явно оказался в радость и хаггис, приготовленный из бараньей требухи.) Другим вечером принимал гостей Руденко. Тейлор впоследствии вспоминал, что «пили водку, произнося тосты не меньше двадцати пяти раз»[546]. Британский судья-заместитель Норман Биркетт был впечатлен качеством водки, шампанского и коньяка у советской делегации, а также «горами снеди»[547].

Ил. 20. Андрей Вышинский (наклонился вперед) и Константин Горшенин (слева от него) на местах для почетных гостей в нюрнбергском зале суда. Ноябрь – декабрь 1945 года. Фотограф: Евгений Халдей. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов, В-3208

Эти вечеринки были важной частью неформальных дипломатических отношений в Нюрнберге – кулуарного общения, существенно влиявшего на развитие судебного процесса. В данном случае совместные попойки, похоже, укрепляли дружеские отношения между обвинителями. Руденко достиг устной договоренности с Максуэлл-Файфом, Шарлем Дюбостом и Джексоном, что они сообща постараются держаться подальше от тем, способных навредить какой-либо из стран-обвинителей. Кроме того, обвинители договорились заблаговременно показывать друг другу для изучения текст речей и доказательные материалы. Вышинский сообщил об этом успехе Молотову[548].

В последние дни визита Вышинского в зале суда разыгралась драма. Вечером 29 ноября американский обвинитель показал фильм о нацистских концлагерях в зонах, освобожденных западными войсками. Фильм сняли американские и британские операторы в Дахау, Бухенвальде и Берген-Бельзене[549]. Это был первый фильм на процессе, и он произвел «невероятно сильное впечатление» на всех присутствовавших, как писал потом Кармен. Впечатление было еще усилено тем, что все зрители могли наблюдать за выражениями лиц подсудимых, которые смотрели фильм со своей скамьи. Перед началом показа освещение в зале было приглушено и небольшие прожекторы направлены на обвиняемых. Кармен вспоминал, что в зале сидели эксперты-психиатры, в том числе советские, и делали записи: «в таком-то месте Геринг закрыл глаза», «в таком-то месте Кейтель снял наушники и отвернулся», а Розенберг начал неконтролируемо трястись в нервном приступе[550]. Советский помощник обвинителя Дмитрий Карев (профессор уголовного права из Московского государственного университета, ответственный за упорядочение советских доказательных документов) тоже был поражен реакцией подсудимых и писал в Москву, что Шахт «отвернулся в другую сторону и не смотрел на экран»[551]. Кармен считал, что, когда подсудимые «воочию увидели, в чем их обвиняют», они окончательно поняли, «что тут дело не до шуток»[552].

Драма продолжилась на следующее утро, когда американское обвинение неожиданно вызвало своего первого свидетеля – генерал-майора Эрвина Лахузена, бывшего офицера немецкой военной разведки и одного из выживших членов узкой группы заговорщиков, пытавшихся убить Гитлера в июле 1944 года. Появление Лахузена вызвало смятение: защита громко протестовала, что ее не предупредили заранее об этом свидетеле. Защита имела причины для паники. Лахузен был в Третьем рейхе настоящим инсайдером и мог прямо обличить Риббентропа, Кейтеля и других бывших нацистских руководителей в военных преступлениях и заговоре с целью ведения агрессивной войны. К этому он и приступил. Лахузен подробно рассказал о нацистских планах и процедурах и описал попытки истребления целых категорий людей – в том числе военнопленных, которых «можно было определить как глубоко большевизированных или активных представителей большевистской идеологии»[553].

Вечером того же дня Карев доложил в Москву, что Лахузен дал весомые показания об особенно жестоком обращении с русскими военнопленными. Он также отметил, что Лахузен в ответ на вопросы Руденко рассказал, что нацистская разведка вербовала украинских эмигрантов из Галиции для совершения «диверсионных актов» в Польше и других странах[554]. Такие факты подпитывали страх советских властей перед украинской пятой колонной.

Возбуждение еще более усилилось днем в пятницу 30 ноября, когда Трибунал провел закрытое заседание для оценки вменяемости Гесса. Он обычно сидел на скамье подсудимых, читая бульварные романы и игнорируя происходившее вокруг него, и регулярно повторял, что не помнит ничего из своего нацистского прошлого. Теперь Трибунал должен был рассмотреть написанные несколькими неделями ранее заключения медицинских экспертов по поводу его заявленной амнезии. Руденко явился в суд, готовый к борьбе и уверенный в поддержке со стороны британского, французского и американского главных обвинителей. Они приватно встретились за день до того и единодушно решили, что Гесса нужно судить[555].

Корреспонденты пришли в зал суда, приготовившись к интересному зрелищу, но им сказали, что послеобеденное заседание будет «закрытым». Перед уходом Полевой заметил, что Гесс выглядит напряженнее обычного и «не раскрыл свой полицейский роман». Когда посторонние вышли из зала суда, адвокат Гесса Гюнтер фон Роршайдт заявил следующее: хотя его клиент считает себя «способным принести присягу», на самом деле он психически болен и не может быть судим. Обвинители стали выдвигать свои контраргументы – но их выступления неожиданно прервал сам Гесс. Он потребовал, чтобы Трибунал дал ему слово, и немедленно признался, что симулировал амнезию[556].

Трибунал вернул корреспондентов, и Лоуренс объявил, что Гесс сделает заявление. Затем Гесс поразил пресс-корпус, заявив, что его память якобы «снова отвечает внешнему миру», а причины симуляции амнезии были «чисто тактического характера». Никто по-настоящему не знал, чем вызвано это необъяснимое признание, но советские представители сразу же приписали заслугу разоблачения Гесса одному из своих экспертов, психиатру Евгению Краснушкину. Согласно советским журналистам, Гессу по инструкции Краснушкина показывали старые нацистские фильмы, и тот постоянно улыбался, видя себя рядом с Гитлером и не зная, что за ним наблюдают[557]. На следующее утро Трибунал огласил свое мнение, что Гесс может предстать перед судом. Что бы ни заставило того отказаться от симуляции амнезии, советская сторона была вполне довольна таким поворотом событий[558].

1 декабря, когда улеглась шумиха из-за Гесса, Вышинский созвал второе заседание своей комиссии. Присутствовали все ее члены, кроме Кобулова, который улетел назад в Москву, чтобы проинформировать советских руководителей о ходе процесса. Кроме того, участвовали Никитченко, Волчков, Руденко, Покровский и помощники обвинителей, которые присутствовали на первом заседании. Обсуждали по большей части подготовку доказательных документов для советской части уголовного дела. Советские обвинители уже изучали документы, и Покровский сообщил комиссии, что они отобрали, перевели и готовы зарегистрировать в Трибунале около шестидесяти документов, в том числе нацистские директивы, письма из личных архивов подсудимых и отчеты Чрезвычайной государственной комиссии[559].

Несмотря на недавние жесты доброй воли со стороны главных обвинителей, Вышинский все еще тревожился, как бы другие делегации не присвоили себе ключевые советские доказательные документы и не выдавили из дела советскую делегацию. Он повторил, что Руденко и Никитченко должны поскорее «обеспечить получение» у других главных обвинителей всех документов, посвященных СССР, Югославии, Чехословакии и Польше, чтобы гарантировать, что эти документы будут представлены суду советской стороной. Если другие делегации будут настаивать, что представят их сами, Руденко должен заявить, что эти разделы, по словам Вышинского, «интересуют СССР»[560].

Вышинский также заявил, что для СССР принципиально важно произвести сильное впечатление, добавив к обвинению больше оригинальных доказательств. Он приказал Руденко и его сотрудникам изучить еще одно большое собрание документов Чрезвычайной государственной комиссии, отобрать самые важные для представления Трибуналу и проследить, чтобы их перевели на немецкий. Комиссия также обсудила, как использовать доказательства разных видов. Под впечатлением от американского документального фильма, показанного два дня назад, комиссия решила определить статус советских киноматериалов о немецких зверствах, заснятых Карменом и другими операторами. Наконец, под влиянием вчерашних показаний Лахузена комиссия обсудила выгоды от вызова свидетелей советского обвинения[561].

Советские руководители ранее питали серьезные сомнения по поводу целесообразности вызова свидетелей и считали, что советское обвинение нужно строить только на документальных доказательствах. Сталин и Вышинский, несомненно, ценили потенциальную мощь показаний живых свидетелей, но понимали и опасности. Свидетели подвергнутся перекрестному допросу со стороны адвокатов защиты и не смогут опираться на заготовленный сценарий. Казалось крайне рискованным так сильно полагаться на волю случая. Но все же советская сторона ранее некоторое время активно занималась оценкой свидетелей. В течение первой половины ноября КРПОМ прошлась по списку сотен потенциальных свидетелей со всех областей Советского Союза – и составила черновой список из восьмидесяти человек, которым в принципе можно было доверить дачу показаний. Затем Горшенин и Кобулов приказали местным сотрудникам госбезопасности допросить этих свидетелей и определить, насколько они пригодны для того, чтобы предстать перед МВТ[562]. В Москву уже начали поступать ответы, и они демонстрировали, насколько тяжело найти свидетелей, политически благонадежных и в то же время способных убедительно рассказать о нацистских зверствах.

В некоторых случаях местные сотрудники госбезопасности обнаружили «компрометирующую», по их мнению, информацию, способную дисквалифицировать потенциальных свидетелей. Чиновники из Московской области рапортовали Горшенину, что некоторые очевидцы оказались людьми с темным прошлым и отбывают сроки в местах лишения свободы. По сведениям местных следователей, один свидетель, Иван Фролов, был захвачен немцами в 1941 году и отправлен в лагерь для военнопленных, где захватчики заставили его рыть могилы и хоронить трупы. После освобождения он попал в советский фильтрационный лагерь, а в августе 1943 года был арестован как предатель Советского Союза и соучастник в преступлениях нацистов[563]. Ситуация с Фроловым не была уникальна, учитывая убеждение Сталина, что каждый советский солдат, чем-либо помогавший врагу – даже по принуждению, – предал родину.

В других случаях свидетели из списка оказались слишком больны или травмированы пережитым во время войны, чтобы давать показания. Например, некто Исмаил Хуажев, будучи заключенным нацистского трудового лагеря в Украине, видел массовые убийства заключенных «путем заражения туберкулезом, сыпным тифом, дизентерией». Но, по словам северокавказских чиновников, сам Хуажев был серьезно болен. Во время допроса он давал «путаные» показания, наполненные беспорядочными фактами, и говорил «неубедительно и неуверенно»[564].

В отличие от этих свидетелей другие, прошедшие проверку НКВД, умели правильно говорить, могли представить подробные сведения о нацистских зверствах и были полностью лояльны советскому режиму. Например, Иван Егоров был кадровым военным; он вступил в Красную армию в 1927 году и во время войны служил главным врачом Второй Латвийской партизанской бригады. Он был захвачен немцами в июне 1941 года и заключен в лагерь военнопленных в Латвии «Шталаг-347», где пробыл до 1943 года. Он видел то, что называл «пытками, истязаниями и убийствами» больных и раненых советских солдат, и представил следователям НКВД подробный отчет о «нечеловеческой обстановке» в лагере, а также список конкретных преступлений нацистов[565].

Митрополит Николай (в тот момент управляющий Московской епархией Русской православной церкви) также был признан образцовым свидетелем. В роли члена Чрезвычайной государственной комиссии он десятки раз выезжал в командировки для расследования и документации самых жестоких преступлений нацистов в городах и селах по всему СССР. В январе 1944 года он участвовал в советской комиссии, изучавшей захоронения в Катыни. Спустя несколько месяцев он участвовал в работе специальной комиссии, расследовавшей немецкие зверства в Ленинградской области. Советские руководители решили, что свидетельство митрополита Николая, религиозного деятеля, произведет особенно хорошее впечатление на Западе. В его характеристике отметили, что Николай высокообразованный человек, знает иностранные языки и представляет высокую ценность «в общественном отношении» в роли свидетеля в Нюрнберге[566].

Комиссия Вышинского на своем первом заседании 26 ноября колебалась в вопросе о вызове свидетелей. Все же Вышинский предложил прислать из Москвы в Нюрнберг пятнадцать-двадцать свидетелей, «если в этом возникнет необходимость»[567]. Комиссия Политбюро по Нюрнбергскому процессу собралась в Кремле 28 ноября и последовала этому совету, утвердив ориентировочный список из двадцати пяти свидетелей. Пятерых из них вызвали в Москву для подготовки к даче показаний. Это были директор Эрмитажа Иосиф Орбели, поэты Якуб Колас и Павло Тычина, священник Николай Ломакин и митрополит Николай. Кобулов и несколько агентов НКВД должны были в течение двух недель доставить свидетелей в Москву и определить, кого из них послать в Нюрнберг[568].

Под влиянием сообщений из Нюрнберга о показаниях Лахузена комиссия Политбюро быстро убедилась, что советскому обвинению необходимо вызвать собственных свидетелей для публичной дачи показаний, а иначе Джексон и его команда отвлекут все внимание на себя. К тому времени, как комиссия Вышинского собралась на свое второе заседание 1 декабря, вопрос был решен – советское обвинение будет опираться не только на письменные документы. Вышинский сообщил эту информацию и объявил, что советские обвинители должны допрашивать в суде всех свидетелей, какая бы делегация их ни вызвала. Наконец, Вышинский поручил Руденко договориться с другими главными обвинителями, чтобы никто больше не вызывал свидетелей, пока все четыре страны-обвинителя не представят суду свои документальные доказательства. Если договориться не выйдет, Руденко должен будет настаивать, чтобы свидетелей вызывали раньше времени только «в особо исключительных случаях»[569]. Вышинскому надоело, что советскую делегацию постоянно отодвигают на задний план.

В течение следующих недель следователи НКВД по особо важным делам подготавливали советских свидетелей и приглаживали их показания. Тем временем местные прокуроры и сотрудники госбезопасности продолжали слать Горшенину и Кобулову сведения о других потенциальных свидетелях, а также записи их показаний. Комиссия Политбюро не только курировала эту деятельность, но и тщательно изучала список бывших нацистских руководителей, находившихся в советском плену. Комиссия решила приготовить кое-какие собственные сюрпризы для Трибунала, держа их в секрете до самого момента выступления советских обвинителей[570].

2 декабря Вышинский уехал из Нюрнберга подготовиться к предстоявшей встрече американского, британского и советского министров иностранных дел в Москве, а также посоветоваться с Молотовым и Сталиным о совместных действиях союзников по денацификации Германии. Во время краткого пребывания в Нюрнберге Вышинский много сделал, чтобы направить советское обвинение на правильный путь. Перед отъездом как глава комиссии он назначил Горшенина своим заместителем, а Рагинского – своими глазами и ушами в советской делегации. Вышинский поручил членам комиссии регулярно встречаться с Руденко и Никитченко и сообщать обо всем происходившем в Москву. Он также приказал Никитченко держать Руденко в курсе всего, что говорилось на приватных встречах судей, – чем грубо нарушил одно из самых фундаментальных правил Трибунала[571].

Только это Вышинский и мог контролировать. После показаний Лахузена обвиняемые и их защитники стали бомбардировать судей ходатайствами о вызове бывших нацистских руководителей в качестве свидетелей защиты. 3 декабря, на следующий день после отъезда Вышинского, его комиссия обсудила одну растущую угрозу. Похоже, в начале ноября советские обвинители наивно согласились на вызов сорока девяти свидетелей защиты, включая двух высших немецких военачальников – фельдмаршалов Вальтера фон Браухича и Герда фон Рунштедта, а также офицера группы армий «Центр» лейтенанта Рейнхарда фон Айхборна, служившего недалеко от Катыни[572]. Это правда? И если да, как это исправить?

Рагинский искал козлов отпущения. 4 декабря он доложил Вышинскому, что виноваты Руденко и Покровский. Они не протестовали против этих свидетелей, когда была возможность, и некоторых уже вызвали в суд. Рагинский размышлял, что защита, возможно, намерена завалить обвинение новыми запросами; он отметил, что у Заукеля уже стоят в очереди десять свидетелей и тот ходатайствовал о вызове еще тридцати шести. Рагинский ожидал, что свидетели защиты затянут процесс и, возможно, даже создадут ложное впечатление того, что существовало некоторое «историческое оправдание» нацистским преступлениям[573].

Рагинский сообщил и о других тревожных тенденциях. Например, он отметил, что Трибунал принял ходатайство защиты о том, чтобы приобщить к делу стенограмму речи Энтони Идена в палате общин в октябре 1942 года о прилете Гесса в Великобританию, а это угрожает всему обвинению «серьезными неприятностями». (Иден объявил, что Гесс прилетел в Шотландию в мае 1941 года с миротворческой миссией.) Рагинский также критиковал Руденко за то, что тот до сих пор не смог получить у Джексона документы, необходимые советскому обвинению, и жаловался, что это задерживает работу над советской вступительной речью[574].

Наконец, Рагинский переслал в Москву копию меморандума Максуэлл-Файфа, разосланного главным обвинителям в ответ на просьбу Джексона предоставить информацию о чувствительных для адвокатов темах в каждой из стран-союзников. В этом документе Максуэлл-Файф упомянул британскую политику в отношении Норвегии во время войны и историю британского империализма, а также подтвердил готовность британских обвинителей решительно протестовать в случае, если подсудимые попытаются (давая показания или через своих адвокатов) выдвинуть встречные обвинения против любой из стран-обвинителей[575].

Меморандум Максуэлл-Файфа не успокоил советскую сторону. 5 декабря на заседании комиссии Вышинского (втором после его отъезда) Горшенин и Рагинский разоблачили то, что казалось им англо-американской интригой. Ранее в тот же день Максуэлл-Файф объявил, что Олдерман представит и американские, и британские документы об агрессивной войне нацистов против Советского Союза. Комиссия все еще злилась на отказ англо-американцев разделить с советской стороной пункт обвинения о преступлениях против мира и поручила Руденко, чтобы тот снова потребовал у других делегаций немедленно передать ему все «документы об агрессии в отношении СССР», а также списки всех документов, которые американцы и британцы планируют представить суду. Он также должен был сделать выговор своим американским и британским коллегам за нарушение того, что комиссия называла «принципом коллегиальности»[576].

Когда рапорт Рагинского дошел до Москвы, он встревожил Вышинского. 6 декабря он потребовал от Горшенина, чтобы тот немедленно сообщил, что́ ответил Джексон на последний запрос Руденко, касающийся предоставления документов о нацистском вторжении в Советский Союз. Горшенин должен был сделать все возможное, чтобы довести это дело до успешного завершения. «Действуйте быстро и немедленно информируйте нас», – приказал Вышинский. Он чувствовал, что после его отъезда комиссия потеряла решительность, и велел Горшенину и Рагинскому быстро разработать план балансировки процесса: нужно было точно определить, когда Руденко произнесет свою вступительную речь, когда советским обвинителям нужно будет подать ходатайство о вызове свидетелей и когда у них будет возможность перекрестно допросить свидетелей обвинения от других стран и свидетелей защиты. Он повторил, что вызов любых будущих свидетелей необходимо отложить до того момента, когда советская сторона представит свое обвинение[577].

В конце Вышинский обратился к самому важному вопросу: Джексон не уставал предупреждать «о возможных политических выпадах» со стороны защиты. Вышинский понимал, что защита попытается обвинить Советский Союз в военных преступлениях и других нарушениях международного права[578]. Советские руководители не собирались делиться физическим экземпляром своего списка запретных тем с западными державами. Вместо этого они включили в группу обвинителей еще одного инсайдера, Николая Зорю, поручив ему препятствовать разглашению советских государственных секретов в зале суда[579]. Зоря, служивший в прокуратуре начальником отдела по надзору за органами милиции, знал размах советских махинаций и степень советской уязвимости – и понимал, насколько высоки ставки.

Тем временем НКВД воспринял призыв Вышинского к бдительности как сигнал к преследованию отдельных членов советской делегации за неумение отстоять советские интересы. Советская политика доносительства – крайне разрушительная черта сталинизма – была перенесена в Нюрнберг. Сотрудники госбезопасности теперь обвиняли помощника обвинителя Георгия Александрова в работе против советских интересов. Они сообщали в Москву, что он позволил нацистам-подсудимым оскорблять Советский Союз, когда допрашивал их в октябре в нюрнбергской тюрьме. Александров в отчаянной попытке исправить эту характеристику сказал Горшенину, что никаких оскорблений не было и это может подтвердить Покровский (который присутствовал на всех этих допросах). Для Александрова очистить свое имя было вопросом жизни и смерти. Он жаловался, что ложь и сплетни создали «нездоровую обстановку», и просил советских руководителей провести специальное расследование, чтобы установить, кто «виновен» в распространении дезинформации, и призвать виновных к ответу[580]. Но советские руководители предпочли проигнорировать эту жалобу.

Кармен приехал в Нюрнберг, чтобы запечатлеть судебный процесс для потомков и подчеркнуть ведущую роль советского народа в победе над Германией[581]. Но начало Нюрнбергского процесса оказалось американским шоу, где Джексон был звездой, а Олдерман играл ключевую роль второго плана. День за днем Полевой, Вишневский и другие советские журналисты и писатели передавали подробности американских пунктов обвинения, Халдей делал фотографии, а Кармен записывал судебную драму на кинопленку.

Но столь же драматична была и закулисная политика МВТ – «кулуарное» общение между обвинителями и секретные совещания комиссии Вышинского; и те и другие фундаментально влияли на происходившее в нюрнбергском зале суда. В первые недели процесса напряжение между странами-обвинителями и внутри советской делегации нарастало. Визит Вышинского в Нюрнберг катализировал и активность советской делегации, и ее нарастающую недееспособность. Американцы продолжали расширять охват своего обвинения и присваивали темы, которые советская сторона считала своими, а немецкая защита продолжала собирать свидетелей, способных дать показания о советско-германском сотрудничестве. Представители на Лондонской конференции договорились, что МВТ будет заниматься исключительно преступлениями европейских стран Оси. Однако Сталин не имел особых оснований верить, что западные страны сдержат свои обещания. На этом новом форуме послевоенного правосудия еще не до конца выяснилось, кто же кого будет судить.

Жизнь в Нюрнберге в первые недели декабря 1945 года, когда Трибунал продолжал заслушивать доказательства против бывших нацистских руководителей, шла в установившемся прерывисто-монотонном ритме. Советские корреспонденты сидели в пресс-боксе Дворца юстиции, впитывая подробности нацистского заговора и в конце дня передавая свои репортажи по советским армейским телеграфным линиям. Борис Ефимов в эти недели не выпускал из рук карандаша – слушал, как ветер завывает в щелях оконных рам зала суда, разглядывал подсудимых и быстро делал наброски[582].

В 1930-х годах, когда Ефимов освещал для «Известий» Московские процессы, он довел до совершенства жанр политической карикатуры. Он восхищал Сталина своими гротескными портретами Николая Бухарина, Льва Троцкого и других старых большевиков, изображая их агентами гестапо, шпионами и слюнявыми свиньями, едящими из корыта с надписью «Родина». После подписания Пакта о ненападении в 1939 году Ефимов обратил свой сатирический талант против Рузвельта и Черчилля. А потом, после нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 года, он переключился на Гитлера. Его зарисовки нацистских главарей, комически подписанные «Берлинская разбойничья шайка», вдохновляли советских солдат и принесли ему международную известность. Геббельс, как гласила молва, обещал, что Ефимова «повесят одним из первых, когда немцы возьмут Москву»[583].

В конце войны Ефимов, еврей, выросший в Белостоке в черте оседлости, побывал с частями Красной армии в концлагерях Майданек и Треблинка сразу после их освобождения. В Майданеке он осмотрел бараки, камеры и контору коменданта лагеря (отметив надпись над туалетом «Только для СС!»). Он прошел по вытоптанной тропе, по которой, как он знал, «шаг за шагом» шли к своей смерти сотни тысяч новоприбывших заключенных: она вела к так называемой бане. Стоя на сером кафельном полу душевых, глядя на массивные железные двери, думая о последних мгновениях перепуганных людей, он дрожал от горя и гнева. «Какое человеческое воображение способно представить себе, что происходило здесь в эти минуты?» – размышлял он впоследствии, вспоминая пережитое[584].

Теперь Ефимов рисовал бывших руководителей Третьего рейха в виде причудливых и отвратительных зверей из «фашистского зверинца»: рептилий, грызунов, волков и обезьян с искаженными чертами и лицами – в прошлом дикие звери, теперь они казались жалкими. Риббентроп был крысоподобной гиеной, Кальтенбруннер – обезьяноподобным стервятником, Геринг – гигантским слизнем[585]. Эти зарисовки выходили в «Известиях» при статьях, освещавших процесс, под заголовком «Фашистский зверинец». Ефимов вспоминал в мемуарах, что слово «звери» идеально подходило к подсудимым. «Разве каждый из них не отвратительная, теперь обезвреженная, лютая тварь, еще недавно носившая пышный титул рейхсмаршала, рейхсминистра, рейхслейтера или гроссадмирала?»[586]

Ил. 21. Борис Ефимов, известный как любимый карикатурист Сталина. Фотография времен Второй мировой войны. Начало 1940-х годов. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов, № 4-34559. Фотограф: М. С. Наппельбаум

Этих «фашистских зверей» отправили на скамью подсудимых, а не прямиком на виселицу. Советские люди ожидали быстрого суда, однозначного признания вины нацистов и затем повешения. Но западные державы, чувствительные к обвинениям в «суде победителей», намеревались показать миру, что обвиняемых судят справедливым судом. Подсудимые ходатайствовали о вызове свидетелей и готовились давать собственные показания, но им предстояла большая борьба, и они твердо намеревались представить свою собственную версию событий. Ефимовские изображения униженных зверей, как и всякая пропаганда, в значительной мере выдавали желаемое за действительное.

Во вторник 4 декабря, пока Ефимов зарисовывал бывших нацистских руководителей, Шоукросс произносил обвинительную речь от имени Британии, посвященную пункту обвинения в преступлениях против мира (Раздел II Обвинительного заключения). Советские руководители всегда считали этот пункт ключевым – и раньше хотели, чтобы речь на эту тему произнес Руденко. С советской точки зрения Шоукросс вторил идеям Трайнина, когда доказывал, что развязывание агрессивной войны давно считается уголовным преступлением, и когда называл пакт Бриана – Келлога документом «позитивного международного права», на котором основан пункт обвинения в преступлениях против мира. Шоукросс сказал, что «Трибунал будет применять к отдельным личностям не право победителя, а общепринятые принципы международного обычая», предназначенные «стать оплотом будущего мира и безопасности» человечества[587].

Затем Шоукросс рассказал, что в основе нацистской криминальности лежала двурушническая политика заключения и нарушения договоров с целью завоевания Европы. Сидящие ныне на скамье подсудимых помогали Гитлеру «разрывать существующие договоры, вступать в новые и насмехаться над ними, сводить международные отношения и дипломатию к пустому спектаклю». История нацистской дипломатии, возможно, была «не такой ужасной», как история нацистских зверств, но не менее преступной. Правительство Германии вело себя настолько вероломно, что это неминуемо «вело к гибели цивилизованного общества»[588].

Ил. 22. Карикатура Бориса Ефимова на Германа Геринга (Известия. 1945. 5 декабря). Часть серии Ефимова «Фашистский зверинец (из зала суда)». Политические карикатуры Ефимова печатались в советских газетах рядом со статьями о ходе процесса. Источник: коллекция Бориса Ефимова и «Не болтай!»

Шоукросс, опытный адвокат и политик, должен был осветить два спорных момента в своей речи о преступлениях против мира. Во-первых – проблему Норвегии. Ожидалось, что защита будет доказывать, будто Германия напала на Норвегию в апреле 1940 года, чтобы сорвать британский план вторжения и оккупации этой страны. Шоукросс прямо выступил против этой идеи: «Даже если бы эти обвинения были справедливы – а они являлись заведомо ложными, – они не могли бы предоставить никакого приемлемого оправдания акта вторжения без предупреждения, без объявления войны и без какой-либо попытки прибегнуть к посредничеству или согласительной процедуре». Во-вторых, существовала проблема советско-германского Пакта о ненападении, приведшего к немецкому и советскому вторжениям в Польшу в 1939 году. Руденко ранее читал один из черновиков речи Шоукросса (согласно неформальной договоренности главных обвинителей, достигнутой в ноябре) и попросил его опустить несколько упоминаний советско-германского сотрудничества. Шоукросс выполнил эту просьбу. Он оставил лишь одно упоминание, в котором подчеркнул лживость нацистов: Германия заключила пакт о ненападении, «хотя она, несомненно, и намеревалась в подходящий момент напасть на Россию»[589].

После речи Шоукросса американцы и британцы стали по очереди представлять документальные свидетельства нацистских преступлений против мира. Этот порядок выступлений был тщательно проработан. Чтобы произнести свою речь, Шоукросс прервал американскую демонстрацию доказательств заговора с целью ведения агрессивной войны. Британские представители, как и советские, настороженно относились к американским амбициям, особенно с учетом пересечений между Разделами I и II. Максуэлл-Файф настоял, чтобы британцам предоставили возможность представить свой пункт обвинения между выступлениями американских обвинителей и тем самым не лишили слова. В письме жене он жаловался, что ему «пришлось бороться» за то, чтобы американцы отложили в сторону часть своих обвинений и обеспечили Шоукроссу «достаточно материала» для демонстрации и чтобы британским обвинителям в целом «было что показать»[590]. Советским обвинителям, конечно, не повезло так, как британцам. И теперь Руденко и его сотрудники смотрели, как их западные коллеги начинают рассказ о неспровоцированном нападении Гитлера на Восточную Европу и Советский Союз. Следующие несколько дней Олдерман представлял документы о захвате нацистами Чехословакии, а британский помощник обвинителя Мервин Гриффит-Джонс рассказывал суду о планировании и ведении нацистской верхушкой войны против Польши[591].

Советская сторона все еще была вне игры в конце недели, когда американские обвинители представили свой рассказ о немецком нападении на СССР. Олдерман начал с того, что «дух оппортунизма» заставил Гитлера подписать Пакт о ненападении с Советским Союзом: «не оказалось большим сюрпризом», когда Гитлер нарушил его, как только тот перестал его устраивать. Олдерман утверждал, что даже в 1939 году, когда Германия воевала с Францией и Англией, а Советский Союз снабжал нацистов продовольствием и другими ресурсами, Гитлер рассматривал возможность нападения на СССР. В нацистской идеологии давно было ясно сформулировано, что «ключом к политическому и экономическому господству Германии является уничтожение СССР как политического фактора и приобретение жизненного пространства за его счет». Он представил ключевые места из документов плана «Барбаросса», в том числе из военного дневника Франца Гальдера, начальника штаба Верховного командования. Согласно записи от декабря 1940 года, Гитлер и Гальдер обсуждали роль люфтваффе (немецких военно-воздушных сил) в уничтожении главных советских промышленных центров[592].

Когда суд ушел на выходные, советская делегация предстала перед фактом, что ее опередили, лишив возможности рассказать историю нацистского вероломства своими собственными словами. Вечером того же дня комиссия Вышинского собралась (без самого Вышинского) и признала горькую реальность. Руденко и Никитченко теперь сознались Горшенину и другим, что американская сторона была вправе представить свидетельства нападения нацистов на СССР. Они признали, что ранее в ходе прений об Обвинительном заключении Комитет главных обвинителей пришел к согласию, что американцы и британцы осветят планирование и ведение агрессивной войны, и потому требование Молотова, чтобы эти документы представляла советская сторона, было с самого начала невыполнимым[593].

Между тем ранее в тот же день Джексон сделал небольшой товарищеский жест. Он послал советским обвинителям список документов, находившихся в руках американцев и содержавших информацию о немецких военных преступлениях и преступлениях против человечности, жертвами которых стали советские военнослужащие и мирные жители. Теперь комиссия Вышинского поручила своим специалистам по международному праву (Трайнину и Борису Маньковскому) в сотрудничестве с советскими обвинителями изучить этот список и получить у Джексона эти важнейшие документы. Комиссия, огорченная последними событиями, также решила выяснить, почему Александров, ранее в октябре возглавлявший советскую следственную группу, ничего об этих документах не знал. Это не сулило ничего хорошего Александрову, которого уже и так обвиняли в недостатке бдительности при допросах подсудимых в нюрнбергской тюрьме[594].

Ил. 23. Роман Руденко (справа, опирается головой на руку), Юрий Покровский (слева, делает заметки) и другие советские обвинители выведены из игры, пока американцы и британцы излагают свои пункты обвинения. 1945 год. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов, № А-9222

Затем комиссия Вышинского обсудила действия защиты, которая все еще пыталась выставить свидетелей, вероятно способных дать показания на тему советско-германского сотрудничества. Горшенин поручил Никитченко воспользоваться своей ролью в Трибунале, чтобы отложить рассмотрение ходатайств защиты о вызове свидетелей до тех пор, пока все четыре страны-обвинителя не завершат свои вступительные речи. Наконец, комиссия начала разрабатывать совместно с советскими обвинителями и судьями общую стратегию действий против защиты, поставив целью лучше подготовиться к последующим этапам процесса. Члены комиссии изучили доказательные документы и набросали вопросники в помощь советским обвинителям при перекрестных допросах обвиняемых[595]. Это были шпаргалки с вопросами и ожидаемыми ответами, нацеленными на то, чтобы подловить обвиняемых на слове и вырвать у них признание вины. Пусть подсудимым нельзя было выдать заготовленных сценариев для зачитывания в суде (как это и происходило обычно на советских показательных процессах), но ими можно было вооружить хотя бы советских обвинителей.

Уже несколько месяцев советская сторона была озабочена тем, чтобы пресечь попытки нацистов вести свою пропаганду из зала суда в Нюрнберге. Советские представители не могли и подозревать, что им придется бороться и с ее распространением в западной прессе. В конце третьей недели слушаний советских руководителей привела в ярость серия так называемых интервью с подсудимыми в американских газетах. Эти интервью были переданы по каналам агентства Ассошиэйтед пресс (АП), которое дало возможность высказаться нескольким нацистам.

Несколько корреспондентов АП составили свои собственные вопросники для бывших нацистских руководителей и нашли добровольных посредников среди адвокатов, которые передали вопросы своим клиентам и получили от них ответы. Первое из этих интервью, с Герингом, вышло в американских газетах 1 и 2 декабря под такими заголовками: «Геринг подтверждает, что верит в нацизм» («Нью-Йорк таймс»), «Геринг объявляет, что он все еще нацист и вновь поддержал бы фюрера» («Лос-Анджелес таймс»)[596]. Но особенно разозлило советских руководителей интервью с Кейтелем, которое вышло через несколько дней под заголовками «Кейтель называет вторжение в Россию оборонительным» («Лос-Анджелес таймс») и «Нацисты опередили удар красных: Кейтель оправдывает нападение» («Зейнсвилл сигнал»). Бывший глава Верховного командования Германии использовал западную прессу для выдвижения встречных обвинений против СССР[597].

Секретный отдел ТАСС выслал длинные выдержки из интервью Кейтеля Сталину, «четверке Политбюро» и Вышинскому сразу же, как только оно появилось в американской прессе. В одном отрывке Кейтель снял с себя ответственность за гибель сотен тысяч красноармейцев, взятых немцами в плен, заявив, что летом 1941 года, когда немецкие войска захватили этих солдат, они уже умирали от голода. Намного сильнее раздражало утверждение Кейтеля, что нападение Германии на Советский Союз было превентивным. Кейтель признался в интервью, что подписал «так называемый план „Барбаросса“» за семь месяцев до нападения Германии на Советский Союз, но заявил, что этот план был разработан всего лишь в ответ на многочисленные сообщения о мобилизации Красной армии для войны. Согласно Кейтелю, Гитлер приказал начать нападение 22 июня 1941 года с оборонительной целью[598].

Интервью Геринга и Кейтеля стояли в ряду документальных очерков о бывших нацистских руководителях, опубликованных АП и его филиалами в первые недели Нюрнбергского процесса. Сенсационные рассказы такого рода способствовали увеличению продаж газет (как объяснил Джексон Всеволоду Вишневскому) и питали воображение публики, захваченное бывшими всемогущими главарями нацистской державы. Подобные печатные материалы вписывались в более общую тенденцию. Юрист Аркадий Полторак, советский представитель в Секретариате Трибунала (который получал всю корреспонденцию, адресованную Трибуналу, и вел его протоколы), впоследствии вспоминал о «заполонивших Нюрнберг американских и английских издателях, решивших, что можно неплохо заработать на публикации мемуаров подсудимых»; они жадно стремились поговорить с адвокатами защиты[599]. Советские руководители возмущались тем, что подсудимые пропагандировали свою точку зрения посредством американских газет. Они не вполне понимали, что такое независимая пресса, и считали интервью Кейтеля очередным доказательством антисоветских настроений американского правительства, пребывая в уверенности, что Вашингтон знал о публикации и, возможно, даже способствовал ей.

Еще сильнее раздражала советских руководителей публикация интервью АП в немецкоязычной газете «Ди нойе цайтунг», издававшейся американской военной администрацией в Германии. 7 декабря в этой газете вышло интервью с Герингом. Через несколько дней вышло интервью с Гессом, где он поведал миру о своей «миротворческой миссии» в Англию, – и, по сообщению Секретного отдела ТАСС, ходили слухи, что газета собирается опубликовать интервью с Кейтелем, Риббентропом и Редером[600]. «Ди нойе цайтунг» была основана с открыто заявленной целью перевоспитания немецкой публики. Американская военная администрация в Германии настаивала, что эта газета – модель свободной прессы, демонстрирующая разнообразие точек зрения[601]. Но советская сторона имела основания жаловаться: «Ди нойе цайтунг» активно распространяла мнения бывших нацистских руководителей внутри Германии и тем самым продвигала их интересы.

В целом советских корреспондентов в Нюрнберге удивлял американский подход к журналистской работе, с характерным ей драматизмом и безудержными спекуляциями. Кармен отмечал, что, как только американский корреспондент «выхватил что-то» – например, слух, что «защитник Геринга требует… то-то и то-то», – он строчит телеграмму и посылает ее через курьера своему редактору. В течение одной судебной сессии американский корреспондент может послать десятки телеграмм, из которых затем его редактор составляет статью. Советские же корреспонденты «Правды», «Известий» и других газет писали свои статьи после выхода из зала суда. В конце каждой сессии ТАСС выдавал авторам подробную, почти стенографическую запись всего происходившего в суде, и только тогда они садились за работу. Окончательные версии отсылались по армейскому телеграфу в Москву или сначала в Берлин. Они зачастую подвергались серьезной цензуре перед выходом в советской печати[602]. Этот метод требовал много труда и времени, но упрощал централизованный контроль, требуемый советским руководством.

Не только американская пресса тревожила советских руководителей откровенно антисоветскими заголовками. Секретный отдел ТАСС сообщал Сталину и «четверке Политбюро», что британская пресса тоже занимает антисоветскую позицию. Британские журналисты в Нюрнберге узнали, что вступительная речь Шоукросса была в последний момент отредактирована, и обнародовали эту историю. Лондонская «Дейли экспресс» сообщила, что советские обвинители «самым дружеским образом» попросили убрать некоторые места из британской вступительной речи, а также добавить фразу «это была ложь» после цитаты из слов Гитлера, который описывал советскую экономическую помощь Германии осенью 1939 года, в первые месяцы войны. Затем газета сравнила оригинальный текст с той речью, которую Шоукросс произнес публично, и заботливо подчеркнула для читателей выброшенные места[603]. Секретный отдел ТАСС сделал вывод, что британская пресса и британские обвинители тайно сотрудничают и что первая помогает вторым достичь их явно поставленной цели, «акцентируя основное внимание на германо-советских отношениях»[604]. Неделю спустя Вишневский в письме в Москву описал эти события схожим образом, предположив, что сам Шоукросс выдал британским журналистам вычеркнутые фрагменты, а те охотно опубликовали их[605].

На самом деле Шоукросс был загадкой для советской делегации. За предыдущие месяцы Руденко и Покровский сдружились с Максуэлл-Файфом. Но Шоукросс провел сравнительно мало времени в Нюрнберге: он служил генеральным прокурором в лейбористском правительстве Клемента Эттли, которое было открыто антикоммунистическим. Секретный отдел ТАСС нашептывал, что Шоукросс намерен обвинить Советский Союз в преступлениях нацистов. В отчете ТАСС отмечалось, что даже после согласованных правок вступительной речи Шоукросс высказал несколько «тенденциозных построений» о причинах войны и восхождения к власти Гитлера – и теперь британская пресса с удовольствием муссирует эти «построения». Секретный отдел ТАСС жаловался, что британцы теперь пытаются «обелить мюнхенскую политику английского и французского правительств» и представить себя героями и мучениками войны. Особенно нагло звучали утверждения Шоукросса, что одна Англия всегда противостояла Германии и что Гитлер всегда считал Англию своим главным врагом и добивался советской помощи для ее разгрома. Хуже того, Шоукросс вслух зачитал отрывки из документов, создавших у суда впечатление, что Советский Союз помогал Германии вести войну против Англии. Все это, естественно, в корне противоречило советскому нарративу о войне, где мучениками и героями изображались советские люди, замалчивались любые упоминания о советско-германском сотрудничестве (в том числе об экономических соглашениях) и утверждалось, что главной целью Гитлера всегда было завоевание СССР[606].

Секретный отдел ТАСС информировал Сталина, что некоторые помощники Шоукросса в своих речах тоже бросались антисоветскими оскорблениями. Гриффит-Джонс дважды повторил слова Гитлера, что Советский Союз охотно снабжал Германию обильными материальными ресурсами для ведения войны против Англии. Он также зачитал отрывок из протокола допроса американцами Геринга, в котором последний утверждал, что подписание советско-германского Пакта о ненападении позволило Германии вторгнуться в Польшу. Британская пресса тоже опубликовала эти заявления. Секретный отдел ТАСС считал протокол допроса Геринга особенно «сомнительным документом» и заключал, что британцы представили его суду с явной целью очернить СССР[607].

Сталин, изучив в Сочи эти и другие отчеты о западной прессе, обрушил гнев на Молотова. Он все больше убеждался, что Молотов и НКИД делают слишком много уступок британцам и американцам и недостаточно твердо проводят линию защиты советских интересов за рубежом. Сталин раздумывал, не отправить ли Молотова в отставку, – и тайно приказал Берии, Микояну и Маленкову призвать Молотова к ответу за его ошибки в области международных отношений. Другие статьи в американской и британской прессе тоже привели Сталина в ярость. В «Нью-Йорк таймс» и лондонской «Дейли херальд» рассуждали о плохом состоянии здоровья Сталина и предсказывали вероятный приход Молотова к власти. Сталина бесили эти «бредовые измышления» и ослабление Молотовым цензуры в работе иностранных корреспондентов в Москве. Он призвал вернуться к строгой «политике жесткости» в международных отношениях: отныне он не потерпит пасквилей в свой адрес или в адрес Советского Союза[608].

Молотов получил это ясное и недвусмысленное послание. НКИД усилил контроль над иностранными журналистами в Москве и советскими корреспондентами за границей; впредь следовало быть бдительнее. В то же время Вышинский поручил Руденко апеллировать к Комитету главных обвинителей и Трибуналу и попытаться обуздать адвокатов защиты и прессу. Комиссия Вышинского также начала собирать документы, которые можно было при необходимости использовать против британцев, в том числе записи беседы Гитлера с лордом Галифаксом, бывшим британским министром иностранных дел, об улучшении отношений между Германией и Англией. Если британцы станут публично распространять заявления о советском предательстве, советская сторона ответит на это, что Невилл Чемберлен и Гитлер в конце 1930-х годов обсуждали создание антисоветского альянса[609]. Чтобы подстраховать тылы, Молотов и Вышинский также изучили секретные документы из канцелярии Геринга о германо-американских экономических отношениях в 1930-х годах в поисках доказательств американской финансовой поддержки Гитлера или подробных сведений о деловых связях между США и нацистской Германией[610]. Тем временем комиссия Вышинского напомнила советским журналистам в Нюрнберге, что они должны сообщать только факты, обнародованные в суде, и не пытаться в печатном виде прогнозировать приговоры или заниматься гонкой за любого рода сенсациями[611].

Темными вечерами начала декабря корреспонденты со всего мира часто собирались в американском баре около пресс-лагеря. Они допоздна пили, играли в шахматы и иногда разговаривали о политике. Выпивка была дешевой, всего 10–20 центов за порцию, но советским корреспондентам постоянно не хватало карманных денег. Иностранные журналисты часто брали по нескольку угощений на всех, и вслед за тем завязывались разговоры на смеси языков[612]. Советский журналист Полевой вспоминал, как корреспонденты после судебных сессий подшучивали друг над другом: «Здесь любят остроумие, ценят едкое слово и, что особенно приятно, умеют посмеяться и над собой». Он считал, что иностранцы искренне хотят лучше узнать советских журналистов и выяснить их мнения о войне, международной политике и даже о роли прессы[613]. Американский репортер Харольд Бёрсон вспоминал советских корреспондентов как людей по-озорному веселых, зачастую остроумных и «очень истово проповедующих коммунизм». Он также считал, что некоторые из них «мыслят гораздо независимее», чем хотят казаться[614].

Ефимов, Кармен, Вишневский и остальные «курафеи» иногда присоединялись к другим корреспондентам в американском баре возле пресс-лагеря или гуляли по городу, но чаще всего собирались друг у друга в номерах «Гранд-отеля» с бутылкой водки или виски. В удачные вечера кто-нибудь из них приносил посылку с соленой селедкой, икрой или другим деликатесом с родины. Эти мужчины (все они были мужчинами) обсуждали последние слухи из России и дурачились, стараясь забыть о войне, которую вновь переживали каждый день в зале суда. Любимым развлечением были пьяные возгласы («Плевали мы на вашу атомную бомбу!») и ругательства на русском и ломаном английском в адрес настольных ламп, где, как считалось, были установлены «жучки»[615]. В первые недели процесса Ефимов и Кармен жили в одной комнате. Но Ефимов решил, что Кармен и его друзья слишком буйные, и переехал в другой номер, желая отдохнуть от пьянства, курения и шумных компаний[616].

Вечером субботы 8 декабря, в разгар приездов и отъездов из «Гранд-отеля», был убит советский шофер. По советским отчетам, ефрейтор Иван Бубен около 11 вечера сидел в своей машине, когда в него выстрелили из пистолета через окно. Другой советский водитель встревожился, стал искать источник шума и увидел двух американских солдат и двух немецких полицейских, которые несли Бубена ко входу в отель. Бубен успел сказать другому водителю: «В меня стрелял американец» – и дважды подтвердил это в присутствии солдат, прежде чем потерял сознание. Его доставили в американский госпиталь; врачи нашли пулевую рану со входным отверстием выше сердца и выходным ниже легких. Он умер через пару часов[617].

Бубен был доверенным членом советской делегации. Он регулярно возил советского следователя по особо важным делам Михаила Лихачёва и был приписан к Вышинскому во время его ноябрьского визита в Нюрнберг. Секретный отдел ТАСС рапортовал Сталину, что в убийстве, вероятно, был виновен пьяный американский солдат, и характеризовал Бубена как человека дисциплинированного и (в отличие от некоторых его соотечественников) не посещавшего американских баров[618]. На следующий день после убийства Руденко послал Джексону записку. По его мнению, было крайне подозрительно, что убийцу не схватили, учитывая, что преступление совершилось «у освещенного входа в отель, тщательно охраняемый американской полицией». Он добавил, что из-за отсутствия быстрой реакции американцев советские сотрудники стали бояться за свою жизнь[619]. Джексон заверил Руденко, что военные власти США предадут преступника правосудию[620]. Но фактически никого не арестовали. Более того, среди американцев и британцев пошли слухи, что реальным преступником был обиженный русский, который хотел убить Лихачёва (главу советской госбезопасности в Нюрнберге), но по ошибке убил Бубена. В момент убийства Бубен сидел на пассажирском месте лихаческого лимузина, бросающейся в глаза роскошной черно-белой машины с обивкой из красной кожи, якобы из личного гаража Гитлера[621].

Ил. 24. Роман Кармен (четвертый слева), Всеволод Вишневский (второй слева) и другие корреспонденты позируют с американским часовым перед «Гранд-отелем». 1945–1946 годы. Источник: РГАЛИ. Ф. 2989. Оп. 1. Д. 870. Л. 2

Тайна убийства Бубена так и осталась нераскрытой. Возможно, что стрелял пьяный американский солдат. По словам советских корреспондентов, «джи-ай» были постоянными клиентами нескольких баров рядом со зданием суда и регулярно «заимствовали» машины для увеселительных поездок. Вечерние аварии на дорогах стали так часты, что, как вспоминал Полевой, местные власти в виде предупреждения установили разбитый джип на пьедестале в центре оживленной городской площади[622]. Секретный отдел ТАСС в своем рапорте об убийстве, отправленном в Москву, решил использовать сценарий с пьяным американцем и описал другие инциденты с не контролирующими себя «джи-ай». Молчаливо предполагалось, что какой-нибудь американский солдат хотел просто угрожать Бубену, но случайно выстрелил. Согласно этому рапорту, неделей раньше другому советскому шоферу у входа в «Гранд-отель» угрожал оружием пьяный американский солдат; он заставил шофера покатать себя по городу. Еще одному шоферу тоже угрожал американский солдат, но тому удалось выскочить из машины и укрыться в «Гранд-отеле»[623].

Прочитав эти рапорты, советские руководители призвали усилить меры безопасности. Но в случае Бубена американские слухи вполне могли оказаться истиной. Кто-то из советской делегации мог попытаться свести счеты с Лихачёвым, который посылал в Москву обвинительные рапорты об Александрове и других членах советской делегации. Лихачёв во время своего краткого пребывания в Нюрнберге заработал репутацию исключительно неприглядной личности. (Ходили слухи, что от него забеременела одна из советских сотрудниц и он заставил ее сделать аборт.) Руденко лично просил Горшенина решить вопрос с Лихачёвым, а Горшенин в свою очередь обратился к партийному руководству и Смершу с просьбой его заменить. После убийства Бубена советские руководители отозвали Лихачёва и послали в Нюрнберг вместо него другого следователя (Всеволода Сюганова)[624].

Загадка убийства Бубена повисла в воздухе на следующей неделе, когда американские обвинители продолжили представлять доказательства против нацистских руководителей. В понедельник 10 декабря Олдерман подытожил свою речь о немецком заговоре с целью ведения агрессивной войны против Советского Союза. Он подробно описал то, что назвал «хладнокровным расчетом», повлекшим за собой военные приготовления Германии, и подчеркнул ведущую роль Геринга, Кейтеля и других подсудимых в подготовке нападения. Олдерман заявил, что нацистские заговорщики хотели без ограничений использовать советское продовольствие, сырье и запасы для нужд немецкой армии. Он представил множество документов из архива Розенберга, иллюстрирующих нацистскую политику в Восточной Европе. В их число входили «Общие инструкции для всех рейхскомиссаров на оккупированных восточных территориях» от мая 1941 года, где Розенберг предполагал в будущем разделить Советский Союз на разные политико-экономические регионы (рейхскомиссии) на основе расы. Территории Южной России и Северного Кавказа предполагалось использовать для производства продуктов питания для немецкого народа[625].

Глядя на скамью подсудимых со своего места в зале суда, Ефимов вспоминал, что Розенберг был «наместником Гитлера по угнетению, ограблению и истреблению жителей захваченных гитлеровцами русских, украинских и белорусских земель». Теперь Ефимов заметил, что бывший рейхсминистр выглядит самым мрачным из подсудимых, и зарисовал его в виде крысы с копытами и длинным хвостом. Набрасывая лицо Альфреда Розенберга и пытаясь вообразить его внутреннее состояние, Ефимов вспоминал строки из «Страшной мести» – готического рассказа ужасов Николая Гоголя о злом колдуне. «Не мог бы ни один человек в свете рассказать, что было на душе у колдуна»[626].

Кармен считал, что Олдерман мастерски показал роли подсудимых в заговоре с целью ведения агрессивной войны, представив «совершенно неопровержимые» доказательства, которые заставили их «белеть». Он следил за тем, как Олдерман подтверждает каждый пункт обвинения сверхсекретным документом, который нацисты и представить не могли обнародованным, – телеграммой, рапортом или телеграфным диалогом с подписью Геринга или другого подсудимого[627]. Полевой тоже был впечатлен тем, как Олдерман использует доказательные материалы. Он вспоминал, как тот зачитывал стенограммы секретных совещаний, на которых Гитлер, Геринг, Розенберг и Кейтель «говорили прямо, не стесняясь в выражениях» о своих планах завоевания и эксплуатации Советского Союза[628].

Советские корреспонденты тоже сочли убедительными американские визуальные доказательства нацистского заговора, но заметили, что те не оказали желаемого действия на подсудимых. 12 декабря американские обвинители показали документальный фильм «Нацистский план» – хронику взлета и падения национал-социализма, составленную в основном из трофейных немецких фильмов и отрывков из «Триумфа воли» Лени Рифеншталь[629]. Это четырехчасовое произведение смонтировали сценарист Бадд Шульберг и голливудский режиссер Джон Форд в сотрудничестве с офицерами УСС[630]. В «Нацистском плане» тесные связи между Гитлером и подсудимыми демонстрировались на экране крупным планом. Многие подсудимые, смотря фильм со своей скамьи, кажется, наслаждались этим путешествием вглубь памяти. Телфорд Тейлор впоследствии вспоминал, как удивила американцев реакция подсудимых. «Они не воспринимали этот фильм как еще один гвоздь в крышку своего гроба, а смотрели с превеликим удовольствием»[631].

Ефимов зарисовал, как подсудимые смотрят на себя на большом экране, и назвал рисунок «Заключительный сеанс в Нюрнберге». Писатель Всеволод Иванов (другой представитель советского пресс-корпуса) написал статью, опубликованную в «Известиях» рядом с политической карикатурой Ефимова. По его описанию, подсудимые с удовольствием смотрели на то, как они сами «рьяно хохотали» с Гитлером в апреле 1939 года после того, как Гитлер заверил Рузвельта и других мировых лидеров, что не преследует агрессивных целей в Европе. Это было, конечно, сразу после нацистского вторжения в Чехословакию. Советская сторона озаботилась тем, чтобы сделать свой собственный фильм о нацистском заговоре – фильм, который подсудимым определенно меньше понравится[632].

Отсутствие желанного эффекта у американской документальной ленты дало советской стороне шанс продемонстрировать одну из ее собственных сильных сторон: фильм. В тот же день, когда американцы показали «Нацистский план», Горшенин получил из Москвы список короткометражных фильмов и отрывков, которые советские обвинители могли использовать как доказательства в своих обвинениях против бывших нацистских руководителей. Эти фильмы смонтировала московская Центральная студия документальных фильмов – студия Кармена; в их число входили русскоязычные документальные ленты об Аушвице и Майданеке, а также англоязычные – о разрушении Минска, Смоленска и Сталинграда, уничтожении советского культурного наследия и преступлениях нацистских «врачей»[633].

Еще в сентябре, когда в Лондоне заседал Комитет главных обвинителей, Руденко сообщил Вышинскому, что будет возможность показать в Нюрнберге кинофильмы, и попросил подготовить советские документальные фильмы, чтобы использовать их в суде как доказательный материал[634]. В конце октября Вышинский и один из его помощников в НКИД Михаил Харламов просмотрели отснятый материал о разрушении советских городов, церквей, заводов и культурного наследия, который студия Кармена хотела отослать в Нюрнберг, – и резко его раскритиковали. Они указали, что фильм уделяет слишком много внимания немецким бомбардировкам советских военных заводов, и посоветовали вырезать некоторые эпизоды. Они также отметили, что англоязычные субтитры слишком топорно-пропагандистские и что режиссеры должны позволить фактам «говорить за себя». Вышинский и Харламов порекомендовали смонтировать из этого материала несколько отдельных тематических фильмов. Они предложили включить в один из этих фильмов съемки фабрики в Данциге в Польше, «где из человеческих трупов немцы изготовляли мыло»[635].

Отдел пропаганды ЦК, вдохновленный тем, что в «Нацистском плане» показали слишком мало зверств, теперь приказал студии отобрать самые убедительные материалы, отснятые во время войны Карменом и другими советскими операторами, смонтировать их с трофейными немецкими киноматериалами и изготовить три документальных фильма, чтобы использовать их как доказательства: «О зверствах немецко-фашистских захватчиков», «Разрушения, произведенные немцами на территории Советского Союза» и «Разрушения произведений искусств и памятников национальной культуры, произведенные немцами на территории СССР». Студия Кармена приступила к работе над этими фильмами, планируя закончить их в начале января 1946 года[636]. Советская сторона разгонялась в Нюрнберге медленно, но теперь ее работа быстро набирала обороты. Кармен вскоре стал хвастаться перед другими корреспондентами, что его студия готовит «бомбочку», «взрыв которой всем запомнится»[637].

Пока партийное руководство обсуждало советские киноматериалы и решало проблему западной прессы, Руденко и его сотрудники наблюдали, как американцы продолжают расширять охват своего обвинения. В оставшиеся дни недели (12–15 декабря) группа американских помощников обвинителя подробно рассказала о связях между нацистским заговором и нацистскими преступлениями против человечности. Томас Додд (коннектикутский юрист, служивший помощником у пяти генеральных прокуроров, в том числе Джексона и Биддла) представил доказательства использования принудительного труда в оккупированной немцами части Советского Союза; Уильям Ф. Уолш рассказал о гонениях на евреев в Восточной Европе; а Сэмюэл Харрис представил доказательства разграбления и массового голода в оккупированных нацистами России и Украине[638].

Все трое конкретизировали доказательства, на которые ссылались Джексон и Олдерман в первые дни процесса. Додд пространно цитировал переписку между Фрицем Заукелем (гитлеровским комиссаром по рабочей силе) и Розенбергом. В октябре 1942 года Заукель сообщил Розенбергу, что для работы в немецкой оружейной промышленности необходимо немедленно набрать около 2 миллионов иностранных рабочих с Украины и других оккупированных восточных территорий. Додд описал, что это означало на практике: русских и украинцев, набранных для принудительного труда в Германии, недокармливали и безжалостно истязали. Те деревни, в которых сопротивлялись набору работников, сжигали дотла. Выживших избивали, арестовывали и отправляли в трудовые лагеря. Уолш зачитывал переписку между немецкими руководителями об уничтожении евреев. Автор одного секретного рапорта Розенбергу от июня 1943 года ворчал, что тысячи евреев, убитых эсэсовцами, лучше бы использовали как рабочую силу. В другом рапорте жаловались на утечки газа из передвижных фургонов смерти, применявшихся айнзацгруппами на оккупированном Востоке; автор рекомендовал, чтобы во время работы фургонов немецкие солдаты стояли как можно дальше для сохранения своего здоровья[639].

Американцы изобразили ужасающую картину немецкой оккупации Советского Союза. Советские представители были тронуты и в то же время обеспокоены. Джексон и его команда продолжали копить доказательства нацистских преступлений против советских граждан – и все больше вторгались в советскую часть обвинения. Додд представил и зачитал документы о принудительном труде, депортациях и концлагерях – а все эти документы, как считалось, должны были представить советские и французские обвинители в рамках обвинения в «преступлениях против человечности». Руденко и французский заместитель главного обвинителя Эдгар Фор попросили американцев умерить пыл – но Джексон снова заявил, что все эти документы относятся к пункту обвинения в заговоре[640].

На той неделе комиссия Вышинского провела пять заседаний, и ее члены в частном порядке высказывали негодование в отношении действий американцев. Горшенин заявил, что просил Джексона, чтобы американцы не вмешивались в советскую часть обвинения, но безрезультатно, и приказал Руденко продолжать добывать любые материалы, которыми американские обвинители согласятся поделиться[641]. Вышинский, который следил за событиями в Нюрнберге издалека, убедился, что Джексон старается свести советское обвинение к второстепенной роли в процессе. Разумеется, он был прав. Джексон ранее говорил нескольким своим сотрудникам и президенту Трумэну, что не доверяет ни советской стороне, ни французам и хочет, чтобы американские обвинители представили как можно больше материалов уголовного дела[642]. Но был и другой аспект. Отчасти из соображений защиты государственного суверенитета Устав МВТ ограничивал охват обвинений в «преступлениях против человечности» так, что под него подпадали только преступления, совершенные «во исполнение или в связи» с другими преступлениями, подсудными Трибуналу. Джексон пришел к убеждению, что этот пункт обвинения лучше закрепится – и лучше охватит преступления, совершенные до войны, – если прочно привязать его к Разделу I, к нацистскому заговору[643].

Члены комиссии Вышинского продолжали работать над советским обвинением, одновременно борясь за то, чтобы удержать американцев в рамках. Они продолжали исправлять речи советских обвинителей, утверждать отобранные документы и горячо обсуждать, как остановить экспансию американского обвинения – которая не только возмущала их, но и имела практические последствия с точки зрения подбора доказательств. Стоит ли советским обвинителям идти напролом и представлять документы, уже внесенные американцами и британцами? Члены комиссии решили не уступать ни пяди. Советские обвинители должны максимально использовать доказательства, еще не представленные Трибуналу, и в то же время – все документы, важные для советского обвинения: неважно, если ранее их представили в публичном слушании американцы или британцы. Комиссия Вышинского подчеркнула, что ко вступительной речи Руденко желательно добавить свежие доказательства. Для этого Вышинский попросил советских руководителей ускорить проверку новых документов, связанных с нацистской агрессией[644].

Проблема свидетелей защиты также тревожила советскую сторону. В октябре Трибунал отклонил предложение Никитченко наделить каждого главного обвинителя правом отвода свидетелей защиты[645]. Теперь защита просила вызывать свидетелями все больше и больше немецких генералов и дипломатов, чтобы оспорить советские доказательства и аргументы касательно войны. Правила Трибунала не были строгими. Каждый адвокат защиты мог ходатайствовать в Секретариате о вызове любого свидетеля по своему желанию, обосновывая выбор лишь теми фактами, которые данный свидетель мог бы сообщить, и релевантностью этих фактов с точки зрения защиты его клиента. Защита поспешила воспользоваться этим правилом в своих интересах и затопила суд ходатайствами; американские власти создали в Секретариате подкомиссию для их рассмотрения[646]. Теперь комиссия Вышинского сочла необходимым, чтобы Трайнин участвовал в этой подкомиссии, и поручила Никитченко обеспечить это. Комиссия также поручила советским обвинителям оспаривать некоторые конкретные запросы защиты – например, ходатайство Отто Штамера о подаче письменных вопросов лорду Галифаксу. Штамер хотел, чтобы Галифакс засвидетельствовал, что Геринг пытался удержать Германию от войны[647].

Еще больше осложнялась проблема свидетелей из-за обвинений против шести фашистских организаций – Имперского кабинета, руководящего состава НСДАП, СА, СС, Генерального штаба и Верховного командования вермахта, гестапо и СД (обвиняемых как одна организация). Советская сторона сначала выступала против американского предложения судить организации, но на Лондонской конференции уступила в этом вопросе. Теперь для всех – включая Джексона и Максуэлл-Файфа – оказалось большим сюрпризом, что защита просит вызвать в суд десятки представителей каждой из этих организаций. Комиссия Вышинского приказала Руденко и Никитченко выступить против этого запроса, указав, что представители этих организаций уже есть среди подсудимых и что заслушивание дополнительных свидетелей займет слишком много времени[648]. Советская сторона придавала времени значение, но в основном хотела ограничить возможности защиты. Она не видела никакой пользы от вызова в суд свидетелями десятков эсэсовцев и немецких генералов.

Советские корреспонденты думали, что защита плетет интриги с целью сорвать процесс. 15 декабря Вишневский сообщил главному редактору «Правды» Петру Поспелову, что обвиняемые и их адвокаты «всячески стараются затянуть процесс; дискредитировать обвинение, отчасти и сам Трибунал». Вишневский отметил, что, в частности, Геринг с особым интересом следит за растущими трениями между советской и англо-американской сторонами и выжидает любого обострения, способного помочь защите. Он решил, что подсудимые применяют «все уловки», занимаются политическими увертками и отвлекают внимание суда на процедурные тонкости. Он предупредил: «надо бить по этим методам безжалостно» и добиваться «быстрого суда»[649].

Комиссия Вышинского именно это и пыталась сделать. Действуя по ее инструкциям, Руденко и Никитченко оспорили решение Трибунала, согласно которому обвинители должны были вслух зачитывать в суде все разделы документов, на которых хотели основать обвинение[650]. (Трибунал недавно ввел это правило после того, как защита заявила протест из-за того, что некоторые американские документы не были переведены на немецкий; читка документов в суде обеспечивала их синхронный перевод на четыре официальных языка МВТ[651].) Советские представители беспокоились, что из-за этого в будущем защита станет оспаривать доказательства всех видов в открытом слушании.

Комиссия Вышинского также выступила против ходатайства Штамера Трибуналу о том, чтобы ему предоставили копии всех документов, касающихся его клиента (Геринга). Руденко (строго соблюдая инструкции комиссии) сообщил Трибуналу, что некоторые из этих документов из-за их секретного характера не должны передаваться в частные руки, и подавно – в руки бывших нацистов вроде Штамера. Он согласился дать Штамеру почитать эти документы, но только под наблюдением во Дворце юстиции[652]. В попытке избавиться от Штамера комиссия также составила для Руденко черновик ходатайства в Трибунал об отводе всех адвокатов защиты, ранее бывших членами НСДАП. Горшенин поручил Никитченко прощупать мнения других судей по этому вопросу. Он также внушил Никитченко и Волчкову, что нужно держать Москву в курсе всех частных обсуждений членов Трибунала. Советские судьи послушно пообещали давать «своевременную и качественную информацию»[653].

Геринг и «его адвокат-нацист» (как в СССР называли Штамера) по-прежнему привлекали внимание всей советской делегации. Геринг был морфинистом и поступил в нюрнбергскую тюрьму в состоянии наркотического опьянения. Теперь он вылечился и при помощи своего шарма и хитрости доминировал над другими подсудимыми. Кармен отметил, что даже на скамье подсудимых Геринг выделялся внешним видом: «Костюм на нем серый, в виде кителя с золотыми пуговицами, брюки заправленные в сапоги»[654]. Вишневский считал Геринга самым харизматичным из подсудимых и наблюдал, как тот командует своими товарищами и их адвокатами[655]. Ефимов видел, что «Геринг держится развязно и нагло, всячески подчеркивая, что если в гитлеровской иерархии он был вторым, то здесь, на скамье подсудимых, он – первое лицо». Он описал, как Геринг внимательно следит за всеми поворотами процесса, «то утвердительно, то отрицательно качая головой и саркастически кривя рот»[656].

Советские руководители в Москве по-прежнему были готовы давать отпор попыткам Геринга (при помощи Штамера) пропагандировать свою точку зрения в западных газетах. 11 декабря Руденко подал жалобу в Комитет главных обвинителей в связи с интервью Геринга в АП – но без каких-либо последствий. Комиссия Политбюро по Нюрнбергскому процессу решила, что всему есть предел, и составила черновик письма протеста от имени Руденко против злонамеренного использования прессы нацистской защитой. Советские руководители отправили в Нюрнберг это письмо и приказ для Руденко: добыть подписи других главных обвинителей и подать письмо в Трибунал[657].

Утром 15 декабря Руденко послал копии этого письма Джексону, Максуэлл-Файфу и Дюбосту. В нем осуждалась западная пресса за то, что позволяла бывшим нацистским руководителям продолжать свою преступную деятельность, подстрекая немецкий народ «через голову трибунала». Письмо призывало судей положить конец так называемому «ненормальному и недопустимому» положению и запретить публикацию интервью с подсудимыми и прочую пропаганду. Авторы письма указывали на роль Штамера в распространении «фашистских высказываний» и просили судей предупредить адвокатов защиты, что те потеряют право защищать своих клиентов, если продолжат передавать информацию от них прессе. Авторы также просили судей предупредить пресс-корпус, что корреспондентам, распространяющим нацистские идеи, закроют доступ в зал суда[658]. Максуэлл-Файф и Дюбост высказали поддержку Руденко; Дюбост даже отметил, что во Франции адвокат был бы наказан, если бы выступил посредником между заключенным клиентом и третьими лицами. Оба, впрочем, так и не подписали это составленное в резких выражениях письмо[659].

Руденко официально подал письмо в Трибунал в конце того же дня. Комиссия Вышинского дала понять Никитченко, что оно было подано по приказу из Москвы[660]. Утром понедельника 17 декабря судья Лоуренс как председатель Трибунала указал адвокатам защиты, что они должны придерживаться «высочайших профессиональных стандартов» и прекратить посредничать между клиентами и пресс-корпусом. Трибунал отказался идти дальше в своих угрозах, как и цензурировать прессу. Лоуренс лишь вежливо попросил прессу избегать действий, «которые могли бы воспрепятствовать беспристрастному отправлению правосудия»[661].

Советские газеты изобразили выступление Лоуренса гораздо более властным, заверив советских людей, что Трибунал принимает «энергичные меры» для обуздания нацистской защиты[662]. Но советским корреспондентам было ясно, что предупреждение Лоуренса – беззубое. Вечером 19 декабря Вишневский снова написал Поспелову и сообщил, что в тот день на третьей странице местной газеты напечатали фотографию Геринга, чем привлекли еще больше внимания к этому бывшему нацистскому лидеру. Он пожаловался, что такие вещи стали обычным делом. «Капиталистическая пресса освещает процесс однобоко» и продолжает транслировать точку зрения защиты. Вишневский заверил Поспелова, что выступления обвинителей и последние известия о казни военных преступников в Берген-Бельзене и Дахау начинают нервировать некоторых подсудимых. «Мы должны зажать, дожать и повесить всю эту банду!» – написал он[663].

Советские газеты, конечно, не освещали закулисные перипетии советского обвинения. «Правда» и «Известия» сообщили о предупреждении Трибунала в адрес защиты от 17 декабря, но не поделились другими объявлениями, которые сделал тем утром Лоуренс. К большому разочарованию советских обвинителей, Трибунал удовлетворил несколько ходатайств защиты о вызове свидетелей и подтвердил, что защита имеет право вызывать свидетелей также в интересах каждой обвиняемой организации. В то же время советскую сторону удовлетворило заявление Трибунала о том, что он принимает как доказательства не только те части документов, что зачитывают вслух, но и документы, на которые только ссылаются, при условии что они переведены на немецкий и выданы защитникам. Благодаря этому советские обвинители получили возможность ссылаться на официальные отчеты комиссий по военным преступлениям – например, Чрезвычайной государственной комиссии и комиссии Бурденко, – не зачитывая их перед Трибуналом[664].

Тем временем американские обвинители продолжали обгонять советских. Они представляли убедительные доказательства немецких преступлений против человечности на оккупированной советской территории, обосновывая это тем, что данные доказательства тоже подкрепляют обвинение в заговоре. 17 декабря Харрис рассказал, как подсудимые хотели превратить Крым, Поволжье и Баку в немецкие колонии и планировали вывезти все продукты питания из южных регионов Советского Союза в Германию, обрекая «миллионы русских» на голод[665]. Это выступление, в котором голод описывался в качестве инструмента нацистской политики уничтожения, произвело сильное впечатление на советских корреспондентов[666]. Руденко и его сотрудники планировали представить некоторые из этих же самых доказательств; теперь им пришлось думать о том, стоит ли перерабатывать эту часть выступления и каким образом.

Советские обвинители оставались вне игры, а американские сменили тему и приступили к представлению свидетельств против обвиняемых организаций. Помощники обвинителя Роберт Стори и Уоррен Ф. Фарр говорили о преступлениях руководящего состава НСДАП, СА, СС, Имперского кабинета и гестапо[667]. Свидетельства против СС особенно удивили советских корреспондентов. Полевой узнал, что эсэсовцы были не только убийцами, но и инженерами, изобретателями всякого рода приборов и машин для массовых убийств. «Инженеры-строители и инженеры-механики, облеченные в черную форму, чертили проекты газовых камер, печей-крематориев, машин для дробления костей», – вспоминал он потом в своих мемуарах. Одной из самых страшных машин, по его словам, был газовый фургон[668].

Во вторник 20 декабря Трибунал проголосовал за то, чтобы уйти на рождественские каникулы. Советские представители публично жаловались, что эта пауза неоправданно прерывает ход процесса, но были благодарны, что им дали время поработать над своим обвинением. В середине того дня комиссия Вышинского собралась на последнюю встречу перед праздником и разработала план работы на следующие две недели. Горшенин и Рагинский должны были вернуться в Москву и встретиться с советскими руководителями. В их отсутствие советскую делегацию в Нюрнберге должны были курировать Маньковский и Александров (чьи действия больше не расследовали после отъезда Лихачёва). Они должны были обеспечить срочный перевод документов советского обвинения и в сотрудничестве с другими членами комиссии продолжить работу над вопросниками для перекрестных допросов подсудимых советскими обвинителями. Комиссия поручила им избегать вопросов, которые могли бы повлечь «программные выступления», – а кроме того, советовала исключить ожидаемые ответы[669].

Наконец, комиссия Вышинского раскритиковала Никитченко за то, что он не сумел убедить других судей дисквалифицировать бывших нацистов (таких, как Штамер и Зайдль) в качестве адвокатов защиты и не привлек Трайнина к работе Секретариата по изучению ходатайств защиты. Горшенин добавил, что ни Никитченко, ни Волчков не сообщили ему о трудностях, которые могли бы всплыть при выполнении приказов комиссии. Теперь Никитченко и Руденко должны были совместно с комиссией подготовить ходатайства в Трибунал об отводе нежелательных свидетелей[670].

Ил. 25. Политическая карикатура Бориса Ефимова «Проект оформления «рождественской елки» (Известия. 1945. 27 декабря). Из карикатурной серии Ефимова «Фашистский зверинец (из зала суда)». Елка украшена доказательствами нацистских преступлений. Подсудимые (слева направо): Геринг, Риббентроп, Кейтель, Йодль, Розенберг и Франк. Источник: коллекция Бориса Ефимова и «Не болтай!»

Приближался праздник, и в замке Фаберов появилась гигантская, пахнущая свежей хвоей рождественская елка, привезенная американскими военными из Баварских Альп. С ветвей елки свисали стеклянные шарики, игрушки, сушеные фрукты, орехи, бутылочки джина, виски и других алкогольных напитков. На страже перед елкой стояла большая фигура Санта-Клауса, доставленная из США[671]. Приход Рождества вдохновил Ефимова на одну из самых запоминающихся зарисовок подсудимых: Геринг, Риббентроп, Кейтель, Йодль, Розенберг и Франк печально смотрят из окон своих камер на чахлое дерево, «украшенное» планом «Барбаросса», планом «Грюн» и другими планами ведения агрессивной войны.

Нюрнберг опустел на время рождественских каникул. Некоторые советские корреспонденты, в том числе Полевой, направились в поездки по Европе, организованные для советской прессы. Другие, например Михаил Куприянов, Порфирий Крылов и Николай Соколов, улетели в Москву по распоряжению «Правды», чтобы лично сделать доклады о Германии, о ходе процесса и о повседневной жизни в Нюрнберге[672]. Горшенин по возвращении в Москву обсудил с Вышинским и другими членами комиссии Политбюро советское обвинение. Тем временем по запросу Вышинского НКИД подготовил для советских обвинителей пакеты материалов, посвященных определенным темам. В пакет о «расовой идеологии немецкого фашизма» входили нюрнбергские расовые законы, а также цитаты, подобранные из речей нацистов и книги Розенберга «Миф XX века». Советские представители готовились поднять в суде тему немецкого антисемитизма[673].

Перерыв дал советской стороне шанс подвести итог своим успехам и провалам в Нюрнберге. Советские информаторы своими отчетами в Москву тоже вносили вклад в этот процесс. Михаил Долгополов, редактор Совинформбюро и специальный корреспондент «Известий», 30 декабря направил Лозовскому семистраничное послание, в котором указал на самое уязвимое место – несостоятельность советских представителей в сравнении с мастерством американских. Этот отчет вызвал в Москве немедленную реакцию. Копии были посланы вверх по советским инстанциям; Молотов (который все еще страдал от сталинской критики его неспособности защитить советские интересы за рубежом) призвал быстро и решительно взяться за проблемы, поднятые в этом письме[674].

В основном Долгополов не сообщил Москве ничего нового. Линии связи между Нюрнбергом и Москвой работали отвратительно; советские корреспонденты неделями не получали московских газет и не имели в своем жилище ни одного радиоприемника. Другие же делегации получали свежие газеты и журналы из Лондона, Парижа и Нью-Йорка и выкладывали их в пресс-лагере для всех. Американцы не верили, что советские корреспонденты могут работать в таких условиях, и Долгополов подчеркивал, что их скептицизм вполне обоснован. Советские сотрудники, по его словам, «находились в состоянии полной дезинформации» и не могли ответить на вопросы западных корреспондентов по поводу статей о Советском Союзе, появлявшихся в западной прессе. Он ясно дал понять, что советская делегация упускает драгоценную возможность популяризовать на Западе московскую точку зрения[675].

Долгополов писал о постоянной нехватке опытных советских переводчиков – а эта проблема стала опаснее, чем когда-либо раньше. Он сообщал, что «подавляющее большинство» советских переводчиков пытаются экспромтом переводить на русский речи обвинителей и судей и заявления адвокатов[676]. Синхронный перевод создавал ранее незнакомые трудности всем делегациям. Даже самые талантливые переводчики иногда запинались, когда кто-нибудь делал неожиданное заявление, когда адвокат или судья задавал вопрос или когда свидетельство было особенно шокирующим[677]. Но советским переводчикам было сложно переводить даже самые элементарные судебные высказывания. Долгополов подчеркивал, что все «говорят об этом»[678].

По словам Долгополова, советская сторона терпела поражения на нескольких фронтах в борьбе за то, чтобы представить миру свою страну в лучшем свете. Американские оккупационные власти устроили кинотеатр для международного пресс-корпуса, а советские власти ничего подобного не сделали и теряли шанс показать великие советские фильмы. Особенно обидно было то, что советский вспомогательный персонал не умел произвести хорошее впечатление из-за своей потрепанной внешности. «Одеты наши сотрудницы настолько плохо и выглядят так неважно, что американцы и англичане, иронизируя, отпускают по их адресу различные шуточки», – сообщал Долгополов. Если Советский Союз хочет посылать своих граждан на крупные международные мероприятия вроде Нюрнбергского процесса, важно уделять внимание их внешнему виду[679].

Переходя к более общим вопросам политики и пропаганды, Долгополов поделился ходившими в американской оккупационной зоне слухами об арестах и депортациях в СССР. Однажды на выходных он с некоторыми советскими коллегами посетил Мюнхен и услышал рассказы о наказании советских граждан, вернувшихся домой после освобождения из немецких лагерей и тюрем. Долгополов вспомнил, как встретился с одним советским азербайджанцем, бывшим военнопленным, который теперь работал у американцев уборщиком в госпитале. Этот человек признался, что он и «многие другие» советские граждане в американской зоне хотят вернуться домой, но боятся наказания[680]. Вопрос репатриации был дипломатической трясиной. Сталина сильно возмущал отказ американцев принудительно репатриировать всех советских граждан – и НКВД действительно арестовывал множество возвращавшихся по обвинению в коллаборационизме[681]. Долгополов должен был знать, что эта информация о советских гражданах в Мюнхене привлечет пристальное внимание советского вождя.

Долгополов завершил свой отчет призывом к усиленной мобилизации советского пресс-корпуса в следующие месяцы. Судя по разговорам в пресс-лагере, иностранные корреспонденты планировали уменьшить освещение процесса на время выступлений советской стороны. Долгополов предлагал советскому руководству «восполнить этот пробел», откомандировав в Нюрнберг больше собственных журналистов, фотографов и писателей, и усилить освещение процесса как для СССР, так и для иностранных газет[682]. (Совинформбюро уже переводило советские статьи и пыталось разместить их в зарубежных газетах.)

Долгополовское письмо было откровенным в части оценки борьбы Советского Союза на международной арене. Молотов ответил тем, что высказал Горшенину свое удивление: почему до сих пор не смогли навести порядок? Горшенин заверил Молотова, что уже приняты меры по улучшению линий связи и набору персонала[683]. Но оба должны были понимать: чтобы всерьез решить проблемы, с которыми столкнулась советская делегация, требуются глубокие перемены в аппарате международных отношений СССР, которых Сталин не хотел.

Советская делегация уехала в Нюрнберг бороться с нацистами, но была втянута в борьбу на нескольких фронтах за формирование нарратива о войне. Целый ряд проблем создавали американские амбиции и американские технологии в области дипломатических отношений и международных организаций. Советскую сторону раздражали постоянные попытки американских обвинителей свести к второстепенной роль Советского Союза в судебном процессе. В то же время подсудимые пользовались правилами Трибунала и относительно мягкими условиями в Нюрнберге, чтобы вести энергичную кампанию защиты – как в зале суда, так и за его стенами при посредстве прессы. На страницах западных газет, в ходатайствах Трибуналу и в своем презрительном отношении к суду Геринг, Кейтель, Риббентроп и другие бывшие руководители нацистской Германии все еще вели себя непримиримо и направляли свой гнев главным образом против Советского Союза.

Сталин и Вышинский отправили в Нюрнберг талантливых людей. Многие из них понимали, что вся советская делегация должна действовать гибче, что ей нужно больше информации и опыта, чтобы успешно функционировать в американской зоне оккупации Германии. Но Москва отвечала на все возникшие вызовы – будь то касающиеся кадров, ведения пропаганды или же подготовки советского обвинения – одним способом: усилением централизации и слежки. Главная же проблема заключалась в том, что советской стороне было что скрывать – больше, чем другим странам-обвинителям, – и это продолжало влиять на ход процесса.

В начале нового года советский пресс-корпус приготовился к тому, что американцы подытожат свои обвинения против нацистских организаций. Борис Полевой скрепя сердце настроился на возвращение во Дворец юстиции с его тусклым зеленым освещением, где каждый день на репортеров обрушивались свидетельства, заставлявшие, по его словам, «содрогаться»[684].

На праздниках Полевой ненадолго уехал из Нюрнберга в поездку по Западной Европе с группой югославских корреспондентов – короткая передышка, которая вскоре вспоминалась «как некий полузабытый сон». На момент его возвращения в замке Фаберов все еще стояла огромная рождественская елка, хотя он сразу заметил, что с нее сняли самые нарядные украшения[685]. Всеволод Вишневский в течение этого перерыва оставался в Нюрнберге: по его словам, было «вряд ли целесообразно» «лететь в Москву… уставать, лететь обратно», когда он мог посвятить время погружению в материалы процесса[686]. Он принялся изучать прошлое подсудимых для советского обвинения и написал короткие биографические очерки для советской прессы. Во время зимних каникул некоторые его статьи появились в «Правде», напомнив советским людям, что Константин фон Нейрат ответственен за массовые убийства в чешской деревне Лидице, а Ханс Франк планировал к 1950 году очистить Польшу от всех поляков[687].

Пламенный коммунист Вишневский был знаменит в Советском Союзе и хорошо известен в левых кругах Европы. Десятилетием раньше Сталин посылал его во Францию и Испанию как культурного представителя антифашистского Народного фронта. В Париже он общался с Джеймсом Джойсом и Пабло Пикассо и присутствовал на премьере советского фильма «Мы из Кронштадта», для которого написал сценарий. (Фильм был основан на его пьесе об обороне Петрограда в 1919 году.) В Мадриде он написал текст для документального фильма «Испания» об испанской гражданской войне, смонтированного из хроникальных съемок Кармена[688]. Илья Эренбург, который был с Вишневским в Мадриде, назвал его «человеком чрезвычайно эмоциональным; чем-то он напоминал хорошего испанского анархиста. Когда он начинал говорить, он сам не знал, куда его занесет и чем он кончит»[689]. Во время Второй мировой войны тембр и интонации голоса Вишневского стали хорошо знакомы ленинградцам: он выступал по радио с вдохновляющими речами, призывая к стойкости жителей блокадного города[690]. В бытность драматургом Вишневский был постановщиком спектаклей-инсценировок на судебные темы. Теперь он изучал подсудимых в нюрнбергском зале суда и воображал их последнее действие: казнь через повешение. И был твердо намерен сделать все от него зависящее, чтобы она состоялась.

В среду 2 января, когда Трибунал вновь собрался, Вишневскому, Полевому и остальным советским корреспондентам пришлось воскресить в памяти ужасы войны на оккупированной территории Советского Союза. Американские обвинители начали с того, что представили новые доказательства вины гестапо и СС, подробно рассказав об убийствах евреев и коммунистов в России и Украине. Американский помощник обвинителя Роберт Стори зачитал леденящие кровь показания Германа Фридриха Гребе, который во время войны работал управляющим филиалом немецкой строительной фирмы в Украине. Он описал, как части СС и украинская полиция совместно штурмовали еврейское гетто в Ровно в июле 1942 года, вытаскивая людей из постелей посреди ночи и загоняя в товарные вагоны, как скот. «Вагон за вагоном были заполнены в то время, как беспрерывно раздавались крики женщин и детей, удары хлыстов и выстрелы из винтовок, – читал Стори. – Женщины несли своих мертвых детей на руках. Некоторые дети тащили к поезду за руки и ноги тела своих родителей». В тот день помощник американского обвинителя Уитни Р. Харрис начал резюмировать доказательства обвинения против Эрнста фон Кальтенбруннера, единственного эсэсовца на скамье подсудимых[691].

Ил. 26. Борис Полевой, Всеволод Вишневский и фотограф Виктор Тёмин. 1946 год. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов. № 0-358881

Следующим утром американцы удивили советских представителей, объявив в суде, что начнут вызывать свидетелей для дачи показаний о преступлениях СС. Роберт Джексон игнорировал периодические просьбы советской стороны отложить на потом дополнительные свидетельские показания. У него выстроилась очередь из бывших эсэсовцев – свидетелей уничтожения европейских евреев, и он понимал, что их рассказы из первых рук будут иметь гораздо больший вес, чем любые письменные документы.

Помощник обвинителя Джон Харлан Эймен вызвал на свидетельскую трибуну бывшего генерала СС Отто Олендорфа, маленького сутулого мужчину в мятом сером пиджаке. Олендорф некогда командовал айнзацгруппой D, летучим эскадроном смерти, совершившим бесчисленные зверства в Украине и Крыму. Теперь он бесстрастно вспоминал, как его часть вместе с вермахтом вступила в Советский Союз в июне 1941 года и в течение первого года войны убила при помощи газа и пулеметов 90 тысяч мужчин, женщин и детей[692].

Олендорф инкриминировал вину множеству организаций, включая СС, Верховное командование армии и СД. По его показаниям, четыре айнзацгруппы (A, B, C и D) и их подразделения – айнзацкоманды действовали при полной поддержке военачальников и часто состояли в прямом подчинении военных. Убийства евреев и комиссаров, по словам Олендорфа, были преднамеренными. Айнзацгруппы за месяц до операции «Барбаросса» получили инструкции, что эти группы «должны быть ликвидированы». Эймен прервал его: «Когда вы говорите „ликвидированы“, вы имеете в виду „убиты“?» Олендорф ответил утвердительно. Он продолжал: накануне вторжения Гиммлер собрал людей и повторил приказ, добавив, что участники этой кампании «не понесут личной ответственности»[693].

Советские обвинители не ожидали допросов свидетелей на этом этапе процесса – а тем более эсэсовцев, руководивших нацистскими зверствами на территории Советского Союза. Покровский постарался экспромтом сделать все, что мог: он спросил Олендорфа, что побудило Гиммлера к решению применять мобильные газовые фургоны на Востоке. Олендорф поразил всех, объявив, что Гиммлер сделал это из сострадания – ему хотелось освободить людей из айнзацкоманд от эмоционального бремени, связанного с расстрелами женщин и детей. Олендорф добавил, что на практике его людям не нравилось использование газовых фургонов, потому что находили крайне неприятным занятием избавление от трупов. Покровский попросил объяснить, и Олендорф указал на тот факт, что некоторые биологические процессы совершались спонтанно и в результате «трупы лежали в нечистотах». Никитченко спросил из судейского кресла: «По какой причине вы убивали детей?» Олендорф ответил не моргнув глазом: «Приказ был полностью истребить еврейское население». Когда адвокат СС Людвиг Бабель спросил, действительно ли Олендорф «без колебаний» выполнял подобные приказы, тот, кажется, удивился. Он объяснил: «Неприемлемо, чтобы подчиненный командир не выполнял приказы, отданные главой государства»[694].

Американцы получили от Олендорфа больше, чем ожидали. Он дал все жуткие описания эсэсовских зверств, на которые они рассчитывали, – но также засвидетельствовал, что преступники выполняли приказы вышестоящих, и тем самым повел именно ту линию защиты, которую осудил Арон Трайнин в своих работах военных лет. На Лондонской конференции советские представители постарались аннулировать такую защиту, и это привело к компромиссу: ссылка на «приказы вышестоящих» не освобождала обвиняемого от уголовной ответственности, но судьи могли по желанию счесть это смягчающим обстоятельством при вынесении приговора. Олендорф бросил защите спасательный круг.

Следующий свидетель обвинения, офицер СС Дитер Вислицени, тоже прибег к аргументу «я только исполнял приказы». Он работал под началом Адольфа Эйхмана, чье имя вскоре стало синонимом нацистской программы истребления европейских евреев. Вислицени засвидетельствовал, что Эйхман показал ему письмо Гиммлера со ссылкой на приказ Гитлера об «окончательном решении еврейского вопроса», и объяснил, что это означало «биологическое уничтожение еврейской расы». Вислицени рассказал суду, что в ответ на высказанные им сомнения Эйхман сказал: «Это приказ фюрера, и он должен быть выполнен»[695]. По оценке Вислицени, согласно этому приказу было убито от 4 до 5 миллионов евреев.

Следующим утром американцы вызвали новых свидетелей для дачи показаний о преступлениях СС. Вальтер Шелленберг, глава гитлеровской разведки, рассказал об операциях айнзацгрупп в Советском Союзе, подтвердив показания Олендорфа. Алоис Холлригель, бывший охранник концлагеря Маутхаузен в Австрии, описал убийства заключенных через расстрел, отравление газом и другими способами. Он вспоминал, как охранники устроили себе развлечение, сбрасывая заключенных с крутого обрыва рядом с лагерной каменоломней, и называли жертв «парашютистами». Он также добавил к показаниям против Кальтенбруннера и руководителя гитлерюгенда Бальдура фон Шираха, что оба они посещали Маутхаузен и знали, что там творится[696]. Джексон верно оценил, какое впечатление произведут в зале суда эти показания. После них не осталось вопросов, почему следует судить бывших нацистских вождей и их организации.

В конце этой недели Тейлор представил доказательства против последней из обвиняемых организаций – Генерального штаба и Верховного командования вермахта. Тейлор подчеркнул, что уголовное обвинение предъявлено немецкой военной верхушке не только за совершение военных преступлений и преступлений против человечности, но и за сговор с Гитлером с целью ведения войны за расширение Германии. Советские обвинители слушали, как он зачитывает фрагменты из толстой стопки трофейных немецких документов – включая список офицеров – участников конференции, созванной Гитлером в июне 1941 года для проработки деталей операции «Барбаросса». Тейлор также предъявил письменные показания немецких генералов, прямо сознавшихся в своем соучастии в нападении на Советский Союз. Он подчеркнул, что эти документы доказывают намерение Верховного командования воевать против Советского Союза с «безжалостным упорством, опиравшимся на тщательное планирование»[697].

Американцы с блеском представили доказательства нацистских преступлений против Советского Союза, но для Сталина это было уже слишком. Он воображал, что Нюрнбергский процесс станет средством, позволяющим заявить о роли Советского Союза как мировой державы. События же во Дворце юстиции заставили Советский Союз выглядеть второстепенным игроком на подхвате у американцев. Да, каждый день мир узнавал о новых преступлениях нацистов против советского народа. Но советские руководители хотели сами предъявить свидетельства страданий своего народа и сами, на своих собственных условиях, обличать подсудимых.

Советская сторона снова и снова оказывалась бессильной противостоять тому, как американцы реорганизовали обвинение против главных немецких военных преступников. Джексон и его сотрудники использовали обвинение в заговоре, на котором он настоял в Лондоне, и обвинения против организаций как предлог, чтобы предъявить массу доказательств по всем четырем разделам Обвинительного заключения. Сталин не хотел смириться с второстепенной ролью Советского Союза. Пришло время скорректировать курс.

Сталин, недавно вернувшийся в Москву из Сочи, теперь начал демонстрировать обостренный интерес ко всем аспектам советского обвинения. Руденко, Трайнин, Горшенин, Рагинский и Шейнин отметили Новый год в Москве и остались там после каникул поработать над советскими выступлениями, в тесном контакте со Сталиным и другими советскими руководителями[698]. Вышинский на протяжении большей части этого периода был не за пределами СССР; в начале января он занимался внешнеполитическими вопросами в Румынии, а оттуда улетел в Лондон на первую встречу новосозданной ООН[699]. В отсутствие Вышинского Горшенин собрал других работников НКИД, осведомленных о деталях советско-германского сотрудничества, в том числе Андрея Смирнова – карьерного дипломата, служившего в советском посольстве в Германии с 1940 по июнь 1941 года[700].

В пятницу 4 января Горшенин послал партийным руководителям черновик вступительной речи Руденко, значительно переработанной в сравнении с первоначальной ноябрьской версией[701]. Две ночи спустя Сталин принял Руденко и Горшенина в своем кремлевском кабинете на Красной площади. Встреча продолжалась час. Присутствовали Молотов, Маленков, Микоян и Берия, а также Андрей Жданов (еще один член сталинского внутреннего круга)[702]. До того Руденко вызывали в кремлевский кабинет Сталина только однажды, в июне 1945 года, когда он готовился выступать обвинителем бывших лидеров польского подполья[703]. Зная, насколько высоки ставки на Нюрнбергском процессе и сколько уже было сделано ошибок, Руденко, вероятно, был в ужасе.

Не существует стенограммы этой встречи, но понятно, что Сталин высказал недовольство общим ходом процесса и черновиком советской вступительной речи и отдал Руденко и Горшенину соответствующие приказы. Речь нужно было переписать. Ранее в тот же день Сталин объявил на заседании Политбюро, что необходимо добыть новые доказательства, чтобы усилить советское обвинение и оспорить утверждения защиты, будто Гитлер начал против Советского Союза превентивную войну. Политбюро поручило главе НКГБ Всеволоду Меркулову, новому главе НКВД Сергею Круглову и главе Смерша Виктору Абакумову (руководителям трех главных ветвей советского аппарата госбезопасности) обеспечить эти доказательства[704]. Они должны были получить от румынских и венгерских лидеров, находившихся в советском плену, признания, что их государства участвовали в заговоре с Германией с целью нападения на СССР задолго до начала операции «Барбаросса». Политбюро также приказало подтвердить признание, сделанное в НКВД генералом Эрихом Бушенхагеном, о германо-финском соглашении с целью нападения на Советский Союз. Бушенхаген, бывший начальник штаба немецких войск в Норвегии, был советским пленником[705].

Горшенин, несомненно, знал, что Сталин хочет переработать речь, еще до того, как вместе с Руденко вошел в сталинский кабинет в Кремле. За два дня до этой встречи Абакумов показал ему некоторые совершенно секретные документы, в том числе свидетельство бывшего румынского премьер-министра Иона Антонеску (тоже советского пленника) о соглашении с Гитлером с целью нападения на Советский Союз. Абакумов также предоставил Горшенину доступ к трофейным немецким и румынским архивам, оказавшимся в руках Смерша и НКВД[706].

Наутро после встречи со Сталиным Руденко и Горшенин получили записку из НКИД, где повторялись замечания Сталина по поводу советской вступительной речи. Из наркомата писали, что, «к сожалению», текущая версия опирается «почти исключительно» на документы, уже представленные американцами, такие как план «Барбаросса» и план «Грюн», или уже опубликованные доклады Чрезвычайной государственной комиссии. Предлагалось то же решение – трофейные немецкие и румынские архивы. Речь окажет гораздо более сильное влияние, если в нее войдут эти новые доказательства[707]. Горшенин и Руденко, уставшие от того, что советскую сторону постоянно обходят, не могли не согласиться.

Кроме того, Горшенин и Руденко покинули сталинский кабинет с указанием расширить советское обвинение, чтобы охватить все четыре раздела Обвинительного заключения. Американцы сильно вклинились в советскую часть обвинения; советские обвинители тоже не должны ограничиться военными преступлениями и преступлениями против человечности на Восточном фронте. Их выступления займут в суде такое же время. Для помощи в этой дополнительной работе Сталин включил в советскую группу еще одного обвинителя – Льва Смирнова, который только что закончил выступать обвинителем против десяти служащих СС и вермахта на процессе по военным преступлениям в Смоленске. Все десять были осуждены и приговорены к каторжным работам или казни через повешение[708].

7 января, менее чем через двадцать четыре часа после личной встречи со Сталиным, Горшенин послал Молотову краткий набросок значительно расширенного плана советского обвинения. Он охватывал все четыре раздела. Руденко произнесет запланированную вступительную речь, но с новыми доказательствами. Затем Покровский и Николай Зоря выступят с речами (еще не подготовленными) о нацистском заговоре и преступлениях против мира. Покровский сосредоточит внимание на планировании и ведении войны против Чехословакии, Польши и Югославии; Зоря опишет немецкое вторжение в Советский Союз и докажет, что подготовка к нему началась не позже 1939 года. Затем группа помощников обвинителя представит доказательства немецких военных преступлений на оккупированных территориях Советского Союза и Восточной Европы. Смирнов завершит эту серию выступлений речью о преступлениях против человечности[709].

Комиссия Политбюро по Нюрнбергскому процессу немедленно подписалась под этом новым советским планом процесса, соответствовавшим сталинскому представлению о советском обвинении. Трайнин, Рагинский и Шейнин приготовились лететь обратно в Нюрнберг с инструкциями для советского обвинения[710]. Руденко и Горшенин должны были до середины января оставаться в Москве, чтобы работать над советскими речами, отбирать новые доказательства и допрашивать потенциальных свидетелей[711].

Следующие десять дней – до середины января – советские руководители занимались тем, что, «лучше поздно, чем никогда», политически просвещали Руденко, знакомя его в подробностях с историей советско-германских отношений. Тем временем Абакумов, Круглов и Меркулов снабдили Горшенина новыми документами германского МИД и НКВД для выступлений советских обвинителей о заговоре и преступлениях против мира (Разделы I и II). В числе этих материалов было признание Георге Алексяну, бывшего румынского губернатора Транснистрии, о немецко-румынском сотрудничестве в борьбе против Советского Союза. Абакумов предложил советским обвинителям использовать это признание наряду с письменными показаниями других высокопоставленных румын в советском плену: бывшего премьер-министра Иона Антонеску, бывшего министра иностранных дел Михая Антонеску и бывшего военного министра Константина Пантази[712]. Советские обвинители, вооружившись этими новыми доказательствами, могли уверенно говорить, что американцы осветили только часть нацистского заговора. После предания этих сведений огласке Москва могла пустить в ход некоторые из них, чтобы оправдать советское вмешательство в послевоенную политику Румынии.

7 января в Нюрнберге неделя началась с сенсационных событий как снаружи, так и внутри Дворца юстиции. Рано утром в понедельник один советский солдат обнаружил открытый пакет документов на русском языке рядом с жилым комплексом на Айхендорфштрассе, где размещались представители советского обвинения. Пакет нашли рядом с железной печью, которую топили для обогрева американские солдаты, охранявшие комплекс. При внимательном рассмотрении оказалось, что бумаги были отчетами Чрезвычайной государственной комиссии о военных преступлениях в Сталинграде, при этом половина пакета отсутствовала. Очевидно, бумаги взяли из принадлежавшего советской делегации грузовика «Студебекер», припаркованного во дворе комплекса. Советский солдат доложил о находке своему командиру, а тот увидел, что грузовик наполовину пуст, и заключил, что немалая часть советской документации сожжена[713].

В следующие несколько дней американские следователи выяснили, что проблема уничтоженных советских документов раздута. Грузовик был изначально заполнен документами только наполовину; не хватало лишь части одной стопки. Покровский подтвердил эту информацию и сообщил американским властям, что это не скажется серьезно на работе советских обвинителей. Однако осталось загадкой, кто вытащил документы из грузовика. Американский охранник заявил, что нашел открытый пакет документов на земле рядом с грузовиком, решил, что это мусор, и употребил для растопки оберточную бумагу, шнур и некоторые документы. Охранник, дежуривший непосредственно перед ним, попытался свалить вину на советскую сторону: он утверждал, что это не его работа – охранять груз в машине от жителей советского жилого комплекса. Отчет американских следователей был переслан в Москву. Этот эпизод усилил растущее недовольство советских представителей жизнью под властью американцев[714].

В разгар скандала с советскими документами американское обвинение вызвало свидетелей для дачи показаний о преступлениях германского Генерального штаба и Верховного командования. В середине дня 7 января на свидетельскую трибуну взошел Эрих фон дем Бах-Зелевский, в прошлом высший руководитель СС в оккупированной центральной части России. Он рассказал о роли вермахта в антипартизанской кампании в Советском Союзе. В ответ на вопросы Тейлора Бах-Зелевский объяснил, что большинство антипартизанских акций проводили не эсэсовцы, а регулярные воинские части в составе вермахта. Он также рассказал суду, что против мирных жителей часто совершались карательные акции под предлогом борьбы с партизанами, а также то, что Верховное командование было хорошо осведомлено об этих акциях и связанных с ними зверствах. Кроме того, он утверждал, что инструкции об антипартизанских операциях были составлены намеренно туманно, из-за чего ожидаемо влекли то, что он теперь называл «полной анархией»[715].

Затем Покровский задал Бах-Зелевскому ряд вопросов об антипартизанской кампании. Верно ли он понял, что командиры могли объявить партизаном кого угодно? Правда ли, что это служило предлогом для массового уничтожения славянского и еврейского населения на оккупированном Востоке? Бах-Зелевский ответил утвердительно и признал, что военное командование знало о целях антипартизанской кампании. Он вспомнил речь Гиммлера накануне войны с Россией, где тот открыто провозгласил, что цель кампании в Советском Союзе и в Восточной Европе – уменьшить славянское население примерно на «30 миллионов»[716].

Адвокаты защиты выстроились в очередь для перекрестного допроса Бах-Зелевского. Адвокат Розенберга Альфред Тома спросил, был ли призыв истребить 30 миллионов человек отражением личного мировоззрения Гиммлера или он соответствовал нацистской идеологии. Бах-Зелевский объявил, что верно второе. «Если десятилетиями проповедуют, что славяне являются низшей расой, что евреи вообще не являются людьми, – неминуем именно такой результат». Когда Бах-Зелевский закончил, Геринг вскочил в бешенстве. Он объявил Бах-Зелевского «самым кровавым убийцей» из всех и обозвал «свиньей и предателем». Один советский представитель впоследствии вспоминал, что переводчики не перевели слов Геринга, но «большинство присутствовавших в зале и без перевода понимали» их[717].

Покровский умело допросил Бах-Зелевского и вообще хорошо справлялся в отсутствие Руденко. Затем 8 января Джексон и Максуэлл-Файф объявили суду, что американцы и британцы начнут зачитывать заключительные речи об уголовной ответственности отдельных подсудимых за заговор и преступления против мира (Разделы I и II). Они объяснили, что цель – свести для Трибунала воедино все доказательства, представленные в суде на данный момент. Это, по словам Максуэлл-Файфа, не значило, что обвинение против бывших нацистских руководителей близится к концу. Французские и советские обвинители скоро представят доказательства военных преступлений и преступлений против человечности (Разделы III и IV), которые также могут относиться к конкретным подсудимым[718].

Что происходило? Джексон был как никогда решительно настроен принести в послевоенную Европу американские идеи о правосудии. Он разработал эту стратегию, чтобы закрепить американский контроль над самыми важными, на его взгляд, разделами обвинения. Он считал, что и СССР, и Франция слишком морально скомпрометировали себя своим сотрудничеством с Гитлером во время войны и потому, как он сказал Тейлору, не могли оказать «убедительной, а тем более решающей поддержки» обвинениям в «заговоре» и «преступлениях против мира». И потому он убедил Максуэлл-Файфа, что лучше всего будет подытожить эту часть обвинения, пока советские и французские обвинители еще не успели взойти на трибуну[719].

Сотрудничество четырех держав, и в лучшие-то времена зыбкое, уступало место обидам и подозрениям – как в Нюрнберге, так и в остальном мире. Трумэн и Джексон с одинаковой неприязнью смотрели на Советский Союз. За несколько дней до того Трумэн послал резкое письмо госсекретарю Джеймсу Бирнсу, в котором раскритиковал образование коммунистического правительства в Румынии (что отчасти было результатом дел Вышинского) и продолжавшееся присутствие советских войск в Иране. Трумэн ворчал, что тем летом на Потсдамской конференции США «столкнулись со свершившимся фактом» советского доминирования в Польше и СССР «с тех пор создавал нам головную боль». Он ясно дал понять, что больше нет места для компромиссов. Он устал «нянчиться с Советами»[720].

Джексон начал претворять в жизнь свой план – подвести черту под Разделами I и II, – когда Руденко и Горшенин еще работали в Москве над сталинским поручением переработать советский план процесса для охвата всех четырех разделов. Остальные советские обвинители провели ту неделю в Нюрнберге, наблюдая, как американцы и британцы по очереди подытоживают свои доказательства вины подсудимых, сидевших в первом ряду (Гесса временно пропустили, поскольку его адвокат Гунтер фон Роршайдт сломал стопу)[721]. Максуэлл-Файф представил решающие доказательства предательства Риббентропом Советского Союза, включив в доказательства советско-германский Пакт о ненападении – подписание которого, конечно, организовал Риббентроп, – а затем продемонстрировал планы Риббентропа нарушить этот договор, в том числе его переписку с Розенбергом весной 1941 года о трудностях, которые могли бы возникнуть после немецкой оккупации России и Украины. Максуэлл-Файф также рассказал о роли Риббентропа в планировании военных преступлений и преступлений против человечности, поспешно оговорившись, что роль подсудимого в совершении этих преступлений будет, конечно, освещена его «друзьями и советскими коллегами»[722].

Американские и британские монологи прервались днем пятницы 11 января, когда американское обвинение вызвало свидетеля, недавно прибывшего в Нюрнберг. Это был доктор Франц Блаха, чешский хирург, ранее заточенный в Дахау, – первый бывший узник концлагеря, выступивший перед Трибуналом. Его показания о нацистских «медицинских экспериментах» потрясли всех в зале суда. Толпа с ужасом слушала рассказы Блахи о том, как заключенных «морозили и отогревали, доводили до смертного состояния и возвращали к жизни» и в конце концов убивали. Покровский допросил Блаху в попытке прояснить его показания. Верно ли будет сказать, что Дахау был лагерем смерти и что там применялись разные методы уничтожения? Блаха ответил «да». Он показал, что все происходившее в лагере было связано с «планом уничтожения» и что «с русскими пленными всегда обращались хуже всего». Полевой впоследствии вспоминал, как он и другие советские корреспонденты всю вторую половину дня провели в комнате для прессы во Дворце юстиции, обсуждая показания Блахи с нарастающим гневом. «Вурдалаки – вот кто они», – сказал о подсудимых писатель Леонид Леонов. «Цивилизованные дикари, мы загоним в вашу могилу осиновый кол, – объявил Вишневский. – Загоним по самую маковку»[723].

Руденко и Горшенин продолжали работать в Москве над советскими выступлениями, поддерживая связь с руководством. 12 января Горшенин послал переработанный черновик руденковской речи Сталину, «четверке Политбюро», Жданову и Вышинскому. В тот же день он послал Молотову на рассмотрение еще два важных документа. В первом перечислялись вопросы, составленные комиссией Вышинского для советских обвинителей, чтобы те могли задать их подсудимым на перекрестных допросах. Горшенин признал, что эти вопросы «могут изменяться в ходе допроса». Второй документ на 21 странице перечислял доказательные материалы, собранные Горшениным и Руденко для советских обвинителей и рассортированные по четырем разделам Обвинительного заключения[724].

В этот список входили не только документы, уже представленные американцами и британцами, но и множество новых материалов из трофейных архивов. В разделы о заговоре и преступлениях против мира входили как уже известные документы вроде плана «Барбаросса», так и новые, полученные от НКВД и Смерша, – в том числе данные под присягой показания Бушенхагена и Паулюса о планах вторжения в Советский Союз[725].

В разделы о военных преступлениях и преступлениях против человечности входили директивы армейского Верховного командования об обращении с советскими военнопленными, уже представленные суду американцами, а также десятки докладов Чрезвычайной государственной комиссии о нацистских зверствах. К этим материалам Горшенин и Руденко добавили меморандумы из архива Розенберга и доклады польской и югославской комиссий по военным преступлениям. Горшенин и Руденко также предложили, чтобы советское обвинение представило в качестве доказательств и фото- и киноматериалы, и вещественные доказательства вроде мыла, сваренного из трупов жертв концлагерей[726].

К тому моменту студия Кармена завершила работу над тремя документальными фильмами, запланированными к показу в Нюрнберге, и 13 января партийный отдел пропаганды утвердил их. Фильмы были смонтированы из киноматериалов, заснятых советскими операторами, и фрагментов немецкой кинохроники. Тридцатиминутный фильм об уничтожении немцами советской культуры рассказывал об артобстрелах дворцов и музеев в блокадном Ленинграде и о разграблении церквей в России и Украине. В сорокаминутном фильме о разрушении советских городов были кадры выжженных дотла кварталов Минска, Смоленска, Новгорода, Курска и других городов. Последний фильм длительностью 45 минут был посвящен зверствам, совершенным в отношении мирных жителей и военнопленных; в него входили кадры из Майданека и Аушвица, заснятые советскими операторами во время освобождения этих концлагерей Красной армией[727]. Все эти фильмы должны были показать в подкрепление доказательств, представляемых советской стороной обвинения.

Поздно ночью 13 января Сталин принял в Кремле Горшенина и Руденко для очередного разговора о выступлениях советских обвинителей. Их сопровождал нарком юстиции Николай Рычков (недавно включенный в комиссию Вышинского)[728]. Встреча продолжалась всего 10 минут – этого Сталину хватило, чтобы снова высказать недовольство советской вступительной речью.

После этой встречи Руденко и Горшенин переписали фрагмент речи, чтобы напрямую опротестовать заявления защиты о превентивной войне. Они добавили новый раздел, напомнив суду, что еще до нападения на СССР, «заранее», Гитлер и его клика разработали план вторжения, очертили территории, которые хотели захватить, и выработали методы их разграбления и истребления жителей. Теперь в речи подчеркивалось, что «подлинные документы гитлеровского правительства» полностью разоблачают «всю лживость и смехотворность» аргументов о «превентивном» характере нападения[729].

Руденко и Горшенин также переписали раздел о преступлениях против человечности, уделив больше внимания преступлениям немцев против религии в России и Украине, включая осквернение церквей, синагог и часовен. Сталин знал, что это произведет нужное впечатление на международной арене. Они добавили яркие детали, описав, как немецкие солдаты держали своих лошадей и собак между церковными скамьями, щеголяли в церковных ризах и изготовляли нары из икон[730]. Такой подход был рискованным – ведь и сами большевики в ходе антирелигиозной кампании 1920-х годов грабили церкви, синагоги и мечети и находили культовым зданиям новое применение. Но 1920-е годы казались далеким прошлым.

Пока советские обвинители в Москве заканчивали подготовку к своему выступлению, американцы и британцы начали подытоживать доказательства вины подсудимых второго ряда по Разделам I и II – и еще дальше раздвинули свои границы. 14 и 15 января британцы подытожили свои обвинения против адмиралов Карла Дёница и Эриха Редера. Британский помощник обвинителя Фредерик Элвин-Джонс перечислил доказательства участия Редера в нападениях на Норвегию и Советский Союз. Он зачитал отрывок из меморандума от 15 июня 1941 года (за шесть дней до вторжения в СССР), где Редер призывал немедленно уничтожить русские подводные лодки в Балтийском море. Затем Элвин-Джонс упомянул о военных преступлениях Редера на море – и тем самым вышел за границы Раздела III[731]. Советские представители тщательно подготовили свои обвинения против Редера (одного из двух нацистских руководителей, привезенных ими в Нюрнберг) после длительных допросов его в Москве. И снова их опередили.

С начала Нюрнбергского процесса прошло почти два месяца. Не считая кратких советских и французских выступлений на перекрестных допросах, до сих пор это было чисто англо-американское предприятие. Не этого ожидала советская сторона. Никто из членов советской делегации или комиссии Вышинского (и меньше всех сам Вышинский) не предвидел, что американцы и британцы будут выступать в суде столько времени или что Джексон зарезервирует за собой такую большую порцию обвинений. Советская сторона удачно воспользовалась добавочным временем, чтобы подготовить свои выступления, – но она месяцами занималась в основном тем, что реагировала на повестку, навязанную американцами. И вот наконец настала очередь французам представить свои обвинения в военных преступлениях и преступлениях против человечности. Советские представители снова должны были ждать, пока французы закончат, но уже не так напряженно. Они знали, что французы не создадут таких проблем, как американцы и британцы.

Утром 17 января французский главный обвинитель Франсуа де Ментон взошел на трибуну, чтобы произнести свою вступительную речь, посвященную нацистским военным преступлениям и преступлениям против человечности в Западной Европе. Де Ментон, в прошлом один из руководителей французского Сопротивления и близкий друг Шарля де Голля, был хорошо известен как ярый антифашист. Он возглавлял Commission d’Épuration (комиссию по чистке), которая занималась преследованием коллаборационистов в освобожденной Франции, и лично курировал процессы над Филиппом Петэном и другими руководителями режима Виши, сотрудничавшими с нацистами при депортациях и убийствах евреев во время оккупации Франции[732].

Де Ментон говорил четыре с половиной часа. Он рассказал, как нацисты опустошили Францию и остальные страны Европы, и призвал к правосудию – тщательно обойдя щекотливую тему французского коллаборационизма. Чтобы общество двигалось вперед, руководителей нацистской Германии нужно признать виновными и наказать за «смерть миллионов людей и разорение множества народов», заявил он. Принципиально важно, чтобы Трибунал осудил и нацистскую «агрессивную войну», и аморальные деяния, совершенные Германией в ходе войны. Он призвал Трибунал вписать приговор «в историю международного права как решающий документ»[733].

Речь де Ментона отличалась от других вступительных речей тем, что он задержался на вопросе коллективной вины, которого избегали и Джексон, и Шоукросс. Он объявил, что приговор Трибунала будет иметь принципиальное значение для перевоспитания немецкого народа, который много лет «отравляли нацизмом» и его расовой мифологией. «Первое осуждение нацистской Германии вашим Высоким Трибуналом будет первым уроком для этих людей и станет лучшей отправной точкой для переоценки ценностей»[734]. Де Ментон по собственному опыту во Франции знал, что денацификация будет долгим и трудным делом и потребует бескомпромиссной борьбы с наследием прошлого. Эта речь стала его прощанием с Нюрнбергом: на другой день он выехал во Францию, чтобы активнее участвовать во внутренней политике в качестве депутата французского Национального собрания. В качестве главы французского обвинения его заместил Огюст Шампетье де Риб (тоже бывший участник французского Сопротивления).

Пока де Ментон призывал к перевоспитанию всего немецкого народа, как минимум одного из американских обвинителей все сильнее беспокоила идея коллективной вины и ее потенциальное влияние на будущее Европы. 23 января помощник главного обвинителя Роберт Кемпнер (глава группы по контрдоказательствам американского обвинения и сам беженец из Германии) сказал Джексону, что суд над такими нацистскими организациями, как СС, гестапо и СА, стал острой политической темой в Европе – и особенно в Германии. Он отметил, что в каждой семье в Германии, вероятно, был «хотя бы один член СС или СА»; если кормильца арестуют как военного преступника, вся семья окажется в нищете. Кемпнер добавил, что в США существует оппозиция суду над фашистскими организациями. Антисоветские газеты осуждали такой подход как «тоталитарную технологию» и предупреждали: после объявления указанных организаций виновными последуют массовые депортации немцев в Советский Союз на принудительные работы[735].

Конечно, именно американская, а не советская сторона требовала – и даже настаивала, – что бороться со всеохватной нацистской преступностью необходимо посредством суда над организациями в Нюрнберге. Джексон, Сэмюэл Розенман, Мюррей Бернайс и другие считали, что суд над организациями – лучший способ раскинуть широкую сеть виновности, не осуждая автоматически весь немецкий народ. Более того, СССР в деле принудительного набора рабочей силы не зависел от нюрнбергских приговоров и не дожидался их. Несколько месяцев назад на Потсдамской конференции Сталин, Трумэн и Эттли договорились, что каждая страна будет взимать репарации со своей собственной оккупационной зоны в Германии. Советские власти депортировали немецких военных преступников из своей оккупационной зоны для принудительного труда в СССР еще до Потсдама – и были готовы продолжать эту практику независимо от исхода суда над организациями. Конечно, Джексон все это знал, но также понимал и то, что эти газеты отражают довольно распространенное отношение и к Советскому Союзу, и к МВТ вообще.

В течение нескольких месяцев Джексон получал сообщения, обвиняющие СССР в совершении военных преступлений и преступлений против мира. Он давно опасался, что участие Советского Союза в судебных процессах может поставить под угрозу легитимность Трибунала. Начался третий месяц процесса, и все это казалось возможным. 21 января Люциус Клэй, заместитель главы американской военной администрации Германии, написал Джексону о слухах из Польши, что советская сторона совершила массовое убийство в Катыни. Клэй отметил, что поляки не хотят углубляться в этот вопрос, чтобы не создать проблему в отношениях с Советским Союзом, который оккупировал их страну[736]. Джексон понял, что прорыв на публику информации о Катыни лишь вопрос времени.

Через несколько дней Кемпнер еще более усугубил тревоги Джексона, сообщив, что защита собирается использовать доказательства советских планов вторжения в Польшу, чтобы ослабить обвинение. Кемпнер переслал записку «антисоветского немецкого политика» Арнольда Рехберга, отправленную им в редакцию «Ди нойе цайтунг». Там содержались подробности о секретном протоколе к советско-германскому Пакту о ненападении, сообщенные со слов Фрица Заутера (адвоката Риббентропа, только что им уволенного). Рехберг в этой записке заявлял, что Гитлер не хотел начинать войну, но «красные вожди» уговорили его, предложив разделить Польшу. Кемпнер подсказал Джексону, что защита Риббентропа, вероятно, будет подчеркивать важность этих секретных протоколов, согласно которым «Германия и Россия поделили между собой сферы влияния на востоке Европы»[737]. Известия Кемпнера не особенно удивили Джексона, который и так ожидал «политических атак» защиты на Францию, Британию и СССР в связи с обвинениями в «агрессивной войне». Но все равно перед ним встали трудные вопросы. Как реагировать, когда защита попытается привлечь внимание к секретным протоколам и советскому вторжению в Польшу в публичном суде? Будет ли защита советских секретов в интересах Соединенных Штатов?

К тому времени Руденко был глубоко посвящен в тайную историю советско-германского сотрудничества. Но в данный момент он непосредственно занимался тем, что Сталин назвал величайшей угрозой со стороны защиты: утверждением, будто операция «Барбаросса» была превентивной. Руденко вернулся в Нюрнберг как раз перед речью де Ментона; с собой он привез новые доказательства советского обвинения и приказ напрямую выступать против любых аргументов защиты о превентивной войне. Он поручил советским переводчикам заняться переводом новых доказательств на немецкий для подачи в Трибунал и выделил им в помощь сотрудников госбезопасности и Чрезвычайной государственной комиссии[738]. Переводчикам требовалась дополнительная помощь, поскольку НКВД и Смерш продолжали присылать свидетельские показания и новооткрытые документы, относящиеся ко всем четырем разделам Обвинительного заключения[739].

Пока Джексон размышлял над проблемой советских военных преступлений, а Руденко готовился к выступлению в суде, французы продолжали выдвигать свои обвинения. Речи французов, в том числе речь помощника главного обвинителя Жака Герцога от 18 и 19 января о принудительном наборе рабочей силы во Франции, произвели сильное впечатление на американцев и британцев. Тейлор позже отмечал, что «одни только статистические данные», приведенные Герцогом, «потрясали воображение». Герцог привел доказательства того, что больше 3 миллионов граждан Франции, Бельгии и Голландии принудительно работали на немецкую военную промышленность[740]. Максуэлл-Файф был приятно удивлен компетентностью французских обвинителей после ранее пережитого кризиса с переводом документов. «Французы выступают со своим обвинением гораздо лучше, чем все ожидали, – писал он родным после речи Герцога. – Если бы мы только сладили с Защитой, мы ощутили бы, что конец не то чтобы близко, но в пределах досягаемости»[741]. Конечно, впереди было еще очень и очень многое – в том числе все выступления советских обвинителей. Теперь ожидали, что они начнутся где-то в феврале.

21 января французские помощники главного обвинителя Шарль Жертоффер и Анри Дельпеш начали новую неделю процесса с рассказа об организованном грабеже оккупированной немцами Западной Европы. Жертоффер смотрел прямо на подсудимых, бросая обвинения в том, что нацистская грабительская политика привела к смерти сотен тысяч французских граждан и «повредила здоровью будущих поколений нации»[742]. Советские обвинители лишь бегло интересовались этими выступлениями. В отличие от американцев и британцев французы не представляли материалов, касающихся Советского Союза и Восточной Европы. Это была желанная передышка.

Но в середине недели французы уступили очередь американцам и британцам, которые еще не закончили подытоживать свои обвинения против отдельных подсудимых по Разделам I и II. Теперь они переключили внимание на последних трех человек на скамье подсудимых: Франца фон Папена, Константина фон Нейрата и Ханса Фриче. Американский помощник главного обвинителя Дрексел Шпрехер назвал Фриче – бывшего главу отдела радио в геббельсовском Министерстве народного просвещения и пропаганды – заговорщиком, который обелял преступления нацистов в глазах немецкого народа. Фриче оправдал вторжение в Советский Союз как превентивную операцию с целью отражения грозившей советской атаки. Он также разжигал ненависть, постоянно изображая советских людей «недочеловеками», стремящимися истребить немецкий народ. Шпрехер утверждал, что подобное подстрекательство создало фундамент для нацистской истребительной политики на Востоке[743]. Из немецких бюрократов, взятых в плен советской армией, Фриче имел самый высокий ранг, и советские обвинители планировали задокументировать его роль в подстрекательстве к совершению военных преступлений в Советском Союзе и Восточной Европе[744]. А теперь они смотрели, как это делает Шпрехер.

Французы подытожили свои обвинения 24 января, когда заместитель главного обвинителя Шарль Дюбост выступил с речью о немецких зверствах в оккупированной Западной Европе. Дюбост был серьезным и учтивым человеком. Американцы его сильно не любили; Тейлор ругал за «напряженность и отсутствие чувства юмора», а Джексон считал коммунистом[745]. С другой стороны, Максуэлл-Файф уважал его скромный героизм и писал, что «о его доблести в Сопротивлении рассказывали такое, что писатель бульварных романов побледнел бы от зависти»[746]. Советские представители тоже питали к нему уважение.

До того момента французские обвинители выглядели эмоционально отстраненными[747]. Но вскоре ситуация изменилась. Дюбост вполне понимал силу свидетельских показаний. На следующий день он вызвал Мориса Лампа, первого из семи французских свидетелей с показаниями о депортациях и концлагерях. Ламп, выживший узник Маутхаузена, описал, по его словам, «длинную цепь страданий и пыток», останавливаясь на тех эпизодах жизни в лагере, которые глубже всего отпечатались в его памяти. Он подробно рассказал о жестоких убийствах заключенных, которых выбрасывали наружу, когда бараки переполнялись: охранники раздевали их догола, обливали водой и выставляли на мороз. Тех, кто доживал до рассвета, «приканчивали ударом топора». Ламп также пересказал услышанные от других узников и эсэсовцев истории о первых советских военнопленных в Маутхаузене. Он вспоминал, что во время строительства лагерного лазарета убили около 4 тысяч советских солдат. По его словам, «воспоминание об этих убийствах настолько живо осталось в памяти», что лазарет стали называть «русским лагерем», и даже эсэсовцы называли его этим именем[748].

Когда Дюбост закончил допрос Лампа, Руденко обратился к этому свидетелю и попросил еще подробностей об убитых советских солдатах. Ламп предположил, что солдат убили, потому что они были слишком слабы и истощены для исполнения той безжалостно тяжелой работы, которую от них требовали. Некоторых убили сразу же; других эсэсовцы согнали в кучу возле проволочной ограды на краю лагеря, и там их расстреляли охранники с башен. Ламп объяснил, что, «как общее правило», в Маутхаузене убивали всех советских офицеров, комиссаров и коммунистов. Если некоторые из них выжили в лагере, то лишь потому, что в СС не знали их биографий[749]. Показания Лампа глубоко впечатлили советскую делегацию. Юрист Аркадий Полторак, писавший о процессе десятилетия спустя, все еще видел перед собой его «изможденное лицо и полный муки взгляд». Он вспоминал ужасающий рассказ Лампа о том, как узников били, забивали камнями и доводили до смерти непосильной работой в каменоломне Маутхаузена[750]. Выживший француз вроде Лампа, в отличие от американцев, мог служить полноценным свидетелем страданий советских людей, потому что сам вынес ту же меру страдания. В каком-то смысле он был одним из них.

В понедельник 28 января Дюбост вызвал еще четырех свидетелей. Первой была Мари-Клод Вайян-Кутюрье, участница Сопротивления и член Французской коммунистической партии, проведшая три года в Аушвице. Вайян-Кутюрье поразила советских представителей до глубины души. Она подошла к свидетельскому месту в синем английском костюме, с высоко поднятой головой и расправленными плечами, излучая спокойное достоинство. Она рассказала суду, что в Аушвице работала в пошивочной мастерской близ железнодорожной станции и видела, как солдаты распломбировали вагоны и выгоняли оттуда тысячи человек. Она вспоминала, как поезда встречал «оркестр из молодых красивых заключенных, одетых в белые блузки и синие матросские юбки», играя «веселые арии из оперетты „Веселая вдова“». Охранники обычно говорили новоприбывшим, что это трудовой лагерь, при помощи хитрой уловки поддерживали порядок, а сами направляли стариков, детей и матерей в баню – на смерть[751]. Вишневский в статье для «Правды» об этой французской свидетельнице восхвалял Вайян-Кутюрье за то, как «точно, ясно и просто» она давала показания. Пока она говорила, в зале суда стояла «мертвая тишина»[752].

Остаток дня французские свидетели продолжали описывать свое пребывание в Маутхаузене и Бухенвальде, и в зале суда сохранялась гнетущая атмосфера. Советские корреспонденты особенно заинтересовались показаниями другого коммуниста, Франсуа Буа – фоторепортера, который бежал из своей родной Испании после поражения республиканцев в испанской гражданской войне. После вторжения немцев во Францию Буа отправили в Маутхаузен. Благодаря своему фотографическому мастерству он выжил и сумел собрать данные об условиях в лагере. Эсэсовское начальство лагеря поручило ему работу в фотолаборатории. Он снимал товарищей по заключению, а также приезжих нацистских руководителей и сцены повседневной жизни. Втайне он скопировал более 2 тысяч фотографий и сумел вынести из лагеря сотни из них. Дюбост вывел некоторые из них проектором на экран и попросил Буа объяснить судьям, что они видят. Буа описал лагерную каменоломню, где работали и умирали заключенные, публичные издевательства над ними, пытки и убийства. Он также рассказал о праздновании дня рождения начальника лагеря и о визитах Кальтенбруннера и Гиммлера[753].

На следующее утро Руденко получил возможность допросить Буа и задал ему вопрос об убийствах советских военнопленных в Маутхаузене. Буа рассказал, как в ноябре 1941 года прибыли около 7 тысяч русских военнопленных. Первоначально русским «не дали никакой работы, но почти ничего не давали есть. Через несколько недель они были совершенно без сил, и тогда к ним стали применять систему истребления. Их заставляли работать в самых ужасных условиях, избивали, били палками, над ними издевались». Через три месяца остались в живых только тридцать солдат[754].

Вишневский описал диалог между Руденко и Буа для советских читателей. Буа сказал, что сохранил фотографию этих тридцати выживших русских. Когда Руденко попросил показать эту фотографию, суду представили ее копию. Вишневский написал, как «шеи подсудимых», включая Геринга, «вытягиваются», чтобы разглядеть эту фотографию. Затем он описал изображение: «На снегу, совершенно донага раздетые, стоят тридцать красноармейцев. Они неописуемо худы». Солдаты на фото выстроены на жестоком морозе, босые в снегу, в ожидании переклички. Они знают, что их ждет неминуемая смерть, но с вызовом смотрят в камеру, и в их глазах «еще горит огонь». Вишневский подчеркнул: «Ни один из них не выказывает ни тени покорности, униженности»[755]. Смысл был ясен: советский народ перенес немыслимые страдания, но не согнул шеи.

Когда Буа закончил давать показания, Дюбост вызвал норвежского юриста Ханса Каппелена. Каппелен был заключен в тюрьму гестапо в Норвегии и затем прошел через несколько концлагерей в Германии, в том числе Гросс-Розен. Вишневский рассказал советским читателям, как этот «бледный норвежец» словно в трансе проковылял к свидетельскому месту и шепотом рассказал о перенесенных им пытках в руках гестапо. Каппелен рассказал суду, как гестаповцы регулярно избивали его до потери сознания. Он описал, как один агент гестапо на допросе снял с него скальп, вырвав «с кровью и кусками кожи волосы на голове». Вишневский рассказал, как все в зале невольно взглянули на «странно побелевший обнаженный череп» Каппелена и увидели, «как под тонкой-тонкой кожей пульсируют сосуды». По его словам, когда Каппелен закончил речь, зал застыл в неестественной тишине. «Перед лицом трагедии люди сжимались и затихали»[756].

Показания французских свидетелей произвели глубокое впечатление, хотя некоторые наблюдатели посчитали их излишними. Британский судья Норман Биркетт записал в своем дневнике, что французские свидетели изобразили «страшнейшую и убедительную картину полного кошмара и бесчеловечности в концлагерях». Но все же он полагал, что суд не нуждается в таких подробностях[757]. Напротив, советские представители сочли показания французских свидетелей важнейшей частью всего процесса, представленной до сих пор, и высоко оценили именно их эмоциональный резонанс. После французских показаний советские руководители свежим взглядом изучили собственный список утвержденных свидетелей и особо выделили жертв нацистских военных преступлений и преступлений против человечности – тех, кто мог придать смысл цифрам, рассказав о своих личных страданиях.

Вишневский со своей стороны делал все возможное, чтобы погубить бывших нацистских руководителей. 1 февраля в «Правде» вышла его статья о французских свидетелях как часть общего замысла – полностью ознакомить советский народ со злодеяниями «фашистских зверей». В тот же день Вишневский послал Руденко письмо с рекомендациями относительно будущих советских выступлений. В Нюрнберге Вишневский играл много ролей: маститый корреспондент советской прессы, информатор для Москвы и консультант советского обвинения. Некоторые представители американских властей заметили, что Вишневский что-то вынюхивает, и заключили, что он работает на Смерш или НКВД[758]. Все было не так просто. В середине 1930-х годов, в разгар сталинского террора, Вишневский, несомненно, доносил НКВД на многих своих коллег, отчасти из лояльности, а отчасти для спасения собственной шкуры[759]. Но в Нюрнберге многие его предложения по улучшению работы советской делегации шли вразрез с пожеланиями НКВД. Например, НКВД дорожил секретностью, а Вишневский побуждал советских обвинителей и корреспондентов брать пример с их западных коллег – свободнее делиться доказательствами и другими материалами с международной прессой[760].

Вишневский считал, что Советскому Союзу есть чему поучиться у других делегаций. Он писал Руденко, что американские, британские и французские обвинители правильно делают, что передают документы в прессу – и даже иногда запускают в оборот доказательства, не представленные в публичный суд. Он указывал на то, что западные газеты перепечатывают документы, причиняющие ущерб нацизму и помогающие обвинителям. А советское обвинение гораздо менее открыто для прессы, и Вишневский выделил это заглавными буквами: «В ОСНОВЕ НАШИ РАБОТНИКИ ЮРИСТЫ ПРИВЫКЛИ ВЕСЬ ИМЕЮЩИЙСЯ У НИХ МАТЕРИАЛ ПО ТРАДИЦИИ ДЕРЖАТЬ ПОД КЛЮЧОМ И ЗАСЕКРЕЧЕННЫМ»[761]. Эта традиция была, конечно, неотъемлемой частью сталинской системы, которая дорожила централизацией и секретностью и зажимала личную инициативу.

Ил. 27. Роман Руденко беседует с Всеволодом Вишневским и другими советскими корреспондентами в перерыве судебного заседания. 1946 год. Слева направо: Роман Руденко, Порфирий Крылов, Николай Соколов, Семен Кирсанов, Михаил Куприянов, Всеволод Вишневский. Источник: РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Д. 4762. Л. 1. Фотограф: Виктор Тёмин

Вишневский вспоминал, что незадолго до того попросил советского переводчика с французского дать ему тексты показаний Вайян-Кутюрье и Каппелена для публикации в советском литературном журнале «Знамя». По его словам, это были «потрясающие документы» и он рассчитывал поскорее познакомить с ними советских людей. Молодой советский переводчик с энтузиазмом взялся за работу, но затем «в довольно резкой форме он был остановлен своим начальником». Вишневский предупредил: если советская делегация не сменит стратегию во время обвинительных выступлений, то международный пресс-корпус столкнется с гигантскими сложностями, а это отрицательно скажется на освещении советских обвинений. По сути, он просил советскую юридическую команду избавиться от бремени сталинской традиции[762].

Вишневский также заметил, что западные делегации применяют множество приемов при работе с общественностью – пресс-конференции, неформальные беседы и ужины, – чтобы обеспечить позитивное освещение в международной прессе. Он рекомендовал Руденко, чтобы советская делегация поступала так же. Благодаря этому советские обвинители смогут предварительно знакомить корреспондентов со своими речами, письменными показаниями и фильмами. Он рекомендовал советской делегации проводить в пресс-лагере ежедневные брифинги на английском и французском. Кроме того, делегация могла бы неформально принимать представителей прессы, чтобы общаться с ними, по выражению Вишневского, в более «живой непринужденной форме». Подобные мероприятия, кроме того, позволили бы советским представителям манипулировать реакциями иностранных корреспондентов. Он считал, что советской стороне необходимо заранее выдавать пресс-корпусу сокращенные изложения своих речей. По словам Вишневского, так делают американцы, французы и британцы, «и если мы это не сумеем обеспечить, мы этим себе повредим». Он просил Руденко помнить, что главная цель Нюрнбергского процесса – повлиять на международное общественное мнение[763].

Не все в Нюрнберге смотрели так благодушно, как Вишневский, на отношения между обвинением и прессой – и на публичное обращение документов до представления их суду. На организационном совещании Трибунала 5 февраля все главные обвинители, включая Руденко, подняли тревогу из-за того, что много документов для служебного пользования утекло в международную прессу. Месяцем ранее Джексон разослал своим сотрудникам письменную инструкцию, запрещающую свидетелям и подсудимым давать интервью прессе. Фактически никто не пытался проводить в жизнь этот запрет или пресекать утечки информации в прессу от других членов американской делегации. Все знали, что подчиненные полковника Бертона Эндрюса в нюрнбергской тюрьме стабильно снабжают западных журналистов рассказами о подсудимых[764].

Подходило время для советских речей, и Руденко приказал своим помощникам вести строгий учет всех доказательных материалов. Он и Горшенин в последние недели добавили к советскому обвинению новые и сенсационные документы и не собирались делиться ими раньше времени. Среди этих документов был так называемый меморандум Бормана, излагавший гитлеровские планы использовать славянские народы для рабского труда после войны, чтобы восполнить потери немецкого населения[765]. Из ознакомительного экземпляра вступительной речи Руденко Джексон узнал, что советская сторона нашла в Германии архив Бормана. Он попросил у Руденко разрешения взглянуть на эти бумаги, где, как он подозревал, есть «множество документов», относящихся к американскому обвинению[766]. Руденко проигнорировал эту просьбу, точно так же как Джексон ранее игнорировал многочисленные просьбы советских обвинителей.

Французы только начали подытоживать свои обвинения, а в Нюрнберге уже раскручивались новые интриги. Прошел слух, что гипотетическое «фашистское подполье» Германии – о котором много рассуждали – планирует нападение на нюрнбергскую тюрьму. В понедельник 4 февраля на крышах Дворца юстиции и нюрнбергской тюрьмы, а также внутри здания суда появились американские охранники с пулеметами, а американские войска заблокировали дороги, ведшие в город. Пока французский заместитель главного обвинителя Эдгар Фор предъявлял свидетельства о нацистской расовой политике в Западной Европе, члены советской делегации собирали сведения о предполагаемом заговоре. Тем вечером Вишневский доложил в Москву: американская контрразведка обнаружила в районе Нюрнберга тайник со взрывчатыми веществами и заключила, что группа бывших эсэсовцев сговорилась освободить нацистских вождей[767].

Затем на той же неделе французы представили информацию о расхищении произведений искусства в оккупированной Западной Европе, а разговоры об угрозе нападения на Дворец юстиции не прекращались. Вишневский сообщил главному редактору «Правды» Петру Поспелову, что в одной местной газете опубликовали иную версию истории о заговоре: согласно ей, какая-то группа антифашистов планировала совершить нападение с целью убийства подсудимых[768]. Вскоре американские власти объявили, что все это было ложной тревогой: они пришли к выводу, что куча динамита, обнаруженная в районе Нюрнберга, осталась со времен войны[769]. Советские представители не знали, что и думать. Кармен решил, что, возможно, существовала реальная угроза нападения. Он также счел одной из причин переполоха то, что назвал «любовью американцев к сенсациям»[770]. Маленькая побочная драма как нельзя лучше взвинтила общее настроение перед выступлением советских обвинителей.

Тем временем в Москве Сталин и комиссия Политбюро занимались последними приготовлениями к советским речам. Самое главное: Сталин дал добро на предложение Горшенина и Круглова привезти в Нюрнберг генералов Паулюса и Бушенхагена для личной дачи показаний. Советские руководители видели, что американцы укрепили свои позиции и захватили внимание публики, неожиданно выставив свидетелями бывших нацистов, и решили поступить так же. Руденко, пока был в Москве, допросил этих пленников и согласился с мнением НКВД, что они готовы дать «необходимые показания» о нацистском заговоре с целью ведения агрессивной войны. НКВД должен был курировать их перевозку в Германию[771].

Сталин также провел кадровые перестановки в комиссии Вышинского. Ею по-прежнему руководили Вышинский и Горшенин, а третьей фигурой после них стал заместитель прокурора СССР Григорий Сафонов (с богатым опытом службы в советских военных судах). Дипломат и профессиональный пропагандист Михаил Харламов сменил Льва Кузьмина в роли посредника между комиссией и пресс-корпусом. Маньковского вывели из комиссии (после того как он пытался добиться командировки в Нюрнберг для своей дочери, московской юристки) – и Трайнин, таким образом, остался единственным в Нюрнберге советским экспертом по международному праву[772].

В четверг 7 февраля французы закончили свои выступления. За ними выступил британский помощник главного обвинителя Мервин Гриффит-Джонс, подытоживший обвинения против Гесса (которого теперь представлял Альфред Зайдль, адвокат Франка) по Разделам I и II. Гриффит-Джонс посвятил выступление знаменитому полету Гесса в Шотландию и его заявлениям, что это была миротворческая миссия для снижения вероятности войны. Гриффит-Джонс предъявил доказательства того, что Гесс предложил сепаратный мир не из сострадания к будущим жертвам, а с той целью, чтобы Германия могла сконцентрировать войска против России. Он напомнил суду об изобильных доказательствах того, что подсудимые строили планы вторжения в Советский Союз уже в ноябре 1940 года. Гесс как заместитель Гитлера не мог оставаться в неведении об этих планах[773]. Руденко тоже собирался поднять тему немецкого вероломства во вступительной речи советского обвинения, назначенной на следующее утро.

Наконец настал долгожданный момент: советские обвинители должны были появиться на сцене в главной роли. В ожидании, когда французы закончат, Вишневский засыпал Поспелова телеграммами, где предсказывал, что советские выступления будут «безусловно важными, интересными и боевыми». Незадолго до того советская и американская делегации приватно посмотрели фильм о нацистских зверствах, смонтированный студией Кармена в Москве, и Вишневский написал Поспелову, что более убедительных свидетельств нацистских преступлений до сего дня еще не было. Затем он сообщил, что встречался с ключевыми сотрудниками советской делегации и несколько продвинулся на фронте пропаганды. Советские журналисты занимались организацией пресс-бюро; советские юристы согласились проводить пресс-конференции (но не делиться документами до предъявления в суде); а Руденко пообещал держать советскую прессу полностью в курсе работы советского обвинения[774].

Весь предыдущий месяц альянс между странами-обвинителями в Нюрнберге продолжал распадаться. На смену ему шел нарастающий раскол между Британией и США, с одной стороны, и Францией и СССР – с другой. Но это было еще не все. Советские представители научились у западных держав результативно действовать на международной арене и провели важные коррекции курса. Советские обвинители наблюдали, как западные обвинители представляют свои обвинения, и видели, какого рода документы, визуальные материалы и свидетельские показания производят самое сильное впечатление в суде. Их особенно впечатлили показания французских свидетелей – показания, заставившие Риббентропа, Шахта, Папена и Дёница снять наушники и отвернуться[775]. Советские корреспонденты со своей стороны сообщали все детали процесса советскому народу и в то же время изучали методы работы западного пресс-корпуса и американские техники связей с общественностью. Руденко тем временем был ознакомлен в Москве с принципиально важной политической информацией и полностью усвоил сложную историю советско-германских отношений. Он был теперь наконец готов к роли обличителя нацистских вождей в зале суда в Нюрнберге.

Утром пятницы 8 февраля Дворец юстиции наполнился толпой. Галерея для посетителей была набита до отказа, места для прессы переполнены; не хватало места даже за столами обвинителей. Кармен с удовлетворением отмечал, что публика так набивалась в зал только «в дни особых сенсаций»[776]. Тейлор тоже упомянул это многолюдное оживление. Он знал, что все задаются одними и теми же вопросами: «Что Советы скажут о германо-советском Пакте о ненападении 1939 года? Будут ли говорить о советско-германском разделе Польши? Как насчет советского вторжения в Финляндию?» Советские представители наконец вышли на сцену в главной роли, и никто не знал, чего от них ожидать. Даже подсудимые обратили внимание на возбужденную атмосферу в зале суда. Геринг сказал американскому тюремному психологу Густаву Гилберту, что толпа собралась «посмотреть шоу»[777].

Но было непонятно, какого рода «шоу». Явно не очень большой политический спектакль, вопреки тому, как его представляли себе Сталин и Вышинский: у подсудимых были умелые адвокаты, и они не стали бы покорно зачитывать заготовленные сценарии. Но и не второстепенный эпизод, на что надеялись американцы. Советский Союз был опустошен войной. Советский народ претерпел неизмеримые страдания. Для него настал момент коллективного катарсиса и расплаты. Советские представители не сразу определились с тем, как им результативно выступить на международной арене, но теперь они наконец составили свой план: расширили свою часть дела, включив все четыре раздела обвинений против нацистов; добавили новые доказательства для большей убедительности; привлекли ряд свидетелей, способных опровергнуть заявления защиты о превентивной войне и красноречиво, эмоционально рассказать об ужасах немецкой оккупации. Они собирались напомнить миру о героизме и жертвах советского народа. Одним словом, рассказать свою собственную историю.

Роман Руденко взошел на трибуну в полной военной форме, и по залу суда разнеслась русская речь. Руденко воспользовался случаем указать на историческое значение момента. Он описал МВТ как новый институт международного права, который взял давно утвердившиеся принципы, такие как уголовная ответственность за агрессивную войну, и кодифицировал их как закон. Затем Руденко напомнил всем, почему они здесь собрались. Подсудимые захватили государственную власть в Германии и превратили ее в орудие позорных преступлений. Они «годами отравляли разум и совесть целого поколения немцев». Они развязали нелегитимные войны и принесли ужасающие страдания «свободолюбивым нациям» Европы. И вот настал час расплаты, – объявил Руденко[778]. Сталин выбрал Руденко на эту роль за ораторские способности – и теперь тот владел залом. Полевому «невольно подумалось, что на трибуне, вознесенной над скамьей подсудимых, сам советский народ – могучий и великий народ»[779].

В отрывистых выражениях Руденко рассказал, как подсудимые организовали преступный заговор и развязали войну с целью империалистической экспансии. Он подчеркнул, что все агрессивные действия Германии с 1938 по 1941 год вели к «разбойничьему походу» против Советского Союза, который Гитлер всегда рассматривал как жизненное пространство и источник продовольствия для Германии. Руденко старательно обошел тему Пакта о ненападении, упомянув только, что Гитлера этот документ «ни в коей мере не останавливал». Главное, Руденко отверг довод защиты о превентивной войне, объявив, что оригинальные документы германского правительства и Верховного командования, которые представит советская сторона, ясно показывают абсурдность подобных заявлений. «Как бы ни рядился фашистский волк в овечью шкуру, ему не спрятать свои клыки»[780].

Ил. 28. Роман Руденко выступает перед Трибуналом. 1946 год. Источник: Американский национальный музей Холокоста. Предоставлено Робертом Кемпнером. Фотограф: Чарльз Александр

Перейдя к военным преступлениям и преступлениям против человечности, Руденко рассказал, как подсудимые превратили войну в Восточной Европе и Советском Союзе в «систему военизированного бандитизма». Он описал уничтожение сел, пытки военнопленных и массовые убийства мужчин, женщин и детей. Он рассказал о целенаправленном разрушении памятников культуры, школ, больниц, научных учреждений и церквей. «Наряду с варварским разрушением и разграблением сел и городов и памятников национальной культуры гитлеровцы издевались и над религиозными чувствами верующей части советского населения». В одном монастыре советские войска обнаружили «наваленные штабелями раздетые трупы замученных пленных красноармейцев». Руденко изобразил леденящую картину ужасов концлагерей, назвав Дахау и Бухенвальд «бледными прообразами» Майданека и других лагерей смерти, учрежденных нацистами на оккупированном Востоке[781].

Глядя на подсудимых, Руденко призвал каждого к ответу за его роль в этих преступлениях. Розенберг руководил «режимом тирании и террора» на Востоке. Геринг декларировал намерение «грабить и грабить именно эффективно». Кейтель предписывал «массовое уничтожение, широкое применение к советским людям смертных казней»[782]. Полевой наблюдал, как подсудимые реагируют на обвинения. Геринг сердито снял наушники, а затем снова надел и постоянно настраивал. Розенберг, владевший русским, снял наушники и наклонил голову, прислушиваясь. Кейтель оттягивал ворот мундира, «будто петля уже сжимала его шею»[783]. Руденко напомнил суду, что во вступительной речи невозможно охватить все способы, какими подсудимые терроризировали Европу. Он пообещал полнее оценить их преступления в течение следующих недель и закончил речь призывом от имени миллионов невинных жертв: «Пусть же свершится правосудие!»[784]

Тот день в суде завершил Юрий Покровский первым советским выступлением о нацистском заговоре и преступлениях против мира – об обвинениях из Разделов I и II, которые американцы и британцы, как им казалось, полностью осветили несколькими неделями раньше. Покровский начал с яркого описания того, как Германия «убаюкала» другие нации пактами о ненападении, а сама ожидала подходящего момента для удара. Когда Покровский попытался предъявить новооткрытые документы МИД Германии о вторжении в Чехословакию, доставленные Красной армией из Берлина, последовал бурный спор: приемлемы ли они по существу. Советская сторона представила Трибуналу только фотокопии этих документов. Когда судья Лоуренс потребовал оригиналы, Покровский объяснил, что некоторые из документов находятся в Москве. Лоуренс настаивал: Трибунал должен иметь оригиналы для уверенности, что он изучает «действительно подлинные доказательства». Покровский воспринял это как оскорбление. Он настаивал, что советское обвинение следует прецеденту – ранее американские обвинители предъявляли фотокопии, не встречая возражений[785]. Это двойные стандарты?

Трибунал объявил перерыв на обсуждение этого вопроса, и, когда судьи вновь собрались, они признали, что Покровский прав. Трибунал действительно принимал фотокопии от других стран-обвинителей. Теперь судьи на ходу выработали правило: по возможности Трибуналу всегда следует представлять оригиналы документов. Если это окажется «невозможным» или «крайне неудобным», Трибунал примет фотокопии. Но к каждой фотокопии должен прилагаться сертификат, удостоверяющий, что копия точна, а оригинальный документ аутентичен. Трибунал примет советские фотокопии с условием, что сертификаты придут впоследствии[786].

Покровский закончил выступление, но советская сторона взяла на заметку этот казус. Советские обвинители хорошо знали, что у некоторых из их документов не было необходимых сертификатов. Более того, внезапная озабоченность Лоуренса происхождением предъявленных документов означала, что Трибунал, возможно, сомневается в аутентичности некоторых советских доказательных материалов.

Следующим утром, в субботу, Покровский перешел к эпизоду с нападением Германии на Польшу – и снова подчеркнул вероломство нацистов. Он показал, что немецкие руководители выпускали клятвенные прокламации о дружбе с Польшей, а сами тайно готовились к войне[787]. Здесь советские обвинители ступали на особенно зыбкую почву, потому что все понимали, что толчок ко вторжению нацистов подал советско-германский Пакт о ненападении. Более того, советские войска вторглись в Польшу с востока через две недели после того, как нацисты вторглись в нее с запада, под предлогом защиты местных украинских и белорусских меньшинств. Тем не менее выступление Покровского обошлось без скандалов.

Начало советских выступлений стало праздником для всех делегаций в Нюрнберге, потому что оно означало, что процесс близится к концу. Вечером 9 февраля американский комендант нюрнбергской тюрьмы Эндрюс устроил ужин в честь советской делегации. Советские судьи Никитченко и Волчков присутствовали и слушали исполнение малоизвестной оперы Джузеппе Верди «Un Ballo in Maschera» о заговоре против короля Швеции в XVIII веке[788]. Участники вечеринки пили, танцевали и общались по-дружески – а именно на такое панибратство хмурили брови советские руководители в Москве.

Тем же вечером в Советском Союзе, в московском Большом театре, Сталин произнес свою первую послевоенную публичную речь в ознаменование победы над фашизмом. Он говорил о мире, полном угроз; он объявил, что Советскому Союзу необходимо укрепляться в экономическом и оборонном отношении. Эта речь служила напоминанием советскому народу, что жертвы все еще требуются. Американские и британские дипломаты, в том числе Джордж Ф. Кеннан, американский поверенный в делах в Москве, интерпретировали ее как боевой клич, «обращенный к разделенному миру». Американские эксперты по России предупреждали об угрозах со стороны советского тоталитаризма и экспансионизма и сомневались, что мир сохранится в будущем[789].

Советские обвинители были готовы продолжить свои выступления с утра понедельника – в запасе у них имелся сюрприз. В середине субботы Руденко в частном порядке известил судей, что советское обвинение планирует вызвать двух свидетелей для дачи показаний о немецких преступлениях против мира: фельдмаршала Фридриха Паулюса и генерала Эриха Бушенхагена[790]. Паулюс, автор плана «Барбаросса», был немецким офицером самого высокого ранга среди находившихся в советском плену. Он командовал немецкой 6-й армией под Сталинградом и сдался Красной армии в январе 1943 года. Руководители Германии хранили пленение Паулюса в тайне от немецкого народа. Они объявили, что тот погиб в бою, и похоронили его как героя; на самом деле гроб был пуст. Бушенхаген, бывший начальник штаба немецких войск в Норвегии и бывший командир 57-го корпуса армии Паулюса, был взят в плен советскими войсками в Румынии в сентябре 1944 года[791].

И Паулюс, и Бушенхаген сотрудничали с НКВД во время заключения в Москве. Паулюс дал НКВД показания о немецких планах вторжения в Советский Союз. Бушенхаген снабдил НКВД информацией о германо-финском военном сотрудничестве, которая послужила в январе 1946 года доказательным материалом на процессе над финскими государственными деятелями, обвиненными советской стороной в развязывании войны против СССР[792]. Руденко лично допрашивал обоих свидетелей, когда незадолго до того побывал в Москве; вскоре затем советские агенты тайно переправили обоих в Германию[793].

Ил. 29. Неожиданный советский свидетель фельдмаршал Фридрих Паулюс во время перерыва. 1946 год. Источник: ГАРФ. Ф. 10140. Оп. 2. Д. 154. Л. 3. Фотограф: Виктор Тёмин

Утром понедельника 11 февраля Покровский закончил свою речь о преступлениях против мира. Говоря о немецких планах вторжения в Югославию, он предъявил два решающих документа. Первым были письменные показания немецкого генерала Александра Лора, где он рассказал об отданных ему Герингом приказах подготовить воздушную атаку против Югославии. Вторым была заверенная копия протокола допроса Паулюса, проведенного Руденко в Москве. Покровский зачитал показания Паулюса о том, как Гитлер и генерал-полковник Франц Гальдер в марте 1941 года поручили ему координацию стратегической подготовки совместного германо-венгерского нападения на Югославию[794].

Затем Покровский уступил главную роль Николаю Зоре, которого Сталин лично выбрал на роль обвинителя по разделу о планировании и ведении агрессивной войны. Зоря начал с обсуждения плана «Барбаросса» и зачитал отрывок из протокола допроса генерала Вальтера Варлимонта советским следователем в ноябре 1945 года в нюрнбергской тюрьме. Варлимонт, служивший в Оперативном отделе Верховного командования, показал, что в июле 1940 года узнал от генерала Альфреда Йодля о подготовке Гитлером войны против России[795]. Затем Зоря предъявил показания Паулюса о его участии в составлении и реализации плана «Барбаросса». Это не был отрывок из протокола допроса Паулюса, проведенного Руденко, который только что цитировал Покровский; это были показания, которые Паулюс дал НКВД. Как и ожидала советская сторона, защита опротестовала этот документ на том основании, что это фотокопия без необходимого сертификата. Зоря согласился представить сертификат позже. Затем не моргнув глазом он предложил вызвать Паулюса как свидетеля[796]. Полевой смотрел, как все вначале застыли при звуке имени Паулюса, а затем «все пришло в судорожное движение». «В этом, всегда таком тихом зале стоял базарный шум», – писал он впоследствии[797]. Трибунал ушел на перерыв.

Когда слушание возобновилось, судьи разрешили Зоре вызвать Паулюса, чтобы того допросил непосредственно Руденко. Через пару минут пристав ввел Паулюса в зал суда. Кармен отметил, что тот высокого роста, строен и одет в синий костюм, сидящий на нем «очень складно, по-военному». Паулюс молча сел на свое свидетельское место. Он выглядел спокойным и невозмутимым. Подсудимые, напротив, пришли в смятение. Геринг что-то кричал Гессу, Йодль и Кейтель сжались на своих скамьях. Паулюс, которого Полевой назвал «призраком, вставшим из сталинградских руин», явился в суд, «чтобы все рассказать, все, что он знал»[798]. Советская сторона выиграла этот раунд. «Все в зале суда, кроме русских, были будто громом поражены», – вспоминал впоследствии Тейлор[799]. Только судьи знали заранее, что Паулюс ожидает во флигеле.

Паулюс принес присягу и подтвердил, что он командовал 6-й немецкой армией в Сталинграде. Затем Руденко попросил его рассказать, что он знает о подготовке Германии к вооруженному нападению на Советский Союз. Паулюс откашлялся, глотнул воды и заговорил[800]. Он признал, что начиная с сентября 1940 года непосредственно участвовал в разработке плана «Барбаросса». Он рассказал суду, что с самого начала этот план был нацелен на завоевание, колонизацию и эксплуатацию территорий Советского Союза. Руководители Германии поставили целью достичь линии Волга – Архангельск, проведенной от Белого моря на севере до самого впадения Волги в Каспийское море на юге. Это означало приобретение обширных сельскохозяйственных территорий, кавказской нефти и главных промышленных центров России[801].

Паулюс медленно рассказывал о том, как в начале ноября 1940 года завершилось составление плана «Барбаросса», а затем последовали военные учения. Потом он рассказал, как ездил по Европе с другими офицерами Генерального штаба, подключая Румынию, Финляндию и Венгрию к будущей войне против Советского Союза. В марте 1941 года Гальдер вызвал его в Берлин в рейхсканцелярию и посвятил в планы Гитлера устроить нападение на Югославию в виде прелюдии к вторжению в Россию. Когда Руденко спросил, кто среди подсудимых больше всех виновен в развязывании войны против Советского Союза, Паулюс указал на трех главных военных советников Гитлера – Кейтеля, Йодля и Геринга[802].

Показания Паулюса захватили внимание толпы. «Американские журналисты буквально дорвались до такого состояния, что строчили и строчили без конца», – писал Кармен[803]. Многие корреспонденты писали, «ломая от торопливости карандаши», по словам Полевого. Полевой добавил, что почти все сказанное Паулюсом было «в той или иной степени уже известно из показаний других свидетелей, из документов», но в устах Паулюса приобрело «особое звучание»[804].

Полевой и Кармен слушали показания Паулюса с личной заинтересованностью: оба сталкивались с ним во время войны лицом к лицу. Полевой был свидетелем капитуляции Паулюса в Сталинграде в январе 1943 года. Паулюс засел в подвале разбомбленного универмага, а Полевой и советские солдаты ждали снаружи, пока один из советских офицеров спустился в подвал, чтобы предъявить ультиматум о капитуляции. Вернувшись, офицер объявил, что Паулюс принял ультиматум. Через пару минут появился сам немецкий генерал-фельдмаршал «в фуражке домиком и длинном плаще, на меху», «с гордо поднятой головой и усталыми глазами», как вспоминал Полевой[805]. Кармен тоже находился в Сталинграде во время победы советских войск и был единственным военным корреспондентом, присутствовавшим на первом допросе Паулюса[806].

Теперь они смотрели, как Паулюс обвиняет своих бывших товарищей. Полевой заметил, что Паулюс «четко формулирует фразы», и заключил, что тот «хорошо продумал» их за три года заточения[807]. Некоторые западные наблюдатели иначе объяснили выступление Паулюса, гадая, через какие испытания тот прошел в руках НКВД. Американский помощник обвинителя Томас Додд счел показания «немного слишком хорошо отрепетированными» – что было, конечно, правдой[808]. НКВД и Руденко тщательно подготовили Паулюса к выступлению перед Трибуналом.

Следующим утром, 12 февраля, группа адвокатов защиты попыталась сбить Паулюса с толку, устроив ему перекрестный допрос. Адвокат Кейтеля Отто Нельте спросил Паулюса, не испытывал ли тот «сомнений» по поводу участия в нападении, которое теперь называл «преступным». Паулюс ответил, что лишь впоследствии осознал преступный характер этого нападения. В то время он верил, что исполняет свой долг перед родиной. Другие адвокаты попытались вырвать у Паулюса обвинения Советского Союза в военных преступлениях. Адвокат Заукеля Роберт Серватиус спросил Паулюса, не знает ли тот об использовании принудительного труда немецких военнопленных в военной промышленности России. Паулюс утверждал, что нет. Ханс Латернзер, адвокат Генерального штаба и Верховного командования, попросил его рассказать суду о том, как в Советском Союзе обращались с немецкими военнопленными, – на что Лоуренс напомнил защите, что этот вопрос не имеет отношения к делу. Мартин Хорн, с января служивший адвокатом Риббентропа, спросил Паулюса о его участии в комитете «Свободная Германия» в России (это была антинацистская организация, руководимая органами советской госбезопасности). Когда Лоуренс спросил о цели этого вопроса, Хорн ответил, что хочет выяснить, насколько правдив свидетель. Лоуренс объявил, что мысли и действия Паулюса как военнопленного в СССР не имеют значения[809].

Перед тем как Паулюс покинул место для свидетелей, Никитченко с судейской трибуны спросил его об отношениях между Генеральным штабом и Верховным командованием. Паулюс показал, что Генеральный штаб беспрекословно исполнял все приказы Верховного командования – в том числе приказы, касающиеся экономической эксплуатации оккупированных регионов Советского Союза. Он объяснил, что целью этой эксплуатации была победа в войне и обеспечение за Германией «доминирования в Европе в будущем»[810].

Показания Паулюса одновременно разозлили и деморализовали подсудимых. Тюремный психолог Гилберт слушал, как Йодль называл Паулюса «совершенно разбитым», а Риббентроп говорил, что тот «унизил себя». Гилберт счел «забавным слышать, как побежденные и униженные нацистские военные преступники» судят Паулюса, «как будто решают, что не станут нанимать такого человека для следующей войны»[811].

Затем в тот же день Зоря вызвал второго неожиданного советского свидетеля, Бушенхагена, для дачи показаний о финно-германском сотрудничестве против Советского Союза. Бушенхаген рассказал, как он в феврале 1941 года по приказу Верховного командования ездил в Хельсинки на встречу с офицерами финского Генерального штаба. Он сообщил суду, что «единственная цель» этой и последующих встреч заключалась в том, чтобы обеспечить участие финских войск во вторжении в Советский Союз. Все заверения финского Генерального штаба о том, что его намерения были оборонительными, – «маскировка»; никто «не рассматривал возможность русского нападения на Финляндию». Затем Зоря подвел главный итог для суда: финны вели войну против Советского Союза с подачи Германии, потому что рассчитывали отнять у Советского Союза значительные территории – Восточную Карелию, Ленинград и Ленинградскую область[812]. Он обошел в своем выступлении неудобный факт советского вторжения в Финляндию за пятнадцать месяцев до того.

Затем Зоря предъявил письменные показания, недавно предоставленные НКВД и Смершем, в доказательство того, что немцы также сговаривались с румынскими и венгерскими руководителями о плане вторжения в Советский Союз. Показания Иона Антонеску и Константина Пантази подтвердили, что Румыния начала готовиться к войне против Советского Союза в ноябре 1940 года и что весь военно-воздушный флот и армия Румынии были «реорганизованы и переобучены по немецкому образцу». Бывший глава служб разведки и контрразведки венгерского Генерального штаба Иштван Уйсаси (тоже пленник СССР) в своих показаниях описал военное сотрудничество Венгрии и Германии в тот же период времени[813].

На следующий день, когда публика еще обсуждала неожиданных советских свидетелей, Покровский вернулся на трибуну и обратился к Разделу III – о военных преступлениях. Он начал с описания того, как немцы на Восточном фронте издевались над военнопленными и убивали их. Американцы уже отчасти осветили эту тему. Но Покровский привлек новые убедительные свидетельства: выдержки из протоколов допросов советскими властями некоторых немецких офицеров, в том числе Варлимонта, Гальдера и Курта фон Остеррайха (главы Секции по делам военнопленных Данцигского военного округа). На основе показаний, данных Гальдером в НКВД, Покровский доказал: Гитлер задолго до вторжения в СССР объявил, что немецкие войска будут применять против народов Советского Союза гораздо более жестокие методы, чем в Западной Европе. Покровский привел признание Остеррайха советским военным следователям в доказательство того, что немецкие руководители приказывали убивать всех коммунистов и евреев. Затем Покровский зачитал отрывки из десятков отчетов Чрезвычайной государственной комиссии с подробными рассказами о том, как заключенных в нацистских лагерях заставляли тяжело работать, пытали и в конце концов убивали. Большинство заключенных были расстреляны, тысячи других умерли от болезней; в одном отчете говорилось, что немцы часто набивали больных тифом в невентилируемые помещения вместе со здоровыми заключенными, чтобы распространять эту смертельную болезнь[814].

Наконец Покровский перешел к теме, которой все ждали, – Катыни. Это было одно из военных преступлений, указанных в Обвинительном заключении, и советская сторона по-прежнему стремилась повесить его на немцев. Джексон уже несколько месяцев беспокоился о том, как советское обвинение справится с этим в суде. В четверг 14 февраля он получил ответ. Покровский углубился в тему Катыни – и советское обвинение перешло от фактов к фальшивкам. Советские руководители уже несколько лет занимались фабрикацией «доказательств» вины немцев[815]. Совсем недавно они использовали процесс против семи солдат вермахта в Ленинграде для производства новых «подтверждений»: один из солдат, Арно Дире, показал под присягой (после угроз и, вероятно, пыток), что участвовал в захоронении 15–20 тысяч польских военных в Катынском лесу[816]. Главным документом в советских доказательных материалах был отчет комиссии Бурденко от января 1944 года, в котором вина за массовые убийства осени 1941 года возлагалась на немецкое подразделение, «скрывавшееся под условным наименованием „штаб 537 строительного батальона“». Виновными в убийстве в отчете назывались три командира – Аренс, Рекс и Ходт. Подчеркивалось, что поляков убивали «пистолетным выстрелом в затылок» – точно так же как убивали советских граждан в Орле, Краснодаре и Смоленске[817]. Советские руководители были уверены, что у Покровского хватит материалов, чтобы основательно обвинить немцев в совершении этого злодеяния.

И вот теперь, выступая перед Трибуналом, Покровский называл катынское убийство одним из самых отвратительных нацистских преступлений. Он зачитал выводы комиссии Бурденко и объяснил, что они основаны на показаниях более ста свидетелей и судебно-медицинской экспертизе тел из вскрытых могил. Большая часть выступления была посвящена разоблачению того, как немцы якобы пытались скрыть это преступление. Покровский утверждал, что весной 1943 года немцы предприняли «ряд мер к тому, чтобы приписать свои собственные злодеяния органам Советской власти в расчете поссорить русских с поляками». Он обвинял немцев в том, что они пытали советских граждан для получения ложных показаний и заставляли русских военнопленных копать могилы для массовых захоронений, чтобы подделать свидетельства. Покровский заключил: когда могилы вырыли, немцы расстреляли русских пленных, чтобы те никогда уже не смогли рассказать о произошедшем[818].

Знал ли Покровский, что он предъявляет фальшивые доказательства? Вероятно, да – но возможно и то, что Москва оставила его в неведении. Он не имел оснований сомневаться в доказательствах, которые предъявлял. Вермахт и СС совершили в Польше множество массовых убийств; немецкие оккупационные власти подвергали пыткам несчетное количество советских граждан и заставляли военнопленных рыть могилы для массовых захоронений по всей России и Украине. На первый взгляд советские обвинения в катынском эпизоде выглядели вполне убедительно.

Но теперь адвокаты защиты хорошо понимали, что западные обвинители недовольны включением Катыни в Обвинительное заключение. Пока Покровский выступал, защита мобилизовала свои силы для того, чтобы оспорить советские доказательства. В пятницу 15 февраля адвокат Кальтенбруннера Курт Кауфман ходатайствовал перед Трибуналом о запрете на предъявление в качестве доказательств отчетов советских следственных комиссий на том основании, что в них отсутствовала точная информация об источниках и их содержание невозможно было проверить. Судья Лоуренс выступил в защиту права советских обвинителей использовать эти отчеты, сославшись на статью 21 Устава МВТ, которая утверждала, что Трибунал «будет принимать без доказательств официальные правительственные документы и доклады Объединенных Наций, включая акты и документы комитетов, созданных в различных союзных странах для расследования военных преступлений». Он добавил: если защита хочет оспорить конкретные отчеты, она сможет сделать это потом[819].

У западных держав выступление Покровского, несомненно, вызвало еще больше вопросов об общей достоверности советских доказательств. Американское и британское правительства уже располагали информацией о том, что за Катынь был ответствен СССР. Если советские власти сфабриковали доказательства и принудили свидетелей давать показания в пользу виновности нацистов в этом преступлении – что тогда можно сказать об остальных пунктах их обвинения?[820] Советское обвинение предъявило Трибуналу в качестве доказательств не только отчеты советских комиссий по военным преступлениям, но и приговоры советских трибуналов в Краснодаре, Харькове, Ленинграде, Смоленске и других городах. Можно ли доверять этим приговорам?

Западные державы не сомневались в жестокости немецких оккупантов в СССР. Но советская сторона настаивала, что Катынь следует причислить к нацистским военным преступлениям, а это было лицемерно и опасно. Британский судья-заместитель Биркетт написал в дневнике на следующий день после речи Покровского, что в советских выступлениях, вероятно, «был сильный элемент преувеличения». «Но ни в одном беспристрастном уме не останется сомнений, – добавил он, – что творились величайшие ужасы и зверства» и что у нацистов «обычным орудием были расчетливая жестокость и террор»[821]. Сталин и Вышинский, привыкшие при помощи судебных процессов придавать любым нарративам желательную им форму, решили, что западные державы проглотят советский нарратив о Катыни. По крайней мере, до сих пор их расчеты оправдывались.

С точки зрения Москвы советское обвинение продвигалось хорошо. Статьи в западных газетах хвалили советские выступления как «исключительно хорошо организованные» и утверждали, что Россия «прислала в суд своих самых умелых людей»[822]. Судя по письмам в адрес Руденко, тщательно изучавшимся советскими руководителями, вступительная речь советского обвинителя вызвала особенно сильную реакцию. Одна женщина из Крефельда, в британской зоне оккупации Германии, поблагодарила Руденко за правду об ужасах нацизма и выразила разочарование медленными темпами денацификации в ее городе. «Когда следишь по радио или по газетам за тем, что Вы и Ваши соотечественники предъявляют Трибуналу, тогда почти совсем лишаешься мужества продолжать жить как немец, – писала она. – Виновные должны быть уничтожены». Советские женщины просили Руденко помочь найти сведения об их сыновьях, не вернувшихся с войны. Одна женщина с Украины выражала веру в то, что человек вроде Руденко – «Вы советский человек, а все мы, советские люди, чуткие, отзывчивые», – близко знакомый с доказательствами вины немецких военных преступников, поймет горе матери и окажет помощь[823].

Один из советских чиновников в Москве выказал беспокойство в связи с советскими выступлениями. Это был Андрей Смирнов, специалист по Германии в НКИД. 14 февраля он пожаловался Молотову, что советские обвинители слишком сосредоточились на немецкой агрессии против Советского Союза. Он указал на то, что Руденко изобразил захват нацистами Европы лишь как подготовку к «главному наступлению» против Советского Союза; Покровский и Зоря держались той же линии, описывая нападение Германии на Чехословакию, Польшу и Югославию как шаги на пути к началу операции «Барбаросса». Смирнов добавил, что даже в использовании цитат из «Майн кампф» советские обвинители слишком уж подчеркивали стремление нацистов приобрести «жизненное пространство» на Востоке. Из этого всего можно было сделать вывод, что Германия не стремилась к более важной цели – мировому господству. Он предложил советскому обвинению держаться ближе к тому нарративу о войне, который представили западные обвинители[824]. Это позволило бы уменьшить уязвимость Советского Союза перед сепаратными нападками со стороны защиты.

Смирнов со своей стороны занимался в Москве укреплением советских позиций, негласно сотрудничая со Смершем и НКВД в деле подготовки группы советских свидетелей к поездке в Нюрнберг. Все они были жертвами нацистских преступлений. 16 февраля он известил советские власти в Берлине, что в течение двух дней приедут десять свидетелей[825]. Трое из них пережили блокаду Ленинграда и могли дать показания об уничтожении немцами памятников культуры: академик из Армении и директор Государственного Эрмитажа Иосиф Орбели, специалист по древнерусскому искусству профессор Юрий Дмитриев и священник Русской православной церкви, архидиакон из Ленинграда Николай Ломакин. Эти люди также тесно сотрудничали с Чрезвычайной государственной комиссией в деле сбора доказательств немецких военных преступлений[826]. Еще два свидетеля, Станислав Тарковский и Евгений Кивелиша, могли дать показания о жестоком обращении с советскими военнопленными. Остальные четыре свидетеля были отобраны для дачи показаний о зверствах, совершенных в отношении мирных граждан. Украинка Любовь Сопильник была заключенной в Аушвице. Евгения Панасюк, выжившая в Майданеке, засвидетельствовала массовое убийство детей из белорусского детского дома. Давид Будник, еврей из Киева, сбежал из Бабьего Яра – оврага на окраине города, где совершалось множество убийств. Сорокасемилетний крестьянин Яков Григорьев был свидетелем уничтожения своей деревни около Пскова на западе России[827].

Последний из отобранных советских свидетелей, еврейский поэт Абрам Суцкевер, был поздно включен в эту группу и не фигурировал в ранних списках. Он и его жена Фрейдке находились в вильнюсском гетто с сентября 1941 по сентябрь 1943 года, когда сбежали оттуда по канализационным путям и вступили в партизанский отряд в лесах близ озера Нарочь в северо-западной Белоруссии. Перед побегом из гетто Суцкевер контрабандой передал на волю несколько своих стихотворений, которые дошли до Еврейского антифашистского комитета в Москве. Илья Эренбург (член этого комитета) счел Суцкевера идеальным «выжившим свидетелем» – и в марте 1944 года по приказу советских руководителей Суцкевера и его жену самолетом вывезли в Москву с оккупированной немцами территории. Вскоре после спасения супругов Эренбург напечатал в «Правде» очерк о Суцкевере и его партизанской деятельности; он также опубликовал одно из стихотворений Суцкевера «Кол Нидре» о еврейском отце, который убил своего сына, чтобы спасти его от пыток в руках нацистов[828].

Ил. 30. Фрейдке и Абрам Суцкевер в Москве вскоре после спасения. Март 1944 года. Источник: Фотоархив музея «Яд Вашем», Иерусалим, 20174/95

Суцкевер совместно с Эренбургом и остальными членами Еврейского антифашистского комитета участвовал в подготовке документов для «Черной книги» – большого сборника свидетельств немецких зверств в отношении евреев на оккупированной территории Советского Союза. Советские руководители предполагали использовать «Черную книгу» (еще не опубликованную) как доказательство в Нюрнберге. Но после того как французы вызвали свидетелями выживших узников концлагерей, они решили послать самого Суцкевера и вызвали его из Вильнюса в Москву[829]. НКВД утвердил список из первых десяти советских свидетелей еще в ноябре, но допросил Суцкевера только 17 февраля – за день до отъезда этой группы из Москвы в Нюрнберг[830]. Вечером перед отъездом Суцкевер купил новый костюм, а затем написал в дневнике, что надеется дать показания на идише, «на языке народа, который обвиняемые пытались истребить»[831].

Советским свидетелям было нелегко добраться до Нюрнберга. Их самолет вылетел согласно плану 18 февраля, но сел в Минске из-за плохой погоды. Кроме того, самолет не отапливался, и Панасюк заболела[832]. Суцкевер в дневнике описал остановку в Минске как приятную передышку, во время которой он лучше познакомился с попутчиками. Ему понравилось, как Орбели, пожилой джентльмен с густой седой бородой, за ужином поднял бокал «за сосуществование всех народов с еврейским народом». Ломакин, напротив, показался ему похотливым пьяницей и хамом, будто прямиком из рассказов Николая Гоголя[833]. Погода не улучшалась. 19 февраля Руденко сказал судьям, что все еще не может предоставить список советских свидетелей, потому что есть трудности с их доставкой в Нюрнберг[834].

Советское обвинение продолжило без своих свидетелей. 18 и 19 февраля Лев Смирнов предъявил доказательства немецких преступлений против мирных жителей, рассказав об уничтожении чехословацкой деревни Лидице во всем его ужасе. 10 июня 1942 года все мужчины и мальчики-подростки из этой деревни были расстреляны. «Убийства продолжались с утра до четырех часов дня. Затем палачи сфотографировались на месте казни у трупов». Деревню сожгли дотла, а женщин разделили с детьми и отправили в разные концлагеря. Затем Смирнов напомнил суду, что Лидице не было исключением. Подобные садистские расправы повторялись в деревнях по всему Советскому Союзу, одна резня жесточе другой. Мирных жителей обычно сжигали заживо или убивали еще более варварскими способами. Смирнов уделил особое внимание убийствам детей, зачитав показания, собранные Чрезвычайной государственной комиссией. Тысячи детей замучили до смерти, удушили в газовых фургонах, расстреляли, утопили и сожгли заживо. Он зачитал показания двух советских граждан о том, как немцы бросали детей в разрытые ямы в Бабьем Яру и сжигали вместе с ранеными или мертвыми родителями: «Было заметно, как слой земли шевелился от движения еще живых людей». Смирнов объяснил: немецкие руководители специально старались убивать детей, потому что понимали, что «эта форма устрашения будет особенно ужасна для оставшихся в живых»[835].

Затем Смирнов рассказал, что в предвидении близкого разгрома немецкие оккупационные войска пытались скрыть свои преступления, принуждая узников концлагерей зарывать и сжигать трупы. В Бабьем Яру заключенные складывали трупы и дрова во много слоев, заливали сверху нефтью и поджигали этот штабель. За шесть недель таким образом уничтожили около 70 тысяч трупов. Когда сжигать тела не было возможности, немецкие войска маскировали массовые захоронения. Описывая сокрытие мест казней около Львова, Смирнов напомнил о Катыни: он сослался на доклад Чрезвычайной государственной комиссии, где утверждалось, что немцы использовали «те же методы сокрытия своих преступлений» в Лисеницком лесу подо Львовом, «что и в Катынском лесу»[836].

Хотя немецкие войска пытались скрыть зверства, отдельные немецкие солдаты фотографировали ужасные сцены и сохраняли снимки на память. Зал суда застыл в молчании, когда Смирнов спроецировал на экран некоторые эти снимки. На одной фотографии советских детей расстреливали в затылок; на второй голая женщина бежала мимо немецких охранников; на других тела висели на виселицах. На некоторых снимках немецкие солдаты смеялись над жертвами. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» писал, что Риббентроп отвернулся, когда «на экране появилась фотография с кучей человеческих голов и осклабившимися палачами»[837].

Последним доказательством, предъявленным Смирновым, был фильм о зверствах, смонтированный студией Кармена в Москве, – «Кинодокументы о зверствах немецко-фашистских захватчиков». Советские свидетели все еще не прибыли в Нюрнберг. Но когда освещение в зале суда погасло, Полевой и другие корреспонденты увидели, как мертвецы, давно истлевшие в прах, занимают места на скамье свидетелей. Камера провела зрителей по улице в Ростове, заваленной трупами; показала крупный план мертвого ребенка на снегу. Переместилась на городскую площадь, где трупы были уложены «аккуратненьким штабелем, как дрова». Когда камера приблизилась, стало ясно, что это тела казненных солдат. Затем фильм отправил зрителей на запад, через Латвию, Эстонию и Литву в Польшу, в подвал Данцигского технологического института. Рассказчик объяснил, что там из человеческих трупов варили мыло. Камера показала груду обезглавленных тел, сложенных возле больших чанов; отрубленные головы валялись рядом в корзине. «Хочется зажмурить глаза и бежать, – описывал Полевой свое впечатление от той сцены. – Нет-нет, надо пройти через все круги этого ада, заглянуть на самое дно нацизма». Когда фильм закончился и зал снова осветился, люди сидели онемев, пытаясь осознать, что они только что увидели[838].

Кармен позже отметил, что в американском фильме о нацистских концлагерях не показали таких «ужасов». Многие жуткие сцены из советского документального фильма не показывались и в советской кинохронике времен войны. «Это отрезанные головы, отрезанные руки, это страшные лагеря, в которых мы, советские кинооператоры, появлялись с первыми отрядами… Это голые скелеты, это убитые дети…» Кармен писал, что не было необходимости показывать советским людям такие сцены. Но этот фильм был другим, потому что это был «документ суда». Кармен остался в зале на время показа фильма и изучал реакции подсудимых. В итоге он был удовлетворен. Судя по выражениям лиц, подсудимые наконец осознали, в чем их обвиняют, и «поняли… что им не быть живыми»[839]. Тюремный психолог Гилберт тоже считал, что фильм попал в цель даже точнее, чем тот, что показали американцы[840]. По словам корреспондента «Нью-Йорк таймс» Дрю Миддлтона, фильм был настолько ужасен, что «закаленные войной армейские караульные разинули рты и шепотом ругались». Он решил, что теперь покончено со всеми домыслами о том, что идущие с востока рассказы о немецкой оккупации преувеличенны[841].

20 февраля советское обвинение продолжило выступление по Разделу III, все еще без свидетелей. Лев Шейнин произнес речь о разграблении Советского Союза и Восточной Европы и представил обильные доказательства, в том числе речь Геринга от 1942 года, в которой уполномоченным Рейха было приказано «выжимать соки» из жителей оккупированных территорий вплоть до голода, во имя процветания Германии[842]. На другое утро Марк Рагинский перешел к теме уничтожения немцами национальных памятников культуры. Он зачитал письменные показания Юрия Дмитриева, одного из едущих в Нюрнберг советских свидетелей, о разрушении Новгорода. Он также представил выдержки из отчетов Чрезвычайной государственной комиссии (которые помогал составлять свидетель Орбели) о разграблении русских дворцов. Рагинский уделил особое внимание тому, как зондеркоманда «Риббентроп» – элитное спецподразделение СС, прикомандированное к МИД Германии, – занималась конфискацией русских и украинских реликвий, редких книг и предметов искусства и отправляла их в Германию[843]. Он рассказал также о разрушении церквей и описал, как оккупационные войска бессмысленно разрушили, сожгли и взорвали больше 2 тысяч культовых зданий по всему Советскому Союзу. В конце дневной сессии Рагинский показал второй доказательный фильм студии Кармена – «Разрушения произведений искусств и памятников национальной культуры, произведенные немцами на территории СССР»[844]. В «Нью-Йорк таймс» написали, что показанные в фильме кадры одних и тех же зданий до и после разрушения «разят обвинениями в вандализме сильнее, чем тысячи слов»[845].

Вечером четверга 21 февраля в Нюрнберг наконец прилетели десять советских свидетелей, из-за метели задержавшиеся в Ландсберге (в Польше) и в Берлине. Они заселились в «Гранд-отель» и стали ждать, кого из них вызовут в Трибунал. После того как Суцкевер устроился, его лично посетил Руденко и уговорил немного отдохнуть. Перед отходом ко сну Суцкевер записал в дневнике, что «имя Нюрнберга навсегда останется в истории: во-первых, из-за Нюрнбергских расовых законов, а теперь и благодаря Нюрнбергскому процессу», на котором «тех, кто приказал уничтожить еврейский народ, будут судить как преступников». На глазах у жены Суцкевера нацисты убили их новорожденного сына, и теперь он чувствовал, что призван представлять еврейский народ. «И я, вероятно единственный выживший идишский поэт во всей оккупированной Европе, приехал на Нюрнбергский процесс не только давать показания, но и в роли живого свидетеля бессмертия моего народа»[846].

Наутро Рагинский вернулся на трибуну и представил доказательства разрушения немцами городов, местечек и деревень. Он зачитал суду немецкие военные приказы о том, чтобы сделать непригодными для жизни все области, из которых отступают немецкие войска. Один приказ требовал разрушить все деревни, сжечь все запасы продовольствия и сена и взорвать ручными гранатами все печи (служившие для приготовления пищи и отопления в крестьянских домах). Рагинский завершил утреннюю сессию третьим советским фильмом – «Разрушения, произведенные немцами на территории Советского Союза»[847].

После перерыва Рагинский объявил, что с показаниями о разрушении памятников культуры и искусства Ленинграда выступит Иосиф Орбели, живший во время блокады в Зимнем дворце, части Эрмитажа, огромного музея, наполненного сокровищами культуры. Адвокат защиты Серватиус (представлявший не только Заукеля, но и руководящий состав НСДАП) попытался протестовать на том основании, что Ленинград не был оккупирован немцами, – но Трибунал лишил его слова. Изможденный и усталый Орбели медленно поднялся на свидетельское место. Дрожащим голосом он заговорил о блокаде города, прежде всего о разрушении его зданий[848].

По словам Орбели, не было сомнений, что немецкие войска во время блокады прицельно били по Эрмитажу. Ущерб был нанесен не только случайными попаданиями, но и систематическим обстрелом в течение месяцев. Серватиус, ведя перекрестный допрос, спросил, как может человек, не являющийся профессиональным артиллеристом, определить, не целились ли немецкие военные по соседнему Дворцовому мосту – учитывая, что мосты являются признанной стратегической целью. Орбели ответил, что вряд ли немецкая артиллерия целилась по мосту: по нему достаточно было выстрелить один раз, а в Зимний дворец за все время попало тридцать снарядов. «В этих пределах я безусловно артиллерист», – добавил он. Когда Орбели закончил, корреспонденты из Ленинграда стали его поздравлять. «Вы их пригвоздили… Разгромили… – восклицал Вишневский. – Как ленинградец, как блокадник… жму Вашу руку»[849].

Ил. 31. Советский свидетель Иосиф Орбели на скамье свидетелей. Февраль 1946 года. Источник: ГАРФ. Ф. 10140. Оп. 2. Д. 153. Л. 13

Советские выступления должны были завершиться меньше чем через неделю. В субботу 23 февраля, в преддверии следующей стадии процесса – выступлений защиты, – Трибунал заслушал ходатайства защиты касательно свидетелей и документов. Штамер и Хорн (представители соответственно Геринга и Риббентропа) заявили протест относительно того, что процедуры Трибунала выстроены с предубеждением против обвиняемых. Защита неоднократно сталкивалась с неожиданными свидетелями обвинения, тогда как подсудимые должны были заранее назвать своих свидетелей. Адвокаты ничего не добились этим аргументом и начали перечислять имена. Геринг хотел вызвать фельдмаршала Альберта Кессельринга, фельдмаршала авиации Эрхарда Мильха, генерала Карла Боденшатца и еще нескольких военачальников. Штамер сказал судьям, что Боденшатц покажет, что Геринг пытался удержать Гитлера от нападения на Россию. Геринг также просил вызвать шведского промышленника Биргера Далеруса из Стокгольма и лорда Галифакса; оба должны засвидетельствовать, что он хотел мира. Во главе риббентроповского списка вызываемых свидетелей стояли его личная секретарша Маргарете Бланк и бывший посол Фридрих Гаус (который ранее возглавлял Правовой отдел германского МИД). Он также просил вызвать Уинстона Черчилля, выдвигая теорию, будто «довоенные угрозы» со стороны британского премьер-министра заставили Гитлера «перевооружать Германию и планировать агрессивные войны». Альфред Зайдль, недавно взявший в свои руки защиту Гесса, попросил вызвать нескольких свидетелей, в том числе Альфреда, брата подсудимого, занимавшего должность заместителя гауляйтера в иностранном отделе НСДАП[850].

К тому времени советская сторона еще не решила, кого из свидетелей вызывать. Тем вечером советская делегация устроила ужин в честь Дня Красной армии с обилием водки и икры (где Максуэлл-Файф танцевал с несколькими русскими переводчицами), а свидетели сидели в своих номерах в «Гранд-отеле» и гадали, кто из них будет давать показания[851]. Наутро Суцкевер написал в дневнике, что он слышал, будто «почти решено» вызвать его, Григорьева, Ломакина и Тарковского. Но в понедельник утвердили только кандидатуры Григорьева, Ломакина и Тарковского. Теперь Суцкевер предполагал, что, видимо, по поводу его свидетельского облика были «опасения», как он это назвал[852]. Он был прав. Он попросил разрешения давать показания на идише, и поэтому было непросто найти переводчика. Возможно, сыграл роль еще один момент. Эренбург позже писал, что Суцкевер признался ему в намерении «пронести во Дворец юстиции ружье и застрелить Геринга» – и что он отговорил Суцкевера от этого покушения[853].

В понедельник 25 февраля Смирнов произнес главную советскую речь о преступлениях против человечности. Нюрнбергский устав определил их как «убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные против гражданского населения» или «преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам» в связи с любым преступлением в юрисдикции Трибунала. Смирнов утверждал, что это понятие имеет и более широкий смысл. Фашисты не только творили жестокости, в том числе убийства, но и пытались отнять у людей то, что делало их людьми. По его словам, фашисты заставляли своих жертв «пройти через многие унизительные для человеческого достоинства мучительные стадии». У людей «отнимали дом и семью, их пытались лишить родины» и «права говорить и читать на родном языке». Их лишали имен и «права иметь детей… И наконец, у них отнимали последнее – жизнь». Тем, кому удалось сбежать, требовался долгий период восстановления, чтобы вернуться к «правилам человеческого общежития»[854].

Позже тем же вечером Смирнов посетил Суцкевера и сказал, что того вызовут давать показания – на русском, одном из четырех официальных языков Трибунала. Смирнов внушил Суцкеверу важность его показаний как «первого свидетеля-еврея». Смирнов подчеркнул, что Суцкеверу придется «говорить от имени миллионов жертв. Вы должны рассказать миру, как фашизм уничтожал ваших братьев»[855].

Однако на другой день Суцкевера не вызвали. Он весь день просидел в зале суда, пока два других советских свидетеля давали показания о жестоких методах немецких оккупантов. Первым был Григорьев, крестьянин из Псковской области. Западные журналисты наблюдали, как этот свидетель «хмурился и стискивал руки», бесстрастно рассказывая, как немецкие солдаты разрушили его деревню и убили его семью[856]. Григорьев начал: «В памятный день 28 октября 1943 года немецкие солдаты внезапно ворвались в нашу деревню и начали убивать мирных жителей, стреляли в них, загоняли в дома». Его самого, двух его сыновей и еще шестнадцать крестьян отвели в дом на окраине деревни. Вскоре затем вошли четыре вооруженных немецких солдата, выстроили их вдоль стены и открыли пулеметный огонь. Григорьев рассказал суду, что он и его младший сын выжили, скрылись в соседнем лесу и прятались там, пока солдаты жгли деревню; позже он узнал, что его жену и среднего сына увели в другой дом и убили. На вопрос Смирнова, почему немцы разрушили его деревню, Григорьев ответил, что не знает. Немцы заявили, что жители прячут партизан, но, по его показаниям, это было неправдой. Жители были в основном стариками и детьми и даже не знали, кто такие эти якобы «партизаны». Показания Григорьева произвели сильное впечатление; «Нью-Йорк таймс» писала, что он «говорил от имени миллионов простых людей, страдавших под властью нацистов»[857].

Следующий свидетель, военный врач Красной армии Кивелиша, дал показания о пытках и убийствах пленных советских солдат. В ответ на вопросы Покровского Кивелиша описал свое пребывание в семи лагерях военнопленных в Украине – один кошмарнее другого. Он работал в лазаретах в некоторых из этих лагерей, но по тамошним условиям невозможно было оказать заключенным медицинскую помощь. В лагере в Умани тысячи раненых советских солдат были оставлены под открытым небом; «их покрытая пылью одежда пропиталась кровью, часто с гноем». В лагере в Раково военнопленных заставляли днем мостить дороги, а по ночам набивали спать в неотапливаемую конюшню. Когда много людей в конюшне заболели, слишком ослабли и потому не были способны работать, охранники заперли их внутри. Через несколько дней конюшню «открыли и вынесли наружу сотни мертвецов»[858].

Смирнов закончил свое выступление о преступлениях против человечности доказательствами нацистского плана уничтожения евреев. Он представил рапорт командиров айнзацгруппы А (действовавшей в Прибалтике и Белоруссии), найденный красноармейцами в архивах гестапо в Латвии. Автор рапорта освещал период с октября 1941 по январь 1942 года и хвастался исполнением приказов об уничтожении евреев «в максимально возможной степени». Он отмечал, что эта цель полностью достигнута в Латвии, Литве и Эстонии и что оставшиеся в живых евреи сосредоточены в гетто[859]. На другое утро, 27 февраля, Смирнов процитировал отчет польского правительства, согласно которому в Польше были уничтожены 3 миллиона евреев, и рассказал об истреблении евреев Чехословакии и Югославии. Затем он вызвал на свидетельскую трибуну Суцкевера[860].

Несколько беспокойных дней и бессонных ночей Суцкевер нервно ждал дачи показаний. На него тяжело давил груз ответственности представлять весь еврейский народ. «Сдам ли я экзамен? Выполню ли должным образом свою миссию перед историей, перед моим народом? Один Бог знает!» – написал он в своем дневнике. Теперь, на виду у всего зала, поэт явно не справлялся с эмоциями. В отличие от других свидетелей Суцкевер остался стоять на свидетельской трибуне – как будто «собирался читать Кадиш» (еврейскую молитву по умершим), как он писал потом[861].

Голос Суцкевера дрожал, а его тело тряслось, пока он рассказывал суду о действиях айнзацгрупп в Вильнюсе[862]. Он рассказал, как осенью 1941 года «охотники на людей» из СД днем и ночью врывались в еврейские дома и утаскивали мужчин в соседнюю деревню Понары – большинство из них пропали навсегда. Он рассказал и о погроме, устроенном немцами в Вильнюсе ранее, в июле 1941 года: «Ручьи крови лились вниз по улице, как будто бы сверху шел красный дождь». Он засвидетельствовал, что еще до организации в августе вильнюсского гетто была истреблена половина еврейского населения города. «Гетто немцы сделали только потому, чтобы легче было уничтожать население». Суцкевер подчеркнул, что до оккупации в Вильнюсе жили около 80 тысяч евреев. В конце войны евреев осталось только 600. Смирнов попросил прояснить: «Значит, 79 400 человек были уничтожены?» Суцкевер ответил: «Да»[863].

Самой мучительной частью показаний Суцкевера был рассказ об убийстве его новорожденного сына. В конце декабря 1941 года в гетто был издан запрет еврейским женщинам рожать детей. Около того времени жена Суцкевера родила мальчика в госпитале гетто. Еврейские врачи спрятали ребенка и других новорожденных в одной из комнат, но немецкие солдаты услышали их крики и взломали дверь. Жена Суцкевера услышала шум и вбежала в комнату. «И она увидела, что один немец держит ребенка и кладет ему что-то под нос, а потом бросил его на кровать и смеется». Суцкевер сказал суду, что вскоре зашел и увидел своего ребенка мертвым. «Он был немного еще теплым»[864].

Суцкевер давал показания почти сорок минут и совершенно вымотался, «потрясенный до основания», как он написал в дневнике. Он был поглощен своими собственными страданиями и жаждой мщения – но и черпал силу в осознании того, что еврейский народ выжил, и воодушевление в «горячем и сильном чувстве… что никакая темная сила не в состоянии нас уничтожить». Он считал знамением «еврейской судьбы» то, что он, поэт, писавший на идише, «выжил, чтобы судить в Нюрнберге Розенберга и Франка», а в их лице – всех приверженцев их идеологии. Суцкевер, несомненно, хорошо выступил от имени еврейского народа – и также хорошо справился с ролью свидетеля в интересах советского народа. Смирнов, Шейнин и Зоря после выступления поздравили его с умело проделанной работой[865]. Суцкевер, еврей и партизан, на этом этапе процесса сыграл важную роль для советского обвинения. Благодаря его показаниям советская сторона могла включить историю уничтожения евреев в более общий нарратив о немецких преступлениях против человечности и перенесенных во время войны страданиях всего советского народа на оккупированных территориях.

Два следующих смирновских свидетеля, Северына Шмаглевска и Самуэль Райзман, оба родом из Польши, были включены в советский список в последний момент. Шмаглевска была заключенной в Аушвице-Биркенау с октября 1942 по январь 1945 года, когда сбежала с эвакуационного транспорта. Райзман, еврей, в сентябре 1942 года был депортирован из варшавского гетто в Треблинку. Через одиннадцать месяцев он возглавил группу бойцов во время мятежа в Треблинке и бежал в соседний лес. После войны оба свидетеля опубликовали рассказы о концлагерях[866]. Польское правительство представило эти публикации как доказательства обвинения и привезло этих двух выживших в Нюрнберг на тот случай, если в их свидетельствах усомнятся. В феврале советские руководители велели советскому обвинению вызвать их вместо Панасюк и Сопильник. Истории этих двух свидетелей, Шмаглевски и Райзмана, были особенно впечатляющими.

Ил. 32. Советский свидетель Николай Ломакин на свидетельской трибуне. Февраль 1946 года. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов. № В-3190. Фотограф: Евгений Халдей

Смирнов представил Шмаглевску как польку, бывшую свидетельницей убийств детей. Она дала показания о том, как в Аушвице-Биркенау новорожденных отрывали от матерей, и рассказала, как рожденным в лагере детям татуировали номера на ногах, потому что пять цифр не помещались «на маленькой ручонке». Она рассказала, как в начале 1943 года детей «увозили из лагеря». На вопрос Смирнова, куда их увозили, она выкрикнула, что не знает. «Я бы хотела от имени женщин всей Европы, которые становились матерями в концлагерях, спросить сегодня немцев: где находятся эти дети?» Затем Шмаглевска показала, что, в то время как множество евреев убивали в газовых камерах лагеря, «вышло распоряжение, что детей будут бросать в печи крематория без того, чтобы их раньше задушить газом». В ответ на вопрос Смирнова она подтвердила: да, «детей бросали живыми. Крик этих детей был слышен во всем лагере»[867].

Впоследствии советский юрист Полторак вспоминал, как люди в открытую плакали во время дачи показаний Шмаглевски. Некоторые адвокаты защиты опустили головы, а другие бессмысленно смотрели прямо перед собой. Даже некоторые подсудимые глядели в пол[868]. После перерыва Райзман дал показания о массовых убийствах евреев – по его оценке, в Треблинке немцы убивали в среднем «от десяти до двенадцати тысяч человек» в день. Он объяснил, что остался в живых только потому, что знал много языков и мог служить переводчиком[869].

Последним советским свидетелем был русский православный священник Ломакин, появившийся перед судом в длинной черной бархатной рясе с двумя большими позолоченными крестами на шее и с медалью за оборону Ленинграда на груди[870]. Его вызвали для дополнения показаний Орбели об осажденном городе. Со свидетельской трибуны он рассказал, что зима 1941/42 года была особенно тяжелой – с постоянными артобстрелами и воздушными налетами, переполненной канализацией, темнотой и ужасающим голодом. Он рассказал и о прицельной бомбардировке кладбищ. «И вот представьте себе картину, когда люди, нашедшие вечный покой, – гробы, их тела, кости, черепа – все это выброшено на землю». Ленинградцы, только что потерявшие своих близких, должны были снова страдать, видя, как взрывы снарядов оставляют гигантские воронки, «где, может быть, они только что похоронили своих близких»[871]. Американские обвинители сочли удивительным то, что советская сторона вызвала свидетелем священника, и восприняли это как просчитанный шаг ради завоевания симпатии и поддержки в мире. «Эти русские реально держат ухо востро!» – написал тем вечером американский помощник обвинителя Додд своим близким и едко добавил, что Ломакин, вправду он священник или нет, безусловно «выглядит подобающим образом»[872].

После показаний Ломакина советские обвинители завершили свои выступления. Смирнов произнес короткую заключительную речь, подчеркнув великую ответственность судей и выразив надежду на «скорый и справедливый приговор»[873]. Но перед тем как этот приговор прозвучит, каждому из подсудимых выделялся отдельный день в суде – или много больше.

Советские выступления, документальные фильмы и свидетельские показания были эмоционально мучительными и гнетущими. Некоторые американские и британские наблюдатели подозревали, что советское обвинение преувеличило, а в некоторых случаях даже сфабриковало доказательства, – но это не уменьшало силы его свидетельств. Тейлор впоследствии писал, что, несмотря на некоторые явные огрехи в советских доказательствах, никто (кроме Геринга) не ставил под сомнение общую достоверность нарисованной ими картины нацизма на оккупированном востоке. По его мнению, советская сторона особенно умело представила свидетельства истребления нацистами евреев – что Тейлор нашел очень важным, зная, что советское правительство в целом «неохотно» признавало евреев как «основную и уникальную жертву нацизма»[874]. Показания Суцкевера были особенно впечатляющими и действенными. Советская сторона выделила роль антисемитизма в преступлениях Германии против человечности и в то же время подчеркнула, что другие народы тоже стали жертвами.

Советские наблюдатели полагали, что Руденко и его помощники подтвердили перед судом свое мастерство. Вишневский послал Вышинскому письмо о советских выступлениях на восьми страницах, доложив, что они прошли «вполне удовлетворительно и в ряде важных случаев хорошо». Вишневский отметил, что один французский журналист в беседе с ним похвалил советские выступления как самые прямые и сильные. Показания советских свидетелей произвели особенно сильное впечатление на западных корреспондентов, а самым ярким моментом стало неожиданное появление Паулюса. Вишневский подслушал, как кто-то воскликнул: после вызова советским обвинением Паулюса он «не удивится, если они покажут здесь и Гитлера»[875].

Вишневский передал и некоторые услышанные им критические замечания о советских выступлениях, а также поделился наблюдениями об их освещении в мировой прессе. Некоторые немецкие газеты попытались дискредитировать показания Паулюса, а один член британской делегации пожаловался, что некоторые советские данные создают ложное впечатление, смешивая боевые потери с казнями. По его словам, лондонские газеты опустили советские статистические данные и лишь вскользь упомянули некоторые советские речи. Вишневский обвинил в этом международную политику, упомянув о напряженных советско-британских переговорах на сессии ООН в Лондоне. Он добавил, что статьи в американском новостном журнале «Тайм» тоже «носят характер неблагоприятный для нас». (Этот журнал скупо осветил советские выступления, уделив вместо этого основное внимание советской угрозе Европе[876].)

Хотя суд принял все советские доказательства – в том числе отчет комиссии Бурденко о Катыни, – Вишневский не думал, что советская сторона может позволить себе ослабить бдительность. По его словам, во время советских выступлений немецкие адвокаты удвоили старания дискредитировать Трибунал как «суд победителей». Они пытались подвергнуть сомнению показания советских свидетелей и оспаривали статью 21 Устава МВТ на том основании, что она нелегитимна, поскольку позволяет обвинению предъявлять не поддающиеся проверке доказательства. Вишневский ожидал, что защита будет яростно бороться против обвинения. Он предсказывал, что адвокаты защиты, вероятно, будут ссылаться на «фюрерский принцип», доказывая, что подсудимые послушно исполняли свои ограниченные функции, не понимая общей картины событий. Он также ожидал, что они по-прежнему будут оспаривать обвинения в развязывании агрессивной войны[877].

Поэтому Вишневский призывал к мобилизации всего советского аппарата на борьбу с защитой и предлагал, чтобы Руденко привлек все силы советских специалистов по Германии. Советское обвинение должно «захватить ИНИЦИАТИВУ», подчеркивал он, и заранее подготовить ответы на аргументы защиты. Желательно было также разоружить защиту, представив новые доказательства и новых свидетелей, если правила это позволяют. Наконец, Вишневский утверждал, что необходимо поднять моральный дух советской делегации. Он писал, что всеми владеет тоска по дому, и отмечал лихачество среди водителей, слезы и расстройства у переводчиц и машинисток. Некоторые члены советской делегации «буквально виснут на телефонном проводе в Москву». Другие сдружились с местными жителями и как одержимые скупают товары на черном рынке. Вишневский видел корень этих проблем в изоляции советских людей в американской зоне[878]. Но явно играли роль и другие моменты. Показания свидетелей и визуальные иллюстрации к советским выступлениям тяжело влияли на всех в зале суда, но советской делегации было особенно трудно отводить взгляды.

За эти недели мир стал лучше понимать, через что прошел советский народ. На смену слухам и общим соображениям пришли зримые образы кошмара. Советский Союз успешно предъявил свои доказательства против подсудимых и заслужил похвалу и признание мировой прессы благодаря выступлениям его представителей в суде и решающему вкладу в победу союзников. Вмешательство Сталина в работу советского обвинения принесло результат. Советские обвинители не дали американцам отодвинуть себя на второй план благодаря тому, что представили новые доказательства и мощные свидетельские показания. Они выдвинули убедительные доводы против заявлений защиты о превентивной войне.

Однако к концу февраля раскол между Советским Союзом и Западом разрастался – и американские, и британские лидеры гораздо больше тревожились об угрозе со стороны СССР в будущем, чем со стороны Германии в настоящем. Американский дипломат Кеннан оживил страхи американцев перед советской угрозой послевоенной Европе в своей «длинной телеграмме», отправленной госсекретарю Джеймсу Бирнсу 22 февраля (в тот самый день, когда начали выступать советские свидетели). В этой телеграмме политика Советского Союза изображалась опасной и экспансионистской[879]. Вопрос о репарациях тоже достиг своего эмоционального пика. На сессии ООН в Лондоне Вышинский пытался настоять на выполнении советских требований о репатриации всех советских граждан из Европы в СССР, невзирая на обстоятельства. Это советское предложение было отклонено. Но все равно разошлись слухи о принудительной депортации из Германии в СССР граждан Латвии, Литвы и Эстонии[880].

На следующем этапе Нюрнбергского процесса советской делегации предстояло вступить в серьезную борьбу и с западными державами, и с защитой. Адвокаты защиты собирались представить документальные доказательства и вызвать свидетелей с открытой целью – оспорить ключевые пункты советского обвинения и обвинить сам Советский Союз в военных преступлениях и преступлениях против мира. В то же время растущие разногласия между СССР, с одной стороны, и США и Великобританией, с другой – особенно по поводу судьбы Германии и политико-экономической ориентации послевоенной Европы – должны были выйти наружу в нюрнбергском зале суда. Письмо Вишневского в Москву было пророческим. Чтобы преодолеть эти трудности, советская делегация должна была перехватить инициативу.

Когда в среду 6 марта советский юрист Аркадий Полторак вошел в нюрнбергский зал суда, его глазам предстала странная сцена. «Скамья подсудимых напоминала встревоженный улей», – писал он впоследствии. Лица подсудимых светились надеждой и предвкушением. Уинстон Черчилль, бывший премьер-министр Британии, накануне произнес свою речь о «железном занавесе» в Фултоне, штат Миссури, и призвал англичан и американцев сопротивляться советской агрессии и тирании. В то утро американская армейская газета «Старс энд страйпс» опубликовала эту речь под аршинным заголовком: «Черчилль в Фултоне предупреждает: объединяйтесь, чтобы остановить русских»[881]. Теперь Борис Полевой смотрел, как адвокаты защиты стоят в зале суда и развернули свои экземпляры этой газеты, «как бы читая их, а на самом деле давая возможность своим подзащитным читать речь Черчилля через свои плечи»[882]. Геринг вслух заметил: «Единственные союзники, которые все еще находятся в союзе, – это четыре обвинителя, да и они в союзе только против подсудимых»[883]. В Нюрнберг пришла холодная война.

Советские обвинители только что закончили свои выступления, и тот день в суде был посвящен рассмотрению ходатайств защиты о вызове свидетелей. Но все были захвачены последними событиями на международной арене. «Как бы ни прозвучала антирусская речь Черчилля для внешнего мира, здесь, в зале союзнического суда в разрушенном Нюрнберге, она произвела эффект огромной разорвавшейся бомбы», – рассуждала американская корреспондентка Джанет Флэннер[884]. Тем вечером американский помощник обвинителя Додд написал близким, что в Нюрнберге настал «плохой день», когда все узнали о речи Черчилля, и что будет не слишком удивительно, если советская делегация хлопнет дверьми и процесс сорвется. Додд, как и Джексон, враждебно относился к СССР и в личном порядке соглашался с Черчиллем, что русские «одного сорта» с нацистами. Он также знал, что подсудимые рассчитывают на конфликт между западными державами и СССР[885]. Советские представители тоже гадали, как речь Черчилля скажется на процессе. Полевой изучал обвинителей, судей, адвокатов и подсудимых, не зная, как повлияет эта речь на их поведение. Как писал Полевой впоследствии: «кто оперативно отреагировал на речь Черчилля», так это его любимый американский бармен, который придумал новый коктейль «Сэр Уинни» – горькую смесь, которая «обжигала рот»[886].

Черчилль произнес свою речь в неудачный для советской стороны момент. Советские обвинители отлично выступили после многомесячной подготовки, а свидетели произвели сильное впечатление. Горшенин и Трайнин, два ключевых участника комиссии Вышинского, вернулись в Москву в конце февраля, как только советские обвинители завершили свои выступления. Теперь предстояло выступать защите, и процесс вступал на незнакомую территорию. Советская сторона все еще не до конца свыклась с тем, что подсудимым нацистам вообще позволили защищаться. Руденко и Никитченко привыкли иметь дело с подсудимыми, прошедшими через угрозы или пытки в НКВД, а не с враждебными, нераскаявшимися обвиняемыми, которые к тому же имели напористых адвокатов. Советская сторона рассчитывала перессорить подсудимых между собой и заставить их сорвать маски друг с друга. А защита намеревалась углубить раскол между Советским Союзом и другими странами-обвинителями. Речь Черчилля, произнесенная на американской земле, обнажила существующие противоречия между бывшими союзниками и послужила увертюрой к выступлениям бывших нацистских вождей и их адвокатов.

Ил. 33. Герман Геринг разговаривает со своим адвокатом Отто Штамером в нюрнбергской тюрьме. 1946 год. Источник: Американский национальный музей Холокоста. Предоставлено Национальной администрацией архивов и записей. Фотограф: Евгений Халдей

Выступления защиты начались в пятницу 8 марта. Зал суда был опять набит, как и во время советской вступительной речи. Его физическая структура слегка изменилась: свидетельское место подвинули ближе к скамье подсудимых. Многие подсудимые собирались давать показания в защиту самих себя.

Первым выступал защитник Геринга, и Нюрнберг гудел от волнения. Меры безопасности повсеместно усилили. Американские военные власти расставили по всему Дворцу юстиции дополнительную охрану, опасаясь возможного нападения с целью освобождения печально известного «наци № 2»[887]. Советские корреспонденты устроились на переполненных местах для прессы и снова заговорили о речи Черчилля[888]. Кармен, настраивая свою аппаратуру, оглядывал адвокатов защиты. Он отметил, что они выглядят «как зловещие птицы»[889].

Тем утром адвокат Геринга Отто Штамер начал с того, что подал в Трибунал ходатайство о вызове дополнительных свидетелей, которые могли бы опровергнуть советские заявления о виновности немцев в катынском массовом убийстве. Согласно Штамеру, после того как советское обвинение представило отчет Бурденко, несколько немецких военных пожелали выступить и сказать, что советская сторона лжет. Штамер попросил вызвать в Нюрнберг трех немецких офицеров, упомянутых в отчете (Аренса, Рекса и Ходта – все они были в советском плену), и двух других офицеров, плененных американцами и британцами (генерала Ойгена Оберхаузера и старшего лейтенанта Берга). Штамер подал еще одно ходатайство – о вызове профессора Франсуа Навилля, судебно-медицинского эксперта из Женевского университета. Тот служил в организованной немцами Международной комиссии по Катыни, которая изучила могилы в апреле 1943 года и сочла виновным Советский Союз[890]. Началась борьба за Катынь, которой Джексон страшился почти с самого момента подачи в суд Обвинительного заключения.

Встревожив советскую сторону, Штамер затем вызвал первых свидетелей защиты Геринга: генерала Карла Боденшатца и генерал-фельдмаршала Эрхарда Мильха. Боденшатц, бывший офицер связи между люфтваффе (военной авиацией) и штаб-квартирой Гитлера, назвал Геринга пацифистом, пытавшимся отговорить Гитлера от нападения на Советский Союз. Он также назвал Геринга «благодетелем всех нуждающихся», который ничего не знал ни об условиях в концлагерях, ни об уничтожении евреев. Мильх, который ранее отвечал за производство самолетов в Германии, также заявил, что Геринг был против войны. Эти неправдоподобные характеристики Геринга начали рассыпаться под перекрестными допросами. Джексон вынудил Боденшатца признать, что Геринг все знал о концлагерях и лично отдавал приказы об исключении евреев из экономической жизни Германии[891].

В первый день выступлений защиты Джексон предупредил Руденко и французского главного обвинителя Огюста Шампетье де Риба о том, что могут возникнуть проблемы. У него была свежая информация о том, что защита планирует обличать обращение французов с военнопленными, британскую политику в отношении Норвегии и советскую политику как якобы агрессивную «в отношении Финляндии, Польши, Балкан и государств Балтии». Джексон напомнил, что главные обвинители договорились противостоять «политическим выпадам» со стороны защиты, и вновь подтвердил, что готов возглавить борьбу против «этих выпадов… как не имеющих отношения к делу» и стараться «препятствовать политическим дискуссиям». Но ему требовалось, чтобы французская и советская стороны предоставили письменные перечни тех политических мер и акций их правительств времен войны, которые могли бы служить мишенью для атак со стороны защиты[892]. Максуэлл-Файф в декабре дал такой список (где указал британско-норвежские отношения времен войны и вообще историю британского империализма), но Франция и СССР не торопились последовать его примеру[893]. Когда комиссия Вышинского предоставила подобный список Руденко и разрешила сообщить его содержание, она все-таки не позволила ему поделиться физическими экземплярами с западными коллегами.

Теперь Джексон предупреждал, что не может обеспечить, «чтобы США поддерживали какие-либо положения, о которых они не были информированы заранее», поскольку это может потребовать консультаций с Госдепартаментом или американскими военными властями. Он напомнил Руденко и де Рибу, что свидетели защиты, вероятно, воспользуются перекрестными допросами для огласки щекотливой информации и что к этому лучше бы подготовиться заблаговременно. Джексон признавал, что судьи могут отклонить протесты со стороны обвинения, и спрашивал у других главных обвинителей, каких шагов они хотели бы с его стороны в случае, если защита успешно выдвинет встречные обвинения против держав-союзников в публичном слушании. «Все окажутся в неудобном положении», если США столкнутся с непредвиденной оглаской в суде какой-либо информации и сочтут невозможным далее поддерживать своих военных союзников[894].

Советские представители оказались между Сциллой немецкой защитной тактики и Харибдой американских амбиций. Советские руководители не доверяли американцам, но решили, что, вероятно, в их интересах принять предложение Джексона. Москва дала Руденко добро, и 11 марта он поделился советским списком с Джексоном, Максуэлл-Файфом и де Рибом. Этот список почти дословно совпадал с тем, который составили советские руководители, а комиссия Вышинского обсудила еще в ноябре. Были табуированы все вопросы советской внешней политики, причем особо оговаривались Пакт о ненападении, визиты немецкого министра иностранных дел Риббентропа в Москву и советского наркома иностранных дел Молотова в Берлин, советско-польские отношения и советская политика в отношении балтийских республик и Балкан. В этом списке также выводились за рамки любые вопросы о советской политической системе. Руденко согласился с Джексоном, что обвинители должны держаться заодно и не позволять защите использовать суд для обсуждения вопросов, «не имеющих прямого отношения к делу». Он жаловался, что обвиняемые и их адвокаты уже распространяют ложную информацию о действиях и политике союзнических правительств[895].

Несмотря на то что Руденко поделился с Джексоном советским списком, за кулисами нарастали другие угрозы. Штамер и другие адвокаты, намеревавшиеся яростно защищать своих клиентов, подали в Трибунал тысячи страниц доказательных материалов. Это создало организационные трудности для Отдела переводов МВТ. Особенным кошмаром это было для советской делегации, которая, хоть в это и сложно поверить, до сих пор страдала от нехватки опытных переводчиков. Трибунал попытался смягчить эту проблему, но лишь создал новые трудности советской делегации. 8 марта судьи объявили, что во избежание ненужной переводческой работы защита должна предоставить обвинению «дословные выдержки из всех документов», которые она собирается предъявлять суду. Затем обвинение сможет отклонить любые доказательства, которые сочтет не относящимися к делу, до того, как их полностью переведут для суда[896]. Это была прагматичная мера – но она означала, что советскому обвинению придется быстро просматривать горы документов на немецком языке.

Пока советское обвинение настраивалось на борьбу с этими новыми трудностями, Штамер вызвал целую процессию свидетелей в защиту Геринга. Во вторник 12 марта его бывший адъютант полковник Бернд фон Браухич и бывший статс-секретарь Пруссии Пауль Кёрнер добавили свои свидетельства к положительной характеристике Геринга. Кёрнер даже утверждал, что Геринг помог увеличить производительность сельского хозяйства в странах, оккупированных Германией. В споре с Руденко Кёрнер настаивал, что Германия не занималась «грабежами», и вполне естественно, что оккупированные территории участвовали в продовольственном обеспечении вермахта. Последний выступивший в тот день свидетель защиты Геринга Альберт Кессельринг служил фельдмаршалом люфтваффе, а затем главнокомандующим немецкими войсками в Италии; он с невозмутимым лицом назвал люфтваффе «чисто оборонительным оружием»[897].

В ходе перекрестного допроса Кессельринга несколько адвокатов защиты попытались выдвинуть встречные обвинения против союзников, которые якобы тоже совершали военные преступления. Ханс Латернзер, адвокат Генерального штаба и Верховного командования, спросил Кессельринга, знает ли тот о нарушениях международного права союзниками. Кессельринг начал отвечать утвердительно, и Руденко громко заявил протест: свидетель не имеет права оценивать действия «врагов Германии». Судьи попросили Латернзера объявить его намерения, и тот объяснил, что хочет определить, стал ли свидетель снисходительнее к поведению своих собственных подчиненных после того, как узнал о военных преступлениях союзников. Джексон вскочил и попытался вернуть дискуссию в рамки обсуждения преступлений европейских стран Оси. Он напомнил суду: общепризнано, что нарушения законов и обычаев международного права одной стороной не оправдывают подобные же нарушения другой стороной. После короткого перерыва судьи объявили, что не принимают вопрос Латернзера[898].

То, что Трибунал отклонил аргумент Латернзера tu quoque («ты тоже»), было добрым знаком для обвинения. У советской стороны ранее были основания надеяться, что судьи отклонят и вызов Штамером свидетелей для дачи показаний о Катыни. 11 марта Руденко подал ходатайство в Трибунал, где сослался на статью 21 Устава МВТ в подтверждение того, что отчет комиссии Бурденко, будучи отчетом национальной комиссии по военным преступлениям, должен служить неопровержимым доказательством вины немцев в этом массовом убийстве. Но на следующий день Трибунал собрался на закрытое совещание, и трое западных судей оспорили советскую интерпретацию статьи 21. Они заявили, что эта статья касается только первоначального предъявления доказательств; она не запрещает защите оспаривать доказательства после их предъявления. Судья Биддл утверждал, что подсудимый имеет право требовать отклонения любого документа[899]. Той ночью Полторак сообщил в Москву, что западные судьи объединились со Штамером по вопросу о статье 21 и позволят немецким свидетелям давать показания о Катыни[900]. Через несколько дней агент советской контрразведки Всеволод Сюганов послал в Смерш свой собственный отчет, где подтвердил, что Трибунал принял свое решение вопреки возражениям Никитченко[901].

Ил. 34. Герман Геринг на свидетельской трибуне. Март 1946 года. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Джеральдом (Джердом) Швабом

Днем в среду 13 марта сам Геринг вальяжно взошел на свидетельскую трибуну в своих высоких сапогах и галифе, с пачкой бумаг под мышкой. Корреспонденты очень ждали, что выступление Геринга будет «хорошей историей», – и сразу стало ясно, что он намерен под предлогом дачи показаний напомнить о днях своей славы. Весь остаток дня Геринг давал исчерпывающие ответы на наводящие вопросы Штамера. Он с откровенным удовольствием вспоминал, как в первый раз услышал речь Гитлера, и с гордостью рассказывал, как помог Гитлеру прийти к власти. Он охотно рассказывал об организации гестапо и о том, как оно проводило массовые аресты немецких коммунистов, называя это лишь «вопросом устранения опасности»[902].

Трибунал, похоже, растерялся, не зная, как разговаривать с Герингом. Один американский журналист отметил, что судьи не перебили его, даже когда Геринг заявил «с вежливой наглостью и многозначительным взглядом» в сторону советских судей, «что идею концлагерей он украл у иностранцев»[903]. Британский судья-заместитель Биркетт был раздражен попустительством своих коллег. Он записал в дневнике, что если всем подсудимым позволят так вольно разговаривать, то Нюрнбергский процесс «останется в истории провалом»[904]. Именно этого, разумеется, Геринг и хотел.

На другой день Геринг продолжил свои провокационные речи. Он безо всяких извинений рассказал о внешней политике нацистов, доказывая, что Россия, Франция, Великобритания и их союзники «принудили» Германию действовать. Он утверждал, что Советский Союз начал производить вооружения в пугающих количествах и Германии пришлось перевооружаться ради «безопасности Рейха». Аналогичным образом – как превентивную меру – он описал немецкую оккупацию Чехословакии и Норвегии[905]. Тем вечером Додд написал близким, что Геринг «не стыдится и не унижается», и отметил, что в Нюрнберге сохраняется «определенное напряжение», имея в виду осадок от речи Черчилля. 12 марта в «Старс энд страйпс» появилась статья под заголовком «Москва называет Черчилля поджигателем войны». Она породила очередную волну слухов во Дворце юстиции. Статья ссылалась на недавно опубликованное в «Правде» интервью Сталина, в котором он проводил параллели между политикой Черчилля и Гитлера, утверждая, что Черчилль, подобно Гитлеру, верит в превосходство своей расы и лелеет империалистические амбиции. В этом интервью Сталин обещал: если Черчилль и его друзья в Англии и Америке возымеют наглость развязать войну против Советского Союза, они будут разгромлены. Полторак впоследствии рассказывал, как эта словесная война подбадривала подсудимых: они ловили каждую новость, и им воображался конфликт между СССР и Западом, «как голодной курице снится просо»[906].

Андрей Вышинский, следя из Москвы за процессом, энергично взялся за дело после того, как Трибунал разрешил дачу показаний о Катыни. Геринг раздражал всех обвинителей, но Катынь была чисто советской проблемой. 15 марта Вышинский приказал Руденко вручить судьям письмо (которое приложил к своему), где настаивал на советской интерпретации статьи 21 и утверждал, что разрешение немецким свидетелям давать показания о Катыни серьезно нарушает Устав Трибунала. Руденко должен был искать поддержки у других обвинителей, доказывая, что Трибуналу немыслимо позволять «непосредственным исполнителям» катынского массового убийства играть роль свидетелей этого преступления. Он предупреждал, что решение Трибунала создаст прецедент для последующего хода процесса. Если судьи окончательно откажутся пересмотреть свое решение, Руденко должен будет потребовать вызова советских свидетелей и судмедэкспертов по Катыни[907]. 18 марта Руденко показал это письмо Джексону, Максуэлл-Файфу и де Рибу[908].

Пока советские представители строили стратегические планы в связи с Катынью, Геринг продолжал со свидетельской трибуны развивать сюжет о превентивной войне – утверждая, что после встречи с Молотовым в 1940 году Гитлер пришел к убеждению, будто Россия готовится напасть на Германию. Геринг не упустил возможности подкопаться под СССР. Да, Германия использовала русских военнопленных в операциях сил противовоздушной обороны. Он утверждал, что это были «добровольцы», решившие воевать против Советского Союза. Да, русское сельское хозяйство было разорено. По его утверждению – потому что отступавшие части Красной армии уничтожали урожай и семена. Затем он объявил, что немецкая оккупация Советского Союза была гораздо менее разрушительна, чем последующая советская оккупация Германии[909]. Все обвинители сидели онемев, пока он гремел. Судьи со своей стороны, похоже, намеревались дать ему высказаться, чтобы пресечь возможные заявления защитников о суде победителей.

Шоу Геринга продолжилось после выходных. 16 и 18 марта четырнадцать адвокатов защиты провели его перекрестный допрос. Многие из них подняли вопрос о самостоятельности. Могли ли их клиенты склонить Гитлера к перемене его политики? Могли ли уйти в отставку в знак протеста? Геринг ответил на все эти вопросы отрицательно. В ответ на вопрос риббентроповского адвоката Хорна Геринг заявил, что Риббентроп «не имел влияния» на Гитлера. Другие защитники задавали Герингу вопросы, нацеленные на то, чтобы глубже вбить клин между СССР и западными державами. Адвокат Редера Вальтер Зимерс запросил у Геринга показаний о планах французов и англичан бомбить в 1940 году нефтяные месторождения Кавказа, чтобы нарушить снабжение Германии топливом[910]. Это была давно известная информация, но она стала казаться важнее после спора между Черчиллем и Сталиным.

Ил. 35. Комната прессы во Дворце юстиции, где корреспондентам давали брифинги. 1945–1946 годы. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Фотограф: Чарльз Александр. Предоставлено Библиотекой Гарри С. Трумэна

18 марта Джексон начал свой перекрестный допрос Геринга. Публика ожидала, что Джексон поставит Геринга на место. Она быстро разочаровалась. Джексон заговорил с Герингом «в резком тоне полицейского суда», по словам Джанет Флэннер. Джексон попытался навязать Герингу ряд вопросов о возвышении НСДАП, но Геринг не позволил себя вести[911]. В ответ на вопросы Джексона о концлагерях Геринг сказал, что было необходимо поместить некоторые группы «под охрану», и сравнил нацистскую политику с «охранными мерами», которые ныне предпринимали союзники в оккупированной Германии[912].

Джексон попытался приструнить Геринга; западные судьи не дали ему этого сделать. Председатель Трибунала Лоуренс указал, что подсудимому должно быть позволено отвечать на вопросы любыми объяснениями, какие он сочтет правильными. Другие подсудимые подталкивали друг друга локтями, устраивались поудобнее и наслаждались спектаклем[913]. Тем вечером Биркетт отметил в дневнике, что ни обвинители, ни судьи не ожидали от Геринга «таких огромных способностей и знаний». Он винил в первую очередь судей в неспособности как следует управлять ходом процесса[914]. Джексон с ним полностью согласился бы. После своего провального допроса Геринга он встретился с французским и британским коллегами и излил все свое разочарование судьями Трибунала, отказавшимися контролировать подсудимого[915].

Мировая пресса радовалась возможности осветить показания Геринга: это была действительно история, способная привлечь внимание. В западных газетах публиковали статьи, где всесторонне оценивали его личность, физическое здоровье и манеру одеваться. Советские журналисты, такие как Полевой, тоже были захвачены интересом к Герингу, хотя освещали главным образом его преступления[916]. В целом западные и советские журналисты заметно по-разному описывали защиту Геринга. Один корреспондент «Нью-Йорк таймс» заметил, что многие западные журналисты, подробно писавшие о выступлениях обвинителей, теперь чувствовали себя обязанными «публиковать геринговские речи во славу Гитлеру и в защиту нацизма»[917]. Советская пресса старалась не давать слова нацистским вождям. В один из самых драматичных «дней Геринга» «Правда» коротко отметила, что Геринг излагает обычную «фашистскую пропаганду»[918].

Ил. 36. Американские власти выделили автобусы для перевозки корреспондентов между пресс-лагерем (замком Фаберов) и Дворцом юстиции. 1945 год. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов. № В-3007. Фотограф: Евгений Халдей

Из-за местной болтовни о речи Черчилля и из-за показаний Геринга советским корреспондентам в Нюрнберге становилось все тяжелее на душе. Но жизнь продолжалась. Полевой и другие «халдеи» по-прежнему ходили в свой любимый бар; Кармен, Вишневский и другие «курафеи» развлекались в «Гранд-отеле». Некоторые корреспонденты даже сходили на какой-то футбольный матч. Однако процесс давил на них, и сам Нюрнберг уже утратил свою новизну. 19 марта Вишневский пожаловался редактору «Правды» Петру Поспелову, что, пока Геринг дает свое представление, советским делегатам здесь становится все более «психологически трудно». «Очень все чужое, временами враждебное», – написал он, имея в виду недавнюю волну антисоветских статей в местной печати. Вишневский считал, что американские власти стали еще навязчивее шпионить за советской делегацией. Он сообщал, что в звонках для вызова прислуги нашлись «жучки» и еще один только что обнаружили в столе у Руденко[919]. (Вишневский предполагал, что виновны американцы, но возможно – и даже более вероятно, – что советскую делегацию прослушивал Смерш или НКВД.)

Ил. 37. Некоторые советские корреспонденты смотрят футбольный матч в Нюрнберге: Всеволод Вишневский (второй слева), Роман Кармен (крайний справа). 1946 год. Источник: РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Д. 4762. Л. 2

Вишневский отметил, что на многих советских корреспондентов дурно влияют изоляция и напряжение процесса. Полевой был настолько нервно истощен, что просил, чтобы его отозвали на родину. После месяцев эмоционального напряжения и одиночества, постоянного выслушивания речей о страшных преступлениях и зверствах, такую реакцию можно было понять. Вишневский выражал сожаление, что партийное руководство, похоже, не понимает этого, и не организовало даже дружеского обмена телеграммами между Москвой и Нюрнбергом. Он продолжал посылать информационные отчеты в адрес партийного руководства, но за несколько недель не получил ни одного ответа – и стал сомневаться, есть ли вообще польза от его работы. Он также не знал, что стало со статьями, недавно отосланными им в «Правду», и опасался, не отправились ли они в мусорную корзину. Он понимал, что Нюрнбергский процесс вызывает лишь умеренный интерес у советских читателей. Но все же регулярное сообщение с Москвой было бы ценно. Он добавил, что лишь только что, в тот самый день, получил недельной давности выпуск «Правды» с интервью Сталина по поводу речи Черчилля[920].

У американской делегации на этом этапе процесса были свои проблемы. Когда Джексон на следующий день завершал перекрестный допрос Геринга, он оконфузился из-за того, что кто-то из его сотрудников неправильно перевел протокол совещания Совета обороны Рейха от 1935 года. Джексон процитировал отрывок в доказательство того, что Геринг нарушил Версальский договор, составив заговор с целью «освобождения Рейнланда». Геринг охотно исправил ошибку. В этом документе он призывал не освободить Рейнланд, а очистить реку Рейн от грузовых судов и паромов в случае мобилизации. Джексон не растерялся и спросил, замышлялись ли эти действия как часть плана перевооружения. Геринг заявил, что это были общие планы мобилизации, «какие составляют все страны». Джексон спросил, почему их держали в секрете. Геринг ответил, что не припомнит, чтобы США публиковали какие-либо свои мобилизационные планы. Это вывело Джексона из себя. Он пожаловался судьям, что Геринг усвоил «презрительное отношение» к МВТ, который обеспечивает ему такое правосудие, «какого ни живые, ни мертвые не видели от самого Геринга». Судья Лоуренс предложил разойтись и продолжить на другой день[921].

На другое утро, перед тем как продолжить перекрестный допрос, Джексон выразил Трибуналу протест. Обратившись к букве закона, он сослался на статью 18 Устава МВТ, которая обязывала Трибунал «исключать какие бы то ни было не относящиеся к делу вопросы и заявления». Лоуренс согласился, что комментарии Геринга об американских мобилизационных планах не имеют отношения к делу. Но Лоуренс заявил, что его руки связаны: свидетель защиты имеет право давать объяснения. Джексон указал на тот очевидный факт, что объяснения Геринга вошли в протоколы процесса еще до того, как обвинение получило возможность возражать. В процессе такого рода, где главное для подсудимых – пропаганда, очевидно, «не годится» менять на лету вопросы после того, как они были заданы. Тут выступил Штамер и решительно возразил против обвинений Геринга в попытках «вести пропаганду» в суде. Лоуренс невозмутимо пытался вести процесс дальше. Он согласился, что Геринг не должен ссылаться на США, и несколько беспомощно заметил, что все могли бы «просто игнорировать» этот предмет[922]. Ответ Лоуренса означал поражение обвинителей – и это знали и Джексон, и Геринг. Джексон снова повернулся к свидетельской трибуне и начал забрасывать Геринга доказательствами его участия в уничтожении евреев. Все смотрели, как Геринг важно надулся и выкрикивает отрицание за отрицанием[923]. Когда перекрестный допрос завершился, Геринг вернулся на скамью, и другие подсудимые принялись живо поздравлять его. Он напомнил Флэннер «гладиатора, только что выигравшего битву»[924].

Следующие полтора дня очередь допрашивать Геринга досталась Максуэлл-Файфу. Он успешно завалил Геринга доказательствами участия люфтваффе в убийстве пятидесяти офицеров Королевских ВВС. Но все же Геринг непоколебимо настаивал на том, что ничего не знал об уничтожении евреев и о подробностях творившегося в концлагерях. Когда Максуэлл-Файф представил документ от августа 1942 года, где утверждалось, что «осталось в живых лишь несколько евреев», Геринг заявил, что и этот неправильно переведен. Он утверждал, что, согласно этому документу, «осталось лишь небольшое число» евреев. Возможно, они куда-нибудь «уехали»[925]. В целом Максуэлл-Файф остался доволен своим перекрестным допросом – особенно в сравнении с Джексоном, который, по его мнению, «только помог толстячку усилиться». Он написал жене, что пару раз ему удалось отправить Геринга в нокдаун[926].

У Геринга все еще были силы бороться, как вскоре обнаружили советские обвинители. Днем 21 марта Руденко начал свой перекрестный допрос Геринга; западные обвинители наблюдали, не вмешиваясь. «Эти двое отлично понимали друг друга и сражались не рапирами, а дубинами», – отметил Тейлор[927]. Руденко мягко, но напористо оспаривал заявления Геринга о превентивной войне[928]. Геринг отвечал с откровенным презрением. Он снова и снова повторял, что операция «Барбаросса» была реализована, чтобы предотвратить нападение России. Он продолжал все отрицать, когда Руденко предъявил ему заметки с совещания в июне 1941 года, на котором германские руководители обсуждали будущую аннексию Крыма, Кавказа, Поволжья и Прибалтики. Геринг настаивал, что эти записки «преувеличенны»: «Я, как старый охотник, придерживался принципа не делить шкуру неубитого медведя». «К счастью, медведя не убили», – ответил Руденко. «К счастью для вас», – парировал Геринг[929].

Геринг откровенно наслаждался этой пикировкой. Когда Руденко сослался на приказ от августа 1942 года «выжать» все, что можно, из оккупированных территорий на востоке, Геринг снова нашел ошибку в переводе и заявил, что сомнительное слово следует перевести как «заполучить». Он громогласно настаивал, что в немецком языке есть огромная разница между «заполучить» и «выжать». Вскоре после того он признал, что Германия использовала принудительный труд, – но предположил, что не все люди из Восточной Европы были угнаны в Германию. Он обвинил советские власти в том, что они депортировали около 1 миллиона 680 тысяч поляков и украинцев из Польши на Дальний Восток[930]. Руденко вернул его к вопросу о принудительном труде в Германии – но не опротестовал его обвинений. Тем вечером Геринг похвастался тюремному психологу Густаву Гилберту, как он «протащил эти слова» о поляках и украинцах. «Хо-хо! Держу пари, ему за это достанется от старика Иосифа!»[931]

К этому моменту все обвинители были подавлены отказом Трибунала обуздать Геринга. Джексон чувствовал, что его старый друг Биддл его предал[932]. В то же время советские обвинители понимали, что во многих важных аспектах дела им приходится рассчитывать только на себя. И Джексон, и Максуэлл-Файф, и де Риб отказались подписаться под руденковским письмом протеста в адрес Трибунала по поводу статьи 21 – и тем самым совершенно явно дали понять, что, когда дело дойдет до Катыни, советским обвинителям придется драться в одиночку[933].

21 марта в Москве Вышинский собрал совещание комиссии Политбюро по Нюрнбергскому процессу для обсуждения ситуации с Катынью. В сентябре, когда советские представители решили добавить катынский эпизод к Обвинительному заключению, они и вообразить не могли, что Трибунал позволит защите вызвать свидетелей для дачи показаний об этом массовом убийстве. Теперь комиссия Политбюро решила найти и подготовить своих собственных свидетелей в поддержку советских обвинений. Горшенин должен был набрать свидетелей в Польше; глава Смерша Абакумов – послать агентов в Софию для переговоров с болгарскими свидетелями; глава МГБ Меркулов – набрать свидетелей в Германии и Советском Союзе. Меркулов должен был также опросить советских судмедэкспертов и собрать «сертифицированные документы» о трупах, в том числе протоколы вскрытий. Конечно, это была проработанная фальсификация: большую часть этих доказательств сфабриковали или должны были сфабриковать. Вышинский приказал Руденко побольше разузнать о свидетелях, которых запросила защита. Кто такие Оберхаузер и Берг и что они знают о Катыни?[934]

Вышинский также поручил чиновникам МИД составить список процедурных нарушений Трибунала. Этот список был нужен ему как оружие на случай, если ситуация с Катынью совсем выйдет из-под контроля. Чиновники быстро выполнили поручение и нашли множество нарушений, на которые можно было сослаться. Они заявили, что Трибунал с самого начала нарушил Устав, позволив американскому обвинению вызывать свидетелей до того, как другие главные обвинители произнесли свои вступительные речи. Трибунал также не запретил подсудимым давать интервью прессе. Здесь они сослались на интервью Геринга, вышедшее в декабре в газете «Ди нойе цайтунг», в котором он восхвалял фашизм. По поводу последних событий чиновники заявили, что судьи упустили из виду не только статью 21, но и статью 19, согласно которой «Трибунал не должен быть связан формальностями в использовании доказательств», когда речь идет об общеизвестных фактах[935]. Советская сторона продолжала утверждать, что виновность немцев в катынских убийствах – факт общеизвестный.

22 марта, когда Руденко возобновил перекрестный допрос Геринга, тот начал с нападок на Советский Союз за его поведение во время войны. Случился один из все более редких эпизодов американо-советского сотрудничества: Джексон поддержал Руденко, опротестовав обвинения Геринга, и суд исключил из протокола несколько геринговских заявлений. Додд написал близким об этом инциденте и рассказал, как «Руденко вышел из-за стола» и поблагодарил Джексона за помощь[936]. Руденко завершил свой допрос до обеденного перерыва. Де Риб, уставший от разглагольствований Геринга, заявил, что у французов нет к нему вопросов[937].

Эти две недели, выделенные Герингу, долго тянулись для всех участников процесса, а ведь Штамер еще должен был представить Трибуналу документы в защиту своего клиента. Джексона тревожила мысль, что адвокаты защиты будут зачитывать документ за документом для судебного протокола и бывшим нацистским руководителям будет уделяться все больше внимания, а эффект обвинительных выступлений будет слабеть. Джексон стремился избежать такого сценария и ускорить ход дела, а потому в тот день сделал Штамеру и судьям одно предложение. Отдел переводов уже закончил переводить документы Геринга на четыре языка Трибунала. Возможно, Штамер сможет представить их в Трибунал в полном объеме, а не зачитывать вслух. Джексон продолжал: если Штамер согласится, американское обвинение не будет оспаривать релевантность отдельных документов. Максуэлл-Файф поддержал предложение Джексона, но Руденко и де Риб оказались застигнуты врасплох и заспорили. Оба они намеревались опротестовать некоторые документы Штамера – в частности, выдержки из «Белых книг» МИД Германии, где фиксировались нарушения международного права со стороны СССР и Франции. (После большинства военных кампаний правительство Германии выпускало «Белую книгу» или «Белую статью» с подборкой дипломатических документов, которые оправдывали его действия.)

Штамер и его коллеги со своей стороны раскритиковали предложение Джексона как несправедливое. Обвинители зачитывали свои документы в суде; защита тоже имеет на это право. Никто из адвокатов защиты не хотел терять возможность объяснить публике значимость каждого документа. Джексон счел оскорбительным предположение, что обвинение может быть хоть сколько-нибудь «несправедливым» в отношении подсудимых. В обоснование своей позиции он указал, что Отдел переводов уже отпечатал 250 экземпляров полного набора штамеровских доказательных документов в пользу Геринга, включая и те документы, которые Трибунал постановил отклонить. После того как Штамер подаст в Трибунал свои доказательства, эти экземпляры можно будет вручить прессе[938]. Адвокаты защиты не дали себя уговорить. Руденко и де Риб тоже. Да, предложение Джексона позволит сэкономить время и избежать публичного зачитывания взрывоопасных текстов (и их включения в стенограммы суда). Но оно позволит также нерелевантным и провокационным материалам просочиться в прессу и распространиться среди широкой публики.

После перерыва судьи объявили компромиссное решение. Документы, которые уже переведены, можно представить в Трибунал без публичного зачитывания – но защита может зачитать их резюме и краткие выдержки или объяснить суду, почему они релевантны. После того как будут предъявлены все доказательные материалы, Трибунал выслушает любые протесты со стороны обвинения[939]. Затем Лоуренс повернулся к скамье подсудимых и сделал запоздалую попытку утвердить свой контроль над ходом процесса. Он предупредил подсудимых и их защитников, что судьи больше не потерпят речей, восхваляющих Гитлера и Третий рейх. Трибунал позволил Герингу рассказать всю историю нацизма, потому что он выступал первым и, по общему мнению, был вторым человеком после Гитлера. Но в будущем Трибунал не позволит другим подсудимым освещать те же темы, если это не будет существенно необходимо для их защиты[940].

Драма того дня не закончилась на этом. Штамер начал предъявлять суду свои доказательства – в том числе некоторые материалы из нацистских «Белых книг», которые ожидаемо вызвали немедленные протесты со стороны обвинения. Руденко громогласно протестовал против «Белой книги» 1941 года, озаглавленной «Большевистские преступления против законов войны и человечности», утверждая, что это пропаганда с целью оправдать или скрыть нацистские преступления. Штамер настаивал, что эти документы аутентичны и что МИД Германии изучил отчеты, как он выразился, о «преступлениях против законов войны и человечности, совершенных русскими солдатами», зафиксировал их в «Белых книгах», которые затем отослал в Женеву в «Красный Крест». Согласно Штамеру, эти документы имели принципиальное значение для защиты, поскольку показывали, что все немецкие «эксцессы» (как он это называл) были вызваны «аналогичными нарушениями… другой стороны», и потому их «следует судить снисходительнее»[941].

Лоуренс напомнил Штамеру, что Трибунал собрался не для того, чтобы судить страны-обвинители. Судьи отклонили эту «Белую книгу», как и документ о жестоком обращении французов с немецкими военнопленными и документ о британских бомбардировках гражданских объектов. Трибунал не отверг возможность того, что союзные страны совершали военные преступления, но повторил, что они лежат вне его юрисдикции. Лоуренс заметил, что, если Трибунал начнет судить действия стран-обвинителей, этот процесс никогда не кончится[942].

Тем временем советская сторона продолжала готовить свои собственные доказательства и свидетелей для предстоящей борьбы за Катынь. В ночь на 21 марта советский посол в Болгарии Степан Кирсанов известил Вышинского, что запрошенные фотокопии документов по «катынскому делу» готовы – со всеми необходимыми штампами, печатями и подписями в доказательство подлинности. Большинство документов имели отношение к доктору Марко Маркову, профессору судебно-медицинской экспертизы в Софийском университете, который работал в организованной немцами Международной комиссии по Катыни. Через пару ночей Кирсанов послал Вышинскому другую телеграмму, где рекомендовал советскому обвинению привлечь Маркова свидетелем. Согласно Кирсанову, Марков должен будет дать показания, разоблачающие катынскую «провокацию». Он добавил, что другой болгарский свидетель, опрошенный им, гораздо менее надежен. Три священника из абакумовского списка ранее выступали в передаче немецко-болгарской станции «Радио Донау», распространяя «антисоветскую клевету»[943].

Пока советская сторона боролась с одним пожаром, вспыхнул другой. В понедельник 25 марта пришел черед защиты Гесса. Тем утром Альфред Зайдль (который недавно согласился стать адвокатом Гесса) попытался предъявить суду письменные показания Гауса, бывшего посла и бывшего главы Правового отдела МИД Германии, касающиеся секретных протоколов к советско-германскому Пакту о ненападении. Гаус сопровождал Риббентропа в Москву в 1939 году и описал в своих показаниях московские переговоры и содержание секретных протоколов (он участвовал в составлении их черновой версии). Зайдль напомнил, что Гесс обвиняется в «заговоре с целью ведения агрессивной войны», и заявил, что в этих показаниях описаны события, приведшие к военному конфликту. Он добавил, что намерен зачитать короткие отрывки, которые смогут синхронно перевести судебные переводчики[944].

Такой шаг Зайдля ошарашил Руденко. Он стоял, не в силах вымолвить слова, пока Лоуренс не спросил, есть ли у обвинителей возражения против этого документа. Руденко заговорил: «Это совершенно неизвестный документ». Он подчеркнул, что обвинению нужно время, чтобы с ним ознакомиться, и добавил, что не понимает, на какое «секретное соглашение» ссылается Зайдль. Тот парировал: если Руденко действительно утверждает, что не знает о секретных протоколах, то клиенту придется ходатайствовать о вызове свидетелем Молотова. Лоуренс сказал Зайдлю, что тому придется перевести показания на английский и русский, прежде чем их заслушает Трибунал. Зайдль должен представить свой экземпляр обвинению, чтобы оно направило его в Отдел переводов, и только после этого его рассмотрит Трибунал. В тот же день Зайдль попытался сам вызвать Гауса на свидетельскую трибуну. Трибунал отказал ему на том основании, что Гауса вызвали в Нюрнберг свидетелем защиты Риббентропа. Зайдлю придется подать отдельное ходатайство, чтобы того вызвали свидетелем защиты Гесса[945].

На следующий день защита Гесса продолжилась. Зайдль обратился к пункту обвинения против своего клиента в том, что тот помог НСДАП прийти к власти. Зайдль заявил, что НСДАП приобрела широкую популярность из-за навязанных Германии условий мирного договора после Первой мировой войны. Когда Максуэлл-Файф заявил протест, напомнив, что Версальский договор не имеет отношения к делу, Зайдль в ответ повторил, что суровые условия договора привели к экономической катастрофе и стали непосредственной причиной быстрого роста НСДАП. Затем он заявил, что западные державы и Россия не выполнили своих обязательств по договору, что заставило подсудимых «сделать вывод, что [Германия] имеет право перевооружиться». Недолго посовещавшись, судьи объявили, что эти доказательства неприемлемы. Тогда Зайдль заявил, что Гесс (которого все считали психически неуравновешенным) не будет давать показания, поскольку не верит в «компетентность этого Суда»[946].

Когда следующим вышел Риббентроп, советские представители были на взводе. Руденко слишком хорошо понимал, что бывший министр иностранных дел Германии вел секретные переговоры и со Сталиным, и с Молотовым и лучше кого-либо еще в Нюрнберге знал о советско-германском сотрудничестве. Большинство пунктов в списке запретных тем комиссии Вышинского касались вещей, с которыми Риббентроп был непосредственно связан – включая, разумеется, переговоры о секретных протоколах. Сталин послал в Нюрнберг Зорю с наказом предотвратить обнародование советских секретов. Но ни Зоря, ни Руденко, ни какой-либо иной советский обвинитель не могли бы заткнуть Риббентропу рот.

Защита Риббентропа началась днем 26 марта достаточно предсказуемым образом. Его адвокат Хорн подчеркнул, что Риббентроп должен был следовать во внешней политике «курсу, намеченному Гитлером». Первый свидетель Хорна, бывший статс-секретарь Густав Адольф фон Штеенграхт, подтвердил, что Риббентроп не пользовался большим влиянием; по его показаниям, Гитлер обычно игнорировал предложения Риббентропа. Штеенграхт также заверил, что Риббентроп не был «типичным нацистом» – на что американский помощник обвинителя Джон Эймен спросил, кто из подсудимых «типичный нацист». Штеенграхт сразу назвал Геринга, Гесса, Заукеля, Розенберга, Франка и Штрайхера[947].

Когда Штеенграхт покинул свидетельскую трибуну, Хорн начал представлять Трибуналу свои доказательства. Первая группа его документов касалась немецкой внешней политики 1930-х годов. Хорн настаивал, что Германия осуществляла самооборону, и ссылался на меморандумы о франко-советских и советско-чехословацких пактах о взаимопомощи. Покровский прервал это выступление и пожаловался, что советское обвинение до сих пор не получило доступа ко многим из этих документов. Хорн ответил, что передал эти документы в Отдел переводов, но ему сказали, что переводчиков на русский и французский не хватает. Лоуренс, которому хотелось избежать проволочек, велел Хорну продолжить и предъявить документы прямо сейчас; когда появятся переводы, против них можно будет «выдвинуть любые возражения»[948].

Покровский возмутился. За последние дни Хорн почти без предупреждения завалил Отдел переводов гигантской кучей документов. Покровский сказал Трибуналу, что многие из тех документов, что были переведены, носят откровенно провокационный характер и не относятся к делу. Лоуренс заверил Покровского, что Трибунал позже оценит, относятся ли к делу отдельные документы. Но Покровский не отступал. Он повторил жалобу Джексона: как только документ упоминается в стенограмме процесса, он официально приобщается к делу. Он также становится легкой добычей прессы. Лоуренс признал наличие этой проблемы и предостерег защитников и обвинителей, чтобы те не делились документами с прессой, пока Трибунал их не утвердит. Лоуренс также был вынужден признать, что судьи слабо контролируют ситуацию. До сих пор их усилия заткнуть сливную трубу в прессу не увенчались успехом[949].

Теперь защита согласованно пыталась представить суду секретные протоколы. Утром 28 марта успех казался неминуемым. Когда свидетельское место заняла бывшая секретарша Риббентропа Маргарете Бланк, Хорн приготовился нанести решающий удар. Он спросил Бланк, знает ли она, что вдобавок к пакту о ненападении и торговому пакту в Москве было заключено еще одно соглашение. «Да, – ответила Бланк, – было еще одно секретное соглашение»[950]. Настал момент, о котором предупреждал Джексон и которого давно опасалось советское обвинение.

Возбужденный Руденко попытался возразить, что секретарша Бланк некомпетентна для того, чтобы давать показания о вопросах международной политики. Тогда Лоуренс спросил Хорна, существует ли секретное соглашение в письменном виде. Хорн ответил утвердительно, но признал, что экземпляра у него нет. Зайдль вмешался и объяснил: есть только два экземпляра секретного протокола. Один остался в Москве, а другой Риббентроп увез в Берлин. Зайдль напомнил всем, что, по сведениям прессы, архивы МИД Германии захвачены советскими войсками. Затем он с невинным видом предложил, чтобы советское правительство предъявило Трибуналу «оригинал соглашения»[951].

Трибунал удалился посовещаться, допустим ли вопрос Хорна к Бланк. Тем временем некоторые подсудимые радовались тому, что секретные протоколы скоро выйдут на свет. Тюремный психолог Гилберт наблюдал за происходившим на скамье подсудимых: «Йодль ухмылялся, как лиса… Франк и Розенберг наслаждались, предвкушая унижение русских». Франк даже «громко смеялся», предвкушая разоблачение сговора между Сталиным и Гитлером. Шпеер афористично заметил: «История есть история, ее не спрячешь»[952].

Трибунал вернулся с совещания и объявил, что позволяет этот вопрос. Но после всего этого нагнетания выяснилось, что Бланк вообще мало что знает о секретных протоколах. Она объяснила, что из-за болезни не сопровождала Риббентропа в двух его поездках в Россию. Она узнала о существовании секретного соглашения только после возвращения Риббентропа, когда ей велели подшить к делу запечатанный конверт, на котором было написано что-то вроде «Германо-русское секретное или дополнительное соглашение»[953]. Бланк в итоге не предоставила сколько-нибудь значащих сведений. Однако, позволив ей дать показания, западные судьи сигнализировали о своем желании выслушивать свидетельства, инкриминирующие Советский Союз. По словам Гилберта, подсудимые тонко ощутили смену ситуации в зале суда. После обеда, вспоминая этот инцидент, Ханс Фриче отметил, что Биддл опустил глаза, когда показания Бланк оказались пустышкой. Дёниц согласился: американский судья «хотел, чтобы это вышло наружу, и был разочарован, когда этого не случилось»[954].

Риббентроп тоже отметил, что позиция Трибунала явно изменилась. В тот день Риббентроп – нарисованный политическим карикатуристом Борисом Ефимовым в виде крысоподобной гиены – вышел на трибуну свидетельствовать в свою защиту и заговорил о тайной истории советско-германской дружбы. Он вспомнил, как Гитлер постепенно склонялся принять сталинское предложение о встрече и отправил его для этой цели в Москву в августе 1939 года. Риббентроп рассказал, что Сталин и Молотов оказались весьма приветливы и они втроем – по его выражению, «откровенно» – обсудили Польшу. Их обсуждения имели результатом Пакт о ненападении и секретное соглашение, по которому, как теперь объяснил Риббентроп, «немецкие и русские интересы на польском театре не могли и не должны были сталкиваться». Он подробно рассказал о секретном соглашении, описав, как была проведена демаркационная линия через Польшу по рекам Висла, Сан и Буг. В случае войны между Германией и Польшей территории к западу должны были войти в «сферу интересов Германии», а территории к востоку – в «сферу интересов России». Риббентроп добавил: на встрече ему сказали, что Германия и Россия потеряли эти территории «после неудачной войны» (имея в виду Первую мировую). По его словам, они также обсудили раздел Финляндии, Бессарабии и балтийских государств между Россией и Германией[955]. Вот таким образом детали секретных протоколов вошли в стенограмму Нюрнбергского процесса.

На следующий день советские делегаты беспомощно наблюдали, как Риббентроп рассказывает суду, что он и Гитлер с глубоким сожалением нарушили договоры и неохотно начали «превентивную войну против России». Риббентроп уделил много времени подробному рассказу о своих беседах с Молотовым и Сталиным. Его вторая поездка в Москву в сентябре 1939 года прошла отлично; Пакт о ненападении был «политически расширен в Договор о дружбе». Но, по мнению Риббентропа, дружба начала портиться после советской оккупации балтийских стран, Бессарабии и Северной Буковины. Эти события, а также советско-финская война заставили Гитлера усомниться в намерениях Сталина. Когда Молотов в ноябре 1940 года посетил Берлин, он заговорил о «жизненных интересах России в Финляндии» и сказал Гитлеру, что Сталин хочет также военных баз в Болгарии. Риббентроп сказал суду, что Советский Союз казался ненасытным и Гитлер вскоре пришел к убеждению, что Сталин готовится к войне против Германии. Советско-югославский Пакт о ненападении от апреля 1941 года, заключенный Советским Союзом с новым антифашистским югославским правительством, по словам Риббентропа, стал последней соломинкой, поскольку доказал Гитлеру, что Сталину нельзя доверять[956].

Ил. 38. Карикатура Бориса Ефимова на Йоахима фон Риббентропа, часть серии «Фашистский зверинец (из зала суда)». Эта карикатура была опубликована в «Красной звезде» 15 декабря 1945 года. Источник: коллекция Бориса Ефимова и «Не болтай!»

Британский судья-заместитель Биркетт жаловался, что после показаний Риббентропа процесс «полностью вышел из-под контроля»[957]. Маятник не качнулся обратно. Дискуссия о секретных протоколах продолжилась, к большой досаде советской стороны. 1 апреля, допрашивая Риббентропа, Зайдль зачитал вслух один абзац и спросил, «похожи ли эти формулировки» на те, что были в секретной части советско-германского Пакта о ненападении. Риббентроп ответил утвердительно. Затем Зайдль снова попросил разрешения представить суду письменные показания Гауса, которые к этому времени перевели на английский и русский. Руденко вновь решительно протестовал: Трибунал собрался не для того, чтобы обсуждать политику союзных стран, и вопросы Зайдля Риббентропу не имеют отношения к делу. Западные обвинители, вопреки своему обещанию делать все возможное, чтобы процесс был посвящен только странам Оси, хранили молчание. Судьи приватно посовещались и отклонили протест Руденко: при голосовании Никитченко остался в меньшинстве[958].

Зайдль начал зачитывать письменные показания Гауса, который, как и ожидалось, описал переговоры о «секретном документе», посвященном демаркации «сфер интереса» на территориях, расположенных между Германией и Россией. Когда Зайдль оторвался от документа, Риббентроп подтвердил, что соглашение было заключено в августе 1939 года, а вскоре после того, следуя его условиям, советские и германские войска оккупировали Польшу и балтийские государства. Затем Риббентроп перешел к главному выводу: если Германия виновна в планировании и ведении «агрессивной войны» против Польши, то, несомненно, «виновен в этом» и Советский Союз[959].

Руденко, Зоря и другие главные представители советского обвинения знали о секретных протоколах еще до показаний Риббентропа. Другие члены советской делегации не были посвящены в эту информацию, и откровения Риббентропа в зале суда ошеломили их. Советская переводчица Татьяна Ступникова – которая синхронно переводила показания Риббентропа на русский – впоследствии писала, каким шоком стало для нее знакомство в суде с секретными протоколами и их содержанием и с каким трудом она сохраняла самообладание[960]. Вне зала суда советские представители продолжали держать хорошую мину. Тем вечером Никитченко и Волчков были на ужине у Додда и излучали такое очарование, что Додд написал в письме родным, что «лично» некоторые русские – «действительно очень приятные люди»[961]. Следующим утром пресса оповестила весь мир, что «говорят о русско-германском соглашении о разделе Польши»[962].

Очередь Руденко допрашивать Риббентропа подошла 2 апреля. Как и ожидалось, он не смог заставить Риббентропа признать, что Германия вела «агрессивные войны» против каких-либо государств. Риббентроп настаивал, что аншлюс был реализацией мечты австрийцев и немцев о национальном единстве и что аннексия Судетской области тоже была вопросом национального самоопределения. Он утверждал, что вторжение в Польшу стало «неизбежным» из-за действий и позиций западных держав. Что касается Советского Союза, Риббентроп повторил тот довод, что Германия совершила «превентивную интервенцию», а не «акт агрессии в буквальном смысле слова». Когда Руденко заставил Риббентропа сформулировать, как он понимает «агрессию», тот уклончиво ответил, что агрессия – «очень сложное понятие, которому даже сейчас в мире не могут дать готовое определение в полном объеме»[963]. Именно такого сценария боялся Джексон на Лондонской конференции, когда безуспешно добивался, чтобы дефиницию «агрессии» включили в Устав МВТ.

Затем Риббентроп добавил: он надеялся, что разногласия с Советским Союзом можно было уладить «другим, дипломатическим путем», но действия СССР в 1940 и 1941 годах убедили Гитлера, что Россия и Англия сговорились напасть на Германию. Руденко отреагировал так, как будто Риббентроп во всем сознался: «Вы только что заявили, что все эти акты агрессии со стороны Германии были оправданны». Риббентроп наотрез отверг это и завел долгую речь, повторяя вновь и вновь, что Германия не действовала агрессивно и что война была «вызвана обстоятельствами», неподвластными Гитлеру. Столкнувшись с подсудимым, которого невозможно было сбить с толку, Руденко не знал, что предпринять, чтобы не усугубить ситуацию. «Это понятно», – заявил он наконец, прежде чем перейти к следующему вопросу[964].

С этого момента допрос Руденко покатился вниз по наклонной. Риббентроп отвергал все обвинения и заявлял, что незнаком даже с теми документами, которые явно сам подписал. Другие линии допроса пресекал Лоуренс. Наконец Руденко в раздражении обратился к Риббентропу. «Как вы можете объяснить тот факт, что даже теперь, когда перед вашими глазами раскрылась вся панорама кровавых преступлений гитлеровского режима, когда вы окончательно осознали полный крах той гитлеровской политики, которая привела вас на скамью подсудимых, – как вы можете объяснить то, что вы до сих пор защищаете этот режим и, более того, до сих пор восхваляете Гитлера?» – прогремел он. Лоуренс указал, что это «неподходящий вопрос для этого свидетеля»[965].

Когда Риббентроп покинул свидетельскую трибуну, к некоторым его документам все еще оставались вопросы. Тем вечером на совещании Трибунала обвинение продолжало протестовать против использования документов из «Белых книг», доказывая, что они поддельные. Обвинители также отметили, что большинство документов, представленных Риббентропом, носят «сводный» характер (то есть их доказательства уже были представлены ранее) и потому Трибунал только зря тратит на них время. Хорн согласился отозвать сводные документы, но продолжал требовать принятия «Белых книг»[966]. Собравшись вновь на следующий день, судьи отклонили больше половины документов Хорна. Но большая часть спорных материалов осталась. Что хуже всего для советской стороны, Трибунал отклонил большинство документов Риббентропа о Мюнхенском пакте (на том основании, что переговоры, приведшие к заключению этого договора, не относятся к делу), но принял главные доказательства, касающиеся советско-германского Пакта о ненападении[967].

Нюрнбергский процесс принял крайне непростой для СССР оборот, как только начала выступать защита. Советская сторона вновь упустила из рук нарратив о войне. 4 апреля советский дипломат Михаил Харламов (член комиссии Вышинского) послал своему начальству в Отделе пропаганды ЦК партии секретный доклад о трудностях советского обвинения на этом, по его выражению, «новом этапе процесса». Ранее во время выступлений обвинителей союзники во Второй мировой войне выступали единым фронтом. Теперь, по словам Харламова, это кончилось. Ситуация особенно резко изменилась, когда судьи недавно решили отклонить большинство доказательств, касающихся Мюнхенского пакта: Руденко потерял важный рычаг. Вопреки «джентльменскому соглашению» обвинителей сосредоточить работу МВТ на преступлениях нацистов, Руденко больше не мог полагаться на западных коллег в том, чтобы не затрагивать в зале суда «события 1939 года»[968].

По мнению Харламова, советское обвинение не смогло добиться «раскола среди защиты» и подвергалось все более активным нападкам. Он докладывал, что подсудимые игнорируют французов, «угодничают» перед британцами и американцами и постоянно оспаривают советские доказательные материалы. Это ослабляет эффект от советских выступлений. Хуже того, подсудимые углубляют раскол между СССР и Западом, ставя в центр «польскую проблему». Харламов рассказал, как Трибунал позволил адвокату Гесса зачитать показания Гауса и как Риббентроп дал показания о том, будто бы Советский Союз подготовился воевать на стороне Германии «на определенных условиях». Он также написал, что британская газета «Дейли мейл» опубликовала показания Гауса еще до того, как судьи решили, можно ли позволить зачитать их в суде[969].

Харламов доложил, что показания Гауса были лишь последним звеном в цепи атак на Советский Союз в нюрнбергском зале суда – и что Руденко и Покровский недостаточно усердно отстаивают советские интересы. В частности, они не опротестовали ходатайство защиты о вызове немецких свидетелей Катыни. Харламов жаловался, что «фашистские мерзавцы», совершившие массовые убийства в Катыни, теперь появятся в суде и «будут болтать на весь мир». По мнению Харламова, ситуация в Нюрнберге была скандальной. Советский Союз – «страна победителей» – явился в Нюрнберг обвинять фашистов, а вместо того сам стал «объектом их провокационных выпадов»[970].

Харламов рассуждал, что последние трудности советского обвинения вытекали «из особенностей этапа процесса» в сочетании с напряженной международной ситуацией. Ранее из-за приятельских отношений между обвинителями советская сторона недооценила потенциальные проблемы. По словам Харламова, Руденко до сих пор «безосновательно» верит, будто западные обвинители защищают интересы Советского Союза. Хуже того, после выступлений советских обвинителей все, кажется, решили, что дело сделано. Горшенину и Трайнину даже позволили вернуться в Москву[971].

Харламовский точный анализ ситуации в Нюрнберге немедленно привлек внимание в Москве. Отдел пропаганды ЦК согласился, что советское обвинение страдает от нехватки компетентных людей, способных быстро принимать решения, и переслал харламовский отчет Маленкову, порекомендовав партийному руководству немедленно вернуть в Нюрнберг Горшенина и Трайнина, а с ними послать политического консультанта из МИД. Маленков быстро переслал эти материалы Молотову и объяснил, что они говорят о серьезных «недостатках и промахах в работе советского обвинения». Молотов прочитал отчет и надписал сверху: «Тов. Харламов в основном прав»[972].

Хотя советские руководители взялись за дело, ситуация в Нюрнберге продолжала ухудшаться. 6 апреля судьи собрались на закрытое заседание и подтвердили свое решение позволить защите вызывать свидетелей для дачи показаний о Катыни. Кроме того, Биддл оскорбился письмом Руденко, который обвинял Трибунал в «неверном истолковании» Устава и «нарушении своих обязанностей» из-за того, что тот позволил защите оспаривать советские доказательства. (По приказу Москвы Руденко подал это письмо от своего имени, после того как другие главные обвинители отказались под ним подписаться.) Перед коллегами-судьями на закрытом заседании Биддл дал волю гневу: это письмо – «клеветническое, наглое и безосновательное нападение на Трибунал»; он угрожал лишить Руденко слова или даже арестовать за неуважение к суду. Затем Биддл пожаловался, что довод Руденко против статьи 2 полностью повторяет довод Никитченко на сей счет, и предположил, что эти двое в сговоре. (Разумеется, и Руденко и Никитченко получали приказы от Вышинского.) Биддл потребовал, чтобы Трибунал выпустил декларацию об «ошибочности» советского понимания статьи 21. Ходатайство Руденко было отклонено, но по настойчивому требованию Никитченко подобная декларация не была опубликована[973]. Этот диспут не просочился в прессу, но советская интерпретация статьи 21 как якобы запрещающей защите оспаривать доказательства не прошла. Катынскому обвинению предстояло быть рассмотренным в публичном суде.

В зале суда повеяло прохладой холодной войны. Подсудимые приободрились, а дистанция между Советским Союзом и его бывшими союзниками выросла. Никитченко все чаще оказывался при голосовании в одиночестве против других судей, особенно по вопросам, касающимся Советского Союза. Руденко все чаще в одиночку противостоял провокациям со стороны защиты. Первые несколько подсудимых и их адвокаты представили доказательства, по сути инкриминирующие Советскому Союзу военные преступления и преступления против мира. Версия защиты о том, что Гитлер начал превентивную войну против агрессивного Советского государства, не была отвергнута с ходу. Советские обвинители готовили новых свидетелей и новые доказательства против нарастающих вызовов со стороны защиты, но все сильнее ощущали себя в изоляции от союзников. В последующие недели и месяцы эта изоляция только усиливалась, заставляя Вишневского, Полевого и других советских корреспондентов безнадежно тосковать по дому. «О процессе, честно говоря, не хочется даже думать, – писал потом Полевой об этой ситуации. – Но что делать – я надолго, очень надолго привязан к нему».

Март во Дворце юстиции прошел для обвинения неудачно. Неожиданный драматический поворот защиты – самоуверенные речи подсудимых, непрерывные нападки на союзные правительства, периодические попытки оспорить легитимность Трибунала – серьезно изменил атмосферу в зале суда и стал угрожать сменой курса процесса. Шел апрель, дни удлинялись, и Горшенин отправился в Нюрнберг, чтобы оценить ситуацию на месте для Молотова и Сталина. Перед тем Горшенин несколько недель лихорадочно работал в Москве, исполняя свои обязанности прокурора СССР и оценивая советские планы участия в Токийском процессе военных преступников: одиннадцать союзных держав назначили его на май, собираясь судить бывших руководителей Японской империи. Он также обсуждал с НКВД отбор свидетелей для поддержки советского обвинения немцев в совершении катынских убийств[974].

Горшенин, заместитель главы комиссии Вышинского, был идеальным советским бюрократом: непреклонным, работящим, лояльным, не задававшим лишних вопросов. Он был сыном железнодорожного рабочего из Западной России и сделал карьеру в советской системе благодаря своему классовому происхождению, уму и настойчивости. Он начал карьеру в 1925 году, в возрасте восемнадцати лет, механиком на Казанской железной дороге и вступил в ряды коммунистической партии. В 1929 году, в период сильнейшей вертикальной мобильности советской молодежи пролетарского происхождения, он изучал трудовое право в Казанском и затем Московском университете; через несколько лет стал заместителем директора по учебной части в Казанском институте советского права. В 1937 году, в разгар сталинского террора, его назначили на должность в Наркомате юстиции – и далее его карьера резко пошла вверх. В 1943 году Горшенин стал прокурором СССР и инициировал кампанию по повышению трудовой дисциплины в военное время[975].

Горшенина назначили решать проблемы советской делегации в Нюрнберге, и ему было над чем поработать. Первые недели выступлений защиты оказались тяжелы для всех обвинителей; против Геринга не выстоял никто. Максуэлл-Файф впоследствии признал: «Внешний вид Геринга и его тщеславие служили таким подарком для карикатуристов, что мы были склонны недооценивать его способности»[976]. Но защита Риббентропа высветила слабости советской судебной техники вне контролируемой обстановки советского суда. Руденковский метод перекрестного допроса был грубым инструментом, не мог пошатнуть позицию подсудимого и вызывал с его стороны лишь презрительные отрицания. Советские обвинители не имели опыта западных перекрестных допросов, не понимали, как использовать технику взаимных уступок, чтобы поймать подсудимого на лжи или создать убедительный нарратив. Они не привыкли убеждать кого-либо, в том числе судей, в виновности подсудимого и ожидали, что перекрестные допросы окажутся не более чем срежиссированными публичными признаниями. Они с трудом привыкали к тому, что подсудимый может банально отрицать свою вину или как-то иначе стараться выбить суд из колеи[977].

Горшенин получил приказ вернуться в Нюрнберг от высших кругов партии. Он должен был встряхнуть советское обвинение и защитить советские интересы, сделав все возможное, чтобы подсудимые не совершали в суде «провокационных нападок» на Советский Союз. Но в том, что касалось практических вопросов – например, как допрашивать дерзостно неуступчивого свидетеля, – Горшенин тоже был слаб. Его образование и годы службы в советской бюрократии не подготовили его к судебному процессу в западном стиле.

Пока Горшенин заканчивал свои дела в Москве, защита набирала новую силу. 3 апреля Вильгельм Кейтель, бывший глава Верховного командования вермахта, попытался очистить всю немецкую армию от обвинений в планировании и ведении агрессивной войны. Одиннадцатью месяцами ранее Кейтель сдался в Берлине маршалу Георгию Жукову. Теперь он сидел с прямой как шомпол спиной на свидетельской трибуне и уверял, что идея «агрессивной войны» – это чисто «политическое понятие». Вермахт не должен оценивать характер своих военных операций, – ответил он на вопросы своего адвоката Отто Нельте. Советские корреспонденты смотрели на Кейтеля с любопытством, удивляясь тому, что этот человек, призванный к ответу за зверства на востоке, имеет такую «респектабельную внешность»[978].

Руденко выступил против Кейтеля в пятницу 5 апреля и не заработал много очков. Кейтель уклончиво ответил на вопрос, разрабатывало ли Верховное командование планы нападения на Советский Союз в сентябре 1940 года. Он дерзко заявил: кто знает, правду ли сказал фельдмаршал Паулюс на допросе? Правда субъективна. На вопрос о гитлеровских планах захвата и колонизации советских территорий Кейтель ответил, что не знает о таковых. Когда Кейтелю напомнили, что он под присягой, он извернулся, но лишь чуть-чуть: «Верно, что я считал, что балтийские провинции нужно поставить в зависимость от Рейха и что Украину следует привязать сильнее, – признался он, – но конкретные планы завоевания не были мне известны». Руденко не стал оспаривать ответ Кейтеля и перешел к следующему вопросу из списка: о гитлеровских планах уничтожения Ленинграда. И снова ничего не достиг[979].

На следующее утро Руденко выдвинул против Кейтеля самое убийственное доказательство: приказ о репрессалиях на оккупированном востоке. Этот приказ утверждал, что человеческая жизнь «не имеет ценности» в Советском Союзе, и требовал расстреливать от пятидесяти до ста коммунистов за каждого немецкого солдата, убитого партизанами. Кейтель признал, что подписал этот приказ, но заверил, что первоначально требовал расстреливать лишь от пяти до десяти коммунистов за каждого немца; Гитлер поменял числа. Руденко снова не додавил. Он перешел к следующему приказу, который разрешал германским войскам в борьбе против партизан предпринимать беспощадные меры против женщин и детей, и спросил, относилось ли к этим мерам убийство. Кейтель ответил, что ни один немецкий солдат или офицер никогда и не думал убивать женщин и детей. Не веря своим ушам, Руденко задал уточняющий вопрос – и Кейтель лишь повторил, что не знал о таких зверствах ни из первых, ни из вторых рук. Завершая допрос, Руденко заявил, что Кейтель подчинялся Гитлеру не только по долгу службы, но и потому, что был ревностным нацистом. Тогда Кейтель повысил голос: «Я был верным и послушным солдатом моего фюрера. Не думаю, что в России есть генералы, которые не подчинялись бы беспрекословно маршалу Сталину». Руденко резко прервался: «Я закончил мои вопросы»[980].

В то же утро Максуэлл-Файф, допрашивая Кейтеля, вернулся к теме лояльности – и, в отличие от Руденко, сумел добиться признания. Максуэлл-Файф чувствовал, как лучше всего сыграть на психологии этого подсудимого. Он напомнил о воинской чести и спросил Кейтеля, почему у того не хватило храбрости выступить против Гитлера и протестовать против хладнокровных убийств. Кейтель пробурчал под нос, что сделал многое «вопреки внутреннему голосу» совести. Максуэлл-Файф увидел тут зацепку и попросил объяснить подробнее. Кейтель признался, что издавал приказы, нарушавшие законы войны. Он также рассказал об убийствах офицеров британской авиации и о своем приказе «Ночь и туман» (Nacht und Nebel) от декабря 1941 года, в котором требовал отправлять в концлагеря мирных жителей, сопротивлявшихся нацистским оккупантам[981]. Ребекка Уэст, освещавшая процесс для журнала «Нью-йоркер», похвалила умение Максуэлл-Файфа подвести каждого свидетеля «к краю некоей моральной пропасти», где правда выходит наружу. «Нацисты не волнуются, когда их допрашивает русский юрист, так как видят, что он ничего не умеет… Но они чувствуют стыд, когда сэр Дэвид изобличает их во лжи»[982].

Допросы Кейтеля завершились 9 апреля после появления нескольких свидетелей, в том числе генерала Адольфа Вестхоффа, который служил в Отделе по военнопленным Верховного командования. На американцев произвело сильное впечатление то, как Покровский обрушился на него во время перекрестного допроса. Оказавшись лицом к лицу с генералом, который занимался советскими военнопленными, Покровский «встал на дыбы», как писал впоследствии Тейлор. Покровский представил свежие доказательства смертей миллионов русских солдат от холода и голода в неотапливаемых вагонах. Когда Трибунал ушел на обеденный перерыв, Альфред Йодль внезапно заорал со скамьи подсудимых: «Черт возьми! Конечно, тысячи русских пленных привозили насмерть замерзшими! И наших солдат тоже!» Йодль пообещал, что, когда придет его очередь давать показания, он «накормит суд досыта!»[983]. Если бы МВТ продолжал в том же темпе, Йодлю пришлось бы долго ждать своей очереди.

Горшенин прибыл в Нюрнберг 8 апреля и сразу же получил отрезвляющее известие о том, что судьи западных держав-союзников решили позволить защите вызывать свидетелей для дачи показаний о Катыни и отклонили письмо Руденко[984]. Горшенин также сразу увидел, что судьи и обвинители, встретив непредвиденные проблемы со стороны защиты, поссорились между собой из-за самого представления о том, что представляет собой справедливый суд. Это был момент экзистенциального кризиса для МВТ. Обвинители жаловались, что судьи слишком много позволяют в суде подсудимым и одобряют слишком много их ходатайств о вызове свидетелей. Судьи критиковали обвинителей за долгие допросы и спрашивали, действительно ли нужно столько обвинителей для допроса каждого свидетеля. Под их давлением обвинители согласились, что попытаются ограничить свои допросы по времени. Но они не собирались сидеть сложа руки, если какой-нибудь подсудимый станет нападать на политику и действия их правительств во время войны. На кону стояло слишком многое[985].

Еще в августе на Лондонской конференции представители союзников согласились предоставить подсудимым полноценную защиту. Каждому из обвиняемых нацистских руководителей разрешили самому выбрать себе адвоката и запрашивать любых свидетелей, которые могли бы ему помочь. Каждому было дано право давать показания в свою пользу в публичном слушании. Перед тем как собрался МВТ, судьи западных держав-союзников и обвинители согласились между собой – вопреки решительным протестам советских представителей, – что это необходимые условия справедливого суда. Но чего не ожидали Джексон и другие западные обвинители, так это того, что подсудимые на допросах будут неделями выкручиваться, делать долгие отступления с повторами и постоянно нападать на обвинение. Все обвинители считали, что судьи изменяют основам правосудия, давая подсудимым такую свободу.

Со своей стороны, судьи западных союзных стран стремились доказать миру свою беспристрастность. Они понимали, что подсудимые пользуются правилами Трибунала, чтобы устроить спектакль, – но не видели способа прижать их, не вызвав возмущенных криков о «суде победителей». Ребекка Уэст (у которой в Нюрнберге был роман с судьей Биддлом) впоследствии писала, что судьи до ужаса ясно осознавали ситуацию суда победителей над побежденными и потому лезли из кожи вон, чтобы обеспечить каждому подсудимому видимость справедливого суда. Они верили, что это необходимо, чтобы мир поверил финальному приговору Трибунала[986]. Биддла и Лоуренса крайне тревожило, что Никитченко ничуть не выглядит беспристрастным; возможно, это заставляло их проявлять к подсудимым еще больше благосклонности.

Напряжение между судьями и обвинителями сохранилось и 11 апреля, когда суд перешел к защите Эрнста фон Кальтенбруннера, бывшего главы Главного управления имперской безопасности (РСХА) и непосредственного подчиненного главы СС Генриха Гиммлера. Одна внешность Кальтенбруннера вызвала сильное отвращение у советской переводчицы Ступниковой: его вытянутый череп, покрытое шрамами лицо и «холодный ненавидящий взгляд» выдавали «беспощадного палача», как писала она впоследствии[987]. Додд тоже посчитал, что он «выглядит как настоящий злодей»[988]. Адвокат Кальтенбруннера Курт Кауфман (тоже бывший нацист) начал свою защитную речь с попытки развеять это впечатление, зачитав письменные показания бывших руководителей гестапо и эсэсовцев, которые свидетельствовали о порядочности своего подзащитного[989].

Зал суда затих, когда Кальтенбруннер взошел на свидетельскую трибуну. «Я знаю, что на меня обрушилась ненависть всего мира, – начал он. – Я полностью сознаю, что обязан здесь сказать всю правду, чтобы весь мир и суд были в состоянии правильно и до конца понять события, имевшие место в Германской империи, правильно оценить их и вынести затем справедливый приговор»[990]. Это звучало как начало исповеди – но нет. Следующие три дня Кальтенбруннер отрицал, что пользовался какой-либо властью или влиянием[991]. Полторак считал, что Кальтенбруннер был, наверное, самым сложным подсудимым, несмотря на то что «с его именем самым теснейшим образом связаны Освенцим и Майданек, Треблинка и Дахау». Полторак ясно понимал, что подсудимый будет цепляться за каждую соломинку, отрицая свои преступления[992]. Кальтенбруннер легко отмахнулся от того факта, что его подпись стоит под сотнями приказов об уничтожении советских мирных жителей и военнопленных, под тысячами распоряжений об отправке людей в концлагеря. Он настаивал, что кто-то подделал его подписи[993].

Кальтенбруннер также засвидетельствовал, что Гиммлер и Гитлер держали его в неведении о своих планах уничтожения евреев. Он заявил, что до февраля или марта 1944 года не знал, что Аушвиц – лагерь уничтожения, и клялся, что точно так же не знал и о Маутхаузене. Американское обвинение оспорило эти и другие заявления одно за другим. В пятницу 12 апреля помощник обвинителя Джон Эймен представил письменные показания выживших узников Маутхаузена о визитах Кальтенбруннера в этот концлагерь. Один выживший вспоминал, как Кальтенбруннер засмеялся во время осмотра газовой камеры[994].

Когда Эймен закончил свой допрос, судья Лоуренс сказал Кальтенбруннеру, что тот может вернуться на место. Но тут прогремел голос советского помощника обвинителя Льва Смирнова: «Минуточку, подождите!» Он тоже хотел допросить подсудимого. Лоуренс напомнил Смирнову, что обвинение согласилось ограничить время своих допросов, но Дюбост поддержал советскую сторону. Он возразил на том основании, что обвинители представляют четыре правительства с их собственными интересами. Они согласились экономить время по возможности, но должны иметь право вмешиваться при необходимости в интересах своих стран. Смирнов заявил, что только что ему прислали решающие доказательства. Лоуренс разрешил ему продолжать[995].

На самом деле у Смирнова не было таких доказательств. У него был только список вопросов к подсудимому от комиссии Вышинского, и он не мог отпустить с трибуны одного из бывших руководителей СС, не бросив ему вызова. Смирнов поднял шум, представив запись в одном из дневников Ханса Франка о том, что Кальтенбруннер помогал осуществлять операции против польских евреев. В этой записи упоминалось, что Фридрих-Вильгельм Крюгер, высший руководитель СС и полиции в генерал-губернаторстве на территории оккупированной Польши, просил Кальтенбруннера сказать Гиммлеру, что некоторые евреи, назначенные к «устранению», – труднозаменимые специалисты. Кальтенбруннер ответил, что эта дневниковая запись доказывает лишь, что Крюгер просил его обратиться к Гиммлеру, – и дал понять, что использовал эту информацию для спасения этих конкретных евреев[996]. Даже Полторак признал, что этот допрос окончился ничем[997].

Напряжение в Трибунале возросло через несколько дней, когда советские представители потребовали дать им право допросить главного кальтенбруннеровского свидетеля Рудольфа Хёсса. Хёсс, бывший комендант Аушвица, немного помог защите Кальтенбруннера, подтвердив, что тот никогда не посещал Аушвица[998]. Но показания Хёсса стали незабываемыми благодаря тому, как обыденно он признался в руководстве убийствами миллионов людей и как хвастался своими успехами в максимизации эффективности этой знаменитой фабрики смерти. Допросом Хёсса занимались в первую очередь американцы. Эймен выставил против него письменные показания, подписанные Хёссом ранее. Там Хёсс разъяснял свои попытки «усовершенствовать» (по его выражению) методы, применяемые в Треблинке, заменив угарный газ на быстродействующий «Циклон-Б» и построив газовые камеры, вмещавшие 2 тысячи человек одновременно.

Когда Эймен закончил с Хёссом, в зале стояла тишина. Траурное настроение нарушилось, лишь когда Эймен сказал Трибуналу, что у советских и французских обвинителей тоже есть вопросы к этому свидетелю. Лоуренс отказал. Руденко в гневе запротестовал, напомнив, что обвинители имеют право допрашивать свидетелей по вопросам, касающимся их собственных стран. Покровский объявил, что его вопросы касаются смертей миллионов советских граждан. Лоуренс стоял на своем: он не позволит ни советским, ни французским обвинителям допрашивать Хёсса. Он настаивал, что ни одна статья Устава МВТ не дает права каждой делегации допрашивать свидетелей защиты. Напротив, статья 18 указывает, что Трибунал должен «принимать строгие меры для предотвращения любых выступлений, которые могут вызвать неоправданную задержку процесса»[999]. Советское обвинение неохотно отступило.

Защита Альфреда Розенберга, начавшаяся 15 апреля, представляла особый интерес для советского обвинения. Бывший рейхсминистр оккупированных восточных территорий, балтийский немец по происхождению, Розенберг родился в Ревеле (ныне Таллин, Эстония) в Российской империи в 1893 году. Он свободно говорил по-русски, по этой причине советские переводчики саркастически называли его «нашим соотечественником». Во время Первой мировой войны он был эвакуирован в Москву, а вскоре после большевистской революции 1917 года эмигрировал в Германию. Он рассказал суду, что опыт жизни в революционной России укрепил его решимость предотвратить «сползание Германии в большевизм». Он утверждал, что национал-социализм – ответ на зловещую угрозу советского социализма[1000].

Розенберг, изображенный на карикатуре Бориса Ефимова в виде отвратительного грызуна, большую часть своего времени на свидетельской трибуне защищал немецкую оккупационную политику и настаивал на том, что советская сторона неверно истолковала его благие намерения. Советские обвинители говорили о грабеже сокровищ культуры, Розенберг же заявил, что это была программа спасения ценных русских икон от гибели в ходе войны. Аналогично Розенберг изобразил себя защитником украинского национального самоопределения, цитируя выдержки из произнесенной им же накануне войны речи, в которой утверждал ни много ни мало, что «цель Германии – это свобода украинского народа». Перейдя к своей родной Эстонии, Розенберг заявил, что утверждения советской стороны о попытках немцев уничтожить независимость эстонского народа безосновательны. Он настаивал, что это Советский Союз покончил с эстонской независимостью в 1940 году, «введя в нее Красную армию!». Руденко воскликнул, что эта ремарка не что иное, как фашистская пропаганда, и потребовал, чтобы Розенберг ответил на советские обвинения в уголовных преступлениях. Но Розенберг лишь продолжил излагать противоположный нарратив – о его усилиях по развитию культуры и науки в Латвии, Литве и Эстонии[1001].

17 апреля обвинение получило возможность перекрестно допросить Розенберга. Додд заставил Розенберга признать, что тот принудительно рекрутировал рабочую силу для Германии, но не смог столь же убедительно доказать его причастность к уничтожению евреев. Советские обвинители тоже намеревались допросить Розенберга, и на этот раз Трибунал не стал им препятствовать. Руденко выложил перед Розенбергом стопку документов и список вопросов, но не смог добиться признания. Когда Руденко предъявил доклад, призывающий к устранению «нежелательных элементов» в Эстонии, Латвии, Литве и Белоруссии, Розенберг стал кричать о проблемах с русским переводом[1002]. Тюремный психолог Густав Гилберт впоследствии предположил, что Розенберг следовал примеру Геринга и пытался сорвать руденковский допрос[1003].

Руденко проигнорировал вспышку Розенберга и высмеял абсурдность его так называемой заботы об украинцах. Он зачитал отрывок из доклада, датированного июлем 1942 года, в котором Розенберг призывал Германию завладеть украинским зерном. Розенберг не отпирался, но заявил, что это было связано с его желанием интегрировать Украину и Кавказ в «тотальную экономическую систему» всего континента. После этого допрос стал накаляться еще сильнее. Когда Руденко представил доказательства применения жестоких полицейских методов на оккупированном востоке, Розенберг заявил, что такой подход был необходим для усмирения партизан, которые, по его словам, убивали «тысячами» немецких полицейских, чиновников и советских крестьян. Руденко возразил, что называть партизан «бандитами» – типично нацистская стратегия и это не объясняет, почему немцы убивали стариков, женщин и детей[1004].

Пока Руденко допрашивал Розенберга, Горшенин втихомолку прорабатывал ответы на другие вызовы со стороны защиты. Альфред Зайдль (адвокат Гесса и Франка) сделал все, чтобы вновь привлечь внимание суда к событиям, связанным с секретными протоколами, которые защита считала советскими преступлениями против мира. С самого начала выступлений защитников он требовал вызвать свидетелей, которые могли бы пролить свет на историю советско-германских отношений. Ранее на этой неделе Зайдль подал в Трибунал ходатайство о разрешении предъявить больше доказательств в защиту Гесса: копии секретных протоколов к Пакту о ненападении (август 1939 года), германо-советского Договора о дружбе (сентябрь 1939 года) и вторые письменные показания Гауса, подтверждающие подлинность этих документов. Через пару дней Зайдль подал другое ходатайство, на этот раз о вызове Гауса свидетелем. Горшенин понял, что Зайдль готовит атаку, и отправил Вышинскому срочные извещения[1005].

Ил. 39. Альфред Зайдль, адвокат защиты Ханса Франка и Рудольфа Гесса, инициировал кампанию за то, чтобы внести в суд секретные протоколы к советско-германскому Пакту о ненападении. 1945–1946 годы. Источник: Американский национальный музей Холокоста. Предоставлено Национальной администрацией архивов и записей, Колледж-парк

После того как 17 апреля завершилась защита Розенберга, Трибунал рассмотрел несколько ходатайств Зайдля. Судьи начали с одного раннего ходатайства, в котором он просил вызвать двух свидетелей, способных дать показания о советско-германском сотрудничестве: Густава Хильгера и Эрнста фон Вайцзекера. Хильгер работал в немецком посольстве в Москве; Вайцзекер служил статс-секретарем МИД Германии. Оба в августе 1939 года участвовали в переговорах, приведших к заключению Пакта о ненападении. Максуэлл-Файф, выступая от имени всего обвинения, задал вопрос: зачем Зайдлю вызывать свидетелей, никак не связанных ни с одним из его клиентов. Очевидно, Зайдль хотел, чтобы они рассказали о дискуссиях, подготовивших почву для составления секретных протоколов, – но ранее суд постановил (в связи с Мюнхенским пактом), что не будет заслушивать показания о подобных «предварительных переговорах». Кроме того, добавил Максуэлл-Файф, Зайдль уже допросил публично самого Риббентропа; если разрешить давать показания «второстепенным свидетелям», это необоснованно затянет процесс[1006].

Выслушав Максуэлл-Файфа, Трибунал обратился к ходатайству Зайдля о том, чтобы секретные протоколы были приняты как доказательства. Зайдль объяснил судьям, что недавно в его руках оказались копии протоколов. Он не назвал свой источник. Лоуренс спросил Максуэлл-Файфа, не будет ли он возражать, если Зайдль представит эти материалы на рассмотрение Трибунала. Максуэлл-Файф ответил, что у него нет оснований возражать, поскольку Трибунал уже отклонил аргумент обвинения (выдвинутый во время защиты Риббентропа), что секретные протоколы не относятся к делу. Руденко и Покровский возражали, но не обосновали перед судом свои соображения. При помощи Горшенина и следуя заочным инструкциям Вышинского, они только что вручили Трибуналу письмо для приватного обсуждения; теперь Покровский утверждал, что в этом письме проясняется советская позиция по ряду вопросов, связанных с Пактом о ненападении. Лоуренс заверил его, что Трибунал примет письмо во внимание[1007].

Тем же вечером Комитет главных обвинителей собрался и обсудил решение Трибунала ограничить количество перекрестных допросов. Обвинители составили коллективное письмо, где протестовали против недавнего отказа Трибунала Покровскому в допросе Гесса. Они повторили высказанные в суде аргументы Дюбоста и Руденко, напомнив судьям, что обвинение «едино, но не неделимо». Каждый обвинитель обязан действовать от имени своей страны и отстаивать ее интересы. Да, обвинители согласились, что нужно стараться сократить процесс, – но это не значит, что они могут автоматически возложить друг на друга ответственность за представление интересов друг друга. Один из представителей обвинения должен руководить каждым перекрестным допросом, но другие не должны лишаться слова, если защита затронет вопросы, важные для их стран. И в любом случае вопросы Покровского Хёссу были спровоцированы ответами этого свидетеля на вопросы Эймена, и их нельзя было предвидеть заранее[1008].

Руденко был рад такой поддержке со стороны западных коллег. Но у Джексона, Максуэлл-Файфа и Дюбоста были свои мотивы. Из этого письма стало абсолютно ясно, что четыре страны-обвинителя не всегда будут вместе. Вопросы, связанные с катынским эпизодом, все еще не были решены, и западные обвинители хотели как можно дальше дистанцироваться от советских коллег. Джексон особенно стремился к этому. Жестоко разочарованный своим допросом Геринга, Джексон недавно направил часть своей энергии на борьбу против советской угрозы в Европе. В предыдущие недели он выступал в Париже, Вене и Праге, предупреждая о грядущем «конфликте континентального масштаба» между силами, предпочитающими «коммунизм и альянс с Россией», и теми, кто предпочитает «свою политическую независимость и наш образ жизни». В отчете Трумэну Джексон писал, что антикоммунистическим силам нужно подать «видимый знак» американской заинтересованности и поддержки[1009].

18 апреля Польша вновь оказалась в центре внимания суда. В этот день началась защита Ханса Франка, бывшего генерал-губернатора оккупированной Польши. Франк, в отличие от прежних подсудимых, сразу признал, что испытывает «глубокое чувство вины». Но и он заявил, что невиновен по конкретным пунктам обвинения, выдвинутым против него. Он яростно отрицал какое-либо непосредственное участие в работе концлагерей и утверждал, что не имел власти над местной полицией и СС. Он также отвергал советские обвинения в «ограблении» Польши и заявлял, что пытался возродить местное сельское хозяйство под немецкой оккупацией, а партизаны подрывали его усилия. Он давал показания недолго – два часа пятнадцать минут. Допрос Франка вел Смирнов, который опротестовал многие его утверждения – среди прочих и то, что будто бы Франк до 1944 года даже не слышал названия «Майданек». Смирнов представил полицейский доклад, датированный маем 1943 года и пересланный Франком Гитлеру: в нем утверждалось, что польские интеллектуалы и рабочие не возмущались немецкими сообщениями о советских зверствах в Катыни, потому что знали, что поляков «точно так же» убивали в немецких «концлагерях в Аушвице и Майданеке». Представленный Смирновым документ был обоюдоострым, потому что привлекал внимание к обвинению советской стороны в катынских убийствах. Однако же он доказал, что Франк лжет о Майданеке[1010].

19 апреля Трибунал ушел на пасхальные каникулы. Советские судьи Никитченко и Волчков уехали в Прагу по приглашению чехословацкого министра обороны Людвика Свободы, с которым познакомились в Нюрнберге[1011]. В Прагу отправилась и большая группа советских корреспондентов вместе с их чешскими коллегами, с которыми, как писал Полевой, у них завязалась «самая нежная дружба»[1012]. Горшенин остался в Нюрнберге и приступил к работе, воспользовавшись долгими выходными, чтобы скоординировать ее с Москвой. Он послал Молотову стенограммы закрытых – и приватных – совещаний Трибунала. Он послал также письмо с последними новостями Вышинскому, заверив того, что предпринял «согласованные шаги» для улучшения работы советских делегатов – помог им устоять перед некоторыми нападками со стороны защиты. В то же время Горшенин предсказывал, что защита продолжит публично атаковать Советский Союз, поскольку западные судьи «благосклонно», по его словам, относятся к таким действиям[1013].

Советские руководители учли горшенинские предостережения, а также прежние рекомендации Михаила Храмова – привлечь новые документы и новых свидетелей, чтобы отразить атаки со стороны защиты. Глава МГБ Меркулов послал Горшенину список новых документов немецкого МИД[1014]. Вышинский отправил ему сведения о другом потенциально сенсационном свидетеле – профессоре Вальтере Шрайбере из Военно-медицинской академии Германии. Шрайбер, которого держали в тюрьме МГБ, только что дал своим допросчикам показания о том, как немцы после разгрома в Сталинграде готовили бактериологическую войну. Согласно его показаниям, Гитлер, Геринг и Кейтель приказали учредить в Саксонии и Познани научные институты, где над советскими военнопленными проводились эксперименты с чумой, тифом и другими патогенами. Горшенин размышлял, можно ли будет привезти Шрайбера в Нюрнберг[1015].

Когда во вторник 23 апреля суд в Нюрнберге вернулся с каникул, советские корреспонденты жаловались, что осталось еще пятнадцать подсудимых и процессу не видно конца[1016]. Следующий подсудимый, Вильгельм Фрик, бывший министр внутренних дел Рейха, представлял меньше интереса для СССР. Неразговорчивый и отчужденный, он остался на скамье подсудимых, отказавшись свидетельствовать в свою защиту[1017]. Единственный свидетель защиты Фрика, Ханс Бернд Гизевиус, бывший офицер гестапо и участник бомбистского заговора против Гитлера в июле 1944 года, напротив, представлял исключительный интерес для всего зала. Для западных журналистов Гизевиус был героической фигурой немецкого Сопротивления. Советские журналисты и юристы, напротив, изображали его «хищником» и другом американской «монополистической буржуазии»[1018]. Советские представители негодовали на Гизевиуса за его подпольные попытки заключить во время войны альянс между немецким Сопротивлением и западными державами, исключавший Советский Союз.

24 апреля адвокат Фрика Отто Панненбекер вызвал Гизевиуса на свидетельскую трибуну, чтобы тот подтвердил, что Фрик не имел контроля над полицией. Затем с разрешения Трибунала Гизевиус изложил захватывающую историю заговора против Гитлера. Он рассказал, как порвал с гестапо и присоединился к группе заговорщиков. Эти заговорщики пытались убедить вермахт устроить переворот и в то же время периодически извещали британское и французское правительства о намерениях Гитлера в Восточной Европе. Во время Мюнхенского кризиса в сентябре 1938 года они сообщили своим западным связным, что Гитлер планирует захват всей Чехословакии. Затем, когда весной 1939 года обострился польский кризис, они предупредили, что Гитлер хочет захватить всю Польшу и Украину. Гизевиус не употребил слово «умиротворение», но бездействие британцев и французов явно приводило его в гнев[1019].

Гизевиус остался на свидетельской трибуне для дачи показаний в защиту Яльмара Шахта, бывшего президента Рейхсбанка. Адвокат Шахта Рудольф Дикс также вызвал Гизевиуса свидетелем и имел на то вескую причину. Гизевиус только что опубликовал мемуары, в которых изобразил Шахта участником Сопротивления[1020]. В ответ на вопросы Дикса и Джексона Гизевиус рассказал, что из-за надвигавшейся войны Шахт из верного последователя Гитлера превратился в противника нацистского режима. По словам Гизевиуса, Шахт пытался убедить Вальтера фон Браухича, главнокомандующего немецкой армией, свергнуть Гитлера и старался предотвратить операцию «Барбаросса»[1021].

Советские делегаты собирались повесить Шахта как промышленника, обеспечившего перевооружение Германии. Слушать, как Гизевиус изображает его пацифистом, – это было уже чересчур. 26 апреля Георгий Александров попросил дать ему возможность допросить этого свидетеля. Судьи поворчали, но разрешили на том основании, что у СССР есть особый интерес к Шахту. Александров обратился к Гизевиусу и забросал вопросами: какую роль играл Шахт в приходе Гитлера к власти? Не организовал ли Шахт встречу между Гитлером и группой промышленников в феврале 1933 года? Гизевиус ответил, что не был знаком с Шахтом до 1934 года и не знает ни о какой такой встрече. Когда Александров представил письмо 1939 года, в котором Гитлер благодарил Шахта за его ведущую роль в перевооружении Германии, Гизевиус парировал, что он никогда не считал правдой что-либо сказанное Гитлером[1022]. На другой день западная пресса сообщила, что Гизевиус помог Шахту оправдаться[1023]. Советская пресса, напротив, хвалила александровский допрос и называла письмо Гитлера Шахту неопровержимой уликой[1024].

Выступить свидетелем вскоре предстояло самому Шахту. Но сначала Трибунал обратился к Юлиусу Штрайхеру, издателю антисемитского таблоида «Дер штюрмер». Переводчица Ступникова впоследствии вспоминала, что на первый взгляд Штрайхер выглядел как безобидный «маленький старичок», но его искривленный рот, бегающие глаза и зловещая репутация сразу вызвали «отвращение»[1025]. Штрайхер с гордостью заявил о своем вкладе в дело нацизма, но отверг свою ответственность за нацистские зверства и даже свою осведомленность о них. Он отрицал, что участвовал в заговоре, и утверждал, что впервые увидел большинство других подсудимых только в нюрнбергской тюрьме. Прежде всего он оспаривал утверждение, что «Дер штюрмер» побуждал людей к насилию. Советские обвинители во время показаний Штрайхера держали повышенную боеготовность, потому что он много распространялся о большевизме. Однажды он сказал, будто Гитлер считал Сталина «человеком действия», который, к сожалению, «окружен еврейскими руководителями». Руденко, который все более уверенно прерывал подсудимых, потребовал, чтобы Трибунал запретил Штрайхеру вести такие речи[1026].

Британский помощник обвинителя Мервин Гриффит-Джонс в ходе перекрестного допроса оспорил заявление Штрайхера, будто тот не знал об уничтожении евреев. В доказательство он привел подшивки швейцарской еврейской газеты, которую, как было известно, Штрайхер выписывал. Гриффит-Джонс зачитал выдержки вслух. В статье, опубликованной в декабре 1941 года, сообщалось, что в Одессе, Киеве и других советских городах казнены тысячи евреев. Статья от ноября 1942 года предупреждала, что, если нацистов не остановить, из европейских «6 или 7 миллионов евреев» останется «только 2 миллиона». Штрайхер ответил, что не помнит, чтобы читал такие статьи, – но если бы и просматривал их, то счел бы недостоверными. Затем Гриффит-Джонс привел некоторые статьи самого Штрайхера, в одной из которых он предвкушал уничтожение иудаизма «до последнего человека»[1027].

Свидетельства защиты были утомительны, перекрестные допросы зачастую безрезультатны. Спустя два дня штрайхеровской защиты Трибунал вновь собрался на закрытое совещание с обвинителями, чтобы вновь обсудить, как ускорить выступления защиты. Западные судьи повторили, что за продвижение процесса ответственны обвинители. Им придется урезать свои перекрестные допросы. Додд предложил, чтобы американское обвинение допрашивало только тех подсудимых и свидетелей, за которых «отвечает в первую очередь». С советской точки зрения это было непорядочно. Американцы еще до суда допросили всех подсудимых и свидетелей в нюрнбергской тюрьме и заявили, что «отвечают в первую очередь» за большинство из них[1028]. После долгого торга обвинители выработали общий план. Американцы будут вести допросы Шахта, Вальтера Функа, Бальдура фон Шираха и Альберта Шпеера. Британцы займутся Карлом Дёницем, Эрихом Редером, Альфредом Йодлем и Константином фон Нейратом. Во всех этих допросах советские обвинители смогут при необходимости поучаствовать. Французы будут вести основные допросы Фрица Заукеля, а советские и американцы смогут присоединиться. Французы и американцы поделят между собой допрос Артура Зейсс-Инкварта, британцы единолично займутся Францем фон Папеном, а советские обвинители – Хансом Фриче. Независимо от этих соглашений обвинители не собирались слишком много уступать Трибуналу. Все четыре делегации по-прежнему настаивали, что имеют право задавать вопросы в случаях, если будут подняты темы, важные для их стран[1029]. И это было бы справедливо.

К этому моменту судебного процесса у каждой страны образовались свои собственные сферы интереса. Британцы особенно интересовались преступлениями на море и обращением с военнопленными. Французы – нацистской политикой разграбления и порабощения; американцы – заговором. Для СССР первоочередной интерес по-прежнему представляла уголовная ответственность немецких финансистов и промышленников, которые спонсировали нацистов.

Советские обвинители были горько разочарованы, когда в ноябре Круппа исключили из списка обвиняемых. Шахт не был таким жирным котом, как Круппы, но Москва видела в нем и в Функе приемлемых заменителей – капиталистов, служивших посредниками между промышленниками и Гитлером. Вне зала суда советские представители все еще спорили с американцами за сумму причитающихся СССР репараций и стремились выявить связи между фашизмом и капитализмом, а потому придавали большое значение тому, чтобы продемонстрировать уголовную ответственность немецких капиталистов за нацистские преступления. Джексон тоже хотел осудить Шахта и Функа, но другие американские обвинители беспокоились из-за так называемого экономического дела и сомневались в виновности Шахта[1030]. Опасность была реальной: американские компании (в том числе IBM) тоже поддерживали Гитлера. Невозможно было сказать, до какой черты дойдет более общее экономическое дело.

30 апреля, когда началась защита Шахта, он сыграл на этих американских опасениях. Он показал, что не видел никаких преступных намерений в программе НСДАП и возглавил Министерство экономики в 1934 году в надежде оказать умиротворяющее влияние на политику. Далее, он утверждал, что выступал за перевооружение только до уровня паритета с другими странами – и был уволен с поста президента Рейхсбанка в 1939 году из-за того, что пытался «нажать на тормоза»[1031]. Затем он попытался переложить вину за возвышение Гитлера на западные державы и их политику репараций после Первой мировой войны. Он заявил, что с 1935 по 1938 год западные государственные деятели выказывали нацистской элите уважение, из-за которого стало трудно убедить немецкий народ в подлинности намерений Гитлера. И Джексон, и Руденко заявили протест: речи Шахта не относятся к делу и затягивают процесс; судьи наконец-то согласились и запретили ему продолжать. Все-таки Шахт, прежде чем завершить, нанес еще несколько уколов Британии и Франции, заявив, что в Мюнхене Гитлер получил больше, чем рассчитывал, когда союзники поднесли ему Судеты «на серебряном блюде»[1032].

Джексон и Александров допросили Шахта, но без особого успеха. Перед Джексоном Шахт отрицал, что использовал свои связи в банковских кругах для поддержки агрессивных намерений Гитлера. Он был удовлетворен тем, что помог Германии перевооружиться, но сожалел о том, что Гитлер «не нашел этому иного применения»[1033]. Александров спросил Шахта о его ранних связях с руководителями НСДАП. Почему он договорился встретиться с Гитлером и Герингом в 1931 году? Разве он не понимал, что они собираются «завлечь его» в фашистское движение? Шахт сознался только в любопытстве; ему хотелось посмотреть, «что за люди» руководят нацистской партией. Советским обвинителям отчаянно хотелось доказать, что Шахт горячо поддерживал самые радикальные программы Гитлера, но у них не было убедительных документов. Александров показал запись из дневника Геббельса от ноября 1932 года, где Шахт назывался одним из «немногих людей», полностью согласных с позицией Гитлера. Он также зачитал письменные показания биографа Шахта (Франца Ретера) о том, что Шахт помог Гитлеру прийти к власти. Шахт заявил, что эти утверждения неверны. Александров спросил, зачем Шахт организовал встречу Гитлера с промышленниками в 1933 году. Лоуренс вмешался и напомнил Александрову, что посредническая роль Шахта достаточно хорошо установлена[1034].

3 мая, когда началась защита Функа, экономические вопросы оставались в центре внимания. Как в жизни, так и в суде Функ следовал по стопам Шахта: он занимал должности президента Рейхсбанка, министра экономики и главного уполномоченного по военной экономике в конце 1930-х годов[1035]. Как и многие другие подсудимые, Функ избрал стратегию утверждения своей незначительности – он доказывал, что не имел такого влияния, чтобы участвовать в «обсуждениях политических и военных вопросов». Когда Додд спросил, признает ли он себя виновным в преследовании евреев, Функ стал увиливать. Он признал «моральную вину» за трагедию евреев Германии, но отверг личную ответственность за любые конкретные «преступления против человечности»[1036]. Не добившись подлинного признания, Додд посвятил остальную часть допроса попытке доказать, что Функ сотрудничал с СС ради обогащения Германии. Он показал кинофильм, заснятый американскими военными во Франкфурте. Те обнаружили в хранилищах Рейхсбанка награбленную добычу: мешки, набитые бриллиантами, ювелирными изделиями, часами, оправами очков и зубным золотом. Затем Додд зачитал письменные показания Эмиля Пуля, бывшего помощника Функа по Рейхсбанку, об этом имуществе. По словам Пуля, Функ сказал ему, будто эти ценности конфискованы «на восточных оккупированных территориях», и посоветовал не задавать лишних вопросов. Функ ответил Додду решительным отрицанием[1037].

В четверг 7 мая Функа допросил Марк Рагинский. Он попытался заставить Функа признаться, что тот стоял за планом разграбления оккупированных территорий ради поддержки военной экономики Германии. Перекрестный допрос начался неплохо: Рагинский заставил Функа сознаться, что один из «специальных департаментов» Министерства экономики курировал исключение евреев из экономической жизни Германии. Однако Рагинский сел на мель, когда спросил Функа о другом «специальном департаменте» Министерства экономики, который сотрудничал с Зарубежной организацией НСДАП (Auslands-Organisation). Он пришел в искреннее замешательство, когда Функ заверил, что этот департамент был лишь мелким связующим звеном и обеспечивал контакты между немецкими и иностранными экономистами. Рагинский, планируя связать этот департамент с нацистской оккупационной политикой на востоке, заявил, что еще вернется к этому вопросу. Но так и не вернулся[1038].

Вместо этого Рагинский задал Функу ряд наводящих вопросов об экономическом разграблении Восточной Европы – и натолкнулся на стену отрицаний. Функ не признавал, что Германия эксплуатировала оккупированные ею страны, конфискуя собственность или девальвируя валюту. «Вы этого не признаете?» – сделал Рагинский последнюю попытку. «Ни в малейшей степени», – ответил Функ[1039]. Тейлор лично считал, что Рагинский был слишком небрежен с Функом и не понимал даже основ перекрестного допроса[1040]. Рагинский со своей стороны полагал, что судьи смотрели сквозь пальцы на попытки Функа уклониться от его вопросов[1041]. И Тейлор, и Рагинский были правы. Советским обвинителям все еще не давались перекрестные допросы, а судьи понимали, что Функ пользуется неуклюжестью Рагинского, чтобы избегать прямых ответов.

Ил. 40. Марку Рагинскому, как и другим советским обвинителям, нелегко давались перекрестные допросы. Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов. № В-3025. Фотограф: Евгений Халдей

Не только советским обвинителям приходилось тяжело на втором месяце выступлений защиты. Британский судья-заместитель Биркетт считал, что Джексон провалил допросы Геринга и Шахта[1042]. Подсудимые отвечали отговорками и советским, и американским обвинителям, но по-разному. Советские обвинители терпели неудачи из-за своей почти полной неопытности – Додд считал, что с начала процесса они немного научились вести допросы, но все еще «совершенно не умели ни ловить подходящий момент, ни владеть собой или же не понимали реальной цели перекрестных допросов»[1043]. Что касается трудностей Джексона, было менее понятно, почему у него не получается. Биддл считал, что Джексон слишком полагался на свои записи и из-за этого выглядел неподготовленным[1044]. Биркетт соглашался, что Джексону не хватало спонтанности, но считал это просто следствием на удивление слабого владения доказательным материалом. Биркетт писал в дневнике, что допрашивающий должен «полностью владеть» всем материалом, «чтобы он мог атаковать свидетеля в любом возникшем слабом месте, опираясь на знания, которые держит в голове». Из-за своей неуверенности и нерешительности Джексон снова и снова проигрывал время[1045]. Другие, в том числе Тейлор и Максуэлл-Файф, считали, что непредвиденное попустительство Биддла и Лоуренса в отношении подсудимых разрушило Джексону всю его игру[1046].

В самом деле, никто не ожидал, что Трибунал во имя правосудия позволит столько вольностей подсудимым. Джексон и Максуэлл-Файф беспокоились на начальном этапе, что подсудимые станут сутяжничать из-за причин войны, – но вовсе не предвидели сценария, при котором подсудимым разрешат ораторствовать неделями подряд, агрессивно отрицая свою вину и пытаясь подкопаться под обвинение. Никитченко был уверен, что судьи сообща постараются удержать процесс в рамках суда над преступлениями европейских стран Оси. Каждый новый день доказывал, насколько он ошибался.

Американское обвинение училось теперь на своих ошибках. Джексон и его помощники поняли, что подсудимые не позволяют собой управлять и пользуются любой возможностью произнести долгую речь, а потому постарались по крайней мере избегать открытых вопросов. Советским обвинителям было труднее, отчасти потому, что они следовали списку вопросов, заготовленному месяцами ранее. Хотя комиссия Вышинского изначально предполагала, что вопросы можно будет подстроить под ответы подсудимых, советские обвинители все время держались сценария; им не хватало опыта, им было трудно менять стратегию на лету, и они даже не были уверены, насколько далеко смогут зайти по новой линии допроса, не вызывая гнева Москвы. Горшенин не мог помочь. Он был обязан своей карьерой тому, что следовал партийной линии.

Пока в Нюрнберге неспешно продвигалась защита, Вышинский и Молотов отправились во Францию на совещание Комитета министров иностранных дел. В воскресенье 5 мая советский министр и его заместитель ужинали с госсекретарем США Джеймсом Бирнсом в советском консульстве в Париже – и неудивительно, что одной из тем разговора стал МВТ. Бирнс пожаловался на затяжку процесса и предложил закончить его поскорее. Вышинский согласился, что суд затягивается, и возложил вину на «слишком скрупулезного» Лоуренса. Лоуренс «требует, чтобы со всех сторон был изучен каждый волос на голове подсудимого, тогда как достаточно было бы изучить только голову»[1047].

Затем они перешли к вопросу о речи Черчилля, произнесенной в Фултоне двумя месяцами ранее. Молотов и Вышинский разругали ее, назвав «не чем иным, как призывом к новой войне», и спросили, почему она была произнесена в Соединенных Штатах. Бирнс заверил Вышинского, что Черчилль говорил лишь от своего имени, а не как член британского правительства и что ни сам Бирнс, ни Трумэн не были предварительно ознакомлены с этой речью. Молотова это не убедило; он обвинил Черчилля в том, что тот провозгласил «новую расовую теорию, теорию англосаксонского господства над миром». Спор быстро обострился. Молотов и Бирнс высказали резко различные точки зрения на американское и советское военное присутствие в других странах и обменялись обвинениями в экспансионизме[1048].

За всем этим скрывался вопрос о будущем Германии. На кону стояли и вопросы правосудия. Советский Союз и Франция хотели, чтобы Германия оставалась разделенной и слабой, в качестве гарантии, что она не станет вновь угрожать. Они настаивали на выплате всех причитающихся им репараций в возмещение за оккупацию и разграбление их стран. Американцы и британцы считали, что эта точка зрения отравлена мстительностью, и имели свои собственные представления о будущем Европы. Люциус Клэй, заместитель главы американской военной администрации Германии, предупреждал, что Германия обескровлена и что ее дальнейшее экономическое разорение вызовет рост политической нестабильности и распространение коммунизма. В начале мая он объявил, что американское правительство остановило отправку разобранных заводов (в рамках плана репараций, согласованного в Потсдаме) из американской зоны Германии в Советский Союз и другие страны и отложил решение о том, считать ли Германию единым экономическим блоком. Советские руководители сочли такое решение доказательством того, что США не считают своим долгом исполнять международные обязательства, если это не отвечает их интересам. Разумеется, такие подозрения были взаимными[1049].

Через пару дней в Париже Вышинский получил посылку из Нюрнберга. В ней был документ, содержащий текст содержания советско-германских секретных протоколов августа и сентября 1939 года. К нему прилагалась записка советского информатора с разъяснением, что это перевод материалов, поданных Зайдлем в Трибунал несколькими неделями ранее. Информатор передавал заверения Горшенина, что у советского обвинения есть прочная основа для опровержения этих материалов как лишенных юридической силы. Текст протоколов передало Зайдлю «неизвестное лицо», а Гаус по памяти подтвердил верность текста. По словам информатора, советское обвинение может легко поставить под сомнение достоверность показаний Гауса, потому что ранее в ходе процесса адвокат Риббентропа просил заменить Гауса другим свидетелем на том основании, что бывший посол «имеет слабую память и не сможет точно осветить» факты[1050].

Советский информатор также размышлял о том, блефует ли Зайдль. Он докладывал, что Зайдль пытался завести с Руденко диалог о советско-германских соглашениях, и задался вопросом, какой компромат тот хочет нарыть. Возможно, Зайдль не видел подлинного экземпляра секретных протоколов и составил текст, опираясь только на память Гауса. Или, возможно, он имел копии оригинальных документов, но боялся назвать человека, от которого получил их. Информатор сообщил Вышинскому, что Горшенин сделает все, что в его силах, чтобы не дать судьям утвердить зайдлевское ходатайство, – но также предупреждал, что большинство судей, похоже, на стороне Зайдля[1051].

8 мая Трибунал отметил первую годовщину победы над нацистами. Обвинители и судьи отложили в сторону свои разногласия и собрались на званый обед. Никитченко поднял бокал за президента Трумэна по случаю его шестьдесят второго дня рождения[1052]. Глядя на скамью подсудимых в нюрнбергском зале суда, обвинители и судьи могли порадоваться ощутимому достижению: через два месяца выступлений защиты они наконец перешли ко второму ряду подсудимых. Утром началась защита Карла Дёница, бывшего главнокомандующего немецким флотом и краткосрочного преемника Гитлера. Именно Дёниц год назад вел секретные переговоры о начале капитуляции Германии через своего эмиссара в Реймсе во Франции. Дёниц, как и Кейтель, строил из себя перед Трибуналом профессионального военного, которого не касались «политические вопросы» – например, была ли война «агрессивной». Отвечая на обвинение в нарушении законов морской войны, он настаивал, что все воевавшие страны действовали одинаково[1053]. Это скоро стало рефреном.

Защита продолжала наращивать свою судебную кампанию. Адвокат Дёница Отто Кранцбюлер ранее представил документы, обвиняющие союзников в стрельбе по морякам, которые спасались с тонущих кораблей, и в атаках на немецкие госпитальные суда. Максуэлл-Файф тогда заявил протест, поскольку эти материалы не относились к делу. Теперь судьи вернулись к этому вопросу и отклонили доказательства, напрямую связанные с действиями союзников против спасавшихся моряков стран Оси. Однако они не отклонили заявления о том, что немецкий флот вел подводную войну точно так же, как американское адмиралтейство, и разрешили Кранцбюлеру запросить письменные показания у командующего Тихоокеанским флотом США адмирала Честера Нимица. Примечательно, что Кранцбюлер не стал оправдывать действия Дёница на том основании, что американское адмиралтейство тоже нарушило законы войны (tu quoque). Напротив, он утверждал, что ни американцы, ни немцы не совершили ничего незаконного. «Универсальность» их действий показывала, что законы войны на море изменились[1054].

Тем вечером некоторые американцы организовали шумное празднование Дня победы. Максуэлл-Файф написал родным, что освободился до 10 вечера, чтобы подготовиться к перекрестному допросу Дёница, – но его секретарши танцевали до 3 ночи. Следующим вечером после работы опять веселились. Жена Биддла Кэтрин, бывшая в то время в городе, устроила ужин в честь 60-летия своего мужа на вилле «Шикеданц», которая иногда служила американцам местом для развлечений. Гости собрались вокруг большого бассейна, наслаждаясь изобилием яств и напитков. Тейлор впоследствии вспоминал, что атмосфера была необычно «теплой и игривой». Никитченко уже неплохо выпил и флиртовал с хозяйкой, притворяясь, что хочет столкнуть ее в бассейн. Некоторые женщины из французской делегации произвели сенсацию, представ в наряде, который позже тем летом стал известен как бикини[1055]. Для СССР 9 мая имело особое значение – этот день Сталин выбрал Днем Победы. Пока Никитченко веселился в Нюрнберге, в России отмечали праздник со слезами на глазах. В советских городах прогремели тридцатикратные залпы, а Сталин призвал советский народ «самоотверженно, с энтузиазмом бороться» в деле строительства социализма[1056].

Рассмотрение дела Дёница, оказавшегося зажатым между празднованиями, продолжалось. 9 мая Дёниц показал, что отказался капитулировать ранней весной 1945 года, потому что боялся «уничтожения» советскими войсками немецких солдат и мирных жителей, в том числе женщин и детей. В мае 1945 года граждан Германии было проще эвакуировать с подконтрольного Советскому Союзу востока, и, как сказал Дёниц суду, это позволило ему сдаться[1057]. Он стоял на своем и на следующий день, когда его допрашивали Максуэлл-Файф и Покровский. Он признал перед Максуэлл-Файфом, что потопление немцами британского пассажирского лайнера «Атения» в сентябре 1939 года было ошибкой, но настаивал, что потопление судов, ведущих себя как военные корабли, узаконено международным правом. Аналогично Дёниц отверг обвинение Покровского в том, что он затягивал войну, потому что был фанатичным нацистом, и снова заговорил о беспощадности Красной армии. Покровский отверг ту «идею истины», которую высказал этот подсудимый[1058].

11 мая охранные меры во Дворце юстиции были резко усилены на фоне тревоги за безопасность суда. В ночь перед тем снайпер, лежавший в засаде на улице жилого района, убил двух американских солдат, которые ехали на джипе с тремя женщинами. Известие об этой стрельбе вызвало панику и привело к лихорадочной охоте на убийцу, которого посчитали немцем[1059]. (Позже выяснили, что стрелял американский солдат.) У советских представителей были другие заботы. Тем утром Трибунал формально рассматривал ходатайства Зайдля, поданные в середине апреля, о том, чтобы включить в состав доказательств секретные протоколы и вызвать Гауса как свидетеля. Максэулл-Файф, иногда выступавший на советской стороне, поддержал Покровского в попытке закрыть этот вопрос раз и навсегда; он заявил, что существо секретных протоколов уже входит в состав доказательств и что погружаться в них еще глубже – значит тратить время Трибунала. Лоуренс, похоже, был не согласен; он дал понять, что Трибунал благосклонно смотрит на то, чтобы принять документы Зайдля. Лоуренс размышлял вслух: если Трибунал примет копию секретных протоколов как доказательство, не будет причин вызывать Гауса свидетелем. Зайдль продолжал настаивать. Он признал: да, Трибунал заслушал показания об общем содержании секретных советско-германских соглашений. Но это не значит, что защите следует запретить ссылаться на сами эти документы. Зайдль по-прежнему утверждал, что секретные соглашения, несомненно, имеют отношение к делу Гесса[1060].

На том же заседании Трибунал продолжил расшатывать советское обвинение, объявив, что скоро вынесет решение по ходатайству геринговского адвоката Штамера о вызове дополнительных свидетелей для дачи показаний о Катыни, которое тот подавал еще в марте. Штамер просил вызвать нескольких офицеров из группы армий «Центр» вермахта, которые были расквартированы недалеко от Катыни, в том числе связиста Райнхарда фон Айхборна. Штамер хотел, чтобы они засвидетельствовали, что отчет Бурденко полон лжи. Ханс Латернзер, адвокат Верховного командования, высказался в поддержку ходатайства Штамера, объяснив, что катынский казус важен и для его клиентов[1061]. Покровский опротестовал запрос Штамера. Он заявил: советское обвинение ранее предполагало, что виновность немцев в Катыни «общеизвестна», и потому представило суду «лишь несколько коротких отрывков» из отчета Бурденко. Если Трибунал сомневается в надежности некоторых свидетелей или документов, представленных как доказательства, – и особенно если он позволит защите вызывать свидетелей Катыни – советскому обвинению придется зачитать под запись весь отчет Бурденко, чтобы представить дополнительные доказательства и вызвать новых свидетелей со свой стороны. Он предупредил, что все это затянет процесс на много дней[1062].

После обеда Трибунал собрался на закрытое совещание. Никитченко всеми силами боролся против этих последних запросов защиты. Он настаивал, что секретные протоколы не относятся к делу и что Зайдль представлял их с очевидно иными целями. Более того, обсуждаемый документ – который Зайдль называет «копией» – имеет неизвестное происхождение и не был должным образом сертифицирован; Гаус подтвердил его подлинность, опираясь только на свою память. Никитченко уговаривал коллег-судей даже не рассматривать такие шаткие доказательства. Он указывал (следуя совету Горшенина), что адвокат Риббентропа ранее просил заменить Гауса в списке свидетелей из-за «значительной утраты им памяти».

Западные судьи не приняли аргументов Никитченко. Они возразили, что секретные протоколы суть приложение к Пакту о ненападении, который обвинители уже представили как доказательство, – и это, несомненно, имеет отношение к делу. Биддл сухо добавил, что если советское обвинение оспаривает точность той копии секретных протоколов, что представила защита, то ему следует представить суду оригиналы, несомненно имеющиеся у советского правительства[1063]. Презрение Биддла к СССР было почти физически уловимо.

Никитченко твердо стоял на своем. Да, Пакт о ненападении имеет отношение к делу, но только потому, что Германия нарушила его условия; он настаивал, что любые приложения неважны. Он напомнил коллегам-судьям, что недавно Трибунал запретил заслушивать показания о Мюнхенском пакте, постановив, что его детали не имеют отношения к делу. Он заявил, что вопрос о секретных протоколах «аналогичен». Никитченко понимал, что с этим аргументом далеко не уйдет, и перешел к недостаткам обсуждаемого документа с юридической точки зрения. Если представленная Зайдлем в Трибунал запись – «копия» секретных протоколов, с каких документов ее скопировали? В конце концов было достигнуто нечто вроде компромисса. Западные судьи остались при своем решении, что секретные протоколы имеют отношение к делу. Но они сказали Зайдлю, что ему придется представить оригинальный документ[1064].

Затем Трибунал перешел к Катыни – и западные судьи остались при своем прежнем решении: позволить защите вызывать свидетелей, чтобы оспорить отчет Бурденко[1065]. Это не сулило ничего хорошего, и Горшенин знал это. К тому времени ему стало ясно, что советская сторона переиграла себя, включив Катынь в Обвинительное заключение. Эти свидетели могли выдать один из величайших секретов СССР военного времени. Советское обвинение было вынуждено обдумывать свой следующий ход.

Тем временем американские и советские представители продолжали обмениваться любезностями. Через несколько дней после того, как судьи подтвердили свое решение о Катыни, один из сотрудников Джексона напомнил Руденко, что Трумэн хочет наградить его, Покровского и Александрова за их работу в Нюрнберге орденом «Легион почета», одной из самых престижных военных наград США[1066]. Альянс военных лет ослаб, но все еще не разрушился окончательно.

Апрель и первая половина мая были трудным временем для всего обвинения в Нюрнберге. У обвинителей сохранялись разногласия с судьями о том, что означает справедливо судить обвиняемых, а защита настойчиво выдвигала встречные обвинения против стран-союзников, и это расстраивало членов всех четырех делегаций. Советская сторона продолжала бороться со своими собственными проблемами: усугубляющийся развал альянса военных лет, трудности допроса неподатливых свидетелей, противостояние энергичной стратегии защиты – все это выбивало из колеи советское обвинение. За кулисами Горшенин и Руденко лихорадочно пытались не допустить огласки в суде секретных протоколов и встречных обвинений со стороны защиты касательно Катыни. Проблемы для советского обвинения в Нюрнберге нагромоздились со всех сторон. Выступления защиты продолжались, и некоторые юристы и политики – и советские, и западные – продолжали идеализировать Нюрнберг как место, где союзные державы добровольно «отвели карающую длань», чтобы создать новый послевоенный порядок, основанный на международном сотрудничестве и правосудии. Но некоторые начали рассматривать его в первую очередь как арену напряженной пропагандистской войны между бывшими союзниками.

Изо дня в день в Нюрнберге большинство участников процесса чувствовали, как на них наваливается усталость от самого суда, от ужасающих рассказов о зверствах и от интриг последнего времени. Днем 18 мая судьи и обвинители пережили редкую возможность вспомнить, что они собрались здесь для высшей цели и что вердикты МВТ – о нацистском заговоре, преступлениях против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности – могут быть по-настоящему важны для будущего международного права. Во Дворце юстиции проходила первая послевоенная сессия Международной ассоциации уголовного права. Это совещание организовал французский судья Трибунала Анри Доннедье де Вабр, автор множества книг по международному и уголовному праву и давний сторонник идеи международного уголовного суда. Он лично пригласил участвовать других нюрнбергских судей и обвинителей. К ним присоединились другие специалисты по международному праву, которые приехали в Нюрнберг специально по такому случаю[1067].

Это была возможность отойти на шаг назад и оглядеться. Участники обсуждали послевоенный мир и создание новой организации криминологов[1068]. Де Вабр страстно верил, что Нюрнберг дал юристам всего мира уникальную возможность сопоставить их правовые традиции и подумать о продолжении сотрудничества в будущем. До войны Международная ассоциация уголовного права ограничивалась франкоязычными странами. Де Вабр настаивал, что послевоенному миру необходимо «глобальное сотрудничество криминологов» для работы над созданием международного уголовного кодекса. Он добавил, что такое сотрудничество стало возможным благодаря новой системе синхронного перевода, успешно применяемой в Нюрнберге. Он отметил, что говорил с советскими, британскими, французскими и американскими юристами и все они выразили поддержку этой идее. Трайнин даже предложил провести следующий конгресс в Москве[1069].

Никитченко и Волчков не знали, как позиционировать себя на этом совещании. За предыдущие шесть месяцев в Нюрнберге они выучили немало уроков. Теперь они понимали: Москва хочет, чтобы они были дипломатичными, но не связывали советское правительство никакими конкретными обязательствами. Никитченко напомнил собравшимся, что он здесь не представляет официально Советский Союз, а выступает как гость организаторов совещания. Когда его попросили сказать несколько слов, он выразил уверенность, что «каждый сторонник прогресса человечества» будет приветствовать создание ассоциации, посвященной «укреплению мира во всем мире». Затем он предложил организаторам составить черновик устава, чтобы поведать миру цели ассоциации. Предложение было принято с энтузиазмом[1070].

Это был краткий момент единодушия – может быть, особенно ценный для советских представителей, которые чувствовали себя все более изолированными в зале суда в Нюрнберге. Это совещание было проникнуто духом сотрудничества и доброй воли. Румынский юрист Веспасиан Пелла (все в зале знали его работы по международному праву) похвалил МВТ как важный шаг к созданию международного уголовного права, которое будет охранять послевоенный мир. Он привлек особое внимание к вступительной речи Роберта Джексона от ноября 1945 года, где говорилось о «миротворческой миссии» уголовного права, и к «примечательной вступительной речи» Романа Руденко, произнесенной в феврале 1946 года. Он также похвалил предисловие Андрея Вышинского к «очень важной» книге Трайнина «Уголовная ответственность гитлеровцев». «Уголовное право привлекается для продвижения дела мира, – объявил Пелла, процитировав Вышинского, – и должно быть мобилизовано против войны и против ее разжигателей». Перед закрытием совещания участники учредили комиссию для разработки черновика устава; они согласились, что Трайнин будет представлять СССР, когда дождется одобрения Москвы[1071].

Пока Трайнина вспоминали в Нюрнберге, сам он находился в Москве. Уже более десяти лет он призывал к новой кодификации международного уголовного права. Но в данный момент его занимал более неотложный вопрос – как ответить на новые вызовы советскому обвинению со стороны защиты. Много месяцев назад в Лондоне Трайнин и Никитченко пытались включить в Устав МВТ прямой запрет нацистской пропаганды во время процесса, но Джексон и другие не позволили им этого сделать. Теперь же Трайнин вел арьергардные сражения бок о бок с сотрудниками советского аппарата госбезопасности. Он сравнительно легко переключался между ролями международного юриста и стратега советского законодательства, одновременно призывая к созданию новых международных правовых институтов для обеспечения мира во всем мире и работая над укреплением советского нарратива о Второй мировой войне как о триумфе союзников во главе с СССР над Германией с ее безжалостно экспансионистской политикой.

Начался шестой месяц Нюрнбергского процесса, и все четыре страны-союзника были по-прежнему намерены использовать суд над нацистами для продвижения собственных версий истории войны. Все понимали, что характер изложения событий предыдущего десятилетия в нюрнбергском зале суда окажет громадное влияние – не только на вердикты, но и на весь послевоенный мировой порядок. Это был вопрос правосудия, но также и реальной политики. СССР позиционировал себя непреклонно антифашистской страной и спасителем Европы, а Великобритания и Франция пытались представить себя защитниками малых стран и национальных меньшинств, утверждая, что вступили в войну ради защиты Польши и остальной Европы от немецкой тирании. И британцам, и французам было нелегко держаться этого нарратива с учетом их собственной истории колониализма и политики умиротворения Гитлера в Мюнхене. США, со своей стороны не испытавшие ни ужасов, ни унижений нацистской оккупации, претендовали на то, что спасли Европу от ее самой. А между тем подсудимые выдвигали свои контрнарративы. Они по-прежнему протестовали, заявляя, что вели себя точно так же, как державы-союзники, и что их судят только потому, что Германия проиграла.

Борьба за нарратив о войне возобновилась во Дворце юстиции утром понедельника 20 мая, когда начался перекрестный допрос Эриха Редера, одного из двоих подсудимых, привезенных в Нюрнберг советской стороной. Редер, которому теперь было семьдесят, служил главнокомандующим немецким флотом с 1928 года до своей отставки в январе 1943 года. В последние дни войны он был взят в плен советскими войсками в Берлине, интернирован в лагерь НКВД для военнопленных, а затем перевезен вместе с женой в загородный дом НКВД под Москвой. Редер, владевший русским языком, предложил СССР свои услуги военно-морского консультанта и стратега. В августе 1945 года он написал для НКВД длинный меморандум, где перечислил недостатки нацистского руководства; советские чиновники стали называть этот документ «московскими показаниями». 15 октября несколько офицеров Смерша препроводили Редера в Берлин, уверив его, что скоро тот вернется в Москву. 18 октября он узнал, что обвиняется в военных преступлениях. Через несколько дней его отвезли в американскую зону и заключили в нюрнбергскую тюрьму[1072].

Обвинение поставило Редеру в вину нарушение Версальского договора в форме воссоздания немецкого военно-морского флота, участие в заговорщическом плане вторжения в Норвегию, а также планирование и ведение морской войны против Советского Союза. 15 мая Редер начал свою защиту с заявления, что Германия строила флот с оборонительными целями и что все нарушения Версальского договора были «незначительными». Его адвокат Вальтер Зимерс настаивал, что не каждое нарушение договора – военное преступление. Решающий фактор – совершается ли нарушение с целью ведения агрессивной войны. Далее Зимерс заявил, что политика и союзников, и Германии была нацелена на «национальное самосохранение» – и что это признанный принцип международного права. В доказательство намерений союзников он предъявил «Белую книгу» с союзническими документами, согласно которым Британия и Франция замышляли вторжения в Норвегию и другие нейтральные страны. Вопреки протестам обвинителей многие из этих документов были приобщены к делу. В свои первые дни на свидетельской трибуне Редер также воспользовался случаем дистанцироваться от действий Гитлера. Он рассказал суду, что пытался отговорить Гитлера от вторжения в Россию, доказывая, что будет «аморально» нарушить Пакт о ненападении[1073].

Редера не сломали и не запугали месяцы в советском плену; напротив, он был горд и дерзок. На вопросы Максуэлл-Файфа о планах Германии нарушить нейтралитет Бельгии Редер ответил встречными обвинениями. Он показал, что в начале весны 1940 года Гитлер получил данные разведки о том, что Бельгия готовится пригласить британские и французские войска и не останется нейтральной – именно этим и было вызвано немецкое вторжение. Редер так же стоял на своем и тогда, когда Максуэлл-Файф недоверчиво спросил, действительно ли тот верил, что Великобритания планирует оккупировать Норвегию. Редер ответил: «У нас было столько информации об этом, что я не мог усомниться». Максуэлл-Файф, несомненно, знал, что британское правительство действительно рассматривало возможность оккупации Норвегии, учитывая, что он включил этот вопрос в список запретных тем, которым поделился с Джексоном, Руденко и Дюбостом. Его целью было обесценить заявления защиты, выставив их в нелепом свете. Уверенные ответы Редера сорвали эту тактику[1074].

Покровский тоже не имел успеха, когда попытался оспорить заявления Редера о том, что тот выступал за мирные отношения с Советским Союзом. Разве Редер не знал в 1940 году, что Гитлер планирует напасть на Россию? Редер ответил «нет». Гитлер не говорил, что хочет воевать, – говорил только, что немецкая армия должна быть «готова». Тогда Покровский вручил Редеру фрагмент его «московских показаний» и попросил зачитать вслух. В подчеркнутом фрагменте Редер назвал «пропагандой» официальные заявления МИД Германии и Верховного командования, обвинявшие Москву в нарушении Пакта о ненападении, якобы приведшем к войне. Если Редер видел эту ложь насквозь и не соглашался с направлением гитлеровской внешней политики, почему он не подал в отставку раньше? Редер ответил: несмотря на то что операция «Барбаросса» возмущала его совесть, он «как главный человек в ВМФ» не мог просто уйти в начале войны. Это было бы «не по-солдатски»[1075].

Советское обвинение давно хотело использовать «московские показания» Редера, чтобы доставить неудобства защите и расколоть ее. И вот Покровский предъявил Трибуналу массу цитат, в которых Редер описывал других подсудимых в самых нелестных выражениях. Покровский зачитал вслух отрывок о Геринге: «Его главными особенностями были невообразимое тщеславие и непомерные амбиции». Затем он зачитал редеровскую характеристику Дёница, якобы имевшего «сильную политическую склонность к Партии». Тут вмешался судья Лоуренс. Он сказал, что судьи могут и сами прочитать оставшиеся отрывки, если Редер подтвердит, что написал их. Покровский попытался перейти к редеровским описаниям Кейтеля и Йодля, но Зимерс попросил представить в Трибунал весь этот документ для приватного изучения. Судьи согласились.

Покровский был явно разочарован, как и американский помощник обвинителя Додд. Оба рассчитывали на зрелище. Додд попытался спасти ситуацию, предложив Трибуналу разослать копии показаний Редера всем адвокатам защиты. Он провокационно заметил, что других подсудимых «может ожидать сюрприз». Судьи дали согласие. Позже тем же вечером Редер признался американскому тюремному психологу Гильберту, что никогда не думал, что его личные размышления смогут использовать на процессе о военных преступлениях, тем более на таком, где он сам будет подсудимым[1076].

На другое утро Покровский опять попросил у Трибунала разрешения зачитать для протокола фрагменты показаний Редера, касающиеся Дёница, Кейтеля и Йодля. Зимерс выступил решительно против. Он сказал, что прочел показания полностью и не намерен задавать своему клиенту никаких вопросов о них. Обвинение не отступало. Додд заявил: этот документ необходимо зачитать, пока Редер дает показания, чтобы адвокаты других упомянутых в нем подсудимых могли тут же его допросить. Разумеется, именно этого и старалась избежать защита. Зимерс заверил судей, что никто из защитников не желает допрашивать Редера по поводу этого документа. Додд и Покровский стояли на своем. Додд выказал уважение к нежеланию подсудимых выносить на публику эти показания, но предупредил, что поднятые в них вопросы в будущем станут тормозить процесс. Покровский настаивал, что советское обвинение придает этому документу большую важность и не понимает, почему его нельзя зачитать публично. Лоуренс понимал, что эти показания имеют лишь отдаленное отношение к сути обвинения, и был тверд: если защита не планирует оспаривать их, остальную часть показаний не нужно зачитывать в открытом слушании[1077].

Защита могла чувствовать, как судьи из западных союзнических стран постепенно теряют симпатию к СССР. Вечером того же дня Альфред Зайдль увидел свой шанс, когда Зимерс вызвал свидетелем защиты Редера бывшего статс-секретаря МИД Германии Эрнста фон Вайцзекера, – и воспользовался этим шансом. Зимерс допросил Вайцзекера о потоплении «Атении» в сентябре 1939 года и о политических последствиях этого события. Когда непосредственный допрос Вайцзекера завершился и другие адвокаты защиты получили возможность задать вопросы этому свидетелю, выступил Зайдль, размахивая пачкой бумаг. Он спросил Вайцзекера, заключались ли в августе 1939 года какие-либо договоры между Германией и СССР помимо Пакта о ненападении. Руденко громко запротестовал: Вайцзекера вызвали свидетелем для ответа на конкретные вопросы касательно Редера. Он заявил, что вопрос Зайдля не имеет отношения к делу Редера, и потребовал снять его[1078].

Эта последняя интрига с целью вытащить наружу секретные протоколы привела советских обвинителей в ярость, но не особенно удивила. Они знали, что Зайдль что-то затевает; ранее в тот же день он заходил в их кабинеты и завуалированно намекал на полученные им новые сведения. Руденко отказался с ним говорить. Зоря сказал ему пару любезных фраз, а потом выпроводил, заявив, что «такой разговор не имеет смысла»[1079]. Теперь Трибунал отклонил протест Руденко и, вопреки возражениям Никитченко, позволил Зайдлю задать его вопрос. Вайцзекер ответил утвердительно и объяснил, что определенные соглашения содержались «в одном секретном протоколе», который он читал в качестве статс-секретаря МИД Германии[1080].

Зайдль попытался вручить Вайцзекеру бумаги, которые держал, и объяснил, что бывший посол Гаус был совершенно уверен, что обсуждаемые соглашения точно воспроизведены в этом тексте. Лоуренс попросил Зайдля назвать документ, и тот ответил, что это текст секретных протоколов. Не тот ли это документ, что он уже пытался представить Трибуналу? – спросил Лоуренс. Зайдль ответил «да»; Трибунал тогда отказался принять документ, потому что Зайдль не желал раскрывать его «происхождение и источник». Зайдль объяснил, что больше не просит принять этот документ как доказательство. Он хочет лишь освежить память свидетеля при помощи документа и спросить, точно ли в нем воспроизведены секретные соглашения[1081].

Руденко снова возразил, что суд не должен заниматься изучением внешней политики союзных держав, и объявил документ Зайдля «подделкой». Зайдль парировал, что этот документ – существенная часть советско-германского Пакта о ненападении и непонятно, почему его нельзя показать свидетелю и попросить комментариев; обвинение тоже показывало документы свидетелям в ходе своих допросов. Напряжение возросло, когда Трибунал потребовал от Зайдля открыть, откуда к нему попал обсуждаемый документ. Зайдль ответил, что получил его несколько недель назад от некоего представителя союзников, который показался «абсолютно заслуживающим доверия», и что пообещал этому человеку не раскрывать его личность[1082].

Тогда Додд поддержал Руденко, возразив против использования этого документа на том основании, что его происхождение неизвестно. Но прежде чем Руденко осознал, что происходит, Додд выдвинул новое предложение. Почему бы не позволить Зайдлю прямо спросить Вайцзекера о содержании «так называемого соглашения»?[1083] Напоказ поддержав Руденко, Додд тут же открыл двери очередной дискуссии о советско-германском сотрудничестве. Очевидно, он сделал это намеренно. Додд сотрудничал с советским обвинением, когда чувствовал, что это соответствует американским интересам, – но жаждал разоблачить советское лицемерие.

Трибунал мог бы снять вообще этот вопрос, но не стал. Лоуренс разрешил Зайдлю спросить у Вайцзекера, что тот помнит из содержания договора. И Зайдль так и сделал. Все слушали Вайцзекера, пока тот рассказывал об «очень важном секретном приложении к Пакту о ненападении», где проводилась демаркационная линия между зонами влияния Германии и СССР. Затем он рассказал суду, что первоначальное секретное соглашение августа 1939 года было исправлено через месяц или два. Большая часть Литвы теперь вошла в советскую сферу интересов, а заметно большая часть Польши – в германскую. Определяли ли секретные протоколы будущее Польши? – спросил Зайдль, уже зная ответ. Вайцзекер ответил, что определяли[1084].

Затем Лоуренс спросил Вайцзекера, видел ли тот оригинал секретного договора. Вайцзекер объяснил, что видел фотостат оригинала и, весьма возможно, сам оригинал. У него все еще есть фотостат под замком в его личном сейфе. Распознает ли он копию секретного договора, если ему покажут ее? – спросил Лоуренс. «Несомненно», – ответил Вайцзекер. Трибунал ушел на перерыв, и, пока судьи совещались приватно, советские обвинители пережили сорок пять напряженных минут. Наконец Трибунал объявил решение: Зайдль не может показать документ свидетелю. У этого решения было два мотива. Во-первых, Зайдль все еще отказывался раскрыть свой источник. Во-вторых, сам документ теперь стал излишним, поскольку его содержание публично обсуждалось несколько раз. Никитченко победил, но к тому моменту это была во многом пиррова победа[1085].

Зайдль, потерпев фиаско с попыткой предъявить свою копию секретных протоколов как доказательство защиты, поделился ею с мировой прессой. 22 мая газета «Сент-Луис пост-диспэтч» опубликовала полный текст секретных протоколов и статью своего нюрнбергского корреспондента Ричарда Л. Стокса. В статью также вошел рассказ Риббентропа о том, как Германия и СССР вели дальнейшие переговоры о потенциальном военном союзе, но переговоры сорвались, когда Гитлер решительно отказал Сталину в его требованиях советской оккупации Финляндии, советского доминирования в Болгарии и советского контроля над Дарданеллами.

Как попал текст секретных протоколов в американскую газету? Стокс в статье раскрыл свой источник: Додд. По словам Стокса, Додд получил копию немецкого текста Зайдля и организовал ее перевод на английский[1086]. Один из главных американских обвинителей приложил все усилия для публикации документа о возможной причастности Советского Союза к преступлениям против мира.

Неясно, было ли разглашение Доддом секретных протоколов американскому журналисту частью общих усилий США поднять тревогу из-за коварства и агрессивности коммунистов. Неясно и то, знал ли о намерениях Додда Джексон, который по всей Европе вел разговоры с ясно выраженной целью поддержать американских союзников в борьбе с коммунистической экспансией. Вероятно, сыграли роль политические амбиции Додда и его моральное негодование против советских властей, про которых он в частных письмах писал, что они «не отличаются от нацистов»[1087]. СССР со своей стороны воспринимал это как действующий англо-американский антисоветский заговор.

Публикация секретных протоколов была очередным серьезным ударом по советскому обвинению. Плохо было уже то, что Трибунал позволил обвиняемым и их адвокатам раскрыть детали секретного советско-германского соглашения в зале суда, как и то, что эти детали вошли в общедоступную стенограмму. А теперь благодаря интригам американского обвинителя подлинный текст протоколов попал в американскую печать. Трудно сказать, могли ли Руденко и Зоря предотвратить такое развитие событий, но они имели все основания бояться сталинской ярости.

На другое утро, когда начал давать показания следующий подсудимый – бывший вождь гитлерюгенда Бальдур фон Ширах, – все заметили, что Зоря отсутствует за столом советских обвинителей в зале суда. Офицер Смерша подошел к одному из членов советской делегации и сообщил, что обнаружил помощника обвинителя в его номере – застреленным в голову. Горшенин позвонил в Москву и доложил, что Зоря покончил с собой. В Нюрнберге советские делегаты рассказывали другую историю: Зоря случайно застрелился, когда чистил пистолет. Руденко лично рассказал Джексону об этой смерти и попросил разрешения вывезти тело в советскую зону оккупации Германии[1088].

Ил. 41. Николай Зоря и его коллеги в их лучшие дни во Дворце юстиции. 1946 год. Николай Зоря (первый справа), Лев Шейнин (второй справа), Марк Рагинский (по другую руку от Шейнина), Лев Смирнов (за Рагинским), Юрий Покровский (первый слева). Источник: Российский государственный архив кинофотодокументов. № 0-359141. Фотограф: Виктор Тёмин

Никто не верил, что гибель Зори была случайной. Переводчица Ступникова размышляла, убийство это или самоубийство, и позже вспоминала, как она и другие члены советской делегации «молча» думали о возможных причинах[1089]. Некоторые американские обвинители винили советскую госбезопасность. Додд предполагал, что Зоря слишком сдружился с американцами и британцами и МВД его «устранило»[1090]. Вполне возможно, что МВД было причастно к гибели Зори, хотя для Сталина было типичнее вызвать человека в Москву, а затем арестовать и расстрелять. Возможно, Зоря решил покончить с собой, предвидя такой исход. Возможно также, что для этого немедленного «устранения» имелись другие причины помимо разглашения секретных протоколов. Сын Зори впоследствии утверждал, что его отец стал сильно переживать из-за катынского дела и запросился назад в Москву, чтобы поговорить с Вышинским о пробелах в советской доказательной базе, – и кто-то встревожился из-за этого настолько, что отдал приказ о ликвидации[1091].

Джексон, подозревая грязную игру и стараясь избежать международного скандала, поручил одному из своих людей втихомолку расследовать эту историю в обход Отдела по расследованию преступлений Армии США. Ему сообщили, что вряд ли русский генерал стал бы сам чистить свой пистолет, заряженный и направленный себе в лоб. Джексон хотел, чтобы процесс продолжался без препон и не стал поднимать шума. Покровский сопроводил тело в Лейпциг, находящийся в советской зоне оккупации, и там его похоронили в могиле без надгробного памятника[1092].

Зайдль, ободренный успешным сливом секретных протоколов в печать, удвоил свои старания предъявить их как доказательство защиты. На другой день после гибели Зори Зайдль подал в Трибунал другое ходатайство, где снова настаивал, что эти соглашения были принципиальной частью советско-германского Пакта о ненападении и потому ключевым доказательством защиты Гесса. В своем ходатайстве он ссылался на то, что узнал детали секретных протоколов от Гауса, с которым говорил впервые 11 марта в присутствии американского военного в комнате для допросов Нюрнбергского суда, во Дворце юстиции. Поскольку Гаус смог точно вспомнить содержание секретного протокола, Зайдль попросил его дать письменные показания по памяти. По словам Зайдля, Гаус в одиночку набросал свои письменные показания в своей камере в свидетельском отделении нюрнбергской тюрьмы[1093].

Ходатайство Зайдля местами читается как шпионский триллер. Он изложил драматическую историю о том, как в его распоряжении оказалась копия секретных протоколов. Он рассказал, как в начале апреля 1946 года один американский военнослужащий тайно вручил ему два документа, которые оказались секретными протоколами, датированными августом и сентябрем 1939 года. Зайдль спросил своего собеседника о происхождении документов, и тот ответил, что это копии с фотостатов, «захваченных армиями западных держав». Через несколько дней Зайдль показал эти документы Гаусу, и тот сказал, что они абсолютно вне всяких сомнений подлинные. Вскоре Гаус подготовил вторые письменные показания, которые Зайдль вручил Трибуналу 13 апреля вместе с самими документами. Зайдль оспорил заявления советских обвинителей, что у Гауса слабая память, и предложил выслушать его как свидетеля, чтобы устранить все сомнения[1094].

Разоблачение секретных протоколов привело в ярость советских руководителей. На другой день после гибели Зори Вышинский созвал экстренное совещание комиссии Политбюро по Нюрнбергскому процессу, чтобы выработать план действий в связи с Катынью. Комиссия составила для Никитченко декларацию, которую он должен был распространить от своего имени среди судей из западных держав. В ней выражалось несогласие с интерпретацией Трибуналом статьи 21 Нюрнбергского устава и его решением позволить защите вызывать свидетелей для дачи показаний о Катыни. Комиссия понимала, что это вряд ли изменит ситуацию, и обсудила также подбор советских свидетелей, которые могли бы оспорить показания немецких. Вышинский, Трайнин, глава МВД Сергей Круглов и другие члены комиссии составили первую версию списка из трех свидетелей советского обвинения: митрополит Николай (бывший членом комиссии Бурденко), профессор Борис Базилевский, служивший заместителем бургомистра Смоленска во время немецкой оккупации (один из «свидетелей», с которыми знакомились западные журналисты во время организованной советскими властями экскурсии в катынский лес в январе 1944 год), и Сергей Колесников, председатель Исполнительного комитета Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР и соавтор отчета Бурденко[1095].

Комиссия Политбюро также создала подкомиссию по Катыни в составе Трайнина, помощника обвинителя Шейнина и генерал-лейтенанта МГБ Леонида Райхмана, поручила ей изучить все советские материалы об этом массовом убийстве и отобрать документы, лучше всего «разоблачающие» виновность немцев. Этой подкомиссии дали пять дней на выполнение задачи. Трайнин и Шейнин (глава следственного управления Прокуратуры СССР), вероятно, знали, что большая часть изучаемых ими документов сфабрикованы, и, конечно, понимали ведущуюся политическую игру. Райхман был полностью в курсе всех аспектов катынского дела и играл важную роль в советской операции прикрытия. Как глава «польской группы» НКВД он подписал приказ о расстреле. Он также участвовал в фабрикации доказательств для отчета Бурденко[1096].

В Нюрнберге, в разгар сплетен о секретных протоколах и слухов о гибели Зори, продолжалась защита Шираха с ее собственной тихой драмой. Ширах следовал уже сложившейся практике защиты, оспаривая советские доказательства – в частности, доклад Чрезвычайной государственной комиссии, обвинявший немцев в том, что они якобы применяли во Львовской области те же методы сокрытия своих преступлений, что и в Катыни. Ширах оспаривал свидетельские показания в этом отчете, в том числе письменные показания французской свидетельницы Иды Вассо о том, будто члены гитлерюгенда во Львове стреляли по еврейским детям как по мишеням. Ширах настаивал, что это было невозможно, поскольку единственным оружием гитлерюгендовцев был походный нож, как у бойскаутов[1097].

Советские обвинители ожидали возражений против показаний Вассо. Месяцем ранее Трибунал разрешил адвокату Шираха Фрицу Заутеру направить Вассо список вопросов о ее показаниях. Может быть, советское обвинение прислушалось к совету Вишневского завладеть инициативой и заранее подготовило ответный ход. В ходе допроса Шираха 27 мая Александров объявил, что только что получил вторые письменные показания Вассо, которые советское обвинение обнаружило во Львове. Александров вслух зачитал рассказ Вассо о диких зверствах, которые творил гитлерюгенд летом 1941 года. Немецкие подростки в униформе, вооруженные не только ножами, но и дубинками и пистолетами, преследовали и убивали всех, кого считали евреями. Вассо добавила, что многие из жертв были русскими, украинцами и поляками[1098].

Ширах объявил вторые показания Вассо ложью. Он удивился, как советскому обвинению удалось их получить, если Вассо еще даже не ответила на вопросы Заутера. Александров утверждал, что советское обвинение только что узнало, где она и что с ней. Трибунал временно отложил вторые показания в сторону и поручил советским обвинителям обеспечить, чтобы Вассо получила вопросы Заутера. С этого момента александровский допрос шел все хуже и хуже, отчасти из-за проблем перевода, которые все еще мешали советскому обвинению. Александров обрушился на Шираха из-за якобы сказанных им в тюрьме слов, что он поклонялся Гитлеру как «божеству». Но оказалось, что это лишь неправильный перевод слов подсудимого. На самом деле Ширах сказал лишь, что считал сочинения Гитлера «воплощением истины»[1099].

Нападки на Советский Союз продолжил и следующий подсудимый, Фриц Заукель, руководитель нацистской трудовой программы. 28 мая он дал показания, признавшись в том, что привозил иностранцев на военные предприятия Германии, чтобы освободить немецких граждан для военной службы. Когда его адвокат Роберт Серватиус спросил, не нарушал ли он международного права, Заукель ответил «нет» – особенно в отношении советских рабочих. «Мне сказали, что Россия не подписала Женевскую конвенцию и потому Германия со своей стороны не связана ею». Кроме того, добавил он, СССР тоже «набирал рабочих» – в балтийских странах, а также в Китае, откуда рекрутировали около 3 миллионов из них[1100].

Французский помощник обвинителя Жак Герцог начал допрос Заукеля с вопросов о внешней политике Германии. Поднялся шум, когда Герцог предъявил подписанное Заукелем в тюрьме признание, где он подтвердил, что верил в «высший расовый уровень» немецкого народа и потому работал над реализацией гитлеровского плана завоевания «жизненного пространства». Теперь Заукель отказался от этого признания, заявив, что ему дали подписать заготовленный документ и что «русский или польский офицер» угрожал выдать Заукеля, его жену и десять их детей в руки советских властей, если тот не будет сотрудничать. После резкого спора с судьями обвинители согласились отозвать признание Заукеля. Ни от кого не укрылось, что руководитель нацистской программы депортации смог изобразить себя мужем и отцом, боявшимся за жизнь своей семьи в руках советских властей[1101].

30 мая Александров начал допрос Заукеля с того, что попытался установить, сколько иностранцев было привезено в Германию во время войны для принудительного труда. Ссылаясь на цифры из нескольких документов, он предложил число «десять миллионов». Заукель отрицал, что программа принудительного труда была настолько масштабной. Когда на следующее утро Александров повторил свой вопрос, Лоуренс выказал нетерпение. Для суда неважно, воскликнул он наконец, «приехали в Германию 5 миллионов, или 6 миллионов, или 7 миллионов». Александров не согласился, но перешел к вопросам о военной промышленности Германии. Когда Заукель признал, что вся экономика Германии была переориентирована на войну, Александров нанес решающий удар. Не использовалась ли вся эта рабочая сила для ведения Германией агрессивной войны? Заукель настаивал, что его собственные взгляды исключали слово «агрессия» (повторяя за Риббентропом и другими подсудимыми), и этим вывел Александрова из себя: «Ваша роль в организации массового порабощения мирных жителей оккупированных территорий достаточно ясна!»[1102] Эти вспышки обвинительного негодования принесли Александрову немало очков во время советских показательных процессов 1930-х годов. В Нюрнберге в мае 1946 года они не произвели впечатления.

Советские обвинители уже заработали себе репутацию неумелых допросчиков, но даже на этом фоне александровский подход к Заукелю обескуражил судей из западных стран-союзников. Когда Александров попросил Заукеля описать преступную роль Геринга в депортации и порабощении народов оккупированного востока, Лоуренс остановил его: нежелательно заранее объявлять определенные действия преступными. Когда Александров спросил Заукеля, санкционировал ли Риббентроп нарушение международных конвенций об использовании труда военнопленных, Лоуренс снова вмешался. Он напомнил Александрову: подсудимый уже заверил, что международное право не было нарушено. После нескольких безуспешных попыток переформулировать вопрос Александров просто попросил Заукеля прокомментировать роль Риббентропа в распределении трудовых ресурсов. Заукель воспел Риббентропу хвалу, рассказав суду, как министр иностранных дел Германии старался обеспечить иностранным рабочим наилучшие возможные условия[1103].

Пока Александров и Заукель старались перекричать друг друга, Руденко планировал свой следующий ход. Вечером 30 мая на совещании Комитета главных обвинителей он попросил Додда, Максуэлл-Файфа и Дюбоста поддержать его апелляцию против решения Трибунала позволить защите оспаривать отчет Бурденко (советская сторона продолжала настаивать, что, согласно статье 21, он является неопровержимым доказательством). Западные обвинители отказались. По их мнению, если защита вызывает свидетелей для дачи показаний о Катыни, советскому обвинению тоже должно быть позволено вызывать своих. Смысл был понятен: в битве за Катынь советским обвинителям придется сражаться в одиночку[1104].

Разочарованный, но не удивленный Руденко зашел с другой стороны и попробовал воззвать к общим интересам обвинения. Он заявил, что защита пытается посеять рознь между обвинителями. Зачем бы еще Зайдль стал объявлять, что получил копию секретных протоколов от «американского военнослужащего»? Руденко также упомянул последнее ходатайство защиты, где она просила приобщить к делу показания немецкого политика и промышленника Арнольда Рехберга, заявившего, что Сталин финансировал Гитлера в 1933 году ради укрепления советско-германского альянса против Запада. Затем Руденко предположил, что защита с намерением перессорить союзников представляет документы из «Белой книги» с подробностями о планах британцев и французов бомбить нефтяные месторождения Кавказа в 1940 году. Руденко напомнил о «джентльменском соглашении» обвинителей не отступать от темы преступлений стран Оси и призвал коллег выступить единым фронтом против уловок защиты. Кроме того, он предложил подписать коллективное письмо в адрес Трибунала с жалобами на эти последние нападки на сторону обвинения[1105].

Западные обвинители проявили показную симпатию. Максуэлл-Файф согласился с Руденко, что кампания Зайдля с целью приобщить к делу секретные протоколы «злонамеренна», а Додд высказал мнение, что заявление Зайдля о получении секретных протоколов у офицера американской армии «злоумышленно» (хотя, если Руденко знал, что именно Додд передал секретные протоколы в печать, эти слова поддержки были пустым звуком). Дюбост добавил, что французы разделяют точку зрения советской стороны: цель Рехберга – расколоть обвинение. Обвинители поддержали идею коллективного письма в адрес Трибунала о Зайдле, но призвали Руденко не касаться других вопросов[1106].

Руденко взялся за работу и составил черновик (по указаниям комиссии Вышинского). В нем утверждалось, что последние ходатайства Зайдля о секретных протоколах должны быть отклонены – не только потому, что представленные документы не заслуживают доверия и не относятся к делам клиентов Зайдля, но и потому, что они – часть интриги защиты, которая стремится переключить внимание Трибунала с виновности подсудимых на действия союзнических правительств. В письме также осуждались «явно провокационные» заявления Зайдля о том, будто он получил секретные документы от «неизвестного американского военнослужащего»[1107]. Комитет главных обвинителей утвердил окончательную редакцию письма 5 июня, и его тут же подали в Трибунал.

Советское обвинение также продолжало в одиночку протестовать против вызова немецких свидетелей защиты для дачи показаний о Катыни. 3 июня, когда Трибунал рассматривал последнюю версию списка свидетелей Штамера, Руденко снова повторил советский аргумент, касающийся статьи 21. Он настаивал, что отчет Бурденко – отчет официальной комиссии по военным преступлениям – определенно установил виновность немцев в этом массовом убийстве, а кроме того, показал, что оно «не что иное, как звено в цепи множества зверских преступлений гитлеровцев». Затем Руденко подробнее разъяснил свои возражения против конкретных свидетелей. Капитан Герхард Бёмерт служил в батальоне вермахта, который якобы совершал казни; если он что-то и знал о преступлениях, то благодаря своему участию в них. Райнхард фон Айхборн был связистом в штабе группы армий «Центр» (одной из трех немецких групп армий, что участвовали во вторжении в Советский Союз) и по той же причине не мог рассказывать о произошедшем беспристрастно. Штамер защищал свой выбор свидетелей. В отчете Бурденко не упоминались Бёмерт и Айхборн как исполнители, и в любом случае нельзя запрещать свидетелю давать показания лишь на основании утверждения, что он участвовал в преступлении. Трибунал решил рассмотреть эти вопросы на закрытом совещании[1108].

3 июня началась защита Альфреда Йодля, бывшего начальника штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта. Публичное обсуждение советской агрессии против Польши продолжилось. Советская сторона была твердо намерена повесить Йодля за передачу им приказов Гитлера вести войну с «варварством» на востоке[1109]. Но Йодль не собирался каяться и воспользовался свидетельской трибуной, чтобы рассказать о том, как Красная армия и вермахт скоординировали свои вторжения в Польшу в сентябре 1939 года. В ответ на вопрос своего адвоката Франца Экснера Йодль припомнил, с каким удивлением узнал о том, что две армии совместно оккупируют Польшу. Немецкие войска были в трех марш-бросках от Вислы, когда МИД Германии сообщил Йодлю, что Красная армия встретит вермахт на согласованной демаркационной линии. Эта линия, которую показали Йодлю на карте, шла по прусско-литовской границе вдоль рек Нарев, Висла и Сан. Судьи разрешили Йодлю рассказать о некоторых советско-германских столкновениях у Сана – красноармейцы, по его словам, «стреляли во всех», включая бегущих мирных жителей и немецких солдат, – но потом его речь прервали, заявив, что эти подробности лишь отнимают время у Трибунала[1110].

Йодль также развил утверждения защиты о превентивной войне. Он заявил, что немецкие военные заметили необычное усиление войск, выставленных Советским Союзом против Польши, Бессарабии и стран Балтии. Затем летом 1940 года немецкая разведка обнаружила всплеск активности развертываемых вдоль западной границы СССР советских войск. Йодль добавил, что примерно тогда же Гитлер получил информацию о советских планах относительно нефтяных месторождений Румынии. По словам Йодля, Гитлер пытался разрядить напряженность со Сталиным и Молотовым, но убедился, что Россия и Англия сговорились и что Германия либо «станет жертвой хладнокровного политического вымогательства», либо подвергнется нападению. Йодль заявил, что Гитлер правильно сделал, превентивно напав на Советский Союз: «Если бы мы дожидались вторжения и одновременное нападение русских зажало бы нас в клещи, мы, несомненно, проиграли бы»[1111].

Возможно, советскую сторону несколько утешило то, что Йодль обвинил в преступлениях против мира также и британцев. Как и Редер, он назвал немецкое вторжение в Норвегию оборонительной мерой. Йодль утверждал, что решение об оккупации Норвегии было «страшно тяжелым» для руководства Германии, потому что ставило под удар весь немецкий флот. Он настаивал, что вожди Германии отдали свои приказы только после того, как получили достоверную информацию, подтверждающую британские планы нападения. В ответ на обвинения в военных преступлениях он снова выдвинул встречные обвинения против британцев, заверив, что гитлеровский «Приказ о спецподразделениях» (нем. Kommandobefehl. – Примеч. пер.), угрожавший казнью военнослужащим союзнических спецподразделений, был обусловлен нарушениями Женевской конвенции со стороны британцев. Йодль утверждал, что видел свидетельские показания и фотографии, относящиеся к Дьепскому рейду в августе 1942 года (неудачному рейду британцев против оккупированного немцами французского города). Они доказывали, что британцы намеренно сковывали немецких военнопленных таким образом, что они удушали себя. Он начал громко зачитывать список других британских военных преступлений, но Лоуренс остановил его[1112].

Британские и советские обвинители, оказавшись в оборонительной позиции, ответили на обвинения Йодля тем, что сами стали его обвинять. Британский помощник обвинителя Дж. Д. Робертс заявил, что намерения немцев в отношении Норвегии были агрессивными с самого начала. «Вам нужны были аэродромы и базы подводных лодок, не так ли?» Йодль стоял на своем. Когда Робертс стал допрашивать Йодля о «Приказе о спецподразделениях», Йодль разразился тирадой о суде победителей. Он объявил: если бы Германия выиграла войну, то на аналогичном процессе все узнали бы о «задушенных в Дьепе». Тема суда победителей снова всплыла, когда Робертс заявил, что внезапное нападение Германии на Россию «обесчестило» немецкую нацию «на века». Йодль парировал: ничего подобного – изучение русских документов, несомненно, докажет, что Советский Союз сам планировал нападение[1113].

Покровский допросил Йодля в пятницу 7 июня и оспорил заявления защиты о превентивной войне, представив доказательства того, что Гиммлер перед вторжением набросал план уничтожения 10 миллионов славян и евреев на Востоке. Разве это не доказывает, что Германия вела захватническую войну против Советского Союза, намереваясь истребить местное население и создать жизненное пространство для немцев? Йодль отказался признать что-либо в этом роде и снова заявил, что Германия действовала только ввиду угрозы неминуемого советского нападения[1114]. Йодль «кормил досыта» Покровского, как и обещал несколько месяцев назад. Доказательства обвинения были полными и убедительными, но Йодль пользовался предоставленным ему словом для продвижения альтернативного нарратива о причинах и ходе войны.

Вне зала суда Руденко продолжал добиваться у западных обвинителей коллективного протеста против «контратак» защиты. Он просил их подписать второе письмо, в котором «Белые книги» назывались «сомнительными источниками», наполненными пропагандой[1115]. Джексон отказался и попросил Руденко оставить в покое «Белые книги». В частном порядке Джексон тоже выказывал раздражение тактикой защиты; пару недель назад он жаловался Трумэну, что защита пытается «вбросить в суд всю пропаганду, какую только может»[1116]. Но он все же считал, что обвинение «не имеет и одного шанса из тысячи» заполучить поддержку Трибунала в этом вопросе, и поэтому решил, что лучшей тактикой будет закрыть на это глаза[1117].

7 июня Джексон в письме Руденко, Дюбосту и Максуэлл-Файфу рассуждал, что порядок суда давно сложился и изменить его невозможно. Он писал, что мартовское постановление Трибунала о Геринге стало катастрофой, поскольку позволяет подсудимому свободно предлагать любые объяснения в ходе допроса. Это приводит к серьезным затратам времени и к тому, что Трибунал теперь теряет контроль над слушаниями. Это вредит и обвинению, поскольку защита получила возможность вбрасывать «не относящиеся к делу материалы», а обвинение не имеет возможности протестовать, пока они не войдут в стенограмму процесса. Как заметил Джексон, подсудимым предоставили столько свободы, что всем обвинителям пришлось отложить в сторону большинство запланированных перекрестных допросов и они все еще не могут удержать процесс в русле обсуждения преступлений, совершенных подсудимыми и их организациями. Его беспокоило, что защита стремится создать такое впечатление, будто обвинение судит нацистских лидеров за их политическую деятельность и идеологию, а не за их преступления. Тем не менее он выражал уверенность, что обвинения составлены «так сильно», что их уже «ничто не может разрушить»[1118]. Руденко был не столь оптимистичен. Обвинение, возможно, и устояло перед атаками защиты, а вот репутация Советского Союза – вряд ли. И после гибели Зори ему, Руденко, приходилось гадать о своем собственном будущем.

Советская сторона одержала одну победу после окончания защиты Йодля 8 июня. Трибунал отклонил ходатайства Зайдля о том, чтобы приобщить к делу вторые письменные показания Гауса и вызвать Гауса как свидетеля, и постановил, что письменные показания не имеют законной силы, а устные показания Гауса ничего не добавят к сведениям о секретных протоколах, уже известных суду. Западная печать известила об этом решении, объявив, что Трибунал наконец положил конец кампании защиты, стремившейся приобщить к делу «так называемый секретный договор между СССР и Германией о разделе Европы на сферы влияния». Советские представители обрадовались этому решению, хотя прекрасно понимали его пределы. Благодаря широкому освещению в прессе детали секретных протоколов уже стали общеизвестными[1119].

После того как Трибунал объявил решение, касающееся секретных протоколов, Руденко в третий раз обратился к западным обвинителям, умоляя их действовать сообща против нападок защиты на страны-обвинители. Джексон возразил: сомнительно, что оставшиеся пять подсудимых (Зейсс-Инкварт, Папен, Шпеер, Нейрат и Фриче) создадут столько же проблем, сколько прежние[1120]. Британцы, которых теперь били из-за Норвегии, проявили больше понимания. Максуэлл-Файф предложил каждому главному обвинителю подать судье из своей страны меморандум с протестом против тактики защиты выдвигать встречные обвинения против союзных держав[1121].

Советская сторона получила короткую передышку на время защиты Зейсс-Инкварта и Папена, которая прошла в течение недели, начиная с 10 июня. Оба подсудимых винили западные державы в том, что они оставили Германию и Австрию на волю политических радикалов. Советское обвинение не играло важной роли в этих двух делах и согласилось отдать перекрестные допросы западным обвинителям. Руденко заверил Москву, что в любом случае будет следить за соблюдением советских интересов. Перед тем как Зейсс-Инкварт занял свое место, Руденко вручил Джексону список вопросов о службе подсудимого заместителем Ханса Франка, генерал-губернатора Польши. В чисто советском стиле этот документ представлял собой сценарий с заранее расписанными ожидаемыми ответами и дальнейшими вопросами[1122]. Джексон вежливо взял его и отложил в сторону.

Защита Зейсс-Инкварта уделяла основное внимание службе подсудимого на посту канцлера Австрии и лишь кратко затрагивала Польшу. Зейсс-Инкварт не пытался отрицать, что немецкая оккупационная администрация Польши проводила массовые аресты, заточения и убийства тысяч польских интеллектуалов. Но он доказывал, что это были ограниченные меры против польского Сопротивления. На вопрос Додда, признает ли он ответственность наряду с Франком «за все, что творилось в Польше», Зейсс-Инкварт ответил, что ничего не отрицает[1123].

Папен, напротив, отрицал всякую личную уголовную ответственность, утверждая, что во время его службы вице-канцлером Германии пытался оказывать умеряющее влияние на политику. На вопрос Максуэлл-Файфа, почему Папен так долго не мог узнать «очевидной правды» о Гитлере, тот переложил ответственность. Он указал, что британские и французские руководители охотно сотрудничали с Гитлером во время Мюнхенского кризиса и вплоть до самой Польской кампании, хотя «знали обо всем, что творилось». Затем Папен приятно удивил советскую сторону, объявив, что немецкое вторжение в Россию было ужасным преступлением[1124].

Схватка за Катынь маячила на горизонте и близилась с каждым днем. В Москве комиссия Политбюро всю неделю доводила до ума планы предстоящих показаний свидетелей. 11 июня Вышинский, Трайнин, Круглов, министр юстиции Николай Рычков и другие собрались и составили новый список из восьми потенциальных свидетелей. В него вошли профессор Базилевский и еще три советских гражданина, служившие немецким оккупантам в Катынском районе (два ночных сторожа и горничная). Список включал также советского инженера, интернированного в немецкий лагерь военнопленных в Смоленске, и немецкого солдата, взятого в плен красноармейцами. Еще два свидетеля были судмедэкспертами. Доктор Марко Марков, член организованной немцами Международной комиссии по Катыни, уже признался перед Народным трибуналом в оккупированной советскими войсками Болгарии, что подписал немецкий отчет под принуждением. Ожидали, что он повторно выступит в Нюрнберге. Профессор Виктор Прозоровский, член комиссии Бурденко, возглавлял группу советских судмедэкспертов, изучавших место захоронения в январе 1944 года. Как и Базилевский, он встречался с западными журналистами в ходе их поездки в Катынь[1125].

Советские планы касательно Катыни теперь начали быстро воплощаться в жизнь. Комиссия Политбюро поручила своей катынской подкомиссии (Трайнин, Шейнин и Райхман) обеспечить доставку советских свидетелей из Москвы в Берлин на следующий день, 12 июня. Их должны были сопровождать агенты советской госбезопасности. Рычков должен был следить за событиями в Нюрнберге из Москвы, пока Вышинский с Молотовым в Париже на совещании Совета министров иностранных дел обсуждали мирные договоры с Румынией, Болгарией, Италией, Венгрией и Финляндией[1126].

Почти сразу все пошло вкривь и вкось. Вечером 13 июня советский дипломат Харламов сообщил Вышинскому, что свидетели после прибытия в Берлин застряли на аэродроме Дальхофф на семь с лишним часов. Советских агентов, которые должны были встретить их, по ошибке отправили на другой аэродром, и несколько часов все пытались выяснить, что произошло. Харламов заверил Вышинского, что теперь все наладилось, но такая беспечность не предвещала ничего хорошего[1127].

Руденко и Никитченко в Нюрнберге делали все возможное для предотвращения того, что теперь уже казалось неотвратимым. Руденко продолжал протестовать против штамеровских ходатайств о вызове свидетелей. Он также оспаривал некоторые доказательные материалы, например «Воспоминания о Старобельске» Юзефа Чапского 1944 года – личные воспоминания о том, что польские офицеры перенесли в советских лагерях военнопленных и трудовых лагерях. Руденко настаивал, что книга Чапского не может быть принята как доказательство, поскольку это литературное произведение, «изданное с определенными политическими целями»[1128]. Никитченко на закрытом совещании судей 19 июня предложил не привозить в Нюрнберг катынских свидетелей. Все доказательства – немецкие и советские – можно представить в письменной форме. К тому времени советские свидетели уже неделю находились в Берлине и были готовы ехать, но Москва все еще надеялась избежать коллизии в свидетельских показаниях двух сторон, которые широко освещались бы прессой. Судьи согласились передать защите предложение Никитченко[1129].

Пока прорабатывались детали состязания за Катынь, Трибунал перешел к защите Альберта Шпеера. Шпеер первоначально прославился как личный архитектор Гитлера. Он спроектировал Территорию съездов НСДАП – режиссер Роман Кармен видел в кинохронике 1930-х годов, как ее заполняют марширующие гусиным шагом войска. В начале 1942 года Шпеер занял пост министра вооружений и военной промышленности, поставив свое техническое мастерство на службу военным усилия Германии[1130]. Теперь, выступая перед судом, он как ни в чем не бывало признался, что применял в немецкой военной промышленности принудительный труд, в том числе труд заключенных концлагерей и русских военнопленных. Но он настаивал, что иностранцы работали только в производстве изделий, не являющихся оружием, таких как ткани и детали двигателей. Он знал, что занимается казуистикой: в ответ на возражение Джексона он признал, что все произведенное в Германии в то время, от обуви до угля, работало на войну[1131].

Шпеер захватил все внимание международной прессы, когда вспомнил свое неудачное покушение на убийство Гитлера, Геббельса, Мартина Бормана и Роберта Лея, совершенное после того, как в 1945 году он осознал, что Гитлер планирует продолжать войну «любой ценой». Его план пустить отравляющий газ в вентиляционную систему гитлеровского бункера провалился, когда по приказу Гитлера вентиляционное отверстие на уровне земли внезапно заменили высокой и недоступной трубой. В ходе допроса Джексоном Шпеер еще больше воспел свое сопротивление Гитлеру, заявив, что он в ноябре 1944 года лично заблокировал производство химикалий, необходимых для производства химического оружия. Он утверждал, что хотел предотвратить совершение Гитлером военных преступлений против немецкого народа. Шпеер также рассказал Джексону, что Германия не достигла больших успехов в атомной физике, потому что лучшие специалисты эмигрировали в Америку[1132]. Советская переводчица Ступникова вспоминала, как «что-то похожее на стон прошло по залу» в тот момент, когда все вообразили применение нацистами атомной бомбы[1133].

21 июня Рагинский начал допрос Шпеера с того, что попытался заставить его признать участие в заговоре с целью ведения агрессивной войны. Он напомнил Шпееру его признание советским допросчикам в том, что он узнал о гитлеровских планах войны против СССР из «Майн кампф». Теперь Шпеер утверждал, что тогда солгал, потому что ему было стыдно признаться, что он не прочел полностью книгу Гитлера. Удивленный Рагинский сказал, что Шпеер, как человек из ближайшего окружения Гитлера, в любом случае должен был знать о его планах. Шпеер ответил, что не видел никаких признаков существования этих планов и, если даже и имел какие-то подозрения насчет отношения Германии к России, они развеялись в 1939 году после подписания Пакта о ненападении. Затем Шпеер высказал удивление: почему русские дипломаты, которые и сами должны были читать «Майн кампф», подписали этот договор.

В ходе дальнейшего допроса Рагинский имел больше успеха, несмотря на то что Шпеер постоянно отклонял вопросы, отыскивая ошибки в формулировках. Шпеер признал, что Рейх вывозил металлы и сырье из оккупированных Германией стран, но счел оскорбительным термин «разграбление». Он признал, что набирал рабочих путем «обязательного рекрутирования», но отверг утверждение, будто работников «обращали в рабство»[1134]. Ему удалось замутить воду. Британский судья-заместитель Биркетт, привыкший к тому, что у советских обвинителей возникают проблемы с переводом, тем вечером жаловался в дневнике, что допрос Рагинского был «испорчен» «худшим переводом, какой только знал мир»[1135]. По крайней мере, в данном случае многие предполагаемые ошибки на самом деле были вызваны не языковыми проблемами, а вопросами исторической интерпретации.

Прошел еще один месяц защиты, и обвинители с судьями мало что сохранили от надежды и идеализма, которыми было отмечено мартовское совещание Международной ассоциации уголовного права. Силы советских представителей истощились. Вероятно, они перестали понимать, зачем вообще приехали в Нюрнберг, на фоне неослабевающего внимания к секретным протоколам, гибели Зори и тревог по поводу Катыни. Теперь уже казалось неважным, что СССР первым потребовал созыва специального международного трибунала или что доводы Арона Трайнина в пользу уголовной ответственности нацистов сыграли ключевую роль в развитии этого судебного дела. Попытки обвинителей удержать процесс в рамках суда над преступлениями европейских стран Оси провалились: подсудимые четыре месяца опирались на трайнинскую идею «преступлений против мира», выдвигая одно за другим встречные обвинения против Советского Союза. Язык международного права оказался обоюдоострым оружием.

Вскоре этот язык снова вышел на первый план. 22 июня началась защита Константина фон Нейрата, бывшего рейхспротектора Богемии и Моравии. Она разожгла дискуссию о смысле термина «геноцид», получившую резонанс далеко за пределами Нюрнберга. Максуэлл-Файф представил в качестве доказательства меморандум, посланный Нейратом Гитлеру в августе 1940 года. В нем Нейрат кратко описывал организованные им мероприятия, направленные против чешского населения. Максуэлл-Файф писал жене, что это был «один из худших документов в этом процессе»[1136]. Он счел этот документ шокирующе откровенным описанием нацистской политики геноцида.

Нейрат, пожилой человек аристократической внешности, начал свою защиту с утверждения, будто он планировал привлечь симпатии чехов умеренной политикой, но вмешались более радикальные силы. Он сделал неубедительное заявление, будто даже не знал о тысячах арестов, проведенных в день начала войны. Допрашивал Нейрата в основном Максуэлл-Файф, и он подготовился к опровержению этих показаний. Максуэлл-Файф выложил зловещие отрывки из меморандума, свидетельствующие, что Нейрат действительно стремился уничтожить чешскую нацию. Нейрат советовал изгнать из Богемии и Моравии всех чехов, «непригодных для германизации», в том числе весь образованный класс. Он также предлагал меры по искоренению чешской культуры, такие как «уничтожение чешского исторического мифа», и кампанию против чешского языка. Он рекомендовал оставить только тех чехов, которых определили бы как пригодных для «германизации путем индивидуального селективного скрещивания», поскольку немцев не хватило бы для заселения страны в случае «полной эвакуации всех чехов»[1137].

Максуэлл-Файф напомнил Нейрату, что обвинение ставит в вину ему и многим другим подсудимым геноцид, «который мы определяем как уничтожение расовых или национальных групп». Затем он процитировал определение геноцида, данное Рафалом Лемкиным: «скоординированный план», нацеленный на разрушение «фундаментальных основ жизни национальных групп» с намерением «уничтожения самих этих групп»[1138]. Летом и осенью 1945 года Лемкин добился того, чтобы в список «военных преступлений» Обвинительного заключения вошел и геноцид, определяемый как «умышленное и систематическое истребление народов, то есть массовое истребление людей, принадлежащих к определенным расам и национальным группам»[1139].

Термин «геноцид» не упоминался в суде после зачитывания Обвинительного заключения в первый день процесса. Максуэлл-Файф не только возобновил его обсуждение, но и расширил определение, включив в этот термин насильственную ассимиляцию. Это действительно отвечало изначальной концепции Лемкина, как он сформулировал ее в книге 1944 года «Правление государств Оси в оккупированной Европе». Лемкин доказывал, что «геноцид» охватывает широкий спектр технологий группового уничтожения, включая борьбу против интеллигенции, запрет родного языка в образовании и выкачивание экономических ресурсов группы[1140]. Максуэлл-Файф объявил: «Вы намеревались уничтожить чешский народ как национальную сущность с ее собственным языком, историей и традициями и ассимилировать в Великий германский рейх». Нейрат ответил: «Заставить чехов исчезнуть как нацию было совершенно невозможно. Но некоторые чехи могли глубже инкорпорировать себя в Рейх»[1141].

Британское обвинение подняло вопрос геноцида отчасти с подачи Богуслава Эчера, члена КОНВП и специального эмиссара Чехословакии в МВТ. Вместе с эмиссарами Польши и Югославии (Станиславом Пиотровским и Альбертом Вайсом) он несколько месяцев просил обвинителей расширить применение и дефиницию этого термина[1142]. Сам Лемкин приехал в Нюрнберг в начале июня и принялся осаждать обвинителей, буквально убеждая их в необходимости применения термина «геноцид» к уничтожению нацистами национальных, расовых и религиозных групп через уничтожение их культур. Он также разослал статью «Необходимость выработки концепции геноцида в ходе процесса», в которой доказывал, что такие термины, как «массовое уничтожение», не ухватывают подлинной сути нацистских преступлений[1143]. Эчер и другие эмиссары были согласны с Лемкиным, что представленные к тому моменту в суд доказательства свидетельствовали о проведении геноцида не только против евреев, поляков и цыган, но и против «отдельных классов» в Чехословакии и Югославии, в том числе против интеллигенции и духовенства. И Эчер, и Лемкин были довольны тем, как Максуэлл-Файф допрашивал Нейрата; Эчер от души поздравил Максуэлл-Файфа, а Лемкин послал личное письмо с похвалами и благодарностями[1144].

Советские обвинители, которые до того наблюдали, как с начала выступлений защиты увеличивается разрыв между ними и западными обвинителями, теперь не знали, как реагировать на дискуссию о геноциде с учетом расширительного толкования, которое Максуэлл-Файф придал этому термину. Во время войны и Эчер, и Трайнин призывали организовать постоянный международный уголовный суд для отдельных лиц, обвиняемых в военных преступлениях. Но теперь Эчер и советские обвинители оказались по разные стороны баррикад. Эчер, как и Лемкин и многие другие, хотел, чтобы введенные в Нюрнберге концепции международного права применялись не только для уголовного преследования тех, кто действовал в интересах европейских стран Оси, но и для защиты прав человека по всему миру[1145]. Он ранее рекомендовал, чтобы в заключительных речах обвинителей и в приговоре освещался весь спектр проявлений такого преступления, как «геноцид», не только в виде неотлагательного правосудия, но и для создания прецедента, способного обеспечить «мирное развитие народов в будущем»[1146]. Тем временем советская сторона начинала осознавать, что язык прав человека – как и язык военных преступлений – может служить любым политическим целям. Его с той же легкостью можно было обратить против СССР и его интересов.

Советские власти продолжали посылать юристов и дипломатов для участия в международных организациях, нацеленных на защиту мира, безопасности и международного права, но все яснее понимали, что эти организации могут стать форумами для критики или вмешательства в политику Москвы в Восточной Европе. Их застали врасплох в середине июня, когда Экономический и Социальный Совет ООН предложил включить в мирные договоры, составляемые министрами иностранных дел союзных держав в Париже, пункты, гарантирующие права человека. Советский юрист Николай Орлов ответил, что бывшие европейские страны Оси «должны подготовиться к человеческим свободам, прежде чем их получат»[1147]. Советские власти устанавливали марионеточные режимы в Румынии, Венгрии и Болгарии. Они не хотели, чтобы кто-либо указывал им, что и как делать.

Выступления свидетелей защиты подходили к концу, а советская сторона все еще пыталась разобраться в возможностях и опасностях международного права. Во время немецкой оккупации Сталин и Молотов предвкушали пропагандистскую ценность особого международного трибунала для суда над бывшими нацистскими вождями, надеясь привлечь внимание мира к гигантским военным потерям СССР и обосновать советские требования репараций. Даже когда вопрос репараций зажил своей отдельной политической жизнью, СССР продолжал призывать к созыву трибунала, воображая его инструментом окончательного утверждения в роли мировой державы. После долгих трудов Советский Союз достиг этой цели в Нюрнберге. Но все пошло не по советскому плану. Подсудимые и их защитники постоянно поднимали вопрос, не виновны ли сами советские руководители и организации в военных преступлениях и преступлениях против мира. Зайдль и другие адвокаты защиты – похоже, с ведома судей из западных стран-союзников – оглашали в зале суда тайную историю советско-германского сотрудничества. Также они при помощи прессы выставляли действия СССР на суд мирового общественного мнения. Советские руководители познали на горьком опыте, что даже те международные институты, которые они сами помогли организовать, могут быть использованы против них. А Катынь тем временем уже нависала в виде очередной угрозы.

Заместитель министра иностранных дел Соломон Лозовский, глава Советского информационного бюро, был опытным пропагандистом. Он направлял советскую печатную кампанию во время войны, обрабатывая поступающую с фронтов информацию. Лозовский умел обращаться со словами и обладал непревзойденным чувством юмора. Американская фотокорреспондентка Маргарет Бурк-Уайт, бывшая в Москве во время жестоких бомбардировок лета 1941 года, позже писала о его непринужденном общении с иностранными корреспондентами: «Он был остроумен и находчив и всегда имел наготове шутку, когда вопросы журналистов становились слишком откровенными». Он особенно любил развенчивать немецкую пропаганду. Бурк-Уайт вспоминала: «С наибольшим удовольствием он опровергал заявления немцев и называл их „очередной ложью с фабрики сплетен“»[1148].

На протяжении всей войны ежедневные сводки Лозовского регулярно появлялись в советских радиопередачах, а также передавались в отредактированном виде западной прессе[1149]. Ходили слухи, что Лозовский и глава нацистской пропаганды Йозеф Геббельс тщательно изучают официальные сообщения друг друга, пытаясь читать между строк. Участие Лозовского в войне далеко не ограничивалось прессой. Он сыграл важную роль в создании Чрезвычайной государственной комиссии и был одним из главных организаторов Еврейского антифашистского комитета, который распространял за границей доказательства немецких зверств и собирал пожертвования для Красной армии[1150].

Лозовский слишком хорошо знал, что советские представители в Нюрнберге сражаются на пропагандистском фронте, как и то, что самая опасная из стоящих перед ними пропагандистских проблем – Катынь. Он активно участвовал в первоначальной советской операции информационного прикрытия и курировал кампанию в прессе по распространению советской версии событий. Именно Лозовский организовал железнодорожную экскурсию западных корреспондентов в Катынский лес в январе 1944 года[1151]. Катынская «увеселительная поездка» послужила тестовым прогоном доказательных материалов и свидетельских показаний, включенных в отчет Бурденко. Пресса приняла советские доказательства за чистую монету и тем вселила в советских руководителей уверенность, что эти убийства можно будет вменить в вину нацистам перед МВТ[1152]. После победы союзников Лозовский считал, что советскому нарративу о Катыни больше ничего не угрожает. Эта была лишь последняя из советских иллюзий, рухнувших в Нюрнберге. С того дня, как Трибунал удовлетворил ходатайство защиты о том, чтобы разрешить свидетельские показания о Катыни, Лозовский напряженно ждал начала этих слушаний[1153].

Тема пропаганды вышла на передний план во Дворце юстиции днем 26 июня, когда началась защита Ханса Фриче, последнего из подсудимых. Фриче, глава нацистской радиопропаганды, был взят в советский плен в Берлине 2 мая 1945 года, когда явился в штаб-квартиру Красной армии и предложил выступить по радио, чтобы побудить немецкие войска сдаться. Генерал Красной армии принял это предложение – а затем передал Фриче в руки Смерша. Следующие месяцы Фриче провел в советской тюрьме в Берлине. В конце июля его отправили на самолете в Москву и заключили в знаменитую тюрьму на Лубянке, в подвале главного здания НКВД[1154]. В середине августа, когда составлялся список подсудимых в Нюрнберге, Смерш сообщил Вышинскому, что Фриче признал свою виновность в том, что «возглавлял клеветническую фашистскую пропаганду против Советского Союза, Англии и Америки»[1155]. 15 октября Фриче вновь посадили на самолет – на этот раз направлявшийся обратно в Германию, на Нюрнбергский трибунал.

Западным обвинителям не хотелось добавлять в список подсудимых Фриче, который не был членом ближнего круга Гитлера. Но советская сторона настаивала, что после гибели Геббельса Фриче нужен, чтобы осветить работу нацистской пропагандистской машины. Он возглавлял Отдел немецкой прессы в геббельсовском Министерстве народного просвещения и пропаганды, когда началась война; затем он возглавил Отдел радио того же министерства. На этом посту, в частности, он изобразил катынские убийства как преступление, совершенное «еврейско-большевистской тайной полицией»[1156]. Фриче сообща с Геббельсом распространял информацию об этом преступлении за рубежом, публикуя фотографии откопанных трупов, чтобы создать раскол между СССР и западными державами[1157].

Голос Фриче знали в Германии; в своих вечерних радиопередачах он рассказывал немецкому народу о войне[1158]. Этот голос теперь вживую заполнил зал суда в Нюрнберге. Фриче с гордостью рассказывал о своей работе в геббельсовском министерстве. Он проводил различие между официальной пропагандой, которую он помогал распространять, и «радикальной агитацией» антисемитов вроде Юлиуса Штрайхера – пытаясь дистанцироваться от последнего. В ответ на вопрос своего адвоката Хайнца Фрица, почему он постоянно обвинял евреев и большевиков, Фриче объяснил, что считал эти группы и их антинацистскую агитацию причиной войны[1159].

Затем Фриче рассказал суду, что не знал о гитлеровских планах уничтожения евреев, и заверил, что сам стал жертвой нацистской дезинформации. По словам Фриче, Геббельс заверил его, что газовые фургоны, упоминавшиеся на советском Харьковском процессе 1943 года, – «чистая выдумка»[1160]. Фриче сухо рассказал о том, как он во время войны старался привлечь европейцев, по его выражению, «на сторону Германии». На вопрос своего адвоката, пытался ли он при помощи пропаганды расколоть союзников, Фриче ответил без экивоков. «Конечно, пытался, – сказал он. – Я считал это допустимым методом ведения войны»[1161]. Советские представители не могли не видеть, что защита весьма успешно применяет аналогичную технологию в Нюрнберге.

28 июня Руденко начал свой допрос Фриче и сразу же столкнулся с проблемами. Когда Руденко зачитал отрывок из письменных показаний, которые Фриче подписал во время московского заключения, Фриче решительно возразил против той строки, где он назвал себя доверенным лицом Геббельса. Руденко указал на его подпись, и тогда Фриче признал, что подписал документ, но продолжил настаивать, что это не его слова. Вмешался председатель Трибунала Лоуренс: что Фриче пытается сказать? Фриче ответил, что этот документ – неточный пересказ ответов, которые он давал на допросах, длившихся много дней и недель, иногда по ночам. Он заявил, что подписал его под давлением после «очень строгого одиночного заключения, которое длилось несколько месяцев». Руденко посмотрел на него с удивлением. «Вы же не думали, подсудимый Фриче, что после всего, что Вы совершили, Вас отправят в санаторий?»[1162]

Ил. 42. Ханс Фриче был одним из двоих подсудимых, доставленных в Нюрнберг советской стороной. 1945–1946 годы. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Библиотекой Гарри С. Трумэна. Фотограф: Чарльз Александр

Руденко не смог заставить Фриче подтвердить его московские признания и тогда предъявил в качестве доказательств отрывки из радиопередач Фриче, чтобы установить его роль в подготовке к войне. Не пытался ли Фриче в своей речи в августе 1939 года убедить немецкий народ, что необходимо напасть на Польшу? – спросил Руденко. Фриче настаивал, что это Польша вынудила Гитлера действовать. Затем он добавил, что «был очень удовлетворен», читая вскоре затем в советской прессе, что советское правительство согласилось с его интерпретацией. Впоследствии Тейлор назвал руденковскую стратегию допроса безрассудной, учитывая, что к тому моменту все знали о советско-германском сговоре против Польши. (Разумеется, эту стратегию Руденко выбрал не сам; такой подход задала комиссия Вышинского.) Касаясь темы военных планов Германии, Руденко спросил Фриче о взаимодействии его министерства с МИД Германии, которое опубликовало «Белую книгу», где операция «Барбаросса» характеризовалась как превентивное нападение. Фриче признал, что доказательства «Белой книги» были «недостаточны». Тем не менее он заявил, что поверил им, потому что для Германии было бы «абсурдно» начинать войну против Советского Союза, уже воюя с западными державами[1163].

Чтобы опровергнуть заявления Фриче, будто он не призывал немецкий народ к насилию, Руденко представил показания трех высокопоставленных немецких офицеров: генерал-фельдмаршала Фердинанда Шёрнера, вице-адмирала Ханса-Эрика Фосса и генерал-лейтенанта Райнера Штаэля. Все трое (как и Фриче) были в списке военных преступников, которых Молотов и Вышинский изначально предлагали отправить в Нюрнберг; они все еще находились в заключении в Москве[1164]. Фосс, бывший флотский офицер связи в гитлеровской ставке, показал, что Фриче возбуждал ярость в немцах после поражения в Сталинграде, рассказывая о советских планах уничтожения немецкой нации. Штаэль, один из самых безжалостных генералов Гитлера, подтвердил эти слова и заявил, что Фриче призывал немецких солдат совершать зверства против советских мирных жителей. Шёрнер, главнокомандующий сухопутными войсками на финальном этапе войны (начало мая 1945 года) и одно время начальник Национал-социалистического штаба оперативного руководства сухопутных сил вермахта (март 1944 года), утверждал, что Фриче в своих радиопередачах намеренно обманывал немецкий народ. Фриче объявил эти показания «нонсенсом». Его адвокат указал, что эти утверждения наполнены советским жаргоном, намекнув, что сомневается в их аутентичности[1165].

Международная пресса слабо освещала руденковский допрос Фриче. С другой стороны, советские газеты пространно цитировали признания Фриче и показания офицеров[1166]. Хотя советское обвинение столкнулось в Нюрнберге с трудностями, Москва благодаря тотальной цензуре печати могла контролировать сюжеты, распространяемые среди советского населения. Возможно, это несколько утешало советских руководителей, которые готовились к предстоящей схватке.

В субботу 29 июня, когда завершилась защита Фриче, судья Лоуренс объявил, что с утра понедельника Трибунал начнет заслушивать показания трех свидетелей защиты и трех советских свидетелей по катынскому эпизоду. Он объяснил, что Трибунал ограничивает количество свидетелей и не будет рассматривать никаких других доказательств с обеих сторон, потому что Катынь – «второстепенный факт», и ей не следует уделять слишком много времени[1167]. Горшенин послал Лозовскому в Москву срочную телеграмму, прося его организовать немедленную доставку советских свидетелей из Берлина в Нюрнберг на военном самолете[1168]. Схватка за Катынь приближалась.

Ил. 43. Лев Смирнов представлял советское обвинение в судебной схватке за Катынь. 1945–1946 годы. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Национальной администрацией архивов и записей, Колледж-парк

Советское обвинение в судебной битве за Катынь должен был представлять Лев Смирнов. Он имел репутацию одного из самых способных судебных ораторов СССР и был включен в советскую делегацию в Нюрнберге в декабре, после того как произвел сильное впечатление на советских руководителей в роли обвинителя на советском процессе против военных преступников в Смоленске[1169]. В феврале он представил в МВТ ключевые доказательства советского обвинения и произнес вдохновенную речь о преступлениях против человечности. Из всех советских обвинителей он лучше всех умел импровизировать. Но все-таки ранее ему редко доводилось противостоять в публичном суде настоящим противникам, таким как Отто Штамер. Смирнов понимал важность и опасность данного конкретного момента процесса, полностью сознавая, что советское обвинение может полагаться только на себя. Западные обвинители, которые с самого начала проявляли недовольство включением Катыни в Обвинительное заключение, будут наблюдать за этим этапом процесса со стороны.

Советское обвинение и немецкая защита избрали разные стратегии, что было видно по их выбору свидетелей. Все три штамеровских свидетеля были офицерами, служившими близ Катынского леса осенью 1941 года: полковник Фридрих Аренс (названный в отчете Бурденко исполнителем убийств), лейтенант Райнхард фон Айхборн и генерал-лейтенант Ойген Оберхаузер. Комиссия Политбюро по Нюрнбергскому процессу, напротив, решила выбрать трех профессионалов. Борис Базилевский, астроном, профессор Смоленского государственного педагогического института и заместитель бургомистра Смоленска во время оккупации, произвел хорошее впечатление, когда Лозовский представил его западным журналистам в январе 1944 года. Доктор Марко Марков (судмедэксперт в организованной немцами Международной комиссии по Катыни) и профессор Виктор Прозоровский (судмедэксперт в комиссии Бурденко) могли подтвердить советскую версию о времени совершения убийств[1170].

Для обеих сторон почти все зависело от установления момента, когда было совершено преступление. Международная комиссия по Катыни, чей отчет Марков был призван дискредитировать, датировала убийства мартом – апрелем 1940 года, до того, когда немецкие войска вторглись в Советский Союз и заняли этот регион. Комиссия Бурденко датировала их осенью 1941 года, возложив вину на 537-й инженерный батальон группы армий «Центр» вермахта.

Утром в понедельник 1 июля Штамер вызвал своего первого свидетеля. Советская переводчица Ступникова впоследствии вспоминала, что была охвачена тревогой – ведь она знала, что малейшая ошибка в переводе может привести к катастрофе[1171]. Аренс, высокий и элегантный мужчина средних лет, начал свои показания с того, что признал, что командовал 537-м полком связи, который в отчете Бурденко неправильно назвали «537-м инженерным батальоном». Этот полк отвечал за связь между группой армий «Центр» и соседними соединениями. Полк Аренса начиная с сентября 1941 года располагался в «маленькой Катынской роще» внутри Катынского леса, а его штаб-квартирой служил «днепровский замок» (дача НКВД) на южной окраине леса. Установив эти факты, Штамер немедленно отвел советские обвинения в адрес Аренса: оказалось, что Аренс занял командную должность в районе Катыни только в конце ноября 1941 года – намного позже заявленной даты массовых убийств. Затем Аренс показал, что не слышал ни о каких приказах из Берлина о расстрелах польских офицеров и не отдавал подобных приказов сам. Когда Штамер спросил о сообщениях советской стороны, что той осенью в Катынском лесу часто слышались выстрелы, у Аренса был наготове ответ: его полк часто практиковал оборонительные маневры[1172].

Карта 4. Граница продвижения немецких войск в СССР на 1 октября 1941 года

Затем Аренс рассказал суду, как он обнаружил могилы в Катынском лесу. Той зимой, «в конце декабря 1941 или начале января 1942 года», один из его солдат указал ему вдали на покрытый снегом бугор с березовым крестом. В следующие месяцы до Аренса доходили слухи от его солдат, будто бы в этих лесах проводились массовые расстрелы, но он посчитал это невероятным. Затем в начале 1943 года, охотясь в лесу за волком, он набрел на тот бугор; его верхушку разгребли волки, а вокруг валялись кости, оказавшиеся человеческими. Вскоре после того как Аренс доложил о своем открытии, немецкие судмедэксперты вскрыли могилу и нашли «неоспоримые доказательства» того, что весной 1940 года там производились расстрелы. Одним из доказательств был дневник польского офицера, записи в котором обрывались как раз в то время; в одной из последних записей офицер выражал страх, что «готовится нечто ужасное»[1173].

Смирнов начал перекрестный допрос Аренса с разбора штамеровских слов о том, что Аренс прибыл в Катынь только в ноябре 1941 года. С учетом времени мог ли Аренс на самом деле знать, что происходило в Катынском лесу ранее той же осенью? Когда Аренс уступил по этому пункту, Смирнов заявил, что этот свидетель вообще не вправе давать показания о расстрелах[1174]. Тейлор оценил стратегию Смирнова. Немцы заняли этот район в июле 1941 года, так что оставалось несколько месяцев, когда они могли убить поляков до появления там Аренса[1175]. Штамер, возможно, имел веский аргумент в пользу личной невиновности Аренса, но Смирнов ясно дал понять, что советская версия небезнадежна.

Смирнов также усомнился в показаниях Аренса о месте захоронений. Он спросил, видел ли тот лично катынские захоронения. Аренс ответил «да» и объяснил, что часто проезжал мимо, пока проводились эксгумации. Может ли он сказать, насколько глубоко зарыты тела? Аренс ответил, что не может, потому что запах был такой тошнотворный, что он торопился проехать как можно быстрее. Смирнов сообщил: комиссия Бурденко установила, что могилы были глубиной от полутора до двух метров. Он усомнился, что волки могли так глубоко зарыться в землю. Никитченко со своего судейского места задал свидетелю острый вопрос: на глазах ли Аренса нашли дневник и другие вещественные доказательства? Нет, признал Аренс. Он не может засвидетельствовать их происхождение[1176].

Следующий штамеровский свидетель Айхборн располагался со своей частью близ Катынского леса в сентябре 1941 года. Айхборн сказал суду, что, вне всякого сомнения, если бы той осенью недалеко от его штаба казнили и похоронили 11 тысяч польских офицеров, он бы узнал об этом. Его работой как полкового телефониста было передавать все приказы и сообщения, и он засвидетельствовал, что не давалось никаких приказов о расстреле польских военнопленных[1177].

Смирнов немедленно отверг допущение, что приказ о массовом убийстве проходил по официальным каналам. Видел ли Айхборн какие-либо телеграммы от айнзацгруппы В или спецкоманды «Москва»? Смирнов отметил, что обе эти части в то время находились в Смоленске и обеим было приказано уничтожать военнопленных. Айхборн ответил отрицательно: он объяснил, что эти специальные подразделения имели «свои собственные беспроводные станции». Именно такого ответа Смирнов и дожидался. Как же тогда Айхборн может с определенностью говорить, что не было приказов и сообщений, касающихся поляков? Разве он не знал, что убийство польских офицеров тоже было «особой акцией»? Штамер попросил вызвать четвертого свидетеля для ответа на обвинение Смирнова. Трибунал отказал[1178].

Тогда Штамер закончил свою часть вызовом Оберхаузера, начальника связи группы армий «Центр» и командира Аренса. Оберхаузер, который прибыл в район Катыни со своими людьми в сентябре 1941 года, показал, что ничего не слышал о расстрелах до 1943 года, «когда вскрыли могилы». Он подтвердил большую часть показаний Аренса, повторив, что из Берлина не приходили никакие приказы о расстреле польских офицеров; по словам Оберхаузера, подобный приказ должен был пройти через него как непосредственного командира полка. Даже если бы подобный приказ пришел в полк «по какому-нибудь тайному каналу», командиры должны были сообщить ему об этом приказе. На вопрос, считает ли он возможным, чтобы 11 тысяч польских офицеров расстреляли и похоронили в Катынском лесу между июлем и сентябрем 1941 года, Оберхаузер призвал к здравому смыслу. Командир передового отряда полка никогда не стал бы размещать полковую штаб-квартиру рядом с массовым захоронением 11 тысяч тел[1179].

По большей части показания Оберхаузера были посвящены доказательству того, что 537-й полк связи не был снаряжен оружием и боеприпасами, необходимыми для совершения массовых убийств[1180]. Смирнов в ходе своего допроса прицепился именно к этому пункту. Чем конкретно был вооружен полк? Оберхаузер ответил, что в полку были пистолеты и карабины, но не автоматическое оружие; унтер-офицеры обычно имели только небольшие пистолеты, такие как «Вальтер» или «Маузер». В ответ на дальнейшие вопросы Оберхаузер добавил подробности: если бы у каждого унтер-офицера полка был пистолет, всего их было бы пятнадцать в каждой роте, общее количество – 150. Смирнов продолжал давить. Он спросил: почему Оберхаузер считает, что 150 пистолетов было бы недостаточно для совершения массовых расстрелов? В ответ Оберхаузер попытался объяснить характер службы полка связи. Служившие в нем люди были разбросаны по очень обширному пространству. Невозможно было собрать «150 пистолетов в одном месте»[1181].

На показаниях Оберхаузера завершились выступления защиты о Катыни. Подход Штамера в целом был успешен. Его свидетели посеяли сомнения относительно времени совершения массовых убийств и поставили под вопрос советские обвинения в адрес немцев. Смирнов умело провел перекрестные допросы, но не смог полностью развеять впечатление недостоверности советской версии событий. Например, Тейлор, по его словам, услышал сильные доказательства того, что убийства происходили не тогда, когда вблизи леса был расквартирован полк Аренса. Ступникова впоследствии вспоминала 1 июля как «черный день». Технически перевод показаний немецких свидетелей был несложен; трудности создавало их содержание, глубоко расходившееся с официальной советской версией событий, которую пропагандировал Лозовский и его Советское информбюро[1182].

День еще не кончился. Лоуренс был твердо намерен идти дальше и попросил Смирнова вызвать его первого свидетеля. Базилевский, старожил Смоленска, рассказал суду, что немецкие оккупанты в июле 1941 года заставили его служить заместителем бургомистра города. Он узнал о массовом убийстве благодаря своей должности. По словам Базилевского, в сентябре 1941 года назначенный немцами бургомистр Борис Меньшагин рассказал ему о секретном плане немцев по «ликвидации» военнопленных. Через пару недель Меньшагин сообщил Базилевскому, что дело сделано: польских офицеров расстреляли рядом со Смоленском. Показания Базилевского опирались только на слухи, и Лоуренс указал на это слабое место. Знает ли Базилевский о том, знал ли Меньшагин из первых рук о массовых убийствах? Базилевский ответил, что «вполне определенно понимал», что Меньшагин получил свои сведения из немецкого штаба[1183].

Когда Штамер стал допрашивать Базилевского, тот признал, что его сведения о массовых убийствах основаны на слухах. Когда Штамер спросил, может ли он назвать свидетелей, присутствовавших при расстреле, Базилевский исполнился презрением. Он ответил: убийства совершались при таких обстоятельствах, что советские свидетели «вряд ли могли присутствовать». К удивлению всех, кто присутствовал в суде, Штамер неожиданно обвинил Базилевского, что тот читает заранее заготовленные ответы. «Как вы объясните, что у переводчика уже есть ваши ответы?» Сконфуженный Базилевский возразил, что он ничего не читал и не знает, откуда у переводчика могут быть его ответы. В этот момент американские обвинители решили, что не могут больше молчать. Додд послал записку переводчикам и затем объявил суду, что никто из переводчиков не знает никаких заранее заготовленных вопросов и ответов. Лоуренс предостерег Штамера, чтобы тот был впредь осмотрительнее[1184].

В конце дня показания дал второй советский свидетель, болгарский судмедэксперт Марков. В качестве члена организованной немцами комиссии, исследовавшей место захоронений в апреле 1943 года, Марков подписал отчет, в котором массовые убийства датировались весной 1940 года и ставились в вину Советскому Союзу. Теперь Марков через болгарского переводчика поведал суду, что пытался отказаться от участия в комиссии, но безрезультатно. Болгарские власти напомнили ему, что их страна воюет и что они могут послать его куда захотят. Они заверили Маркова, что поездка будет недолгой, потому что немцы уже эксгумировали много тел и составили черновик отчета. Ему нужно только рассмотреть уже сделанное и поставить подпись. Марков и другие члены комиссии встретились в Берлине, а потом отправились в Смоленск[1185].

В ответ на вопросы Смирнова Марков рассказал, что визит комиссии в Катынь был «поверхностным и торопливым». Члены комиссии провели два дня в Катынском лесу, каждый раз по три-четыре часа. Немцы провели для них краткую экскурсию и показали вскрытые могилы; эксгумированные тела были выложены наружу. Затем членов комиссии отвезли в домик за пределами Катынского леса и там показали документы, якобы найденные в карманах у убитых, – письма и счета с датировками, резко обрывавшимися в апреле 1940 года. Смирнов спросил Маркова, позволили ли ему исследовать документы, чтобы убедиться, например, «что они были загрязнены какими-либо кислотами, выделявшимися при разложении тел». Марков ответил «нет». Эти документы были в стеклянных контейнерах, и членам комиссии не позволили их изучить[1186].

По словам Маркова, единственным занятием комиссии, имевшим хотя бы отдаленное отношение к науке, было вскрытие тел, проводившееся некоторыми ее членами. Но из одиннадцати тысяч трупов, найденных в лесу, комиссии позволили изучить только восемь, предварительно отобранных немцами. Марков лично изучил только один труп. На вопрос Смирнова, доказала ли экспертиза, что трупы пролежали в земле уже три года, Марков осторожно ответил «нет». Он полагал, что вскрытый им труп пролежал в земле лишь год или одиннадцать месяцев. Вернувшись к этому вопросу следующим утром, Смирнов заставил Маркова однозначно заявить, что убийства не могли быть совершены в 1940 году[1187].

Остальные показания Маркова были посвящены черепам эксгумированных трупов. Отчет немецкой судмедэкспертизы опирался на находку чего-то под названием «псевдокаллус» внутри черепных коробок. Марков сказал суду, что впервые услышал этот термин на совещании комиссии в Смоленске в конце апреля 1943 года. Венгерский член комиссии профессор Ференц Оршош сказал, что псевдокаллус – это отложение солей, которое формируется внутри черепной коробки после того, как труп пролежит в земле как минимум три года. Оршош показал другим членам комиссии то, что назвал псевдокаллусом, внутри одного из черепов, и заявил, что теперь может датировать массовое убийство. Теперь Марков усомнился в этом доказательстве. Он рассказал, что тот череп был взят у трупа с номером 526. Отсюда он заключил, что труп эксгумировали задолго до прибытия комиссии в Катынь, потому что вскрытые ими трупы имели номера больше 800. Марков сказал суду, что он и другие члены комиссии не заметили никаких отложений внутри изученных ими черепов. Он продолжил: поскольку череп, продемонстрированный профессором Оршошем, единственный, имевший такую особенность, то уверенное заключение комиссии о датировке всех трупов в катынских захоронениях было ошибочным[1188].

С подачи Смирнова Марков также поставил под вопрос показания свидетелей, которые комиссия включила в свой отчет о Катыни. Он сказал Трибуналу, что ему и другим членам комиссии не дали поговорить ни с какими свидетелями массового убийства. После прибытия в Смоленск им раздали отпечатанные на машинке показания. Позже, когда они были в Катынском лесу, на место захоронений привезли «под немецким конвоем» несколько русских, которых немцы назвали свидетелями, давшими эти показания. Профессор Оршош задал каждому свидетелю несколько вопросов; другим членам комиссии вообще не позволили говорить с ними. Марков напомнил суду: заключение комиссии о том, что массовые убийства совершались в 1940 году, основывалось только на документах, которые якобы нашли на трупах, и на черепе, предъявленном профессором Оршошем. Он заявил, что настоящих данных судмедэкспертизы не было[1189].

Затем Смирнов задал Маркову очевидный вопрос: почему он подписал отчет комиссии, если считал его некорректным? Марков ответил, что у него не было выбора. Он рассказал, что официальный протокол представили его группе во время стоянки на изолированном военном аэродроме по пути в Берлин, в присутствии значительного числа немецких военных. Все члены комиссии подписались; Марков догадался, что таково было подразумеваемое «условие для вылета». Штамер в ходе своего допроса несколько раз спросил Маркова, почему он и другие члены комиссии впоследствии ничего не сделали для того, чтобы оспорить или скорректировать отчет. Марков твердо стоял на своем. Он заявил, что все члены комиссии были запуганы[1190].

Представляя как доказательство официальный протокол, Штамер попытался поколебать утверждение Маркова, что в нем содержалось «мало научных подробностей». Он зачитал описание степени разложения тел. В конце его отмечалось, что среди трупов отсутствовали «насекомые или останки насекомых», откуда следовало, что жертв убили и захоронили «в такое время года, когда стояли холода и насекомых не было». Марков настаивал на своем: конкретных деталей о состоянии тел было мало. Затем он заявил, что утверждение об отсутствии останков насекомых неверно. Он объяснил, что некоторые судмедэксперты все же нашли в ротовых полостях трупов останки насекомых и личинок. Штамер спросил Маркова, верно ли утверждение в протоколе, что ученые исследовали большое количество тел. Марков настаивал: нет, комиссии показали только один череп. Он добавил также, что вряд ли профессор Оршош своими силами исследовал много черепов, «потому что он приехал с нами и уехал с нами»[1191].

Показания Маркова звучали убедительно. После того как он закончил, Смирнов мог расслабиться. Два его первых свидетеля сделали в точности то, чего от них ожидали. Последний советский свидетель, Прозоровский, подписал судебно-медицинское заключение для комиссии Бурденко. В отличие от Маркова и Базилевского он никогда не сотрудничал с немцами, и на его показания можно было вполне положиться.

Взойдя на свидетельскую трибуну, Прозоровский рассказал суду, что вместе с другими советскими врачами занимался эксгумацией и изучением 925 трупов в Катынском лесу в январе 1944 года, вскоре после того, как советские войска отвоевали эту территорию. Его группа вывезла трупы из двух больших захоронений в город Смоленск и тщательно изучила с особым вниманием к их одежде. Затем трупы подверглись полному обследованию со вскрытием черепа, грудной клетки и брюшной полости, а также внутренних органов. Он показал, что, согласно полученным комиссией данным, трупы были захоронены осенью 1941 года, когда Катынский район контролировали немцы[1192].

Прозоровский вновь повторил советские аргументы о Катыни. Он настаивал, что нашел в карманах некоторых убитых письма и счета, датируемые летом 1941 года, когда советские войска уже оставили тот район. Он также рассказал суду, что пули, которыми были убиты польские офицеры, принадлежали немецкому оружию. Комиссия Бурденко в ходе своих эксгумаций нашла обоймы с названием немецкой фирмы («Геко»). Прозоровский объяснил, что лишь недавно узнал термин «псевдокаллус», но никто из экспертов, изучавших 925 тел, не наблюдал минеральных отложений в каких-либо частях черепов. Затем Прозоровский подробно рассказал о состоянии тел и их жизненно важных органов (из-за чего Додд пожаловался в письме домашним, что его показания «звучали как заключение коронера»). Подводя итог, Прозоровский заявил, что судебно-медицинская экспертиза вкупе с вещественными доказательствами привела комиссию к заключению, что тела не могли быть захоронены раньше осени 1941 года. «1940 год даже не обсуждается?» – спросил Смирнов. «Нет, – ответил Прозоровский. – Это совершенно исключено»[1193].

Смирнов, намереваясь связать Катынь с «другими» нацистскими зверствами, попросил Прозоровского рассказать о том, как он работал судмедэкспертом в других районах, переживших немецкую оккупацию. Прозоровский объяснил, что в Смоленске и его окрестностях он со своими ассистентами эксгумировал и изучил 1173 трупа помимо катынских. Они также эксгумировали более 5 тысяч тел на территориях, освобожденных от немецкой оккупации, – в Краснодаре, Харькове, Смоленске и их окрестностях, а также в Майданеке. Причина смерти, по словам Прозоровского, была почти всегда одна и та же: «выстрел в упор в затылок», с выходным отверстием «на лбу или на лице». Штамер в ходе своего допроса пытался заставить Прозоровского высказать хоть малейшую неуверенность в датировке расстрелов, но тот был непоколебим. Когда Прозоровский сошел со свидетельской трибуны, Штамер и Смирнов попросили вызвать дополнительных свидетелей. Судьи отказали. Они услышали достаточно[1194].

Советская сторона неплохо проявила себя в состязании с защитой, особенно с учетом того, что на самом деле она участвовала в тщательно продуманном спектакле. «Нью-Йорк таймс» освещала свидетельские показания каждой стороны так, как если бы они были полностью достоверны[1195]. Лондонская «Таймс» сделала вывод, что защите не удалось доказать невиновность немцев, и подробно пересказала показания советских свидетелей-судмедэкспертов – Маркова и Прозоровского[1196]. Фабрикация документальных доказательств комиссией Политбюро и тщательная подготовка свидетелей окупили себя. Кроме того, американцы в конце концов ради блага МВТ пришли на помощь советской стороне, не позволив Штамеру оспорить показания советских свидетелей как заранее заготовленные.

Эти два дня в суде должны были разочаровать всех, кто рассчитывал на большой публичный скандал. Но многим членам советской делегации показания немецких свидетелей открыли глаза и заставили усомниться в сложившихся у них представлениях о войне. Немецкие свидетели заронили обоснованные сомнения в советских обвинениях, касающихся Катыни, и советские свидетели не смогли полностью нейтрализовать ущерб. В глазах большинства наблюдателей эта схватка окончилась вничью – что со всех точек зрения было равносильно поражению СССР[1197].

Теперь у нас есть убедительные доказательства из бывших советских архивов, что убийства совершил НКВД, но до сих пор плохо известно, кто был в курсе этого, когда и в какой степени. Что из этого знало советское обвинение, когда его свидетели начали выступать? Можно быть практически уверенными, что Руденко и Смирнов знали правду, а может быть, и Лев Шейнин (который входил в подкомиссию по Катыни комиссии Политбюро). Но неясно, что знали остальные члены делегации о советской фабрикации доказательств. Сколько знали три советских свидетеля? НКВД и НКГБ что-то делали на местах захоронений до прибытия советских судмедэкспертов[1198]. Прозоровский, опытный ученый-судмедэксперт, наверняка догадывался о правде, скрывающейся за советскими доказательствами, но нет свидетельств того, что он лично участвовал в их фабрикации. Марков, который был заключенным в СССР, вероятно, с некоторой долей уверенности знал, что преступление совершило НКВД. Что касается Базилевского, его показания в любом случае основывались на слухах и молве – а немецкие войска совершали много других преступлений против поляков в том же районе. Базилевский и Марков, оба нацистские коллаборационисты, давали показания под давлением: сама их жизнь зависела только от того, насколько убедительные показания они дадут в пользу советского обвинения.

Американское и британское правительства даже на том этапе судебного процесса имели более надежные разведданные о катынском массовом убийстве, чем некоторые советские обвинители в Нюрнберге. Джексон давно имел доказательства от УСС, указывавшие на виновность советской стороны. Учитывая, что американцы почти наверняка знали правду, их реакция на показания катынских свидетелей выглядит уклончивой, если не заблуждением. Додд рассуждал в письме жене, что и СССР, и Германия «имели мотив», и предполагал, что они «сообща» убили офицеров[1199]. Тейлор в своих мемуарах (опубликованных десятилетиями позже) изо всех сил старался истолковать сомнения в пользу СССР. Он отмечал: «По обстоятельствам дела казалось очень вероятным, что вина за Катынь лежит на Советском Союзе». Но он также напомнил своим читателям, что Гитлер руками СД истреблял «польскую интеллигенцию, знать, духовенство и по сути все элементы, которые могли бы восприниматься как лидеры национального сопротивления» и что Катынь «лежала полностью в русле этих намерений»[1200]. Чтобы сохранить приличия и защитить легитимность МВТ, американские обвинители затуманили вопрос о вине за это массовое убийство. Если бы они признали ложью советскую версию Катыни, это бросило бы тень на все остальные советские доказательства и нанесло бы непоправимый ущерб репутации МВТ в целом[1201]. Также возникли бы неудобные вопросы о том, почему западные обвинители вообще позволили советской стороне добавить этот пункт в Обвинительное заключение[1202].

После окончания Нюрнбергского процесса поляки и западные критики Нюрнберга стали критиковать западные правительства за то, что те не признали виновность СССР в катынском деле. Да, конечно, советские виновники так и не предстали перед судом за это преступление. Но, разрешив немецкой защите вызвать свидетелей Катыни и позволив этим свидетелям обрисовать картину советской вины в публичном суде, западные судьи поставили перед СССР задачу в рамках, допустимых правилами Трибунала, – и советская сторона знала это. Советский Союз претерпел из-за войны больше разрушений, чем могли вообразить на Западе: просто невозможно было уместить в сознании представление о многих миллионах погибших советских граждан. СССР также мог легитимно претендовать на роль спасителя мира от нацизма. Но во время дачи свидетельских показаний о Катыни никто не думал о страданиях, мужестве и жертве советского народа. Пока советские представители пытались доказать, что к убийствам тысяч польских военнопленных Советский Союз не имеет отношения, над ним нависло подозрение, которое защита старательно усиливала, намекая на неосужденных преступников.

Заслушивание свидетелей защиты о Катыни не положило конец, как надеялись западные судьи, доводам о суде победителей. Напротив, вопросы о том, что составляет справедливый суд, оказались в центре внимания, когда 4 июля защита перешла к заключительным речам. Герман Яррайс, помощник адвоката Альфреда Йодля и маститый профессор международного права, говорил от лица защиты в целом – и заявил, что победители вряд ли способны вынести справедливый приговор так скоро после войны. Затем он стал доказывать, что обвинение пытается создать закон с обратной силой. Он настаивал, что не существует действующих законов «об уголовной ответственности за агрессивную войну» (повторяя аргумент, выдвинутый Герингом и его адвокатом в начале процесса) и что никто не слышал об уголовном преследовании индивидов – даже глав правительств и командующих войсками – за нарушение «мира между государствами»[1203].

В тот же день и на другое утро Штамер и Мартин Хорн упирали на те же темы в своих заключительных речах по поводу Геринга и Риббентропа. Штамер утверждал, что суд победителей противоречит самой идее правосудия. Хорн критиковал так называемые двойные стандарты Трибунала; он настаивал, что МВТ должен был учесть партнерство между Советским Союзом и Германией. Штамер, что неудивительно, посвятил немалую часть своей заключительной речи переоценке свидетельств о Катыни, отвергнув советские показания как «не имеющие ценности». Он запоздало заявил, что наличие в могилах пуль «для пистолетов немецкого производства» не означает, что убийства совершили немцы, потому что завод-изготовитель этих боеприпасов поставлял их и в другие страны. Штамер утверждал, что советскому обвинению не удалось доказать свою версию Катыни, и требовал «исключить этот пункт из Обвинительного заключения»[1204].

Пока адвокаты защиты критиковали МВТ, СССР и США усиливали пропагандистские кампании против внешнеполитических действий друг друга. 4 июля «Известия» обвинили США в разворачивании программы экономического подчинения и военной экспансии. «Красная звезда» осудила американские испытания атомной бомбы в Тихом океане как «подстрекательство гонки вооружений» и обвинила американское правительство в попытках «диктовать народам мира». «Нью-Йорк таймс» сообщала о подъеме антиамериканских настроений в Советском Союзе. Она по-прежнему писала об установлении советского контроля над правительствами восточноевропейских стран[1205]. Американские и советские делегаты в Нюрнберге продолжали общаться в свободное время, но дружелюбия между ними поубавилось. В ходе скромного празднования Дня независимости Биддл пошутил в разговоре с советскими коллегами, что русские – новички в деле революций по сравнению с другими странами-обвинителями и что они могли бы поучиться у американцев, «как делать их правильно». Никитченко даже не улыбнулся[1206].

Следующие три недели адвокаты защиты продолжали свои заключительные речи. Они оспаривали доказательства обвинения и постоянно осуждали политику союзных стран во время войны. Отто Нельте, адвокат Кейтеля, доказывал, что доклады советской Чрезвычайной государственной комиссии содержат свидетельские показания, «наполненные откровенной ненавистью», и потому не могут считаться беспристрастными. Роберт Серватиус, адвокат Заукеля, также поставил под сомнение советские доказательства, отводя от своего клиента обвинение в ответственности за гибель сотен тысяч советских военнопленных. Он заявил, что казус Катыни показывает, насколько сложно установить истину, когда такие события используют «как орудие пропаганды»[1207]. Курт Кауфманн в заключительной речи о Кальтенбруннере тоже предположил, что «истина и ошибки» в доказательствах обвинения «загадочно смешаны». Он также осудил все страны-обвинители за то, что те сняли с себя ответственность за убийства миллионов мирных женщин и детей в воздушных бомбардировках, отметив, что даже в оборонительной войне сторона победителей не должна пытаться оправдать такие действия[1208].

Альфред Зайдль добавил голос к этому хору в заключительной речи о Хансе Франке. Он объявил, что в результате союзнических бомбардировок Германии погибло «значительно больше миллиона» мирных жителей. Он также указал на применение американцами против Японии атомных бомб, которые «стерли с лица земли Хиросиму и Нагасаки и убили сотни тысяч человек». В попытке оспорить данную обвинителями характеристику немецких депортаций как преступных Зайдль напомнил о послевоенных мероприятиях победителей. Он отметил, что в соответствии с решениями союзников в Потсдаме больше 10 миллионов немцев были выселены с «родины предков» в одной только Силезии и Судетах. Руденко в очередной раз возразил, что действия союзников не относятся к делу. Судьи поддержали его протест – но другие адвокаты со стороны защиты продолжали вновь и вновь поднимать эту тему[1209]. Вопрос о переселениях был особенно болезненным для советских властей, которые проводили депортации по всей Восточной Европе и в тот момент выселяли десятки тысяч поляков из СССР – в его границы теперь входили бывшие части Польши[1210].

Защитники в своих заключительных речах охотно подчеркивали лицемерие всех четырех стран-обвинителей. Густав Штайнбауэр, адвокат Зейсс-Инкварта, отметил, что по новейшей французской конституции (представленной на обсуждение в Национальном собрании в апреле 1946 года) закон не имеет обратной силы. Разве «права человека» для немцев не те же самые, что для французов? Франц Экснер, главный адвокат Йодля, объявил, что обвинения в адрес его клиента в участии в заговоре против Польши смехотворны теперь, когда все знают о «немецко-русском секретном договоре»[1211]. Зайдль в своей заключительной речи о Гессе тоже напомнил о секретных протоколах[1212].

Заключительные речи подошли к концу в четверг 25 июля. Тем вечером советские делегаты устроили для обвинителей и судей ужин «с обилием всех сортов водки», как отметил Додд в письме домашним[1213]. Все четыре делегации радовались окончанию выступлений защитников, которые говорили гораздо дольше, чем все ожидали, и постоянно ставили под вопрос легитимность процесса. Все вымотались. Кроме того, обвинители и судьи слишком хорошо знали о спорах между их правительствами касательно будущего послевоенной Германии. Американское и британское правительства шли к объединению своих зон оккупации. Советское и французское, опасаясь возрождения Германии, протестовали против этого, указывая на то, что процесс денацификации еще только начался. Москва обвиняла британцев и американцев в том, что они укрывают «гестаповских палачей и эсэсовцев» в контролируемых ими частях Германии[1214]. Альянс между союзниками военных лет был на последнем издыхании. Казалось, настало самое время закончить процесс и разъехаться по домам.

Конечно, еще многое предстояло сделать – в частности, заслушать свидетелей защиты обвиняемых организаций. Но сначала обвинение снова предстанет перед Трибуналом и представит свои последние аргументы против бывших нацистских лидеров. Весь последний месяц обвинители торговались за порядок и тематический охват этих выступлений, иногда весьма напряженно. Руденко хотел, чтобы последнее слово осталось за СССР, но также тревожился, что американцы и британцы опять украдут его громы и молнии. Он предложил, чтобы заключительные речи произносились в том же порядке, что и вступительные, но с тем ограничением, чтобы каждый обвинитель резюмировал только аргументы и доказательства, представленные его собственной делегацией[1215]. Максуэлл-Файф заверил Руденко, что британцы не будут затрагивать аспекты дела, входящие в зону ответственности советской делегации. Он также попросил Руденко поддержать его собственное предложение – дать произнести первую заключительную речь Хартли Шоукроссу. Руденко согласился, но Джексон выступил против этой идеи. В конце концов Джексон победил на всех фронтах: заключительные речи будут произноситься в том же порядке, что вступительные, и каждый главный обвинитель сможет говорить о любых или даже обо всех пунктах обвинения[1216].

Утром 26 июля Джексон все еще вносил поправки в свою речь. Он продолжал шлифовать текст еще по дороге во Дворец юстиции[1217]. Каждая фраза должна была вызывать резонанс; речь должна была быть идеальной. Приехав, он увидел, что зал суда набит битком и напряженно ждет.

Джексон был в своей стихии – судебный адвокат, готовый произнести самую важную заключительную речь в своей жизни. Он поднялся на трибуну и начал с того, что решительно защитил право победителей судить побежденных. Он объявил, что Германия капитулировала, «но еще не подписан мирный договор». МВТ как военный трибунал знаменует собой финальную фазу военных усилий союзников. В то же время Джексон вознес хвалу справедливости победителей, которые, как он снова напомнил всем, дали подсудимым возможность «предстать перед судом такого рода, право на который в дни их процветания и славы они не предоставляли никому». Будущим поколениям никогда не придется задаваться вопросом, что могли бы сказать нацисты в свою защиту, продолжал он. «История будет знать: все, что они могли сказать, им было позволено сказать».

Как и ожидалось, Джексон посвятил свою речь в основном пункту обвинения в заговоре (Раздел I Обвинительного заключения). Он рассказал, как каждый подсудимый сыграл свою часть в реализации «общего плана» преобразования Европы. Джексон назвал преступления против мира главными преступлениями подсудимых и отметил, что военные преступления и преступления против человечности были второстепенными, но абсолютно необходимыми для осуществления военных планов Гитлера. Программа рабского труда обслуживала промышленность и сельское хозяйство, а те в свою очередь поддерживали военную машину; концентрационные лагеря, куда гестапо поставляло людей, поддерживали на плаву военную промышленность. Он также заявил о том, что преследование евреев было неотъемлемой частью нацистских военных планов. Первоначально Гитлер использовал антисемитизм для политической мобилизации немецкого народа; затем рабский труд евреев применялся в военной промышленности[1218].

Полагая, что США должны будут играть главную роль в послевоенной Европе, Джексон в своей речи не щадил чувств своих британских и французских коллег. Он винил европейскую политику 1920-х и 1930-х годов в провоцировании подъема НСДАП. В то же время он настаивал, что это неважно, потому что Трибунал собрался не для того, чтобы судить «мотивы, надежды и разочарования», которые могли подтолкнуть Германию к вторжениям в соседние страны. Победители могут признать, что Версальский мир создал для Германии тяжелые проблемы; могут даже признать, что мир не предложил Германии решений, которые были бы «достойной и реальной заменой войне». Но, по мнению Джексона, это не меняет преступного характера «агрессивной войны» (аналогичный аргумент выдвигал несколько лет назад Арон Трайнин). Джексон снова напоминал о 1930-х годах, отвергая заявления защиты о превентивной войне. Германия противостояла Европе, которая не только «не хотела нападать», но и «дошла до грани позора, если не перешла ее, лишь бы купить мир»[1219].

Рассказав о преступлениях и аморальных деяниях отдельных подсудимых – и наградив их такими гомеровскими эпитетами, как «двуличный Риббентроп», «фанатик Франк», «великий инквизитор Кальтенбруннер», «духовный отец и проповедник теории „расы господ“ Розенберг» и т. д., – Джексон закончил свою речь напоминанием о том, насколько высоки ставки. Трибунал обязан признать подсудимых виновными. Вынести иной вердикт означало бы объявить, что «не было войны, не было убийств, не совершалось преступлений»[1220]. Его слова произвели желаемый эффект. Британский офицер Нив, который считал допросы Джексона «неумелыми», нашел эту речь «великолепной». Осыпав ее комплиментами, но также указав на ее намеренную театральность, Нив заметил, что она «создавала атмосферу голливудского суда»[1221].

Затем в тот же день Шоукросс произнес британскую заключительную речь и начал с того, что всеми силами постарался дистанцировать Великобританию от других стран-обвинителей. Он сказал суду, что каждая делегация подготовила свои замечания самостоятельно, так чтобы Трибунал и ее собственная страна «знали, на каком основании мы требуем осуждения этих людей». Британцы и американцы, несмотря на их близкое родство, по-разному представляли себе главные цели нацизма. Джексон подчеркнул, что главным преступлением была неспровоцированная военная агрессия в Европе, а Шоукросс заявил, что тягчайшей виной подсудимых было «холодное, расчетливое и преднамеренное стремление уничтожить народы и расы». Он сказал об убийствах, происходивших в концлагерях «подобно серийному производству». Он также осудил возрождение рабства в Европе, когда мирных жителей «увозили из-под родного крова» и обращались с ними «как с животными, которых морили голодом, избивали и умерщвляли»[1222].

В ответ на заявления Рафала Лемкина, Богуслава Эчера и других восточноевропейских юристов – и развивая аргументацию Максуэлл-Файфа, которую тот выдвинул в ходе допроса Константина фон Нейрата, – Шоукросс использовал термин «геноцид» для характеристики нацистского «сознательного и систематического плана» уничтожения народов и культур. Он сослался на доказательства преступлений айнзацгрупп и того, что творилось в Аушвице. Но он также напомнил Трибуналу, что геноцид не ограничивался убийствами евреев и цыган. (Именно это подчеркивала советская делегация с самого начала процесса, хотя и не применяла термин «геноцид».) Шоукросс подчеркнул, что нацисты совершали геноцид в Польше, Советском Союзе, Югославии, Чехословакии и Эльзасе-Лотарингии «в разных формах». Польская интеллигенция, по его словам, подвергалась «открытому уничтожению», тогда как в Эльзасе нацистами предпочтение отдавалось депортации. В оккупированной немцами части Советского Союза применялась техника доведения до голодной смерти; в Богемии и Моравии нацисты практиковали политику принудительной германизации[1223].

Джексон и Шоукросс переключили внимание мира вновь на чисто количественный размах нацистских преступлений. Лондонская «Таймс» сообщила, что МВТ запомнится в истории благодаря «исследованию такого преступления, как „геноцид“, новой правовой концепции, источником которой останется Нюрнберг»[1224]. Однако все еще высказывались сомнения по поводу суда победителей. Тем более что в последние дни мировую прессу наполняли истории об ограблении Восточной Европы Советским Союзом; в одной из статей сообщалось, что Красная армия систематически вывозит из Венгрии «жизненно важные продукты и промышленное сырье»[1225]. Додд в письме домашним отметил, что во время двух первых заключительных речей размышлял не только о советском, но и о британском лицемерии; он думал о том, что происходило в недалеком прошлом в Ирландии и других британских колониях, и «о том, что, вероятно, все еще происходит в Индии»[1226]. Додд, как и многие другие американцы, находился в плену идеи американской исключительности – удобно забывая историю рабства и империализма в своей собственной стране, а также ее политику в отношении коренных американцев.

В понедельник 29 июля, как раз когда во Франции начиналась Парижская мирная конференция, французские обвинители произнесли в Нюрнберге свои заключительные речи. Огюст Шампетье де Риб прямо выступил против обвинений в суде победителей, подчеркнув, что Трибунал исключил все, что «могло бы показаться продиктованным чувством мести». Во имя исторической истины Трибунал зафиксировал не только преступления нацистов, но и «колебания, слабость, упущения миролюбивых демократий». Как и Шоукросс, он выделил преступление геноцида, но удержался ближе к дефиниции, данной в Обвинительном заключении, – подчеркнул «научную и систематическую» природу мер нацистов по уничтожению групп, чье существование «препятствовало гегемонии германской расы». Он добавил, что эта попытка ликвидировать целые народы была преступлением «столь чудовищным», что для нее потребовался новый термин[1227].

Шарль Дюбост произнес оставшуюся часть французской заключительной речи и подробнее разъяснил роль геноцида в нацистском заговоре. По его мнению, подсудимые участвовали в преступлении геноцида с целью захвата «жизненного пространства» и все остальные их преступления служили средствами для этой же цели. Затем он перечислил отдельных подсудимых и объяснил, каким образом их преступления вписывались в общий преступный план. Геринг не только подготовил войну, но и основал концлагеря, где «геноцид был почти доведен до конца». Риббентроп захватывал «жизненное пространство» для Германии путем завоеваний и «актов терроризма и уничтожения» в странах, оккупированных Германией. Дюбост, который, как и де Вабр, хотел, чтобы Франция играла ведущую роль в послевоенном развитии международного уголовного права, перешел затем к философствованиям о праве и политике. По его мнению, те, кто оспаривает легитимность Трибунала, забыли, что юриспруденция меняется со временем. Он с чувством призвал создать новое международное право и «надгосударственную организацию», которая сможет вмешиваться в суверенные дела государств и тем самым защищать права индивидов[1228]. Идеи Дюбоста были неоднозначно восприняты международным сообществом. Но они вызвали глубокий отклик у экспертов по международному праву на конференции в Париже, которые хотели усилить роль новой Организации Объединенных Наций и нового законодательства о правах человека.

Руденко в тот же день начал свою заключительную речь, тщательно подготовленную при помощи комиссии Вышинского. В течение нескольких предыдущих месяцев Горшенин и Вышинский по секретным каналам обсуждали содержание речи[1229]. Теперь, выступая перед судом, Руденко объявил главным преступлением бывших нацистских руководителей агрессивную войну. Как и Джексон – и в противоположность Шоукроссу и Дюбосту, – он доказывал, что все преступные деяния подсудимых были направлены к этой цели.

Шоукросс пытался установить дистанцию между победителями, а Руденко говорил об общих ценностях «миролюбивых» и «свободолюбивых» наций. Со стороны СССР это был стратегический ход – попытка побороть его прежнюю изоляцию и отвести внимание публики от его сотрудничества с Германией. Затем Руденко (снова повторяя Джексона) подчеркнул справедливость суда, давшего подсудимым все возможности защитить себя. Демонстрируя солидарность с британскими и французскими обвинителями и с такими юристами, как Эчер, Руденко употребил в своей речи термин «геноцид» – конечно со стороны советских руководителей это был сознательный выбор. Руденко сослался на него лишь раз, когда упомянул о праве союзных наций «карать тех, кто сделал своей целью порабощение и геноцид»[1230]. (Вскоре в МИД СССР за закрытыми дверями обсудили значение и полезность термина «геноцид».)

Руденко дал суровый отпор аргументам защиты, назвав их «дымовой завесой» для сокрытия ужасной правды о преступлениях подсудимых. Он также отверг утверждение защиты, будто бы обвинение, ставя в вину подсудимым то, что они не выступали против Гитлера, якобы не понимало сущности нацистского государства. Он подчеркнул, что авторы Устава МВТ узнали все о гитлеровской Германии благодаря Харьковскому процессу и другим процессам против военных преступников, и именно потому специально указали, что подчинение приказам вышестоящих «не освобождает от уголовной ответственности». О попытках защиты изобразить вторжение в Советский Союз превентивным нападением Руденко сказал, что они слишком абсурдны, чтобы тратить на них время Трибунала. Он также отверг мнение защиты, что индивиды не должны отвечать за государственные преступления. Перефразируя Трайнина, который глубоко исследовал этот вопрос в книге «Уголовная ответственность гитлеровцев», он отметил, что в международных отношениях индивиды всегда действуют от имени государств и потому могут быть сочтены «виновными в самых разнообразных преступлениях»[1231].

Самым примечательным в речи Руденко было то, что он почти совершенно не упоминал Катыни. В одной из черновых редакций речи был длинный пассаж об этом массовом убийстве, где вина за него вновь возлагалась на Германию и осуждались попытки защиты покрыть его. В окончательной редакции Москва полностью убрала эту часть[1232]. Руденко все же кратко упомянул Катынь, но лишь среди других обвинений против Ханса Франка[1233].

Большую часть своей речи Руденко, как и Джексон и Дюбост, посвятил разъяснению роли каждого подсудимого в фашистском заговоре – но уделил основное внимание войне на востоке. Руденко подчеркнул главную роль Риббентропа в подготовке вторжения в Советский Союз. Он также подробно описал участие подсудимых в преступлениях против человечности и военных преступлениях, совершавшихся на советских и восточноевропейских территориях. Зейсс-Инкварт и Франк лично осуществляли кампании террора в Польше; Вальтер Функ превратил хранилища Рейхсбанка в «склады сокровищ, награбленных эсэсовцами» на востоке. Руденко уделил особое внимание Заукелю, который настаивал, что Германия использовала только труд добровольцев. Он заявил, что это страшная клевета на миллионы людей, угнанных для принудительного труда в гитлеровскую Германию. Руденко закончил свою речь утром вторника 30 июля, попросив Трибунал приговорить всех подсудимых к смертной казни[1234].

Речью Руденко завершился тяжелый месяц для советской делегации в Нюрнберге. Теперь, когда рассмотрение дел подсудимых осталось позади, Дюбост послал Руденко любопытный документ, подтверждавший советские обвинения против немцев в совершении катынских убийств. Это был протокол допроса голландского механика в мае 1946 года по поводу его бесед во время войны с одним австрийским солдатом. В декабре 1944 года этот солдат, якобы имевший связи в высоких кругах, сказал механику, что убийства были совершены немцами[1235]. Этот последний катынский документ слегка запоздал – и поскольку был основан на устном сообщении, никак не помог бы советским обвинителям отстоять свою версию. Поделившись им с Руденко, Дюбост продемонстрировал ему симпатию и поддержку со стороны Франции.

Судьбы подсудимых еще не определились, и баланс послевоенного порядка тоже. Идеям и аргументам о суде победителей, геноциде и правах человека, выдвинутым во Дворце юстиции, вскоре предстояло повлиять на дискуссии в ООН о Нюрнбергских принципах (как их вскоре станут называть) и о будущем международного права. Разочарование советской стороны в МВТ надолго определило мнение Москвы об эффективности международных судов и других международных институтов. Трудности СССР с продвижением своей точки зрения на международной арене заставили советских руководителей, в том числе Вышинского и Лозовского, задуматься о том, как лучше всего реорганизовать советские правовые, пропагандистские и внешнеполитические институты, чтобы справиться с вызовами холодной войны.

Все это было еще впереди. Трибунал все еще должен был вынести решение и объявить приговоры. Но прежде следовало рассмотреть еще один принципиальный вопрос – о виновности организаций.

К концу июля почти все в Нюрнберге не могли дождаться, когда же процесс закончится. Ребекка Уэст писала, что к девятому месяцу зал суда превратился в «цитадель скуки» – не потому, что работа Трибунала была неважна, а потому, что адвокаты, судьи, охранники и переводчики – все устали от «постоянного соприкосновения» со страшным эпизодом истории, который «всем хотелось забыть»[1236]. Советская переводчица Ступникова и ее коллеги в свободное время сочиняли и тихо напевали песенки об этом: «Пора кончать, хотим домой!»[1237]

После многомесячных слушаний по делам подсудимых, привлекавших преувеличенное внимание, таких как Герман Геринг и Альберт Шпеер, Трибунал вернулся к делам организаций. Следующие несколько недель ему предстояло заслушивать свидетелей защиты и заключительные речи обвинителей Руководящего состава НСДАП, гестапо, СД, СА, СС, Имперского кабинета, Генерального штаба и Верховного командования. Многим в Нюрнберге суд над организациями казался второстепенным. Но это был центральный вопрос для МВТ, и его решение могло повлиять на послевоенную Европу гораздо сильнее, чем индивидуальные вердикты бывшим нацистским руководителям. В случае с каждой конкретной организацией, если бы Трибунал признал ее виновной, открылась бы возможность уголовного преследования ее членов в национальных судах, что в конечном счете затронуло бы миллионы жизней[1238].

С точки зрения Москвы заслушивание свидетелей защиты организаций несло риск и не обещало выигрыша. Советские власти считали решенным, что нацистские организации виновны; они давно арестовывали бывших эсэсовцев и агентов гестапо в своей зоне оккупации Германии и привлекали их к принудительному труду. Годом раньше на Лондонской конференции Никитченко и Трайнин неохотно согласились на предложение американцев судить организации; их убедил аргумент Джексона, что это лучший способ отдать под суд максимально возможное количество военных преступников. Но была одна загвоздка. Устав МВТ позволял – и это тоже произошло по настоянию американцев – бывшим членам этих организаций требовать, чтобы их выслушали в Трибунале, и, к общему изумлению, тысячи немцев запросили разрешения дать показания в суде[1239].

Идея коллективной вины стала острым политическим вопросом в Америке и Европе той зимой, после того как американское обвинение закончило представлять Трибуналу свои доказательства против обвиняемых организаций. Многие были шокированы, когда поняли, что Трибунал может создать всеохватывающую норму виновности. Пошли слухи, будто СССР намерен ссылаться на объявленную в Нюрнберге виновность организаций в оправдание своих массовых репрессий в своей зоне оккупации Германии и по всей Восточной Европе[1240]. Играя на этих страхах, защита требовала у Трибунала снять обвинения против организаций – на том основании, что суд над организациями дотоле был незнаком международному праву.

В конце февраля и начале марта Трибунал рассмотрел это ходатайство защиты. Все обвинители как один настаивали, чтобы суд над организациями продолжался. Советской стороне никогда не нравился суд над организациями, но она понимала, что, если отменить его на столь позднем этапе процесса, это будет триумфальной победой защиты. Джексон, выступая от имени четырех главных обвинителей, доказывал, что обвиняемые организации суть «действующая угроза» миру и, если позволить им соскочить с крючка, это будет «намного худшей катастрофой», чем оправдание отдельных нацистских руководителей. Он умолчал о своих собственных опасениях, касающихся развязывания советского террора, и заверил судей: если Трибунал и объявит какую-либо организацию виновной, это не приведет к массовым арестам и заточениям множества немцев и восточноевропейцев. Национальным судам по-прежнему придется судить отдельных лиц за их предполагаемое членство и участие.

Защита возразила, что это лицемерие – утверждать, будто члены какой-либо организации смогут оправдать себя после того, как эту организацию объявят виновной. Миллионы людей предстанут перед судом, имея лишь ничтожный шанс очистить свое имя. Людвиг Бабель, один из адвокатов СС, предупредил, что Германия будет обезлюжена. Бывшие члены этих организаций и их семьи будет уничтожены физически или доведены до нищеты[1241].

Судьи допытывались у обвинителей, как соотносятся между собой коллективная вина и индивидуальная уголовная ответственность. В равной ли степени виновны все члены организации? Может ли индивид заявить перед национальным судом, что он не знал об истинных целях преступной организации, а потому не виновен в ее преступлениях? Руденко допустил, что некоторые индивиды могли быть завлечены в организацию обманом или принуждением и это может быть основанием для освобождения от ответственности. Он подчеркнул, что это должны решать национальные суды. Джексон, который понимал озабоченность западных судей и стремился поскорее уладить этот вопрос, предложил, чтобы сам Трибунал своими постановлениями сузил круг виновных: уголовную ответственность должны нести только те подразделения каждой организации, которые активно преследовали ее цели. Его предложение привело Руденко в ярость. Москва была решительно против того, чтобы Трибунал заранее очерчивал круг коллективно виновных или налагал какие-либо ограничения на национальные суды. С другой стороны, Бабель и его коллеги воспрянули духом: Джексон непреднамеренно помог им сформулировать линию защиты.

Суд над организациями обернулся правовым и организационным кошмаром. Но отказаться от него значило аннулировать часть Устава Нюрнбергского трибунала и поставить под вопрос одну из главных базовых установок процесса, что было бы самым ужасным из возможных сценариев. И Трибунал той весной решил пойти вперед и потребовал отобрать проверенных свидетелей защиты организаций. Защитники посетили восемьдесят союзнических лагерей для интернированных в Германии и отобрали 603 человека, чтобы затем выбрать из их числа тех, кто поедет в Нюрнберг для дальнейших допросов. (Они не посещали советских лагерей для интернированных, поскольку получили лишь несколько заявлений из советской зоны, где объявить себя бывшим нацистом означало верный арест[1242].) Трибунал организовал две четырехсторонние комиссии, которые допрашивали свидетелей в боковых комнатах Дворца юстиции, пока в главном зале суда шла защита[1243]. К концу июля эти комиссии выслушали более ста свидетелей и изучили краткие пересказы около 50 тысяч письменных показаний. Судьи и защитники окончательно согласовали список из двадцати двух свидетелей для вызова на публичное слушание. Западные судьи хотели продемонстрировать немцам, что будут к ним справедливы. Но с советской точки зрения Трибунал слишком попустительствовал военным преступникам[1244]. Август обещал быть долгим.

Заслушивание свидетелей защиты Руководящего состава НСДАП началось утром 30 июля, сразу после того, как Руденко закончил обвинительную речь против отдельных подсудимых. Для вопроса, столь важного для будущего Европы, оно началось на удивление буднично. Руденковский призыв к правосудию еще звенел в ушах, когда председатель Трибунала Лоуренс спокойно дал знак к началу выступлений защиты организаций.

Адвокат Роберт Серватиус (который также представлял Заукеля) вызвал первого из пяти свидетелей защиты Руководящего состава НСДАП. В этой организации состояло от 600 тысяч до 2 миллионов членов – число варьировалось в зависимости от того, какие подгруппы можно было в нее включить. Серватиус хорошо знал, что западные судьи предубеждены против огульных приговоров, – и намеревался сузить круг виновных до минимально возможной части этой организации. Его свидетели показали, что Руководящий состав не был тесно сплоченной группой, как его описали обвинители. Далее, они заявили, что так называемые низшие партийные руководители, такие как крайсляйтеры и блокляйтеры (районные и квартальные руководители), не имели никакой политической или полицейской власти и занимались в основном улучшением благосостояния местных жителей[1245].

Допросом этих свидетелей занимались только британцы. Максуэлл-Файф выставил перед ними новые доказательства ответственности Руководящего состава за военные преступления, в том числе убийства парашютистов союзных армий, которые высаживались на немецкой земле. Помощник обвинителя Гриффит-Джонс оспорил заявление, будто низшие партийные руководители посвящали себя социальной работе, и предъявил доказательства того, что крайсляйтеры в начале 1930-х годов доносили на своих соседей и нападали на политических оппозиционеров, чем способствовали приходу Гитлера к власти. До завершения этого этапа процесса Трибунал разрешил советскому помощнику обвинителя Рагинскому дополнительно опровергнуть свидетельские показания, предъявив новые документы от югославской комиссии по военным преступлениям. Эти документы доказывали участие крайсляйтеров в принудительной германизации Северной Словении – а это преступление (если бы Трибунал принял доводы Максуэлл-Файфа, выдвинутые в суде несколькими месяцами ранее) подпадало бы под определение геноцида[1246].

Ступникова и другие советские переводчики с трудом переводили свидетельские показания в защиту Руководящего состава, не зная, как передать названия разных рангов – гауляйтер, крайсляйтер, ортсгруппенляйтер, целленляйтер и блокляйтер. В русском языке им просто не было соответствий. Но в других отношениях упоминание Руководящего состава могло весьма некстати напомнить им о Коммунистической партии СССР. «Никто из нас не хотел, находясь в чужой стране, да еще на Нюрнбергском процессе проводить сравнения, – писала Ступникова впоследствии. – Сравнения возникали сами собой». Советские руководители со своей стороны хотели сделать кристально ясным, что между Советским Союзом и нацистской Германией не было никакого сходства, и запретили переводчикам использовать слово «социалистический» в отношении НСДАП. Каждый раз, когда в наушниках переводчиков звучало «Nationalsozialistische», они были обязаны переводить его другим словом, например «немецко-фашистский»[1247]. С советской стороны это была не просто паранойя. Американские политики, журналисты и ученые к тому времени характеризовали политические системы обеих стран как «тоталитарные»[1248].

Связи между СССР и нацистской Германией по-прежнему оставались у всех на уме, когда Трибунал перешел к гестапо, гитлеровской тайной полиции. Те члены советской делегации, которые были в курсе совместного советско-немецкого вторжения в Польшу в 1939 году, имели особенные основания быть настороже во время защиты гестапо. После того как вермахт и Красная армия вошли в Польшу, и гестапо, и НКВД занимались ликвидацией польского Сопротивления[1249].

Начиная со среды 31 июля адвокат защиты Рудольф Меркель допрашивал в суде двух свидетелей: Вернера Беста (который возглавлял управление гестапо по правовым вопросам) и Карла Хоффмана (который руководил гестапо в Дании). Оба они подчеркивали принудительный характер службы в гестапо, доказывая, что туда якобы приписывали и заставляли служить полицейских чиновников и администраторов со всей Германии. Хоффман попытался снять с гестапо вину за самые гнусные из преступлений, связанных с его именем: он заявил, что Отдел по еврейским делам Адольфа Эйхмана, который курировал уничтожение европейских евреев, действовал независимо от остальной организации. Бест признал, что гестапо занималось казнями и депортациями, но – прибегнув к защите на основании «приказов вышестоящих» – сказал суду, что всякий сотрудник гестапо, который не подчинился бы приказам, рисковал бы военным судом и смертным приговором. Оба свидетеля подчеркнули, сами пытаясь сузить круг виновных, что лишь некоторые сотрудники гестапо служили агентами; по словам Беста, технические сотрудники (водители, машинистки, вахтеры и т. п.) пребывали в полнейшем неведении относительно «фактов и причин» за пределами их круга обязанностей[1250].

К облегчению советской стороны, тема советско-немецкого сотрудничества в ходе защиты гестапо не поднималась. Напротив, благодаря допросу обвинителями Беста и Хоффмана в судебные протоколы вошли новые доказательства преступлений гестапо против советских военнопленных. Американское обвинение предъявило Бесту документы, доказывающие, что агенты гестапо выискивали среди советских военнопленных офицеров, коммунистов и евреев, объявляли их «нетерпимыми» и отправляли на смерть в Дахау[1251].

1 августа закончилась защита гестапо, и адвокат Ханс Гавлик (еще один бывший нацист) вызвал свидетелей защиты СД – организации, которая с 1931 года служила главным агентством разведки и безопасности СС и НСДАП. Обвинение вначале рассматривало гестапо и СД как одну организацию, но Гавлик убедил Трибунал судить их по отдельности (по крайней мере, временно). Теперь ее свидетели изо всех сил пытались изобразить СД добропорядочной организацией, чья роль ограничивалась опросами общественного мнения. Бывший чиновник СД Рольф-Хайнц Хеппнер показал, что СД, в отличие от гестапо, не проводила допросов с пристрастием и не применяла полицейских методов сбора информации. Затем он заявил, что СД не имела связей с парамилитарными организациями типа СС и айнзацгрупп[1252].

На следующее утро Смирнов выступил против свидетельств Хеппнера с твердым намерением доказать, что СД была глубоко вовлечена в гитлеровские планы завоевания Европы. Он предъявил захваченные Красной армией документы, которые доказывали, что в июне 1938 года, за три месяца до Мюнхенского пакта, Гитлер издал для СД приказы участвовать в вооруженном нападении на Чехословакию, борясь с партизанами в тылу. Эти приказы были столь конкретны, что включали распоряжения об обучении членов СД чешскому языку и закупке словарей. Разве это не доказывает, что СД участвовала в планировании вторжения? Хеппнер не согласился. Он настаивал, что все сотрудники СД, которых включали в айнзацгруппы, переставали быть сотрудниками собственно СД[1253].

Процессия немецких свидетелей, заверявших в своем неведении, невиновности и принуждении, продолжилась и днем, когда Трибунал перешел к Имперскому кабинету. Это была самая маленькая из обвиняемых организаций; в нее входили лишь тридцать – сорок человек, в основном министры правительства. Адвокат Эгон Кубушок (который также представлял Папена) вызвал лишь одного свидетеля – бывшего министра юстиции Франца Шлегельбергера. Тот показал, что с марта 1933 года Имперский кабинет утратил всякую самостоятельность. Американский помощник обвинителя Роберт Кемпнер успешно опроверг это заявление, заставив Шлегельбергера признать, что рейхсминистры продолжали принимать законы даже в отсутствие официальных заседаний. Затем Кемпнер предъявил предложение о проекте закона, подписанное лично Шлегельбергером в 1942 году и требовавшее стерилизации «всех полуевреев в Германии и на оккупированных территориях». Шлегельбергер заявил, что действовал из благородных побуждений – якобы хотел спасти людей с примесью еврейской крови от отправки в Польшу в трудовые лагеря. Лоуренс вмешался и сразу ударил в точку: «Правильно ли я понимаю, что условия в трудовых лагерях в Польше были, по вашему мнению, таковы, что полуевреям лучше было бы подвергнуться стерилизации?» Шлегельбергер ответил «да»[1254]. Это выглядело победой обвинения.

Советская печать мало освещала эту первую неделю свидетельских показаний в защиту организаций, не видя причин знакомить советский народ с аргументами защиты. «Правда» и «Известия» заполнили место перепечаткой заключительной речи Руденко от 30 июля и краткими резюме обвинений против отдельных подсудимых. Советские газеты также сообщили на первых страницах о Парижской мирной конференции, где Молотов и Вышинский участвовали в прениях о будущем Италии, Венгрии, Финляндии, Болгарии и Румынии[1255]. Президент Франции Жорж Бидо (бывший министр иностранных дел) открыл конференцию призывом к «действенному миру», способному защитить от будущих агрессий[1256]. Никто еще не понимал, каким будет этот мир. Бывшие военные союзники по-прежнему придерживались взаимно конфликтных точек зрения по всем вопросам, от денацификации (предполагалось, что она усугубится благодаря обвинительным приговорам против организаций) до послевоенного баланса сил. Все задавались этими вопросами во время конференции, учитывая, что Венгрия, Болгария и Румыния на тот момент были оккупированы СССР.

Теперь было совершенно ясно, что альянс четырех держав подвергся серьезному испытанию в Нюрнберге. Пока Советский Союз, Франция, Великобритания и Соединенные Штаты пытались закончить суд над организациями, рушились планы последующих четырехсторонних судов над немецкими военными преступниками. Еще в ноябре, и эпизодически после, заводились разговоры о том, чтобы созвать в Европе второй международный трибунал для суда над немецкими промышленниками. Джексон, которого тошнило от одной мысли о продолжении сотрудничества с СССР, выступал решительно против такого суда. На встрече с госсекретарем Бирнсом в Париже он предупредил, что различие экономических философий и политических курсов Советского Союза и Запада создаст непреодолимый барьер[1257]. «Нью-Йорк таймс» в статье о том, как американцы поменяли отношение к четырехстороннему суду над промышленниками, сообщала, что советские власти уже экспроприируют «крупные предприятия и крупные состояния» в своей зоне оккупации Германии, «исходя из предположения, будто их собственники были фашистами»[1258]. Понятно, что имелось в виду: советская сторона не подойдет беспристрастно к суду над промышленниками.

Американское оккупационное правительство в Германии разделяло отрицательное отношение Джексона к будущим четырехсторонним процессам и рекомендовало вместо них проводить отдельные «зональные процессы» в рамках согласованной политики[1259]. К тому времени все державы-союзники проводили свои собственные процессы над рядовыми военными преступниками и коллаборационистами, а американцы активно готовились к суду над нацистскими врачами. Но с точки зрения Москвы суд над промышленниками был совсем другим делом. Большинство немецких промышленников, поддерживавших Гитлера, сидели в американских и британских тюрьмах, и СССР, как и Франция, хотел внести свой вклад в суд над ними[1260]. Советская сторона также по-прежнему желала использовать подобный суд для пропаганды более общего тезиса о капиталистической подкладке фашизма.

В ответ на это изменение американской позиции советская сторона вновь заговорила о заговоре капиталистов, обвинив американское правительство в попытке воспрепятствовать «полному раскрытию связей» между нацистами и американскими промышленниками[1261]. В адрес американских и британских властей посыпались также обвинения в нелегальном разграблении предприятий на территории их собственных оккупационных зон, в том числе тех авиационных заводов, которые Союзный контрольный совет назначил для совместных репараций[1262]. Это последнее обвинение было лишь очередным залпом в разрастающемся конфликте из-за репараций между СССР и США, где каждая сторона обвиняла другую в неисполнении условий Потсдамского соглашения. Москва все еще гневалась на отказ американцев осуществлять обещанные репарационные поставки из их оккупационной зоны, пока не будут разрешены вопросы экономического и политического будущего Германии[1263]. Администрация Трумэна, в свою очередь, обвиняла СССР в том, что он не удовлетворяет самые базовые потребности немцев, живущих в его оккупационной зоне.

Пока международная пресса трубила о развале советско-американских отношений, в субботу 3 августа началась защита СС. Советские корреспонденты переключили внимание на то, что происходило в зале суда, в надежде, что теперь-то им будет что рассказать советскому народу. СС, парамилитарное войско и обособленная бюрократическая структура, была самой печально известной среди подсудимых нацистских организаций. В декабре и январе обвинение предъявило более чем исчерпывающие доказательства против СС. Прошел слух, что где-то во флигелях Дворца юстиции ждет еще один свидетель обвинения.

Адвокат защиты, берлинский юрист Хорст Пелькман, вызвал первого из шести свидетелей, которых он отобрал из многих тысяч эсэсовцев, пожелавших выступить в суде в защиту своей организации. Он применил уже освоенную защитой стратегию и попытался оспорить утверждение обвинителей об СС как едином целом, надеясь вытащить какие-нибудь части этой организации из-под сени коллективной вины. Его первый свидетель, группенфюрер СС Фридрих фон Эберштайн, показал, что Общие СС (Allgemeine-SS. – Примеч. ред.) были совершенно отдельными от Ваффен-СС территориальными организациями и не имели никакого отношения к управлению концлагерями. Эберштайн твердо настаивал, что Общие СС не были виновны в зверствах; он даже заявил, что использовал свое служебное положение, чтобы пресечь печально известные биологические эксперименты доктора Зигмунда Рашера в Дахау. Британский помощник обвинителя Фредерик Элвин-Джонс опроверг рассказ Эберштайна, предъявив доказательства, что эксперименты Рашера продолжались до конца войны. Затем он предъявил гору новых документов, из которых следовало, что Общие СС совершали военные преступления и преступления против человечности. В одном из документов описывалось, как эсэсовцы охраняли секретные трудовые лагеря, где десятки тысяч евреев занимались производством вооружений. Эберштайн неубедительно заявил, что не знал об этом[1264].

Следующие два свидетеля выступали в защиту Ваффен-СС и тоже утверждали, что ее следует отделить от остальной СС – но на том основании, что это была регулярная воинская часть, подчинявшаяся вермахту. Они настаивали, что было бы несправедливо относиться к служащим Ваффен-СС иначе, нежели к обычным военным. Смирнов отверг это заявление, предъявив доказательства глубокой связи Ваффен-СС с концлагерями. Он зачитал отрывок из приказа Ваффен-СС с подробной инструкцией, как «надлежащим образом» брить заключенных и обрабатывать их волосы с целью производства войлока для немецкого флота[1265]. Смирнов и Элвин-Джонс допросили одного из свидетелей Ваффен-СС, генерал-полковника Пауля Хаузера, о дивизии «Принц Ойген» (SS-Division «Prinz Eugen». – Примеч. ред.), приобретшей мрачную славу благодаря участию в разрушении Лидице. Они также предъявили Хаузеру зримые доказательства зверств, совершенных этой дивизией в ходе другой кампании в Хорватии. Смирнов показал фотографию отрубленных голов словенских партизан и заявил, что эти жертвы были обезглавлены эсэсовцами. Такие картины все еще были способны шокировать. Пелькман переключился на защиту по принципу tu quoque («ты тоже») и спросил Хаузера, знает ли он об аналогичных зверствах Красной армии. Руденко решительно запротестовал и обрушился на защиту за распространение фашистской пропаганды и лжи. Трибунал объявил вопрос Пелькмана неприемлемым[1266].

Казалось, защита СС будет длиться вечно. В письме домашним от 6 августа Додд, который замещал Джексона в Нюрнберге, обругал британских обвинителей за «торможение процесса»[1267]. В тот же день Максуэлл-Файф написал жене, что «светлой надежде» на завершение процесса к 17 августа «не суждено сбыться»[1268]. Все четыре делегации жаждали уехать из Нюрнберга. Но, как и на ранних стадиях процесса, никто из них не хотел сократить свои допросы, исходя из убеждения, что каждое утверждение защиты – даже самое абсурдное – необходимо опровергнуть для истории.

Ил. 44. Арон Трайнин сидит рядом с Романом Руденко и другими советскими обвинителями во время защиты организаций. Август 1946 года. Трайнин – второй слева за столом, Руденко на углу стола справа, Смирнов справа от Руденко. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Национальной администрацией архивов и записей, Колледж-парк

Тем временем оставшиеся свидетели защиты СС потратили еще полтора дня на рассказы о своей невиновности и превосходных условиях в Бухенвальде (где имелись кинотеатр, библиотека, сады и даже бордель) – рассказы столь фантастические, что некоторые обвинители разразились хохотом[1269]. Трайнин наблюдал за защитой СС из-за стола советского обвинения. Можно только гадать, о чем он думал, пока свидетели СС один за другим восходили на трибуну. Возвращался ли мыслями к Лондонской конференции в августе 1945 года, когда он и Никитченко пытались предотвратить показания таких свидетелей? Вспоминал ли заверения Джексона и Максуэлл-Файфа, что ни один свидетель защиты СС не решится выступить в страхе перед арестом? Несомненно, на этом этапе процесса мало что могло удивить Трайнина – но все равно дерзость этих свидетелей поражала.

В четверг 8 августа обвинение наконец получило возможность отчасти вернуть себе контроль над процессом. Британцы вызвали Вольфрама Зиверса, который возглавлял нацистский исследовательский институт (СС-Аненербе, или Институт изучения наследия предков). Весной, давая показания одной из четырехсторонних комиссий, Зиверс заявил, что не знал об экспериментах Рашера над заключенными концлагерей. После этого британцы получили документы из архива Гиммлера, из которых открылось, что Зиверс лгал, и Трибунал согласился допросить его в суде повторно. Зиверс, прозванный в международной прессе «нацистской синей бородой» (за яростное выражение лица и чернильно-черную бороду), на свидетельской трибуне не выказал никаких эмоций[1270]. Он смотрел прямо перед собой, даже когда Элвин-Джонс предъявил дневник Зиверса с записями об исследованиях вакцин, изучении свертываемости крови и попытках замораживать и оттаивать живых людей. Элвин-Джонс заставил Зиверса признать, что ученые, проводившие эти эксперименты в Дахау, были эсэсовцами; затем, опираясь на другие доказательства, Элвин-Джонс связал этих ученых с Герингом, который возглавлял Научный совет Рейха. Элвин-Джонс также допросил Зиверса о его участии в добыче черепов «еврейско-большевистских комиссаров» для нацистских исследований, а в ответ на его отрицание предъявил переписку между Гиммлером и Эйхманом, где Зиверс упоминался как посредник[1271]. Главные советские газеты дословно напечатали длинные выдержки из показаний Зиверса. Комментарии были излишни; ужасающие подробности говорили сами за себя.

Утром 8 августа, прибыв во Дворец юстиции, советский юрист Полторак сразу заметил, что в зале суда было больше американских солдат и офицеров, чем обычно. Американский военный министр Роберт П. Паттерсон в окружении нескольких генералов занимал главное место на галерее для посетителей. Следующей подсудимой организацией был Генеральный штаб и Верховное командование вермахта – и дело против них вызывало множество споров[1272].

Полторак знал, что перед Руденко и его сотрудниками стоит трудная задача. Сталин требовал обвинительных приговоров для всех организаций, но особенно хотел, чтобы военными преступниками объявили германских военачальников. Советские руководители полагали, что Генеральный штаб и Верховное командование не меньше Гитлера виновны в разрушениях, оставленных в Советском Союзе. Они считали, что обвинительный приговор заложит основу для наказания более ста фельдмаршалов и генералов – а иначе все они были вне досягаемости, в американских и британских тюрьмах – и послужит препятствием к возрождению немецкого милитаризма. Проблема заключалась в том, что приговор кадровым военным за ведение войны был радикальной идеей. Многие американские политики и военачальники выступали против этой части дела, тревожась о том, как она повлияет на будущие войны[1273]. Тейлор, выступавший американским обвинителем в этой части дела, несомненно, вспоминал об этом всякий раз, когда кидал взгляд на галерею для посетителей.

В последующие несколько дней защита в лице Ханса Латернзера (бывший функционер НСДАП и офицер вермахта) вызвала свидетелями трех самых видных фельдмаршалов нацистской Германии. Вальтер фон Браухич служил главнокомандующим сухопутными силами вермахта с февраля 1939 по декабрь 1941 года; Герд фон Рунштедт командовал группой армий «Юг» во время вторжений в Польшу и Советский Союз; Эрих фон Манштейн служил начальником штаба у Рунштедта. Эти трое имели между собой много общего. Все они происходили из офицерских семей и воевали в Первой мировой войне. Они сделали успешные карьеры задолго до прихода нацистов к власти. Каждый из них, взойдя на свидетельскую трибуну для дачи показаний, излучал спокойную уверенность в себе[1274].

Эти трое также держались одной и той же линии защиты. Во-первых, они подчеркивали, что военные слабо влияли на Гитлера. Манштейн рассказал суду, что Гитлер пренебрегал своими генералами и командирами, принимая все важные военные решения; Браухич сказал то же самое и, кроме того, заявил, что никто из немецких генералов не играл никакой политической роли. Во-вторых, они повторили уже всем известный аргумент, будто войны Германии с 1939 по 1945 год были «превентивными» и «оборонительными». Браухич придал особый поворот рассказу о превентивной войне в контексте операции «Барбаросса»: согласно его показаниям, Гитлер заверил его, будто советская власть крайне непопулярна и местное население будет приветствовать немецкие войска.

В ответ на обвинения в совершении военных преступлений и преступлений против человечности все три свидетеля всерьез заявили, что они подчинялись законам войны и нормам международного права, установленным Женевской и Гаагской конвенциями, и что требовали того же от подчиненных. Браухич отрицал, что знал хоть что-то о сотрудничестве вермахта с айнзацкомандами. Рунштедт настаивал, что Генеральный штаб приказывал своим солдатам сражаться «по-рыцарски». Манштейн отвергал обвинения в том, будто вермахт творил разрушения, не обусловленные военной необходимостью. Он заявил, что в опустошении Советского Союза виновны Сталин и Гитлер с их приказами «сражаться за каждую пядь земли»; из-за этого, по его словам, такие города, как Сталинград, неизбежно должны были превратиться в «груды щебня»[1275].

За допросы этих свидетелей отвечали Тейлор и советский помощник обвинителя Александров. После гибели Зори он лучше всех советских обвинителей был знаком с доказательствами против немецких военных и жаждал поймать Браухича на лжи. Александров оспорил заявление Браухича, будто Гитлер не информировал заблаговременно своих генералов о каких-либо планах нападений и завоеваний. Разве приказ Гитлера от 30 мая 1938 года не призывал сокрушить Чехословакию вооруженным вторжением? Да, признал Браухич, но невозможно было знать, когда следовало воспринимать Гитлера всерьез[1276]. Александров также скептически спросил бывшего главнокомандующего, как он мог не знать, что айнзацгруппы и вермахт действуют сообща. После неудовлетворительного ответа Браухича Александров предъявил доказательства тесного сотрудничества между группой армией «Север» (которая действовала в Северной России и Прибалтике) и айнзацгруппой А.

Тейлор вернулся к вопросу о связи между вермахтом и айнзацгруппами в ходе своего допроса Манштейна. Он представил отчет от октября 1941 года с обсуждением успехов айнзацгруппы D (действовавшей в тылу 11-й армии Манштейна) в деле уничтожения коммунистов и евреев. Манштейн отрицал, что знал что-либо об этом, и тогда Тейлор предъявил приказ от ноября 1941 года с печатью Манштейна, где утверждалось, что «еврейско-большевистская система должна быть ликвидирована раз и навсегда». Манштейн заявил, что не помнит этого приказа, хотя признал, что подпись его собственная. В безуспешной попытке снять с себя вину он указал, что приказ призывает к ликвидации «системы», а не людей[1277].

Александров приступил к допросу Манштейна 12 августа, имея в запасе один секрет. Он начал допрос достаточно предсказуемо, усомнившись в словах Манштейна, будто тот ничего не знал о связи между 11-й армией и айнзацгруппой D. Затем он поставил вопрос, который долго таил: знал ли Манштейн о мерах, предпринятых Верховным командованием с целью ведения биологической войны? Когда Манштейн ответил «нет», Александров предъявил письменные показания генерал-майора Вальтера Шрайбера, хорошо известного немецкого военного ученого, чье местонахождение было неизвестно. Во время войны Шрайбер служил в штаб-квартире Верховного командования и курировал отделы науки и здравоохранения Армейской медицинской инспекции. Его специальностью было изучение вакцин[1278].

Ни защита, ни даже западные обвинители не знали, что Шрайбер был взят в плен Красной армией в Берлине в апреле 1945 года и провел следующие шестнадцать месяцев в тюрьме НКВД. В своих письменных показаниях, которые Александров начал зачитывать вслух, Шрайбер сообщил, что значительная доля вины за нацистские преступления лежит на немецких ученых и врачах. Они разрабатывали новый вид оружия, которое должно было поставить крупные научные открытия «на службу злу». Латернзер, поборов собственное удивление, возразил, что в этих показаниях выдвигаются серьезные обвинения, и потребовал права допросить Шрайбера. Трибунал, узнав, что Шрайбер жив, велел Александрову отозвать эти показания, пока не будет возможности допросить того лично.

Александров пообещал, что СССР примет все необходимые меры, чтобы доставить Шрайбера в Нюрнберг, но напомнил суду, что до Москвы довольно далеко[1279]. На самом деле советские руководители уже несколько месяцев как могли и хотели отправить Шрайбера в Нюрнберг и сообща с Горшениным и Руденко организовывали ситуацию, в которой его можно было бы вывести свидетелем[1280]. Они рассчитывали увенчать процесс новым громким эпизодом, как в феврале, когда в качестве свидетеля предстал фельдмаршал Фридрих Паулюс.

Все находили утешение в том факте, что осталась только одна организация – СА. Ее защита началась в середине того же дня. В первые годы Гитлера у власти СА печально прославилась как жестокое парамилитарное войско, но потеряла свое влияние в 1934 году, когда ее руководители были убиты по приказу Гитлера в ходе так называемой «Ночи длинных ножей». Адвокат СА Георг Бём теперь доказывал, будто эта организация даже в годы своей высшей активности была в первую очередь спортивным клубом. Его первый свидетель, Франц Бок из Главного штаба СА, отверг мнение обвинителей, что спорт служил лишь средством для более зловещих целей. По словам Бока, СА практиковала муштру, чтобы выглядеть дисциплинированной, «как все спортивные организации», и проводила тренировки, аналогичные олимпийскому пятиборью. Бём не пытался оспорить обвинение в том, что СА в 1933–1934 годах недолгое время охраняла концлагеря, но его следующий свидетель, Вернер Шефер (бывший комендант лагеря в Ораниенбурге), настаивал, что заключенные жили в «гуманных и достойных» условиях и ситуация ухудшилась только тогда, когда управление лагерями перешло к СС[1281].

Остаток недели свидетели СА продолжали давать показания, а советская сторона планировала свой эндшпиль. Обвинители должны были произнести вторую серию речей, завершающих дело организаций. В четверг 15 августа Горшенин послал из Нюрнберга черновик руденковской речи в Париж Вышинскому. Через пять дней Вышинский вернул документ со своими пометками. Многие из его правок относились только к выбору слов: например, он повсюду заменил «партийных товарищей» на «членов Фашистской партии». Вышинский также зачеркнул строку, в которой нацисты критиковались за запрет других политических партий в Германии. Это могло напомнить о действительности в его родной стране. В других правках больше подчеркивались определенные аспекты преступлений организаций – например, выделялась роль гестапо «в уничтожении евреев»[1282]. Работа над речью Руденко только начиналась. В последующие дни Горшенин переслал экземпляры текста на изучение Сталину, Жданову и другим руководителям партии[1283].

В четверг 20 августа Дворец юстиции ненадолго вновь оживился, как в первые дни процесса: на свидетельскую трибуну опять взошел Геринг. Трибунал позволил ему ответить на обвинение в причастности к медицинским экспериментам над заключенными в Дахау. Со скучающим незаинтересованным видом он признал, что учредил Научный совет Рейха для проведения научных исследований, «отвечающих потребностям войны». Но он отрицал, что участвовал в экспериментах над заключенными и что даже знал о них. Он отрицал также, что Гитлер наделил его какими-либо полномочиями по части планирования бактериологической войны, о которой упоминал генерал Шрайбер. Когда Максуэлл-Файф заявил, что такие исследования не могли проводиться без утверждения Герингом, тот с невероятной скромностью ответил, что был лишь декоративной фигурой[1284].

Возвращение Геринга, казалось, вновь оживило всю защиту. В следующие несколько дней защитники организаций представили новые документальные свидетельства с дополнительными обвинениями против СССР. Бём попытался приобщить к защите СА письменные показания немецкого политика Арнольда Рехберга, но Покровский объявил их очередной фашистской провокацией. Рехберг указывал, что в 1930-х годах в СА «проникли» более 20 тысяч коммунистов, за которыми стояла Москва, и именно они спровоцировали поворот СА к насилию. Покровский напомнил Трибуналу, что Рехберг – известный источник «антисоветских выдумок». Судьи поддержали Покровского[1285]. Маленькая стопка письменных показаний в защиту Генерального штаба и Верховного командования у Латернзера ставила еще бо́льшую проблему перед советским обвинением. В этих показаниях оспаривались документы Чрезвычайной государственной комиссии и утверждалось, что это якобы советские, а не немецкие войска грабили, громили и разрушали главные культурные и религиозные памятники в Ленинграде, Новгороде и других городах (в том числе усадьбу Льва Толстого в Ясной Поляне под Тулой). Руденко был захвачен врасплох и даже не попытался оспорить эти показания. Поэтому они вошли в протоколы суда и на десятилетия стали питать спекуляции о том, СССР или Германия виновны в этих разрушительных действиях[1286].

22 августа, когда защитники нацистских организаций начали произносить свои заключительные речи, на первый план в нюрнбергском зале суда снова вышел более общий вопрос коллективной вины. Адвокаты пытались снять с каждой организации как можно больше груза уголовной ответственности – и в то же время убеждали судей отвергнуть саму идею коллективной вины во имя блага послевоенной Европы. Серватиус напомнил суду, что Союзнический контрольный совет сделал «членство» в преступной организации наказуемым правонарушением. Осуждение одного лишь Руководящего состава НСДАП сделает преступниками больше 2 миллионов человек, провозгласил Серватиус, намеренно раздув численность. Он утверждал, что Трибуналу следует ограничить это постановление теми партийными руководителями, которые обладали наибольшей властью. Меркель применил аналогичный подход в своей заключительной речи о гестапо. Играя на опасениях западных судей, он предупредил, что объявление коллективной вины поколеблет во всем мире веру в то, что он назвал «фундаментальными правами человека»[1287]. Стратегически прибегая к языку Парижской мирной конференции и ООН, защита пыталась смешать карты обвинения – изобразить дело организаций нарушением прав немецкого народа.

В понедельник 26 августа советское обвинение вновь привлекло внимание суда к нацистским зверствам, объявив, что в Нюрнберг прибыл Шрайбер. Трибунал поставил на паузу заключительные речи защиты и вызвал для дачи показаний пятидесятитрехлетнего нацистского ученого, приземистого мужчину с редеющими волосами. Советские обвинители наслаждались собой, и это было заметно. Александров решительно накинулся на Шрайбера и засыпал его вопросами о подготовке бактериологической войны Верховным командованием. Шрайбер рассказал о секретной конференции в Берлине, созванной Верховным командованием в июле 1943 года. Он участвовал в ней как представитель Армейской медицинской инспекции и узнал, что в результате поражения под Сталинградом Верховное командование решило поддержать применение бактерий как оружия на поле боя. Геринг, которого Гитлер назначил ответственным за подготовку, приказал Курту Бломе (заместителю председателя Лиги врачей Рейха) учредить в Познани институт для массового производства бактериальных культур[1288].

Почему немецкое Верховное командование не привело в исполнение эти планы биологической войны? – спросил Александров, уже зная ответ. Шрайбер ответил, что лишь наступление Красной армии на Познань остановило реализацию этих планов. Бломе был вынужден эвакуироваться, и, хотя он продолжил работу в Заксенбурге, драгоценное время было потеряно; оказалось невозможным создать сыворотку для прививки немецких военнослужащих и мирных жителей. Александров, удовлетворенный таким ответом, спросил Шрайбера, что тот знает об экспериментах немецких врачей над заключенными. Шрайбер рассказал, что в октябре 1943 года узнал об исследованиях вакцины против тифа в Бухенвальде; он добавил, что эти эксперименты «не имели научной ценности» и привели к гибели множества заключенных. Шрайбер рассказал также об экспериментах в Дахау, проводившихся для командования люфтваффе. Заявлялась цель набрать данные для применения в производстве защитных костюмов для пилотов. Заключенных погружали в ледяную воду и измеряли снижение температуры их тел. Шрайбер подчеркнул, что проводить это исследование приказал Геринг, а Гиммлер предоставил подопытных[1289].

Латернзер начал свой допрос с предположения, что показаниям Шрайбера нельзя верить, потому что он был заключенным в СССР. Он спросил Шрайбера, не были ли его ответы на вопросы обвинения «заранее расписаны». Шрайбер отрицал это; он заверил Трибунал, что ему не обещали никаких особых привилегий за выступление в суде. Затем Латернзер спросил, почему Шрайбер не протестовал против якобы существовавших планов бактериологической войны. Шрайбер настаивал, будто говорил своему начальству об опасности и ненадежности бактерий, но быстро понял, что перед ним «свершившийся факт». Знал ли Шрайбер о том, издавало ли Верховное командование приказ с определенным требованием реально вести бактериологическую войну? Шрайбер признал, что не видел подобного приказа. Латернзер спросил: возможно ли, чтобы от этой формы военных действий отказались, потому что Верховное командование наконец осознало ее опасность? Шрайбер настаивал: нет, причина была не в этом[1290]. Показания Шрайбера леденили кровь. На волне впечатления от этих откровений Горшенин добавил в советскую заключительную речь абзац, напомнивший миру о том, что лишь наступление Красной армии предотвратило применение Генеральным штабом и Верховным командованием чумных бацилл как оружия, что грозило Европе невообразимыми «бедствиями и разрушениями»[1291].

Дело организаций близилось к завершению, а мир все еще пытался осознать природу нацистских преступлений. В тот же день, когда Шрайбер появился в суде, «Нью-Йорк таймс» опубликовала редакционную статью, требующую, чтобы нюрнбергских подсудимых признали виновными в преступлении геноцида. В статье утверждалось, что инкорпорация этого понятия в международное право необходима, потому что «ни одно государство не будет преследовать преступление, спровоцированное и совершенное им самим»[1292]. Тем временем советские руководители с удвоенным усердием пропагандировали идею, будто нацистские преступления, в том числе геноцид, свойственны исключительно фашизму (который они определяли как «идеологию человеконенавистничества и расовой ненависти») и не могут быть обобщены на другие политические системы. Отдел пропаганды ЦК партии напомнил Горшенину, чтобы советские обвинители в своей заключительной речи по делу организаций подчеркнули связь между нацистской расовой теорией и «империалистической политикой немецкого фашизма» (побудительным мотивом к завоеванию «жизненного пространства»), чтобы сыграть на надлежащих политических струнах[1293].

К тому моменту Нюрнбергский процесс стал лабораторией по артикуляции и развитию нового языка о правах человека. Дело организаций безошибочно показало всем, что это обоюдоострый язык: и обвинение, и защита прибегали к нему для подкрепления своих доводов за или против идеи коллективной вины. Завершая после показаний Шрайбера свои заключительные речи, адвокаты защиты неоднократно предупреждали, что Трибунал потенциально может совершить, по словам Пелькмана, «массовое неправосудие в легальной форме». Кубушок, Гавлик и Бём в своих заключительных речах об Имперском кабинете, СД и СА повторили высказанные несколькими днями раньше доводы Меркеля о том, что обвинительные вердикты против организаций нарушат базовые права человека. Гавлик подчеркнул, что несправедливо будет подводить «простых членов» организации под огульный вердикт, основываясь только на предпосылке, что они были в курсе ее преступлений[1294]. Кубушок предупредил, что такие приговоры надолго укрепят в немцах «ощущение правовой незащищенности», которое они испытывали при нацистах, и заявил, что это само по себе будет нарушением их человеческих прав[1295].

Обвинение тоже обратилось к теме прав человека – в данном случае переплетенной с темой уголовной ответственности, – когда 28 августа начало свои заключительные выступления по делу организаций. Британские, американские, французские и советские обвинители вновь напомнили о целях процесса, повторили пункты обвинения, сформулированные в Обвинительном заключении, и вновь упомянули о связях между конкретными подсудимыми и обвиняемыми организациями. Два с половиной дня они резюмировали самые убедительные и шокирующие доказательства преступлений каждой организации, опровергали заявления защитников о невиновности и неведении и предупреждали, что только признание виновности организаций позволит Европе покончить с нацизмом.

Максуэлл-Файф начал свою речь с того, что провел границу между так называемыми обычными немцами и «теми, кто выучился у фюрера его доктрине ненависти и жестокости». Он заявил, что конечная цель суда над организациями – защитить первых от немногочисленных затесавшихся вторых. Максуэлл-Файф в своей речи сосредоточил внимание на Руководящем составе НСДАП, СА и СС, которые назвал «опасным ядром» нацизма. Он объявил СС самой чудовищной из всех организаций и назвал «геноцидом» ее «демонический план» истребления целых наций, народов и рас. Возражая на доводы защиты, он заявил, что вся СС работала слаженно, а Ваффен-СС предоставляла кадры для разных нацистских «геноцидальных организаций», действовавших как подразделения СС и от ее имени[1296].

Додд, выступая по-прежнему вместо Джексона, на следующий день начал американскую заключительную речь с того, что назвал нацистское государство «политическим Франкенштейном» и подробно описал роль каждой организации в осуществлении общих целей преступного заговора. Он не применил термин «геноцид», но уделил особое внимание преступлениям, совершенным против европейских евреев, – обрисовав картину того, как организации сговорились для совершения 6 миллионов убийств. Додд предупредил: гибель гитлеровской Германии не означает, что мир вне опасности, потому что нацисты «накачали» своим идеологическим ядом Европу и другие части света. Подсудные организации необходимо признать виновными – иначе нацизм воскреснет и вновь будет угрожать цивилизации[1297].

Тейлор подхватил это предупреждение во второй американской речи 30 августа, на этот раз посвященной опасностям немецкого милитаризма. Он напомнил суду, что существуют более чем исчерпывающие доказательства сотрудничества между армией и айнзацгруппами. Генеральный штаб и Верховное командование несут ответственность не только за ведение преступной войны, но и за страшные преступления против мирных жителей. Представление о том, что эскадроны смерти «перемещались по всей России» и массово убивали евреев и коммунистов без ведома вермахта, «совершенно ни с чем не сообразно». Необходимо объявить Генеральный штаб и Верховное командование преступными организациями, чтобы охранить будущее Европы, потому что милитаризм ничуть не уважает «прав других людей»[1298].

Позже тем утром де Риб размышлял о важности прав человека для будущего Европы. Он напомнил суду, что конституции «всех цивилизованных наций» говорят о «неотчуждаемых правах» и что Устав ООН (подписанный на Сан-Францисской конференции) провозглашает веру его подписантов в фундаментальные права человека. По его словам, нацизм столь чудовищен именно тем, что ничуть не уважает «человечности индивидов» и стремится навязать человеческим сообществам такие биологические идеи, как «естественный отбор» и «борьба за существование». Депортации, концлагеря, газовые камеры и, наконец, геноцид – все суть следствия из этой идеологии убийства. Де Риб провозгласил, что признание организаций виновными принципиально важно для строительства послевоенного мира, потому что оно будет напоминать миру о существовании такой вещи, как «моральный закон»[1299].

Руденко снова выступал последним. В тот день он завершил дело организаций призывом к суровому приговору. Он тоже напомнил о главных преступлениях каждой организации, сделав упор на ее службе фашистскому заговору. Раскатистым голосом он обличал лжесвидетельства множества свидетелей защиты. Если их истории правдивы, кто же убил 12 миллионов мирных жителей? С особенным гневом он рассказал о том, как Манштейн, Браухич и Рунштедт явились в Нюрнберг распространять ложь. По его словам, обвинение, вне всякого сомнения, доказало, что немецкие военачальники виновны в подготовке и ведении агрессивной войны. Тут он пересказал главные моменты прежних показаний Паулюса и рассказ Шрайбера о роли Верховного командования в планировании биологической войны[1300].

Как и Максуэлл-Файф и де Риб, Руденко применил термин «геноцид», говоря о преступлениях СС. Но, следуя указаниям Москвы, он подчеркнул, что геноцид – преступление, специфически связанное с фашизмом. Немецкие фашисты, будучи «империалистами», стремились захватить другие страны и расширить охват «воинствующего немецкого капитализма», сказал Руденко суду. Они называли себя социалистами, чтобы скрыть свои подлинные намерения. Очевидно, он давал понять, что у нацистов больше общего с капиталистическими странами Запада, чем с Советским Союзом.

Вопрос невыплаченных репараций оставался для Москвы больным местом, и Руденко не упустил случая напомнить суду, что в одном только Советском Союзе нацисты причинили материальный ущерб на сумму около 680 миллиардов рублей (128 миллиардов долларов)[1301]. Он закончил свою речь хвалебной песнью в честь международного сотрудничества – ни словом не упомянув о том, как оно трещало по швам в тот момент[1302].

Через десять долгих и трудных месяцев обвинение завершило свою работу. Но перед тем как судьям уйти на совещание, нужно было присутствовать при еще одном процедурном моменте: обвиняемым разрешили сказать короткие последние слова. На другое утро, в последний день августа 1946 года, когда советские корреспонденты приехали во Дворец юстиции, зал суда был плотно набит напряженной публикой. Впервые за много недель никто не жаловался на скуку. Двадцать один подсудимый, все в свежевыглаженных костюмах, занимал свои обычные места на скамьях, когда МВТ открыл заседание. Полевой подумал, что, несмотря на свой элегантный вид, они выглядят «тихими, жалкими, подобострастными», особенно в сравнении с тем, какими «наглыми, самоуверенными, напыщенными, исступленными» они смотрелись на фотографиях в дни своей славы[1303]. Трибунал предоставил подсудимым последнее слово. Внимание всех было приковано к ним, когда они друг за другом поднимались с мест с бумагами в руках и обращались к суду.

Большинство подсудимых держались знакомых тем и повторяли аргументы, ранее высказанные ими в ходе процесса. Геринг, Гесс и Риббентроп воспользовались возможностью произнести короткие речи о суде победителей. Геринг пожаловался, что суд был несправедлив к подсудимым. Гесс полубессвязно говорил о британском империализме конца XIX века. Риббентроп обличал лицемерие союзных держав. Он сардонически заметил, что победители, несомненно, «имели другие взгляды на международное право» до войны, чем сейчас. Когда он приехал в Москву в 1939 году, Сталин не обсуждал возможность мирного разрешения «германо-польского конфликта в рамках пакта Бриана – Келлога», а заявил претензии на балтийские страны и половину Польши. Напомнив о речи Черчилля о «железном занавесе» в марте 1946 года, Риббентроп заявил, что перед США и Британией теперь стоят те же проблемы, что перед Германией в 1939 году, в связи с советскими территориальными аппетитами. Смогут ли они остановить советское вторжение «на Эльбе, на адриатическом побережье и на Дарданеллах?»[1304].

Остальные подсудимые высказались в основном менее драматично, но все так же предсказуемо. Фриче, Кальтенбруннер и Франк повторили свои прежние заявления, что Гитлер обвел их вокруг пальца. Папен и Нейрат повторили, что сотрудничали с гитлеровским правительством в надежде смягчить его политику. Редер, Зейс-Инкварт и Фрик провозгласили свою вечную преданность Германии и немецкому народу. Шахт в расчете на симпатию суда изобразил себя врагом нацистского режима, чье сопротивление Гитлеру «было известно и в Германии, и за границей». Дёниц, Йодль и Кейтель в своих последних словах попытались вступиться за армию. Дёниц вновь выразил убежденность в том, что немецкая подводная война была легитимной; Йодль опять заявил, что вермахт оправданно применял так называемые «жесткие меры» против партизан[1305].

Некоторые подсудимые ухватились за темы, которые обсуждались в зале суда в последние недели, и в своих заключительных речах выразили озабоченность будущим Германии. Франк призвал немецкий народ вернуться к Богу. Розенберг объявил себя невиновным, а затем одобрил будущее осуждение «преступления геноцида» международным соглашением в надежде на то, что «ни теперь, ни в будущем не будет позволено совершить геноцид в отношении немецкого народа». Шпеер подошел с другой стороны и в своем последнем слове предупредил об опасности, которую несет современное оружие всему человечеству[1306].

После речи последнего подсудимого Трибунал закрыл заседание. Вскоре должна была решиться судьба подсудимых и миллионов немцев, принадлежавших к обвиняемым организациям. Несколько вечеров до того обвинители занимались тем, что устраивали прощальные вечеринки и паковали вещи к отъезду[1307]. В воскресенье 1 сентября советские обвинители приняли гостей и в последний раз преломили хлеб со своими западными коллегами в Нюрнберге. Все обвинители и их сотрудники в равной степени устали, надеялись и нервничали. После месяцев интенсивной работы им нужно было теперь отойти и ждать, пока судьи рассмотрят документальные свидетельства и выслушанные показания и вынесут окончательный приговор. Какие вердикты вынесет Трибунал в отношении бывших нацистских руководителей и их организаций и как повлияют его решения на послевоенную Европу? Члены советской делегации тревожились еще об одном: как Сталин оценит их работу на Нюрнбергском процессе?

После того как в начале сентября Трибунал закрыл слушания, Дворец юстиции затих. Обвинители, их сотрудники и большинство журналистов уехали из Нюрнберга, а судьи перешли для последних прений из зала суда в маленький конференц-зал. Теперь для Ионы Никитченко и Александра Волчкова начался самый трудный этап процесса. Советские судьи имели указания из Москвы – обеспечить, чтобы все двадцать два подсудимых и все обвиняемые организации были признаны виновными. В то же время западные судьи сомневались в самой законности многих пунктов обвинения. Вердикты и наказания все еще были совершенно неясны. Нюрнберг затих, но советские информаторы и политические консультанты развили суматошную закулисную деятельность.

Четверо судей были образцом контраста. Анри Доннедье де Вабр был тихим человеком, способным бесконечно говорить о правовых тонкостях. Он решительно выступал за создание постоянного международного уголовного суда и хотел гарантировать, чтобы решения Трибунала во всех своих аспектах опирались на прочный правовой фундамент. Фрэнсис Биддл, последний генеральный прокурор при администрации Франклина Рузвельта, столь же подозрительно относился к советским представителям, сколь нетерпеливо к французам. Но он разделял глубокую озабоченность де Вабра тем, что Трибунал со всеми его достижениями могут в будущем списать со счетов как суд победителей. Джеффри Лоуренс, судья британского Верховного суда, все десять предыдущих месяцев служил голосом Трибунала; в качестве председателя суда он выносил постановления со своего кресла. Он неизменно поддерживал репутацию беспристрастного человека. Он настаивал на том, чтобы позволить высказаться каждому подсудимому, даже в течение дней или недель, и это служило неиссякаемым источником раздражения обвинителей. Никитченко, с его провинциальным происхождением, грубыми манерами и слабым знанием тонкостей международного права, казался белой вороной. Тот факт, что Сталин выбрал именно его на роль советского судьи в Нюрнберге, говорит о том, на какого рода процесс первоначально рассчитывала Москва. Почти все, что происходило в последние десять месяцев, противоречило этим расчетам.

Трибунал начал свои последние прения 2 сентября, но подготовка началась месяцами раньше. Весной 1946 года, пока выступала защита, судьи приступили к анализу доказательств и начали обсуждать вердикты[1308]. Никитченко и де Вабр первоначально предложили, чтобы каждый из четырех судей написал свою часть приговора, посвященную преступлениям против его страны. Биддл и Лоуренс рассчитывали повлиять в американских и британских интересах на составление всего документа и выступили против этой идеи с тем обоснованием, что судья-председатель (в данном случае Лоуренс) обычно сам пишет первую черновую версию. Никитченко и де Вабр неохотно согласились – после чего Лоуренс, который не любил никакую бумажную работу, втихую передоверил большую часть этой работы Биддлу и британскому судье-заместителю Норману Биркетту[1309].

В конце июня Трибунал провел свое первое официальное заседание для обсуждения приговора. Лоуренс раздал неполный черновик, который они с Биддлом и Биркеттом подготовили за прошедшие месяцы. Это был пространный документ – объемом с повесть – с подробным рассказом об истории нацистского режима и нападении Германии на Европу, о пути к Нюрнбергскому процессу и о составе обвинения против отдельных подсудимых и обвиняемых организаций. Очерчивались четыре раздела, о которых договорились в Лондоне год назад: участие в заговоре, преступления против мира, военные преступления и преступления против человечности. Никитченко бегло похвалил структуру документа, а затем начал критиковать: он слишком длинный и слишком часто проходится по касательной. Лучше будет идти к цели напрямую. Затем де Вабр удивил коллег, предложив, чтобы Раздел I о заговоре полностью выбросили из приговора. Мало того что это обвинение задним числом (ex post facto); по его мнению, оно и не требуется, потому что обвинители доказали вне всяких сомнений, что подсудимые совершали «настоящие преступления»[1310]. Ему казалась крайне невероятной идея, будто НСДАП с самого основания была заговором для захвата власти над миром. Встревоженный рапорт Никитченко об этом совещании быстро достиг комиссии Политбюро по Нюрнбергскому процессу и московского Института права – вотчины Трайнина[1311].

Ил. 45. Судьи и их заместители. 1945–1946 годы. Слева направо: советский заместитель судьи Александр Волчков, советский судья Иона Никитченко, британский заместитель судьи Норман Биркетт, британский судья и председатель Трибунала Джеффри Лоуренс, американский судья Фрэнсис Биддл, американский заместитель судьи Джон Паркер, французский судья Анри Доннедье де Вабр, французский заместитель судьи Робер Фалько. Источник: Американский мемориальный музей Холокоста. Предоставлено Тейдом Вольфом. Фотограф: Чарльз Александр

Остаток лета советские судьи с переменным успехом пытались повлиять на все еще незрелый приговор. На закрытом совещании Трибунала от 11 июля Никитченко предложил, чтобы в приговоре была освещена роль немецких промышленников и дипломатов в подготовке Германии к войне. Это не нашло отклика[1312]. Через неделю он порекомендовал, чтобы в приговоре было уделено больше места вторжению Германии в Советский Союз, – как он объяснил, не по соображениям лояльности к своей стране, а потому, что это был «один из самых очевидных случаев агрессии». Никитченко, следуя указанию из Москвы подчеркивать страдания всего советского народа, также порекомендовал ясно прописать в приговоре, что нацисты преследовали не только евреев, но и другие группы. Западные судьи приняли последнее предложение[1313]. На совещании 8 августа Никитченко потребовал вычеркнуть ссылку на секретные протоколы к Пакту о ненападении, а также строку (с цитатой из одной речи Гитлера), подразумевавшую, что эти советско-германские документы гарантировали изоляцию и разгром Польши[1314]. Западные судьи остались глухи[1315].

Кроме того, Никитченко и Волчков при поддержке Трайнина и остальных членов комиссии Вышинского встали на защиту Раздела I от де Вабра, добиваясь, чтобы этот раздел остался в приговоре. Советские делегаты не простили Джексона за то, что при помощи пункта обвинения в заговоре тот забрал себе львиную долю уголовного дела. Но все же они пришли к пониманию, что этот пункт важен в плане гарантии обвинительных вердиктов. Никитченко разъяснил советскую позицию в меморандуме Трибуналу, датированном 17 июля. Он признал в этом меморандуме, что Нюрнбергский устав – «первый и пока единственный акт международного права», включающий пункт обвинения в заговоре. Но нацистский тайный план был столь всеобъемлющим, что этот пункт точно соответствовал преступлению. Центральный раздел меморандума прямо опирался на описание «соучастия» в трайнинской «Уголовной ответственности гитлеровцев» (вероятно, сам Трайнин его и написал). В меморандуме подчеркивалось: возможно, некоторые заговорщики не знали о преступлениях своих соотечественников, но это не умаляет их собственной ответственности, потому что все они преследовали общую цель. Также в меморандуме оспаривалось представление о том, что абсолютная власть фюрера несовместима с идеей заговора: ведь во всех бандах заговорщиков есть «главари», руководящие ими[1316]. Через несколько недель Никитченко также распространил среди коллег второй меморандум, посвященный затянувшимся спорам о том, считать ли войну преступлением. На этот раз он преуменьшил новаторство Устава МВТ, напомнив остальным судьям, что он основан на прежних международных соглашениях, таких как пакт Бриана – Келлога, осудивших войну как инструмент внешней политики[1317].

Спор о пункте обвинения в заговоре тянулся все лето. На нескольких совещаниях в середине августа де Вабр повторил, что хочет избавиться от Раздела I. Никитченко твердо стоял на своем – и Лоуренс с Биркеттом его поддержали. Лоуренс объявил: неважно, что в заговоре обвиняют задним числом; оккупационные власти могут писать устав «как им угодно»[1318]. Биддл счел этот аргумент абсолютно неуместным и поддержал де Вабра. Никитченко раздраженно напомнил коллегам, что они должны быть «практиками», а не «дискуссионным клубом». Неужели им и вправду так неприятен приговор ex post facto, если он служит благой цели? Он предупредил: будет гораздо хуже, если подсудимые выйдут на свободу (и это прозвучало как слова обвинителя, а не судьи). Например, Ханс Фриче может быть осужден только по пункту о заговоре. Произносить речи по радио – само по себе не преступление. Биркетт согласился с Никитченко и напомнил коллегам, что назначение Раздела I – показать, что «война выросла из общего плана», а не «свалилась с неба», и предупредил: если убрать Раздел I, процесс потеряет «всю свою ценность»[1319].

К концу августа британские, американские и французские судьи пришли к компромиссу по Разделу I. Лоуренс и Биддл предложили ограничить в приговоре обвинения в заговоре так, чтобы они покрывали только «преступления против мира», и тем самым по сути переопределить его как заговор исключительно с целью ведения агрессивной войны; они считали, что документы убедительно доказывают только это. Затем они предложили отсчитывать заговор от какого-нибудь момента после консолидации власти Гитлером, вероятно с середины по конец 1930-х годов, и тем самым отвергли утверждение обвинителей, будто заговор берет начало с первых дней существования НСДАП. Де Вабр согласился, и Лоуренс поручил Биддлу переписать эту часть приговора[1320]. Такой поворот событий не сулил ничего хорошего Никитченко и вообще советской стороне. Пункт обвинения в заговоре уже не казался таким прочным, чтобы привести к осуждению всех обвиняемых.

К концу слушаний советская сторона потерпела поражение и на другом фронте. Защита выставила слишком много доказательств, ставящих под сомнение советскую версию о виновности немцев в катынских убийствах, и западные судьи по сути убрали советские обвинения. Из приговора убрали всякие упоминания о массовом убийстве в Катыни. Немцы не были признаны виновными[1321].

В понедельник 2 сентября, когда суд удалился на перерыв, Трибунал переключил все свое внимание на приговор и вердикты. Первую неделю судьи провели в запертом на замок конференц-зале, изучая дела подсудимых и проводя неформальные опросы об их виновности[1322]. Им помогали два переводчика, в их числе Олег Трояновский – выпускник Суортморского колледжа, сопровождавший Никитченко прошлым летом на Лондонской конференции.

Судьи прошлись по списку обвиняемых в порядке их рассадки на скамье подсудимых, ряд за рядом, откладывая на потом дискуссии о более сложных или спорных случаях (например, об Эрихе Редере и Рудольфе Гессе). На первом этапе мнениями делились все четверо судей и четверо заместителей, но в окончательном голосовании должны были участвовать только четверо главных судей. Никитченко предсказуемо потребовал признать виновными и приговорить к смерти всех до одного подсудимых; западные судьи были умереннее. В начале недели Биддл раздал для изучения свою новую редакцию Раздела I. Как и ожидалось, теперь заговор связывали только с планированием нацистского завоевания Европы; в качестве даты начала заговора предлагалось 5 ноября 1937 года – день конференции Хоссбаха, на которой Гитлер раскрыл генералам свои планы войны[1323].

Судьи также разошлись во мнениях относительно дела организаций. Биддлу по-прежнему крайне не нравилась идея коллективной вины; его тревожило, что миллионы немцев могут подпасть под огульные уголовные обвинения. Потенциальные последствия были серьезны: если бы Союзный контрольный совет (четырехстороннее оккупационное правительство) добился своего, то одно лишь членство в организации, которую Трибунал признал бы преступной, было бы наказуемо и влекло бы что угодно – от потери гражданских прав до смертной казни. Никитченко, повторяя прежние аргументы обвинителей, отверг как необоснованные все опасения по поводу приговоров невиновным. Но Биддл и американский судья-заместитель Джон Паркер посоветовали строго ограничить возможность признания вины – например, потребовать очевидных доказательств того, что большинство членов организации добровольно участвовали в ее преступной деятельности[1324].

Пока судьи занимались этими обсуждениями, во Дворце юстиции было удивительно тихо. Американские власти отсоединили телефонные линии, чтобы обеспечить судьям изоляцию. Были приняты и другие меры безопасности: содержимое мусорных корзин для бумаг каждый вечер сжигали[1325]. Но все это не мешало Никитченко держать советских руководителей в курсе конфиденциальных обсуждений вердиктов в Трибунале и тайком переправлять в Москву параграфы из черновых редакций приговора.

4 сентября судьи обсудили переписанный Биддлом Раздел I, где теперь говорилось о существовании «многих отдельных планов» конкретных военных действий. Никитченко резко раскритиковал его, настаивая, чтобы в приговоре подчеркивалось наличие у заговорщиков всеобъемлющего плана захвата мира. Озабоченный тем, что западные судьи теряют внимание к главному, Никитченко потребовал включить в приговор некоторые из самых отвратительных подробностей нацистских преступлений, что раньше описывали перед Трибуналом: например, переработку трупов в мыло. Он также заявил, что при всех упоминаниях партизанской войны на оккупированной части Советского Союза следует подчеркивать крайнюю жестокость ответных мер немцев[1326]. 7 сентября судьи вновь изучили те разделы приговора, где говорилось о начале войны. Удрученный Никитченко вновь возразил против строки о секретных протоколах и другой строки, в которой советско-германский Пакт о ненападении связывался с завоеванием Польши. На этот раз западные судьи уступили, и обе строки были вычеркнуты[1327].

Ил. 46. Михаил Черемных. Фашистские бандиты в своем кругу. Пропагандистский плакат ТАСС. 1945–1946 годы. Сталин хотел обвинительных вердиктов для всех подсудимых и всех обвиняемых организаций. Источник: Библиотека Конгресса

6 и 7 сентября судьи также подвели итог дискуссиям об индивидуальных вердиктах. Они быстро пришли к консенсусу, что Герман Геринг, Иоахим фон Риббентроп, Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Альфред Розенберг, Вильгельм Фрик, Фриц Заукель и Артур Зейсс-Инкварт должны быть повешены. Затем, к ужасу Никитченко, западные судьи предложили смягчить участь некоторым другим подсудимым. Лоуренс и Биркетт потребовали оправдать банкира Яльмара Шахта на основании обоснованного сомнения. Де Вабр ответил, что не хочет никого оправдывать, но приговор Шахту должен быть мягким. Никитченко безуспешно настаивал, чтобы Шахта осудили по Разделам I и II, потому что он «явно готовил Германию к войне». Затем Лоуренс и Биддл высказали сомнение, стоит ли осуждать Франца фон Папена, которого сняли с должности немецкого посла в Австрии до аншлюса. Де Вабр заявил, что Папен «чем-то похож на Шахта», но его вина больше, потому что он сохранял лояльность Гитлеру[1328].

На второй неделе прений Никитченко предпринял отчаянную попытку предотвратить эти оправдания. Он выдвинул такой аргумент: согласно Уставу МВТ все решения о виновности или невиновности должны приниматься большинством трех голосов против одного. Другие судьи возразили против его интерпретации. Устав требовал трех голосов против одного лишь для решения об осуждении. Равное количество голосов должно привести к оправданию. В тот день у Никитченко появился еще один повод для озабоченности: де Вабр призвал назначить легкое наказание Карлу Дёницу, а Биддл предложил его оправдать. Биддл заявил, что будет просто смешно наказывать Дёница за потопление кораблей без предупреждения, учитывая, что подводные лодки не могут воевать по-другому; он напомнил всем, что американский адмирал Честер Нимиц действовал аналогично. Никитченко возразил, что отпустить Дёница – «значит признать, что его подводная война была законна и правомерна». Лоуренс поддержал Никитченко и тоже потребовал осуждения, назвав действия Дёница «чисто национал-социалистическими – жестокими и бесчеловечными», и предположил, что Нимиц усвоил «подобные методы» лишь вслед за немцами. По сути, он предложил защиту по принципу tu quoque («ты тоже») американскому адмиралу, которого, естественно, не судили[1329].

На другой день произошла столь же острая дискуссия о Фриче. Де Вабр назвал Фриче «наименее виновным» из подсудимых, и Биддл согласился, что это «маленький человек», на которого «Гитлер не потратил бы и пяти минут». Паркер, американский судья-заместитель, добавил, что, по его мнению, Фриче обвинили только потому, что Геббельс был мертв, то есть сделали из него «заместительную жертву». Никитченко и Лоуренс опять выступили за осуждение, а Волчков подхватил, заявив, что идеи Фриче о немецком расовом превосходстве привели к уничтожению более 10 миллионов человек[1330].

Споры о вердиктах перешли в споры о наказаниях. Самая острая дискуссия разразилась из-за наказания Гессу. Биддл и де Вабр не согласились с утверждением Никитченко, что подпись Гесса на Нюрнбергских законах 1935 года сделала его ответственным за гибель миллионов евреев. Они также поставили под вопрос давние советские заявления, что Гесс полетел в Шотландию в мае 1941 года в первую очередь для того, чтобы переиграть Советский Союз. На заседании 10 сентября де Вабр проголосовал за двадцатилетнее тюремное заключение, Биддл и Лоуренс за пожизненное заключение, а Никитченко за смертную казнь. Опасаясь, что Биддл и Лоуренс присоединятся к де Вабру, Никитченко неохотно согласился на пожизненное заключение[1331]. Судьи также резко разделились по поводу Альберта Шпеера, архитектора, ставшего министром вооружений. Де Вабр и Лоуренс заявили, что запоздалые попытки выступить против Гитлера смягчают шпееровскую вину, и предложили пятнадцать лет тюремного заключения. Никитченко и Биддл потребовали смертной казни, но затем Биддл (который позже назвал Шпеера «самым человечным и порядочным из подсудимых») сменил сторону и согласился на пятнадцать лет. Наказание вождю гитлерюгенда Бальдуру фон Шираху тоже вызвало разногласия. Никитченко снова заявил, что тот достоин лишь смертной казни, но де Вабр и Биддл сочли, что это слишком жестоко. Судьи сошлись на двадцати годах[1332].

В середине сентября пропасть между Никитченко и западными судьями стала еще шире: Биддл и Лоуренс потребовали оправдать Папена. Де Вабр в ответ предложил оправдать также Фриче и Шахта. Он заявил, что эти трое подсудимых ответственны примерно в равной степени. Никитченко, уловив, куда дует ветер, отозвал свое требование повесить Папена и объявил, что согласен на десятилетнее заключение. Но было слишком поздно. Биддл, раньше поддерживавший осуждение Шахта, совершил еще один поворот и объявил, что этот «старик» виновен в основном в «безрассудстве» и осудить его будет слишком жестоко. Никитченко, опять проиграв голосование, пригрозил, что не согласится с приговором. Биддл стал уговаривать его передумать, настаивая, что судьи не должны выносить на публику то, что он назвал «откровенными приватными обсуждениями»[1333].

Прения оборачивались не в пользу Никитченко. И, с его точки зрения, дело организаций тоже выбивалось из нужной колеи. Чтобы сузить охват виновности, Паркер предложил считать членство в обвиняемой организации «преступным» только после начала войны – подобное же (но не идентичное) ограничение Трибунал применил к обвинению в заговоре. Другие западные судьи поддержали эту идею. Но еще более серьезной угрозой было мнение, что обвинителям не удалось полностью доказать виновность некоторых обвиняемых групп. И Биддл, и де Вабр, и Лоуренс сомневались в утверждении обвинителей, будто бы Генеральный штаб и Верховное командование составляли отдельную организацию и оказывали значимое влияние на нацистскую политику. Они также заявили, что Имперский кабинет не настолько велик, чтобы объявлять его огульно преступным. Наконец, они указали, что СА потеряла свое влияние после 1934 года[1334].

К 17 сентября судьи поняли, что им нужно больше времени, чтобы закончить прения. Трибунал объявил, что соберется во Дворце юстиции не 23 сентября, как планировалось, а неделей позже[1335]. Судьи приблизились к окончательной формулировке своих решений, но многое все еще требовалось обсудить. Никитченко уже мог сказать, что потерял всякую возможность обеспечить обвинительные вердикты для всех подсудимых.

Работа над приговором двигалась медленнее, чем хотелось бы судьям, но быстрее, чем ожидали советские руководители. Пока судьи договаривались о вердиктах и наказаниях, советские руководители и юристы-международники в Москве изучали значительно устаревший, двухнедельной давности, черновик приговора. Разумеется, они вообще не должны были видеть промежуточных черновиков.

До советских сотрудников в Москве не сразу дошло, насколько серьезно и окончательно то, что происходит в Нюрнберге. Помощники обвинителя Лев Шейнин и Дмитрий Карев только 14 сентября послали Горшенину свои комментарии к черновику того раздела приговора, где говорилось о «преступлениях против мира». Они посоветовали вычеркнуть абзац с утверждением, будто немцы и австрийцы «имели много общего» и будто аншлюс «был достигнут бескровно», на том основании, что эти подробности не имели отношения к делу. Они также призвали удалить ссылку на секретные протоколы к Пакту о ненападении и строку, где говорилось, что он способствовал дипломатической изоляции Польши. (Никитченко предвидел протесты в связи с Пактом о ненападении и уже уговорил других судей согласиться на эти поправки.)

В то же время Григорий Сафонов, помощника Горшенина в комиссии Вышинского, высказал озабоченность в связи с разделом приговора о «преступлениях против человечности» (Раздел IV). Он заявил, что советские судьи не должны допустить, чтобы из приговора исключили довоенные гонения на евреев в Германии[1336]. В реальности это было бы очень сложно сделать. Трибунал недавно переформулировал обвинение в заговоре (Раздел I), а терминология Устава МВТ ограничивала «преступления против человечности» лишь теми преступлениями, которые совершались «во исполнение или в связи с» другими преступлениями под юрисдикцией Трибунала. Все это создавало труднопреодолимый барьер. Трибуналу пришлось бы доказать, что довоенные акты насилия против евреев Германии напрямую связаны с заговором для завоевания Европы, сложившимся на конференции Хоссбаха.

17 сентября, в тот самый день, когда Трибунал объявил об отсрочке, Горшенин попросил Сталина просмотреть и заверить инструкции относительно вердиктов и наказаний, составленные комиссией Вышинского для Никитченко (и уже утвержденные Молотовым). Горшенин сообщил Сталину, что время не терпит, потому что скоро Трибунал примет окончательные решения. Советских руководителей не волновало, что Никитченко должен был советоваться с другими судьями в полной изоляции. Они не доверяли Никитченко и не хотели, чтобы он действовал по своему усмотрению. Более, чем когда-либо, им хотелось дистанционно режиссировать Трибуналом в меру своих возможностей. Сталин утвердил инструкции, и 19 сентября их послали Никитченко шифрованной телеграммой[1337].

Наверняка Никитченко тяжело вздыхал, когда читал эти боевые приказы. Комиссия Вышинского согласилась только с ожидаемыми вердиктами для Геринга, Риббентропа, Кейтеля, Розенберга, Фрика, Йодля и Бормана, которых должны были объявить виновными по всем четырем разделам и повесить. (Отсутствующий Борман был в действительности уже мертв.) Комиссия настаивала, чтобы Гессу, Шпееру и Франку вынесли такой же вердикт и смертный приговор, и давала Никитченко советы, как ему привлечь других судей на свою сторону. Например, он должен был напомнить им, что врачи сочли Гесса психически здоровым, и подчеркнуть роль Гесса как заместителя Гитлера в планировании неспровоцированных военных нападений, в том числе операции «Барбаросса». Никитченко должен был добиться осуждения Франка по Разделам I и II (вдобавок к Разделам III и IV, по которым четверо судей уже договорились), подчеркнув роль Франка в выработке политики «фашистского империализма» в Восточной Европе[1338].

Больше всего Москву тревожило, что кого-нибудь могут оправдать, и здесь комиссия Вышинского советовала Никитченко применять смесь убеждения, блефа и уступок. Он должен убедить других судей, что Фриче заслуживает смертной казни, напомнив им, что этот подсудимый был «правой рукой» Геббельса, разжигал «империалистические аппетиты» Германии и призывал к совершению зверств на оккупированных территориях. Но если другие судьи откажутся уступить, Никитченко можно будет согласиться на пожизненное заключение. Он должен требовать смертной казни для Папена на том основании, что бывший канцлер Германии помог Гитлеру захватить власть. Самые твердые инструкции были выданы Никитченко касательно Шахта: требовать смерти и не отступать, напоминая другим судьям, что Шахт финансировал приход Гитлера к власти и немецкие вторжения во многие страны[1339].

Инструкции о Юлиусе Штрайхере и Константине фон Нейрате были сложны, потому что Москва намеревалась использовать этих подсудимых как разменные монеты. Что касается Штрайхера, Никитченко может согласиться признать его виновным только по Разделу IV, если будет гарантирована смертная казнь. Но ему следует сделать «подарок» из этого согласия, изобразив его как уступку, в ответ на которую западные судьи должны будут уступить в отношении других подсудимых – например, Шахта. Для Нейрата Никитченко тоже должен требовать смертной казни, но может при необходимости согласиться на пятнадцать лет тюрьмы. Никитченко должен был изобразить и это как жест доброй воли, «с намеком» (как это назвали в инструкции), что он ожидает от западных судей ответного компромисса[1340].

Никитченко должен был по-прежнему требовать смертных приговоров для оставшихся подсудимых, даже если бы их признали виновными только по одному или двум разделам. В инструкциях был особый совет и на этот случай. Он должен «склонить Биддла» на сторону смертного приговора Вальтеру Функу, бывшему министру экономики, напомнив Биддлу, что Функ превратил грабеж в официальную политику. Никитченко должен гарантировать, чтобы Трибунал не пытался смягчить приговор Дёницу на том основании, что в мае 1945 года он отдал приказ о прекращении огня: ведь тогда Германия «уже была разгромлена». Переходя к делу организаций, комиссия приказывала Никитченко требовать признания виновными Имперский кабинет, Генеральный штаб и Верховное командование, которые западные судьи предлагали освободить от уголовной ответственности. (Комиссия не прокомментировала ожидаемый вердикт в отношении СА[1341].)

В завершающей части инструкций комиссия Вышинского предложила план действий. Никитченко должен сделать все возможное, чтобы другие судьи приняли позицию Москвы. Он должен апеллировать в первую очередь к Лоуренсу как судье-председателю и дать ему понять, что мир не примет «мягкосердечия судей к подсудимым» после того, как суду столь всесторонне доказали их преступления. Если окажется невозможным достичь приемлемого соглашения с западными судьями относительно вердиктов и наказаний, Никитченко должен угрожать отказом подписать приговор. Если и это не приведет к желаемому результату, Никитченко должен будет подать свое особое мнение в письменной форме и потребовать, чтобы Лоуренс огласил его в суде публично. В завершение комиссия напомнила Никитченко, что эти инструкции – только общие указания, и оставила на усмотрение его и Волчкова то, какие неопровержимые аргументы с опорой на доказательные материалы следует выдвинуть против оправданий и легких наказаний[1342].

Но время почти истекло, и момент для выдвижения неопровержимых аргументов был упущен. К 20 сентября, когда Никитченко получил эти инструкции, вердикты и приговор уже почти приняли окончательную форму. 21 сентября Сафонов предложил Молотову, чтобы Трайнин, который остался в Нюрнберге после заслушивания дела организаций для тайной помощи советским судьям, полетел в Париж к Вышинскому и лично сообщил «об обстановке, сложившейся в Трибунале». Молотов приказал ехать самому Сафонову. Тот сообщил плохие новости: аргументы Никитченко против оправданий и легких наказаний судьи из западных стран-союзников пропускают мимо ушей[1343].

В следующие дни Трибунал принял окончательную версию приговора, не сделав Никитченко ни одной уступки по вердиктам и наказаниям. Напротив, западные судьи добавили еще больше ограничений и исключений к приговорам в адрес организаций. Все четверо судей согласились, что СС, Руководящий состав НСДАП, гестапо и СД (которых снова стали считать одной организацией) преступны, но Лоуренс, Биддл и де Вабр проголосовали за исключение разных подгрупп, например партийных руководителей низшего звена[1344]. Трое западных судей также призвали к «однородности наказаний» для членов этих преступных организаций во всех четырех зонах оккупации Германии. Никитченко возразил, что Трибунал не имеет права делать такие исключения и распоряжения; вопросы такого рода полагалось оставить на усмотрение национальных судов. Его протесты пропали втуне. Другие судьи регулярно голосовали три против одного или три против нуля, потому что Никитченко отказывался голосовать по вопросам, лежавшим, по его мнению, вне юрисдикции Трибунала[1345].

Эти финальные прения о приговоре велись на фоне нараставшей как никогда прежде пропагандистской войны между СССР и США[1346]. Но когда 30 сентября Трибунал вновь открыл слушания, международная пресса ждала от него единодушия. Тем утром лондонская «Таймс», прославляя ожидаемый единодушный приговор, объявила его ни больше ни меньше как «выдающимся примером международной солидарности». Она ошибалась. Накануне вечером Никитченко сообщил Биддлу, что выскажет особое мнение: против трех оправданий, против мягкого приговора Гессу и против отказа Трибунала объявить Имперский кабинет, Генеральный штаб и Верховное командование преступными организациями[1347]. Эри Нив позже рассуждал, что советский судья, должно быть, «с чувством неловкости» выполнял приказ Москвы[1348]. Это маловероятно. Никитченко с самого начала понимал, зачем его послали в Нюрнберг. Он публично заявлял о виновности подсудимых еще до того, как начался процесс.

На рассвете 30 сентября вокруг Дворца юстиции закипела бурная деятельность. Был ясный солнечный день, и взошедшее солнце озарило тысячу американских солдат, выстроенных вокруг здания, на его крыше и на крыше соседней тюрьмы[1349]. Юристы и корреспонденты, которые съезжались в суд тем утром, встречали толпы людей и усиленные меры безопасности. «Все средства контроля усилены! – писал Полторак. – Постовые тщательно просматривают содержимое портфелей, внимательно изучают пропуска, сличают их с паспортами». Войдя в зал суда, Полторак узнал людей, которых не видел в Нюрнберге с начала процесса в ноябре прошлого года: «В зале опять вавилонское столпотворение»[1350]. Борис Полевой в толпе журналистов искал, где бы присесть. «В ложе прессы… не только яблоку, но и семени яблочному упасть некуда», – писал он позже. Зал суда был так набит, что опоздавшим приходилось взбираться на галерею для посетителей[1351].

Обвинители вновь собрались за своими старыми столами в зале суда. Джексон вернулся в Нюрнберг и приехал во Дворец юстиции вместе с Доддом, Тейлором, Кемпнером и другими своими сотрудниками[1352]. Руденко, Покровский и остальные советские делегаты также присутствовали в полном составе. Британских и французских обвинителей тоже было достаточно. По ходу процесса между обвинителями и судьями иногда возникало сильное напряжение, и уже давно ходили слухи о возможных оправдательных вердиктах; обвинители и их сотрудники ждали в тревоге, не зная, что им предстоит[1353]. Благодаря секретным действиям Никитченко некоторые советские обвинители уже видели ранний черновик приговора, но без финальных вердиктов и наказаний.

Четыре судьи и их заместители сидели взаперти в боковой комнате Дворца юстиции. Они приехали рано утром в черных бронированных седанах, каждый в сопровождении армейских джипов с сиренами. Судьи ждали назначенного часа. Их работа была почти закончена. Судьи из западных стран-союзников надели свои мантии. Никитченко и Волчков одернули свежевыглаженные мундиры[1354]. Наконец-то настал день приговора. Советские судьи устали и нервничали. Никитченко тайно сообщался с Москвой по поводу своего особого мнения – и Москва до сих пор не утвердила окончательно формулировок этого документа[1355].

К 9:30 утра адвокаты заняли свои места в зале суда. Вскоре одного за другим ввели подсудимых; толпа молча смотрела, как они рассаживаются на скамьях. Неожиданно пристав выкрикнул: «Встать, суд идет!» Широким шагом вошли восемь судей, и все встали. Лоуренс нес толстую папку, которая приковала всеобщее внимание. Очевидно, в ней лежал приговор[1356]. Судьи заняли места, толпа уселась, и заседание началось.

Четверо судей и их заместители начали по очереди зачитывать приговор. Начал Лоуренс. Он прочитал об истоках Устава Нюрнбергского трибунала и о главных пунктах обвинения против двадцати двух подсудимых. Затем он пересказал историю нацизма от основания НСДАП до возвышения Гитлера. Потом Биркетт зачитал длинный раздел о консолидации власти Гитлером. Он поведал, как НСДАП избавилась от всей политической оппозиции, как преследовала церкви, профсоюзы и евреев. Он также прочитал, как нацистское правительство и армия стремились перевооружиться. Затем он обратился к обвинениям в преступлениях против мира. Он объяснил, что Разделы I и II оба касаются ведения агрессивной войны, которую Трибунал признал «величайшим международным преступлением». Биркетт объявил, что агрессия была «основной частью нацистской внешней политики», нацеленной на создание «Великой Германии», и кратко пересказал свидетельства о тайных совещаниях, на которых Гитлер раскрыл свои планы войны против Европы[1357].

Затем выступили двое французских судей. Де Вабр подробно описал первые преступления Германии против мира, начиная с аншлюса. Он прочитал: «несущественно», имеются ли общие черты у немцев и австрийцев и была ли совершена аннексия «бескровно»: свидетельства показали, что применялись «методы агрессора». (Эта формулировка полностью удовлетворяла советским требованиям.) Затем он описал немецкое вторжение в Чехословакию и Польшу. По его словам, факты ясно показывали, что в сентябре 1939 года Гитлер напал на Польшу с целью увеличения «жизненного пространства» Германии и обеспечения продовольственными и другими ресурсами. В этом разделе тщательно избегалась тема советско-германского сотрудничества и лишь отмечалось, что Гитлер послал Риббентропа в Москву «обговорить пакт о ненападении»[1358].

Затем французский судья-заместитель Робер Фалько описал немецкое вторжение в Данию и Норвегию. Фалько заявил: нет доказательств утверждению защиты, будто Германия вторглась в Норвегию, Нидерланды, Бельгию и Люксембург для того, чтобы предупредить вторжения союзников. Зачитав разделы приговора о Греции и Югославии, он перешел к предательству Гитлером Сталина. Хотя СССР соблюдал условия Пакта о ненападении, нацисты летом 1940 года все же начали готовить нападение на Советский Союз. Он продолжал: все их планы массовых депортаций, убийств местных руководителей и экономической эксплуатации завоеванной территории были частью тщательно составленного заговора. Он окончил рассказом о том, как Германия объявила войну Соединенным Штатам[1359].

Все еще оставалось рассказать о многом, и, когда суд вернулся на заседание с обеденного перерыва, Биддл подробно изложил, как Германия нарушала международные договоры. Он прочел: невозможно поверить, будто подсудимые не знали, что они нарушают международное право, когда «вынашивали свои планы вторжений и агрессии». Биддлу выпало проработать для Трибунала новую формулировку обвинения в заговоре – и по залу суда прошло волнение, когда он раскрыл пункт расхождения между судьями и обвинителями. Трибунал отверг утверждение обвинителей, будто заговор начался с создания НСДАП, а датировал его начало 5 ноября 1937 года, когда гитлеровские планы вторжений в соседние страны «сложились вне всякого сомнения». Судьи также решили, что обвинение в заговоре не охватывает военных преступлений и преступлений против человечности[1360].

Зал притих, когда Джон Паркер стал зачитывать приговор по Разделам III и IV. Он начал: нацисты совершали военные преступления в беспрецедентном масштабе. Многие эти преступления были спланированы задолго до начала военных действий. Перейдя к преступлениям против человечности, он сослался на тот выявленный Трибуналом факт, что немецкие оккупанты установили во всей Европе режим систематического насилия и террора. Он прочел: в оккупированных частях Советского Союза и Польши притеснения и убийства мирных жителей «достигли высшей точки». Айнзацгруппы уничтожали евреев, коммунистов и другие группы, чтобы расчистить путь для колонизации этих территорий немцами[1361].

В середине дня выступил Никитченко и поведал, как советских граждан заставляли поддерживать немецкую военную промышленность, принуждая к рабскому труду на оборонительных работах. Затем он перешел к преступлениям против евреев и объявил, что, как установил Трибунал, подсудимые действовали «с последовательной и систематической бесчеловечностью», а методы уничтожения евреев были многообразны: иногда евреев убивали в концлагерях, иногда их истреблением занимались айнзацгруппы. В целом политика нацистов привела к убийству 6 миллионов евреев. Затем Никитченко вынужден был пойти против инструкций Москвы и объяснить, почему зверства, совершенные до 1939 года в отношении евреев, не могут считаться преступлениями против человечности с точки зрения целей приговора. Он зачитал: как бы «отвратительны и ужасны» ни были эти ранние преступления, обвинение не доказало, что они совершались «во исполнение или в связи с агрессивной войной»[1362].

К концу дня публика стала терять терпение[1363]. Около 4 часов дня судьи наконец перешли к первой части вердикта: к установлению вины организаций. Теперь пришла очередь Волчкова взять микрофон. Не выдавая своих эмоций, он подробно изложил введенные Трибуналом (тоже вопреки желаниям советских судей) правила, которые ограничивали круг виновных. Затем он огласил решения Трибунала. Руководящий состав НСДАП, СС, гестапо и СД были признаны «преступными». Но им вменили в вину только преступления, совершенные после начала войны. Лица, вышедшие из этих организаций до 1 сентября 1939 года (дня вторжения Германии в Польшу), таким образом, освобождались от ответственности. Трибунал также исключил некоторых технических работников и подразделения, в том числе Тайную военно-полевую полицию гестапо и партийных руководителей низшего звена (блокляйтеров и целленляйтеров)[1364].

Волчкову пришлось огласить и решение Трибунала признать «невиновными» СА, Имперский кабинет, Генеральный штаб и Верховное командование. Это могло показаться жестокой шуткой над советскими судьями, учитывая, что Сталин требовал обвинительных вердиктов. Волчков зачитал: СА сыграла решающую роль в установлении «нацистского царства террора в Германии» и участвовала в «насилии против евреев». Но обвинение не доказало, что эта деятельность была связана с планированием или ведением войны. Имперский кабинет прекратил какое-либо осмысленное существование еще до войны и был достаточно мал, так что его членов можно судить индивидуально. Волчков также сослался на решение Трибунала (против которого горячо спорили советские судьи), что Генеральный штаб и Верховное командование не были «организацией» согласно определению Устава МВТ. Он объяснил: это не значит, что офицеры вермахта не виновны в преступлениях против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности, потому что многие из них участвовали или молчаливо соглашались с этими преступлениями[1365]. Но на армию не возлагается коллективная вина.

Самая ожидаемая часть приговора – вердикты против подсудимых – была отложена до утра. Когда суд сделал вечерний перерыв в заседаниях, Полевой и некоторые другие советские корреспонденты отправились в местный бар, где компания западных журналистов делала ставки на судьбу подсудимых: «Повешение? Расстрел? Пожизненное заключение? Оправдание?» Полевой позже вспоминал, как бармен записывает ставки, будто на бегах[1366].

Советская делегация не отдыхала. Поздно ночью члены комиссии Вышинского составили окончательную редакцию особого мнения Никитченко. В 2:10 ночи по московскому времени один советский дипломат (Энвер Мамедов) послал секретное сообщение заместителю министра иностранных дел Владимиру Деканозову: министр юстиции Николай Рычков и председатель Верховного суда СССР Иван Голяков утвердили особое мнение, и ожидалось, что глава Смерша Виктор Абакумов тоже даст положительную резолюцию. Деканозов передал эту новость Вышинскому в Париж по телефону. Вышинский добавил собственную одобрительную резолюцию, и документ немедленно переслали в Нюрнберг[1367].

Утром 1 октября Дворец юстиции снова был набит битком. В самый последний раз подсудимые заняли свои места на скамье, ожидая решения своей судьбы. Геринг озирался в темных очках с тенью ухмылки на губах; Гесс копался в стопке бумаг; Кейтель сидел с прямой спиной в своей военной форме, глядя прямо перед собой[1368]. Когда суд открыл заседание, Лоуренс объявил, что Трибунал начнет с оглашения вердиктов, а затем перейдет к наказаниям.

Лоуренс зачитал вердикты против первых нескольких подсудимых. Он начал с Геринга и кратко изложил доказательства его преступлений. Вина Геринга «не имеет себе равных по своей чудовищности», и ему нельзя найти никаких смягчающих обстоятельств. Он виновен по всем четырем разделам. Следующим шел Гесс, и вердикт был неоднозначен. Обвинение доказало, что он, возможно, знал о военных преступлениях на востоке, а его подчиненные по НСДАП распространяли приказы, ведшие к совершению этих преступлений. Но Трибунал нашел эти доказательства недостаточными для установления вины. В то же время доказательства его участия в гитлеровском планировании войны неопровержимы; он виновен по Разделам I и II. Лоуренс перешел к Риббентропу. Суд решил, что тот «беззаветно» участвовал в преступлениях нацистов. Риббентроп виновен по всем четырем разделам[1369]. Такой же вердикт был вынесен Кейтелю. Возможно, Кейтель лично выступал против войны с Советским Союзом, но он подписался под планом вторжения, организовал нападение и издавал директивы, вследствие которых совершались злодеяния. Следом шел Кальтенбруннер, которого Трибунал признал виновным по Разделам III и IV[1370].

Вышел Никитченко зачитать вердикт в отношении Розенберга. Этот подсудимый создал «систему организованного грабежа» на оккупированных территориях СССР и был полностью в курсе жестокого обращения с советскими людьми. Он виновен по всем четырем разделам. Затем Биддл зачитал вердикт против Франка. По его утверждению, обвинение не доказало, что Франк виновен в заговоре. Но остались Разделы III и IV, потому что Франк сознательно участвовал в депортации и порабощении «более миллиона поляков» и в убийстве «как минимум 3 миллионов евреев». Затем де Вабр перешел к Фрику и объявил, что Трибунал признал того виновным по Разделам II, III и IV. Лоуренс зачитал вердикт в отношении Штрайхера, провозгласив его виновным по Разделу IV. Потом Никитченко огласил вердикт против Функа. Хотя Функ не играл ведущей роли в заговоре, он экономически подготавливал вторжения в другие страны и их разграбления; впоследствии на посту главы Рейхсбанка он набивал вагоны деньгами, драгоценностями и золотыми зубными коронками жертв концлагерей. Он был виновен по Разделам II, III и IV[1371].

После короткого перерыва Биддл перешел к Шахту и описал его решающую роль в перевооружении и военном возрождении Германии. Но Биддл объяснил, что перевооружение само по себе не есть преступное деяние, и обвинение не смогло доказать, что Шахт знал о гитлеровских планах войны. Трибунал признал его невиновным и приказал освободить[1372]. Полторак впоследствии вспоминал, как во время этого объявления «в зале нарастал гул»: одни выражали одобрение, другие гнев и разочарование[1373]. Корреспонденты, до сих пор не уверенные в шансах на оправдание, немедленно скорректировали свои прогнозы. Теперь казалось возможным все.

Следующими на скамье сидели два адмирала, Дёниц и Редер. Де Вабр и Лоуренс зачитали вердикты, касающиеся их. Обоих признали виновными в преступлениях против мира и военных преступлениях; Редера также признали виновным в заговоре из-за его участия во вторжении в Норвегию. Но решение о военных преступлениях включало важное предостережение для обоих подсудимых: при определении меры наказания Трибунал не будет учитывать, что они топили суда без предупреждения, потому что американский ВМФ на Тихом океане воевал точно так же. Следующие два вердикта, которые зачитали Никитченко и Биддл, тоже были неоднозначны. Шираха признали виновным только по Разделу IV, за изгнание евреев из Вены. Заукеля признали виновным по Разделам III и IV за то, что он курировал угон более 5 миллионов людей на принудительные работы. Следующим шел Йодль, и вердикт против него был единогласен. Де Вабр объявил: Трибунал не принял во внимание его ссылку на «приказ вышестоящих» и признал виновным по всем четырем разделам[1374].

Вердикт касательно Папена стал второй большой сенсацией дня. Лоуренс объяснил, что доказательств против этого подсудимого недостаточно. Папен «прибегал как к интригам, так и к запугиванию» для поддержки нацистской партии в Австрии в попытке совершить аншлюс. Но Устав МВТ не считает это преступлением, и обвинение не доказало, что Папен был причастен к каким-либо планам войны. Его оправдали. Когда шум утих, Никитченко огласил вердикт против Зейсс-Инкварта: виновен по Разделам II, III и IV. Биддл зачитал вердикты против Шпеера и фон Нейрата. Шпеер руководил производством вооружений, поддерживая военные усилия Германии, но Трибунал не счел, что это равносильно планированию или ведению войны. Трибунал признал его виновным по Разделам III и IV, главным образом за применение принудительного труда; при этом Трибунал отметил смягчающие обстоятельства, такие как его сопротивление Гитлеру в конце войны. Нейрат, напротив, был признан виновным по всем четырем разделам[1375].

Затем шел Фриче, и Никитченко стоически сидел на месте, пока Лоуренс зачитывал вердикт. Фриче давал указания немецкой прессе, как ей писать о войнах против Польши и Советского Союза. Но он не играл ключевой роли в планировании пропагандистской политики Германии. Он даже не был настолько важной фигурой, чтобы его приглашали на совещания по разработке планов войны. Поэтому, продолжал Лоуренс, его деятельность не подпадает под данное Трибуналом определение заговора. Не счел Трибунал его ответственным и за подстрекательство немцев к совершению злодеяний. Фриче извергал антисемитские речи, но не призывал прямо к преследованию и убийству евреев. Его оправдали по всем разделам. Последним шел вердикт против Бормана, и Никитченко объявил его виновным (in absentia) по Разделам III и IV[1376].

В итоге Разделы III и IV оказались самыми надежными. Лишь двое из восемнадцати подсудимых, обвиненных в военных преступлениях, и двое из семнадцати, обвиненных в преступлениях против человечности (в обоих случаях Гесс и Фриче), были оправданы по этим статьям. Раздел II тоже прошел неплохо. Виновными по нему признали двенадцать из шестнадцати подсудимых, обвиненных в преступлениях против мира (всех, кроме Шпеера, Папена, Шахта и Заукеля). Развалилось только обвинение в заговоре, которое Джексон считал столь необходимым для демонстрации того, сколь широка и глубока преступная сущность нацизма. По Разделу I обвинялись все двадцать два подсудимых. В итоге, сузив охват этого пункта обвинения, Трибунал признал виновными в заговоре только восемь из них. Но и после этого обвинение в заговоре мало влияло на исход процесса – все восемь были также признаны виновными в преступлениях против мира[1377].

Суд ушел на перерыв, и пристав немедленно освободил из-под стражи трех полностью оправданных подсудимых. Полевой, наблюдая их с близкого расстояния, отметил, что Фриче с довольным видом попрощался с другими подсудимыми, «не в силах скрыть животной радости». Папен попрощался «лишь с военными, моряками и Герингом». Шахт прошел мимо других подсудимых «с презрительной гримасой на своем бульдожьем лице»[1378]. Трое освобожденных подсудимых направились в комнату прессы для интервью. За ними вплотную следовали западные репортеры. Советские журналисты остались[1379].

В 14:50 суд собрался на свое последнее заседание. Теперь настроение в зале было совсем другим. Свет приглушили: на этом последнем заседании не полагалась фото- и киносъемка. Скамья подсудимых была пуста: их вводили в зал по одному, чтобы объявить им наказания. Журналисты и другие наблюдатели, толпившиеся в отделении для прессы и на галерее для посетителей, молча сидели и ждали. Когда судьи вошли в зал, присутствовавшие встали, затем снова сели и продолжали ждать в молчании[1380].

Прошло несколько минут. Судья Лоуренс оглядел зал и кивнул. Раздвижная дверь за скамьей подсудимых отъехала, и вошел Геринг под конвоем двоих военных полицейских. Лоуренс зачитал приговор: «Смертная казнь через повешение». Геринг оглядел судей, а затем повернулся и вышел из зала. Через несколько секунд вошел Гесс и выслушал свой приговор: «пожизненное заключение». Он вышел, и вошел Риббентроп с пепельным лицом. «Смертная казнь через повешение». Процессия продолжалась. Кейтель, Кальтенбруннер, Розенберг, Франк, Фрик и Штрайхер один за другим представали перед Трибуналом и слышали те же четыре слова: «Смертная казнь через повешение». Следующих четверых подсудимых пощадила веревка палача. Функ и Редер были приговорены к пожизненному заключению, Дёниц получил десять лет, Ширах – двадцать лет. Заукель, Йодль и Зейсс-Инкварт были приговорены к повешению. Шпеер получил двадцать лет, а Нейрат – пятнадцать. Борман был приговорен к смерти in absentia. Меньше чем за час были зачитаны все приговоры[1381].

Прежде чем толпа разошлась, Лоуренс объявил, что Никитченко пожелал зафиксировать свое несогласие с вердиктами в адрес Шахта, Папена и Фриче. Лоуренс сказал: «По его мнению, их следовало осудить, а не оправдать». Никитченко также не согласился с определением Трибунала по поводу Имперского кабинета, Генерального штаба и Верховного командования: «По его мнению, – огласил Лоуренс, – их следовало признать преступными организациями». Не согласился Никитченко и с приговором Гессу, которого следовало приговорить «к смерти, а не к пожизненному заключению». Лоуренс отметил, что это особое мнение будет приложено к тексту окончательного приговора, который скоро опубликуют. На этом Нюрнбергский процесс закончился[1382].

Оправдательные вердикты не устроили многих немцев. К тому моменту, как суд разошелся, рассерженная толпа уже собралась перед Дворцом юстиции; она была разочарована освобождением Папена, Шахта и Фриче[1383]. Советская сторона рада была воспользоваться этим негодованием и немедленно привела свой план в действие. Советский дипломат Владимир Семёнов встретился в Берлине с Вальтером Ульбрихтом и другими немецкими политиками и дал им инструкции провести кампанию протеста в прессе и на радио, а также организовать демонстрации, чтобы показать, что немецкий народ поддерживает особое мнение Никитченко. 2 октября Семёнов сообщил в МИД, что этот план уже исполняется. Следуя московским инструкциям, в Берлине провели демонстрации сразу после оглашения вердиктов, и теперь протесты шли по всей советской зоне оккупации[1384].

Эти демонстрации произвели сильное впечатление на наблюдателей. Полторак впоследствии вспоминал, что в одном только Лейпциге 100 тысяч человек вышли на демонстрацию под лозунгами: «Смерть военным преступникам!», «Мы хотим длительного мира!», «Народный суд над Папеном, Шахтом и Фриче!»[1385]. Люциус Клэй (заместитель главы военной администрации США в Германии) также отметил широкое недовольство оправдательными приговорами. 7 октября в письме в администрацию генерал-адъютанта Военного министерства США он сообщил, что Социал-демократическая партия и Социалистическая единая партия (коммунисты) 2 октября организовали массовые протесты в Берлине, а последняя также провела демонстрации во многих других городах советской оккупационной зоны. Местные власти и простые немцы призывали судить Шахта, Папена и Фриче немецкими национальными судами за преступления против немецкого народа[1386].

Затем Клэй описал публичные реакции немецких политиков. Альфред Кубель, премьер-министр Брауншвейга, назвал оправдательные приговоры «неожиданными» и заметил, что Папен «не мог не знать о намерениях нацистов». Курт Шумахер, общенациональный председатель Социал-демократической партии, тоже раскритиковал оправдание Папена. По его мнению, вердикты ясно показали, что победители не смогли понять «суть нацизма». Якоб Кайзер, общенациональный председатель Христианско-демократического союза, в частном порядке высказал неодобрение оправдательным приговорам и тому, что приговор продиктовали победители. По словам Клэя, политики ясно понимали, что сейчас политически выгодно выказывать «антинацистские чувства». Он также отметил «сильное и искреннее негодование» и широко распространенное стремление «раз и навсегда» очистить Германию от нацизма[1387].

Москва помогла опубликовать особое мнение Никитченко в СССР и за рубежом, и советские руководители следили за реакцией мировой прессы. Семёнов сообщил в МИД, что «прогрессивные газеты» всего мира высказывают «потрясение и гнев» из-за оправдательных приговоров, недовольны легкими наказаниями для некоторых других подсудимых и выражают поддержку Никитченко. По словам Семёнова, аргентинская газета «Ла Ора» даже сообщила, будто Шахта оправдали, потому что англо-американские империалисты нуждаются в нем для реорганизации немецкой промышленности и финансов. Напротив, британская пресса защищает приговор и ставит под сомнение право немецких национальных судов судить людей, оправданных в Нюрнберге, потому что это значило бы, что их власть больше, чем у Трибунала[1388].

9 и 10 октября Союзный контрольный комитет отклонил прошения о помиловании, и планы исполнения смертных приговоров стали воплощаться в жизнь[1389]. Казни были запланированы на время сразу после полуночи 16 октября и должны были состояться в маленьком гимнастическом зале во дворе нюрнбергской тюрьмы. Тем временем Клэй переслал американским оккупационным властям памятную записку из Госдепартамента США, по-прежнему отражавшую озабоченность тем, как бы процесс не сочли судом победителей. Госдепартамент советовал американским властям представить нюрнбергский приговор немецкому народу как законное возмездие за ужасное зло, «причиненное цивилизации» военными преступниками, и подчеркнуть, что главные доказательства обвинения исходят от самого нацистского режима. Нужно было сделать акцент на том, что вердикты не месть, а результат беспристрастного суда, вновь подтвердившего существующие нормы международного права[1390].

Вечером 15 октября пресс-лагерь гудел как улей в предвкушении и возбуждении. Полевой писал: «Была бы воля, все бы мгновенно сорвались с мест и… ринулись бы на тюремный двор» посмотреть на казнь. Каждой из четырех стран-обвинителей выделили только два места для прессы: одно для репортера, другое для фотографа. Советские места достались корреспонденту ТАСС Борису Афанасьеву и фотографу «Правды» Виктору Тёмину, чьи фотографии капитуляции немцев в Берлине уже стали классическими[1391].

Около 8 вечера избранные корреспонденты прибыли во Дворец юстиции. Их направили в комнату совещаний, где американский комендант полковник Бертон Эндрюс запретил им общаться с кем-либо снаружи, пока приговоры не приведут в исполнение. Затем Эндрюс устроил им экскурсию по тюрьме. Вслед за ним журналисты спустились по узкой лестнице в скудно освещенный коридор. По обе стороны были двери с прочными замками. Афанасьев заметил, что лампы горят над одиннадцатью дверьми, и понял, что это камеры приговоренных к смерти. Корреспонденты останавливались перед этими камерами и заглядывали через глазки внутрь. Некоторые заключенные читали или писали; Риббентроп разговаривал со священником. Около 9:30 Эндрюс вывел корреспондентов на свежий вечерний воздух, а затем провел в маленькое здание – пустой гимнастический зал, где еще несколько дней назад играли в баскетбол американские охранники. Большую часть зала занимали три эшафота, выкрашенные в зеленый цвет; на каждый вела лестница в тринадцать ступеней, а с каждой перекладины, опиравшейся на два столба, свисали толстые веревки. Перед эшафотами стояли четыре стола со стульями для прессы и других официальных наблюдателей. Корреспонденты осмотрели все это, и Эндрюс вывел их прочь[1392].

В 11 вечера Эндрюс привел корреспондентов обратно в комнату для совещаний, где они собрались вначале. Почти два часа они сидели и ждали. Снаружи доносился шум и повышенные голоса, и журналисты стали гадать о причинах явной задержки. Наконец около часа ночи их отвели обратно в гимнастический зал и усадили на места перед эшафотом рядом с медиками и представителями военных властей всех четырех союзных держав[1393]. Тёмин и Афанасьев заметили, что Эндрюс взволнован, и скоро стало ясно, что нечто пошло не по плану. Люди шептали имя Геринга, но никто не знал, что случилось. Потом к эшафоту подвели Риббентропа и взвели по ступеням. К нему подошел священник и прошептал короткую молитву. Палач накинул на Риббентропа петлю и черный мешок. Он дернул за рычаг, открылся люк, и Риббентроп исчез. Осталась видна только натянутая и подрагивающая веревка[1394].

Американский сержант, исполнявший казни, работал быстро. Он перемещался между двумя эшафотами, а третий держал про запас. Афанасьев отметил, что он «за полтора часа со всеми десятью разделался». Трупы уложили в черные ящики за занавесом, и корреспондентам позволили сфотографировать их. Хотя повесили только десять человек, бок о бок стояли одиннадцать ящиков – в одиннадцатом лежало тело Геринга. Корреспонденты узнали, что за несколько часов до того он принял в камере цианистый калий. Как он раздобыл яд, не мог ответить никто из присутствующих[1395]. После казней тела тайно перевезли в Мюнхен. Там их сожгли в крематории, а пепел выбросили в ручей, впадавший в соседнюю реку Изар[1396]. Гесса, Функа, Дёница, Редера, Шираха, Шпеера и Нейрата отвезли в тюрьму Шпандау в западном Берлине, где они должны были отбывать свое заключение[1397].

После объявления приговора Дворец юстиции снова затих. Советские устные и письменные переводчики уже уехали в Лейпциг, находившийся в советской зоне оккупации. Там им предстояло следующие три месяца редактировать русский текст стенограммы процесса[1398]. После исполнения приговоров опустел и пресс-лагерь. Полевой и его коллеги попрощались со множеством международных журналистов, с которыми познакомились за прошедшие месяцы, и сели на военно-транспортный самолет, на котором проделали первую часть обратного пути до Москвы[1399]. Там они воссоединились с Карменом: его документальный фильм о Нюрнберге «Суд народов» был уже почти готов к показу[1400]. Никитченко и Волчков тоже уехали в Москву. Вернулся в Москву и Трайнин – готовиться к предстоящей поездке в Париж на Международный конгресс юристов[1401]. В Париже ему предстояло обсудить триумфы и провалы Нюрнберга с де Вабром, Рене Кассеном и другими экспертами по международному праву.

После приговора СССР, США, Франция и Великобритания стали соперничать друг с другом за оформления нюрнбергского наследства через новые послевоенные институты, включая ООН. Они стали также обсуждать возможность создания постоянного международного уголовного суда. Советские руководители были не вполне довольны приговором: не всех, кого они хотели, признали виновными или приговорили к смертной казни. Но все же приговор учел некоторые принципиальные предложения, внесенные Советским Союзом в МВТ, – особенно отказ от защиты на основании приказов вышестоящих и концепцию преступления против мира. Советским руководителям предстояло дать свою собственную оценку победам и поражениям Нюрнбергского процесса и в целом – роли Советского Союза в международных организациях. Им предстояло обсудить, какие уроки вынести из Нюрнберга касательно политики, пропаганды и международного права. Все это приобретет острую актуальность для СССР в грядущие месяцы и годы.

В середине октября 1946 года эйфория от победы над нацистской Германией угасала, МВТ выносил свои приговоры, а Советский Союз все еще выкарабкивался из руин войны. Нехватка жилья и продовольствия только обострялась по мере того, как солдаты Красной армии демобилизовывались и возвращались домой. А Сталин гнал советский народ вперед, предупреждая о неизбежной схватке с капиталистическим Западом и усиливая внутри страны охоту на нацистских коллаборационистов, реальных и воображаемых. Он также продолжал требовать признания и уважения к СССР как мировой державе[1402].

Исполненный глубокой целеустремленности, Трайнин приехал на следующей неделе в Париж на Первый международный конгресс юристов. Он был посвящен теме «Право и мир», и в повестку входили преступления нацистов против человечности и защита демократических свобод. План провести конгресс был выношен еще в мае, когда де Вабр созвал первое послевоенное совещание Международной ассоциации уголовного права в нюрнбергском Дворце юстиции. Недавно учрежденная ООН придала ему новый толчок своим призывом к «прогрессивному развитию международного права». В ООН тоже собирались обсудить Нюрнберг и его наследие. Пока Трайнин готовился к дебюту в Париже, Молотов и Вышинский полетели в Нью-Йорк, где представляли советские интересы на Генеральной Ассамблее ООН, в здании, отстроенном в парке Флашинг-Медоуз в районе Куинс. Новые международные институты превращались в зримые центры силы и дипломатии, и советские руководители твердо намеревались участвовать в их формировании.

Осенью 1946 года Париж был хмур[1403]. Война оставила свой след на всех европейских городах и их жителях – бывший премьер-министр Уинстон Черчилль в сентябре того года написал, что они были «трепещущей массой изможденных, голодных, измученных заботами и растерянных людей»[1404]. Бесчинства нацистов по всему континенту – массовые зверства и бессмысленные разрушения – поставили цивилизацию на колени. Но после Нюрнберга появилась надежда. МВТ, введя в глобальный дискурс такие понятия, как «преступления против мира», «преступления против человечности» и «геноцид», положил начало многогранному диалогу о том, как можно расширить международное право для защиты человечества от его худших порывов.

24 октября Трайнин приехал в Париж и присоединился к компании из около двухсот юристов и судей из двадцати четырех стран. Он намеревался с трибуны конгресса протестовать против нюрнбергских оправдательных приговоров и изобразить Советский Союз мировым лидером бурно растущего послевоенного движения за мир и права человека. Но по приезде был огорошен тем, как радикально изменилась политическая ситуация во Франции после июньских выборов. Поддержка левых значительно ослабла. Как это повлияет на конгресс? Поставят ли Трайнина в сложное положение западные юристы своими нападками на новые «социалистические демократии» в Восточной Европе? К облегчению советского посланника, конгресс прошел достаточно гладко – хотя, как он докладывал в Москву, участники разошлись во мнениях о содержании термина «демократия». Главной темой конгресса была незаконченная работа в Нюрнберге, и с этим большинство соглашалось. Делегаты высказали коллективное недовольство оправдательными приговорами Яльмару Шахту и Францу фон Папену. Они также заявили, что Трибунал без необходимости слишком узко определил преступления против человечности, ограничив их преступлениями, совершенными от имени государства-агрессора во время войны. Трайнин в обращении конгрессу добавил свою собственную критику, упрекнув Трибунал за то, что тот позволил немецким промышленникам, поддерживавшим Гитлера, избежать суда[1405].

Конгресс принял три резолюции, которые в совокупности сформировали амбициозную повестку развития международного права. Первая призывала ООН составить международный билль о правах человека. Вторая определяла преступления против человечности как преследование или уничтожение индивидов и групп по признаку национальности, расы, религии или убеждений и декларировала, что нацистские массовые убийства на основе этих критериев можно определить как геноцид. Эта резолюция также рекомендовала создать международный уголовный суд по таким преступлениям. Так началось переопределение геноцида (который в Нюрнберге считался военным преступлением) как преступления против человечности – и как уголовно наказуемого деяния вне контекста войны. Третья резолюция, предложенная Трайниным, требовала созвать второй международный военный трибунал для суда над немецкими промышленниками. Перед закрытием конгресс проголосовал за создание новой организации – Международной ассоциации юристов-демократов. Он назначил на две его руководящие должности Трайнина и французского юриста Рене Кассена[1406].

Трайнин в Париже хлопотал об организации международного суда над промышленниками. Тейлор, который остался в Нюрнберге готовиться к американскому процессу над немецкими врачами, осуществлявшими нацистскую программу «эвтаназии», беспокоился из-за такого развития событий. Он знал, что никто на американской стороне не заинтересован в дальнейшем сотрудничестве с Советским Союзом. 30 октября он написал письмо Роберту Джексону, который только что вернулся в Верховный суд. Процесс над промышленниками «в умах всех ошибочно связался с вопросом о международном процессе», – отметил Тейлор. Президент Трумэн может спасти ситуацию, объявив, что американцы будут судить промышленников в Германии сами, без других союзников. Затем Тейлор предложил, чтобы Трумэн ясно дал понять, что не только промышленники предстанут перед судом. Американские судебные процессы в Германии охватят «представителей всех важных сегментов Третьего рейха», включая министров Имперского кабинета, милитаристов, служащих СС и полиции. В конце письма Тейлор призвал действовать дипломатично. Если Трумэн пойдет дальше и объявит, что правительство США больше не будет участвовать ни в каких четырехсторонних процессах военных преступников, он должен сформулировать это так, чтобы «не повредить престижу Лондонского соглашения», заключенного в августе 1945 года, которое задало рамки Нюрнбергу и все еще было очень важно «для развития международного права в области военных преступлений»[1407].

Нюрнберг был у всех на уме. Это было исключительное событие. Окажет ли оно влияние на будущее международного права?[1408] Если да, то какое? Пока международный конгресс юристов в Париже определял повестку, Генеральная Ассамблея ООН обсуждала кодификацию международного права. На первой сессии Генеральной Ассамблеи Трумэн похвалил Устав Нюрнбергского трибунала за то, что тот указал путь к предотвращению новых войн. На следующий день Генеральный секретарь Трюгве Ли (до последнего времени служивший министром иностранных дел норвежского правительства в изгнании) призвал «как можно быстрее» превратить принципы, лежащие в основе Нюрнбергского процесса, в постоянное международное законодательство[1409]. Генеральная Ассамблея также приняла на рассмотрение предложение Китая, Индии и Кубы подготовить резолюцию с осуждением преступления геноцида. Они указали на главную ошибку нюрнбергского приговора и объявили возмутительным то, что убийство государством его собственных граждан вынесено за рамки международного интереса[1410]. Через несколько недель британский делегат в ООН – бывший нюрнбергский обвинитель Шоукросс – предложил, чтобы Генеральная Ассамблея объявила геноцид «международным преступлением, за которое индивидуально отвечают главные и второстепенные виновники, а также государства»[1411].

В Лондоне Комиссия Объединенных Наций по военным преступлениям (КОНВП), которая весь прошлый год продолжала расследование мелких военных преступлений, тоже обсуждала Нюрнберг и его значение. На заседании 8 ноября югославский юрист Радомир Живкович, недавно вернувшийся с Международного конгресса юристов, положительно отозвался о резолюции конгресса, требовавшей включить преступления против человечности в новый кодекс международного права ради защиты прав человека[1412]. Члены КОНВП также поддержали мнение, что нюрнбергскую дефиницию преступлений против человечности стоит пересмотреть. По заключению КОНВП, тот факт, что в нюрнбергском приговоре это обвинение применялось ограниченно, как побочный продукт войны, не должен служить прецедентом, потому что МВТ был оккупационным судом с юрисдикцией только над Германией[1413].

Вернувшись в Вашингтон, Биддл начал продумывать свои следующие карьерные шаги и вскоре инициировал свою собственную кампанию за оформление нюрнбергского наследства. Он рассматривал нюрнбергский приговор в его письменной форме как удачный прецедент для будущего развития международного права. В письме Трумэну 9 ноября он советовал американскому правительству возглавить процесс и попросить ООН кодифицировать главные принципы, установленные в статье 6 Устава МВТ, – либо в отдельном виде, либо как часть «более общей кодификации преступлений против мира и безопасности человечества»[1414].

С точки зрения Биддла, преступления против мира были и навсегда должны были остаться фундаментальными преступлениями. «Война ради захвата территорий и подчинения жителей, – писал он позже, – с необходимостью породила варварство немецких вождей, пыточные камеры гестапо и концентрационные лагеря». В отличие от делегатов Международного конгресса юристов и членов КОНВП Биддл твердо придерживался взгляда, что преступления против человечности – в том числе преследования, депортации, порабощение и уничтожение мирных жителей – тесно связаны с ведением войны государством. Трумэн поддерживал его. 12 ноября в ответном письме Биддлу Трумэн одобрил призыв к кодификации того, чему скоро предстояло получить имя Нюрнбергских принципов, в новом кодексе международного уголовного права, чтобы судить «всех, кто ведет агрессивную войну»[1415].

Письмо Биддла и ответ Трумэна были опубликованы и послужили призывом к действию[1416]. 15 ноября американская делегация в ООН внесла на рассмотрение Генеральной Ассамблеи черновик резолюции, попросив ее подтвердить принципы международного права, признанные в Уставе МВТ и приговоре Трибунала. Кроме того, американская делегация предложила Генеральной Ассамблее просить недавно учрежденный Комитет по прогрессивному развитию международного права и его кодификации (Комитет по кодификации) вписывать эти принципы во все новые законы, принимаемые ООН[1417].

Не все поддерживали идею сделать Нюрнбергские принципы постоянной частью международного права. Редакционная статья в «Нью-Йорк таймс» от 14 ноября предупреждала, что понятие «преступления против мира» слишком расплывчато[1418]. Но главным критиком был сам Джексон. В письме государственному секретарю Джеймсу Бирнсу от 16 ноября он выразил озабоченность попытками ООН усвоить принципы, лежащие в основе Нюрнбергского процесса. Джексон признал, что «если бы это можно было сделать, и сделать так, как мы все хотели бы, то это был бы большой шаг вперед». Но он был уверен, что помешает политика. Джексон отметил, что августе 1945 года союзники согласились одобрить Устав МВТ во многом из-за требований момента. Война только что закончилась, а правительства обещали своим собственным гражданам, что накажут нацистских военных преступников. Процессу помогло то, что политики позволили юристам работать самостоятельно, «не вмешиваясь», но больше такого точно не случится. Да и тогда оказалось невозможно внести в Устав «дефиницию агрессивной войны». Ныне же, по его мнению, стало «гораздо меньше единства цели и духа» и союзные нации стали слишком «озабочены своим суверенитетом», чтобы поддержать сколько-нибудь значимый проект кодификации. Менее чем год назад Джексон рассчитывал при помощи МВТ оформить международное законодательство. Теперь он опасался, что, если ООН не сможет кодифицировать Нюрнбергские принципы, это подорвет все достижения Нюрнберга и, по его словам, позволит «следующему агрессору» оправдать его собственные действия[1419]. Джексон был, как всегда, реалистом. Он лучше всех понимал, с какими политическими проблемами столкнется это начинание.

В Советском Союзе Сталин следил за этой дискуссией о Нюрнбергских принципах на своей даче в Сочи на Черном море. 14 ноября Секретный отдел ТАСС представил ему меморандум «Письмо Биддла и ответ Трумэна». Там сообщалось, что Белый дом одобрил рекомендацию Биддла о том, чтобы ООН составила черновик нового кодекса международного права, криминализующего «агрессивную войну». В меморандуме указывалось, что Биддл в своем письме отметил несогласие СССР с некоторыми частями нюрнбергского приговора, но подтвердил общее согласие четырех держав относительно принципов, установленных статьей 6 Устава МВТ[1420].

Трайнин – автор идеи о «преступлениях против мира», получившей известность еще до его участия в написании Устава МВТ, – после Парижа еще больше убедился, что СССР предназначено играть ведущую роль в прогрессивном развитии международного права. Вернувшись в Москву, он сделал доклад в Институте права о Международном конгрессе юристов и поделился своим убеждением, что Устав МВТ и приговор в Нюрнберге имеют огромное значение как источники универсального международного уголовного права. Он также ожидал расширения советского уголовного кодекса, куда следовало включить новый раздел о международных преступлениях против мира и человечности, и считал поводом для гордости, что Советский Союз, «самая прогрессивная страна», возглавит работу в этом направлении[1421].

Трайнин излучал оптимизм по поводу советского лидерства в области международного права, но другие советские юристы предупреждали об опасности. Евгений Коровин (давний скептик в отношении правового универсализма, чья карьера остановилась в 1930-х годах после взлета Трайнина) в ноябре прочел в Москве лекцию, где холодно отозвался о международном праве как арене борьбы между, по его словам, «прогрессивными демократическими» и «реакционно-империалистическими» силами. Он согласился с Трайниным, что международное право может быть миротворческой силой, но предупредил, что «политические кулинары» капитализма уже подают «подогретые остатки из фашистской кухни», воображая англосаксов «„избранной“ расой, претендующей на мировую гегемонию». Коровин жаловался, что американцы и британцы изображают себя «в позе защитников „человеческих прав“ и „малых наций“, но почему-то обязательно не на своем континенте, а на противоположной половине земного шара». Он также осуждал американское правительство за пренебрежение его договорными обязательствами, в первую очередь за прекращение репарационных выплат из американской зоны оккупации Германии ранее в 1946 году[1422]. Коровин считал, что международное право опасно, а на международные соглашения можно полагаться лишь в той же мере, что и на страны, подписавшие их.

Противоположные точки зрения Трайнина и Коровина отражали амбивалентное отношение Москвы к итогам Нюрнберга. Вторая мировая война вбросила Советский Союз в мир международного права и международных институтов. СССР сыграл ведущую роль в организации МВТ и разработке его правовых рамок. При помощи Нюрнберга он добивался правосудия, репараций – и хотел заставить всех ощущать свое присутствие в роли мировой державы. Но Нюрнберг также обнажил соучастие СССР в разделе Польши в 1939 году и вопрос его причастности к расстрелам в Катыни. Когда Молотов во время войны первым стал добиваться международного трибунала, Советский Союз ожидал показательного процесса (с быстрым приговором и быстрым наказанием), но получил нечто совершенно другое.

Но теперь стоял вопрос, что делать дальше. Может ли СССР использовать международные институты в своих интересах? Может ли применить все, чему научился в Нюрнберге, чтобы лучше подготовиться и не дать себя переиграть в будущем? Есть ли у него вообще выбор, учитывая, какую важную роль, несомненно, будут играть эти институты в послевоенном контексте?

Несмотря на разочарования в Нюрнберге, Сталин и Молотов не отказались от международного правосудия. Иначе никак нельзя было добраться до людей, которых они хотели видеть на виселице, – немецких промышленников, поддерживавших Гитлера. Большинство этих людей сидели в американских и британских тюрьмах. Поэтому, пока Трайнин и Коровин спорили о возможностях и опасностях международного права, советские дипломаты в Париже взвешивали шансы на проведение второго межсоюзнического процесса. 14 ноября советский посол К. Ф. Стариков коснулся этой темы в приватном разговоре с французским юристом и бывшим нюрнбергским обвинителем Дюбостом. Стариков знал, что Дюбост давно выступает за суд над промышленниками и активно собирает доказательства для него. В отчете для МИД Стариков передал мнение Дюбоста, что американцы холодно относятся к суду над промышленниками, потому что не хотят вскрывать связи между американскими и немецкими промышленными кругами. Стариков передал и заверения Дюбоста, что французское правительство по-прежнему заинтересовано в четырехстороннем сотрудничестве и активно изучает идею второго международного процесса[1423].

Пока советские руководители обсуждали отчет Старикова, французское правительство передало в советское посольство в Париже дипломатическую ноту, где высказало точку зрения, что МВТ, выведя из-под суда промышленников, нарушил обещания Нюрнбергского устава. Французское правительство предложило, чтобы Комитет главных обвинителей снова собрался, «чем раньше, тем лучше», возможно, в Париже. 7 декабря советское правительство ответило французам, попросив прояснить несколько вопросов. Предполагают ли французы, что в обвинение включат новых промышленников? Какого рода процесс они хотят организовать? Обращались ли они к американскому и британскому правительствам?[1424]

На следующей неделе Дюбост опять встретился в Париже со Стариковым и сказал, что французское правительство хочет судить не только Круппов, но и других немецких промышленников, «которые нанесли французскому народу во время войны колоссальный ущерб», и провести новый четырехсторонний трибунал, сопоставимый по масштабу с МВТ. В ответ на третий вопрос советского правительства он признался, что ни американцы, ни британцы не ответили на запрос французского правительства. Он повторил, что убежден в нежелании американцев разоблачать собственные деловые связи с Германией. Он также сказал Старикову, что вернулся из Германии «с мрачными впечатлениями». Денацификация в западной зоне застопорилась, и всякого сорта «политические преступники» просто «разгуливают на свободе» и занимаются политической деятельностью. Дюбост предположил, что американцы готовят суд над нацистскими врачами, чтобы «отвлечь внимание», по его словам, от текущего положения дел[1425].

Добиваясь четырехстороннего процесса над немецкими промышленниками, СССР в то же время поддерживал усилия ООН, направленные на кодификацию Нюрнбергских принципов. 11 декабря 1946 года Генеральная Ассамблея (куда не входила ни одна из бывших стран Оси) единогласно приняла резолюцию, подтверждающую «принципы, признанные в Уставе Нюрнбергского Трибунала и в приговоре Трибунала», и поручила Кодификационному комитету начать работу[1426]. На той же сессии Генеральная Ассамблея единогласно приняла резолюцию, провозглашавшую геноцид международным преступлением, и попросила Экономический и Социальный Совет ООН составить черновик конвенции о геноциде. В резолюции геноцид определялся как «отказ в праве на существование целым группам людей» и отмечалось, что это преступление имеет место, когда «расовые, религиозные, политические и другие группы» «уничтожаются полностью или частично». По указанию Вышинского советские делегаты проголосовали за обе резолюции[1427].

Москва понимала, что не может уклониться от участия в ооновских мероприятиях по укреплению мира и прав человека без ущерба для советских притязаний на мировое лидерство. СССР уже втянулся в пропагандистскую битву с США за сердца и умы Европы. На эту битву призвали ведущих советских художников и писателей, недавно побывавших в Нюрнберге, в том числе Эренбурга, Полевого, Ефимова и Кармена (его фильм «Суд народов» только что прошел в Нью-Йорке и вызвал неоднозначные отзывы). На совещании Советского информационного бюро в середине декабря Лозовский рассказал, что́ стоит на кону. По словам Лозовского, во время войны англо-американская кампания против СССР «была приглушена», чтобы не мешать «совместной борьбе против Германии». Но после сокрушения фашизма Советский Союз остался единственной силой, противостоящей британскому и американскому империализму, – и потому возобновилась антисоветская кампания. Он обвинял «реакционеров» на Западе в том, что они принижают роль СССР в разгроме Германии и сеют сомнения в преданности Советского Союза демократии[1428].

Но Трайнин видел в Париже, что Советский Союз и западные державы по-разному понимают демократию. В ООН Валентин Тепляков, советский представитель в новой Комиссии по правам человека, быстро потерпел неудачу в попытках повлиять на диалог о демократических свободах и правах человека. Эта комиссия из восемнадцати членов впервые собралась в Лейк-Саксессе в штате Нью-Йорк в январе 1947 года. Главным пунктом ее повестки было составление билля о правах человека. Председательствовала на совещании Анна Элеонора Рузвельт, а ведущую роль взял на себя Рене Кассен. Тепляков сразу увидел, что мало кто поддерживает советскую позицию, состоящую в том, что социальные и экономические права, такие как право на труд (которое может гарантировать только государство), важнее, чем индивидуальные гражданские права, такие как свобода религии и высказывания. Крайне централизованная командная структура СССР также ограничивала возможности Теплякова. Советские руководители не дали ему права принимать какие-либо самостоятельные решения и вынуждали терять время, ожидая ответов из Москвы[1429]. Те же трудности, которые одолевали Руденко и Никитченко в Лондоне и Нюрнберге, преследовали и советских делегатов в ООН. Хотя советские представители в Нюрнберге много узнали о работе международных организаций, сам Сталин по-прежнему высоко ценил контроль сверху донизу.

Политика холодной войны вскоре вмешалась в работу международных организаций по кодификации и расширению международного права ради защиты прав человека. 5 марта 1947 года (ровно через год после того, как Черчилль произнес свою речь о «железном занавесе») американское правительство провозгласило то, что скоро стали называть «доктриной Трумэна», пообещав экономическую и военную поддержку тем, кто «сопротивляется попыткам подчинить их вооруженными меньшинствами или посредством внешнего давления». Главной целью было предотвратить распространение коммунизма. Менее чем месяц спустя Советский Союз и западные державы уперлись в тупик в переговорах о будущем Германии[1430]. Тогда же США объявили, что начнут в Нюрнберге свой собственный суд над немецкими промышленниками. Советско-французские попытки организовать второй международный процесс окончились ничем. Послевоенный эксперимент с четырехсторонним правосудием в Европе официально закончился. В течение следующих девяти месяцев американцы провели три процесса над промышленниками: процесс Флика, процесс «Фарбен» и процесс Круппа[1431]. Тем временем Дюбост добивался обвинения французских предпринимателей, которые сотрудничали с Гитлером[1432].

Той весной и летом ООН развивала свои проекты по международному праву, но у многих ее членов росло взаимное недоверие[1433]. Одно предложение французов вынесло эти разногласия на публику. В мае СССР послал опытного специалиста по международному праву Владимира Корецкого (из МИД) в Кодификационный комитет в Лейк-Саксессе. Анри Доннедье де Вабр представлял Францию, и на первом заседании он предложил инкорпорировать Нюрнбергские принципы в новый международный уголовный кодекс, за исполнение которого отвечал бы международный уголовный суд из пятнадцати членов. Де Вабр, давний сторонник такого суда, теперь расхваливал его как лекарство от суда победителей и объяснял, что вполне понимает тех, кто критиковал нюрнбергский приговор за то, что решение принимали только представители стран-победителей[1434].

Советские делегаты холодно восприняли предложение де Вабра. Десять лет (и как будто целую жизнь в прошлом) Трайнин и Вышинский сами выступали за создание международного уголовного трибунала для суда над «лицами, нарушающими мир». Позже Трайнин поддержал призыв Международного конгресса юристов создать трибунал для суда преступлений против человечности. Но Трайнин имел в виду, что полномочия такого трибунала будут строго ограничены рамками наказания фашистской агрессии. Де Вабр, напротив, предлагал суд из пятнадцати судей, действующий в военное и мирное время – и способный заслушивать доказательства преступлений, совершенных гражданами или руководителями любого государства. Французский проект откровенно нацеливался на ограничение государственного суверенитета.

Многим делегатам было непонятно, как должен работать постоянный международный уголовный суд. Казалось невероятным, чтобы какое-либо государство добровольно вручило своих граждан в руки такого суда – или чтобы руководители, обвиненные в нарушениях, сами передали себя в юрисдикцию такого органа[1435]. Не только советские делегаты имели возражения против предложения де Вабра, но именно их оппозиция была самой прямолинейной и бескомпромиссной. Американский представитель в Кодификационном комитете Филип Джессуп изворотливо облек возражения с американской стороны в техническую терминологию. Он заявил, что комитету поручено только изучить планы развития международного права и поэтому ООН придется создать отдельную комиссию для реальной законодательной работы[1436]. Кодификационный комитет не заставил себя ждать по части реакции и сразу попросил Генеральную Ассамблею создать комиссию по международному праву, которая должна будет подготовить для изучения два документа: черновик конвенции с изложением Нюрнбергских принципов и черновик более общего «Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества». Комитет также указал Генеральной Ассамблее, что имплементация Нюрнбергских принципов может потребовать создания какого-то международного суда. Делегаты из Польши, Югославии, Египта и Великобритании вслед за советским делегатом Корецким не согласились с этими рекомендациями – все они выразили озабоченность по поводу государственного суверенитета[1437].

Проблема суверенитета также всплыла тем летом в ооновских обсуждениях международного билля о правах и конвенции о геноциде. Корецкий, заменивший Теплякова в Комиссии по правам человека, выступил против всех статей, допускающих вмешательство во внутренние дела других государств. Кассен возразил ему и заявил, что главная цель проекта – предотвратить повторение 1933 года, когда Германия начала убивать своих собственных граждан и никто не вмешался. Корецкий после этой дискуссии предупредил Москву, что билль о правах человека в его нынешней форме нацелен на то, чтобы позволить правительствам вмешиваться в дела друг друга[1438]. Советские руководители также понимали, что черновик конвенции о геноциде (составленный Секретариатом ООН в июне после совещания с участием де Вабра, Лемкина и румынского юриста Веспасиана Пеллы) создает еще более откровенную угрозу государственному суверенитету. Конвенция определяла геноцид широко – как намеренное уничтожение или воспрепятствование развитию «расовых, национальных, лингвистических, религиозных и политических групп людей». Она требовала от подписантов выдавать преступников международному уголовному суду в случаях, когда акты геноцида совершаются от имени государства или терпимы государством[1439].

Советское руководство, недовольное тем, какой оборот принимает ситуация в ООН, попыталось повлиять на диалог о международном праве через Международную ассоциацию юристов-демократов (МАЮД), учрежденную в октябре 1946 года при участии Трайнина. В июле 1947 года Трайнин отправился в Брюссель на первый Конгресс МАЮД. Кассен тоже участвовал, но преимущественное внимание конгресса к антифашизму обеспечило общую платформу. Конгресс призвал к экстрадиции военных преступников и к возмещению ущерба за счет всех стран, признанных виновными в ведении завоевательных войн – которые теперь все называли агрессивными, следуя терминологии Нюрнберга. Конгресс также призвал ООН разработать международный билль о правах человека, куда входили бы социальные и экономические права, такие как право на труд и право на обеспечение в старости. Трайнин с энтузиазмом поддержал эти меры и провел резолюцию, призывающую все правительства продолжать борьбу с «пережитками фашизма и национал-социализма», которые, по его словам, препятствовали «свободному осуществлению прав человека»[1440].

Конгресс МАЮД был дипломатическим успехом СССР. После него ООН признала МАЮД консультативным агентством своего Экономического и Социального Совета, который занимался разработкой конвенции о геноциде. Эксперты всего мира провозглашали: конгресс показал, что сотрудничество между капиталистическими и социалистическими странами все еще возможно. Американская ассоциация адвокатов менее восторженно отнеслась к МАЮД, раскритиковав «усиление марксистско-коллективистских идеологий» во многих его странах-участниках[1441].

Тем временем советские дипломаты и юристы в ООН по-прежнему возражали против международного уголовного суда, поскольку он позволил бы «фантастическое и опасное» вмешательство во внутренние дела государств[1442]. В конце 1947 года казалось, что опасения Москвы вполне обоснованны: многие группы эмигрантов, базировавшиеся в США, публично обвиняли СССР в геноциде и просили ООН о помощи. Украинский конгрессовый комитет Америки попросил Генеральную Ассамблею расследовать «преднамеренную политику геноцида, проводимую Советской Россией и ее сателлитами», «политику уничтожения украинцев как национальной, культурной и религиозной общности» на территории Украины. Литовская делегация в Вашингтоне обратилась к ООН за защитой литовского народа от «порабощения и уничтожения» Советским Союзом. Представители бывшего эстонского и латвийского правительств тоже обвинили Москву в геноциде в балтийских республиках[1443]. Эти группы уже применяли язык прав человека, требуя действий против Советского Союза. Международный уголовный суд предоставил бы им официальный канал для реализации их претензий.

Действительно, Советскому Союзу, который ранее настоял на ограничении юрисдикции Устава МВТ только преступлениями стран Оси, было о чем беспокоиться. Советские органы проводили массовые аресты, депортации и перемещения населения по всему Советскому Союзу и Восточной Европе. Они вмешивались в местные выборы в Польше, Венгрии, Румынии и Болгарии, оказывая давление на избирателей и вбрасывая бюллетени, чтобы обеспечить приход коммунистов к власти. И они же посредством военных трибуналов и показательных процессов бросали в тюрьмы и казнили политических оппонентов всякого рода, иногда по сфабрикованным обвинениям в сотрудничестве с нацистами во время войны[1444]. Трайнин, Коровин, Корецкий и другие советские юристы не защищали публично такую политику, но трудно вообразить, чтобы они не знали о ней. В последующие месяцы они усиленно пытались ограничить область применения языка Нюрнберга действиями нацистов и фашистов, прикрыв тем самым сталинский режим.

В 1948 году, когда Нюрнбергский процесс отошел в прошлое, а напряжение холодной войны возрастало, советские и американские власти с новой силой продолжили свою битву за историю Второй мировой войны. В январе Государственный департамент США опубликовал секретные протоколы к советско-германскому Пакту о ненападении и другие доказательства советско-германского сотрудничества в 350-страничном сборнике документов «Советско-нацистские отношения, 1939–1941: Документы из архива МИД Германии»[1445]. Советские руководители – которые по-прежнему настаивали, что секретные протоколы были клеветническим вымыслом нацистских адвокатов, – пришли в ярость. Лозовский и Совинформбюро через несколько недель нанесли ответный удар, опубликовав на английском языке небольшую книгу «Фальсификаторы истории», где обличали эту попытку очернить Советский Союз и обвиняли западные державы в том, что они помогли Гитлеру прийти к власти. В этой книге американские промышленники обвинялись в финансировании военной промышленности Германии и делался намек, что США провели свои собственные процессы над немецкими промышленниками для того, чтобы покрыть американское соучастие в нацистских военных преступлениях. А Мюнхенский пакт 1938 года, в соответствии с которым Судетская область отошла Германии, описывался как соглашение, нацеленное в первую очередь на «подстрекательство» нацистов к удару по СССР[1446].

В феврале 1948 года в Чехословакии пришли к власти местные коммунисты при поддержке Советского Союза, а американское, британское и французское правительства работали над учреждением западногерманского государства. Из-за этих процессов тогдашние дискуссии о демократии, суверенитете и правах человека еще сильнее политизировались – что было, видимо, неизбежно. Советские делегаты продолжали участвовать в кодификационных проектах ООН, но теперь с нескрываемой целью – ограничить их охват. В марте того года юрист Платон Морозов, советский представитель во Временном комитете ООН по геноциду, выступил против того, чтобы считать формой геноцида уничтожение «политических групп». Затем он стал настаивать, что геноцид «органически связан с фашизмом-нацизмом» и что если расширить охват конвенции, то нужно будет найти иное слово, нежели «геноцид»[1447]. Через несколько месяцев дипломат Алексей Павлов, новый советский представитель в Комиссии по правам человека, отклонил черновик билля о правах человека на том основании, что он нарушает государственный суверенитет и уделяет недостаточно внимания продолжающейся борьбе против нацизма. Возражения с советской стороны отмечались и позже, по мере работы над обоими документами, которые в конце концов поступили в Шестой (правовой) комитет Генеральной Ассамблеи для дальнейшего изучения[1448].

В Москве Трайнин опять ввязался в спор – на этот раз чтобы разъяснить советские возражения против международного уголовного суда. «Борьба с геноцидом как с преступлением, направленным против народов и наций, встречает сочувствие и поддержку всего советского народа», – заявил Трайнин в одной публичной лекции (которую потом опубликовали в виде брошюры). Но при нынешней международной обстановке международный уголовный суд станет опасным оружием в руках США, которые организовали «клеветническую кампанию против СССР» и посягают на суверенитет стран по всему миру. Трайнин рекомендовал с осторожностью воспринимать международное движение вокруг термина «геноцид» и напоминал о политике 1920-х годов, когда Лига Наций и юристы вроде Лемкина подняли на щит термин «терроризм», чтобы противостоять растущему влиянию коммунизма. Трайнин предсказывал, что при текущем политическом климате термин «геноцид» будет аналогично обращен против СССР антисоветскими силами. Он заключал, что в «интересах правосудия» судить за геноцид должны только национальные суды[1449].

Трайнин, как и все, понимал, что кампания за права человека безнадежно сплелась с политикой холодной войны. Как всегда, он был крайне чуток к требованиям момента. В сентябре 1948 года он поехал в Прагу на второй конгресс МАЮД. Приехав в коммунистическую Чехословакию в разгар блокады Берлина, Трайнин произнес пламенную речь с обвинениями американского и британского правительств в нарушении ялтинских и потсдамских соглашений и в предательстве идеалов Нюрнберга[1450].

Теперь в МАЮД доминировали представители социалистического блока. Кассену пришлось защищаться, когда делегаты приняли резолюцию с критикой черновика билля о правах Комиссии ООН по правам человека, – ведь он был одним из основных его авторов. В резолюции утверждалось, что права человека могут быть защищены и гарантированы только государством, а не наднациональными институтами. Конгресс обратился к преступлению геноцида в отдельной резолюции, где определил его как «уничтожение сообществ» или «коллективных групп» в мирное или военное время «по признаку расы, религии или национальности». Эта дефиниция геноцида заметно отличалась от той, что обсуждалась в ООН: она не включала уничтожения «политических групп». В другой резолюции конгресс критиковал американские и британские оккупационные власти за непоследовательную денацификацию Германии и заявлял, что мягкие приговоры в процессах «И. Г. Фарбен», Круппа, Флика и Листа в 1947–1948 годах (оправдательные приговоры и короткие тюремные сроки) несовместимы с Уставом МВТ. В «Нью-Йорк таймс» репортаж о конгрессе вышел под заголовком «Юристы следуют красной линии». Трайнин в статье для советской прессы написал, что конгресс раскрыл усиливавшуюся борьбу между двумя лагерями, империалистическим и демократическим, в которой Советский Союз стоял во главе последнего[1451].

Пока Трайнин был в Праге, в Париже собралась Генеральная Ассамблея ООН. Вышинский, представитель СССР, раскритиковал США за то, что план Маршалла – масштабную программу помощи с выделением миллиардов долларов на восстановление европейской экономики – они используют для экономического и политического подчинения Европы. Согласно Вышинскому, все «помпезные и велеречивые слова о международном сотрудничестве, мире, независимости народов, правах человека и демократии», звучавшие в Генеральной Ассамблее, – полнейшее лицемерие. За кулисами США и их союзники неприкрыто стремятся к «мировому господству»[1452].

Ил. 47. Политическая карикатура Бориса Ефимова на президента Гарри С. Трумэна «Дружеское американское давление». 1948 год. Во время холодной войны Ефимов обратил свой талант карикатуриста против американских руководителей и внешней политики США. Источник: INTERFOTO/Alamy

Хотя ООН стала местом для токсичных речей, она продолжала развивать свои проекты в области международного права. 9 января 1948 года Генеральная Ассамблея единогласно одобрила конвенцию о геноциде, подтвердив, что геноцид, будь он совершен в военное или мирное время, является преступлением согласно международному праву. Советская делегация отдала свой голос «за» после того, как из дефиниции исключили «политические группы», но лишь потому, что в конвенции была аккуратно обойдена тема приведения приговора в исполнение. В конвенции упоминалась возможность суда над преступниками в национальном трибунале или международном уголовном суде, но ясно говорилось, что юрисдикция любого такого суда должна зависеть от согласия подписантов конвенции. Этим она оставляла возможность отозвать согласие впоследствии[1453].

Комиссия по правам человека оказалась менее склонной к уступкам, и Вышинский попытался потопить ее билль о правах. «Всеобщая декларация прав человека должна быть достойна своей высокой цели», – объявил он перед Генеральной Ассамблеей на заседании 9 декабря. По словам Вышинского, текущая редакция предоставляла слишком много защитных механизмов фашистам, в том числе свободу слова, и в то же время угрожала государственному суверенитету – который, как он заявил, является необходимым условием международного сотрудничества. Он публично оспорил заявление Кассена, будто «доктрина национального суверенитета» позволила Германии безнаказанно совершать преступления против собственного народа и в конце концов привела к мировой войне. Он возразил, подчеркнув, что причиной войны была французская и британская политика умиротворения Гитлера. Речь Вышинского наделала шуму, но не оттянула голосования и не изменила его исхода. Генеральная Ассамблея приняла Всеобщую декларацию прав человека 10 декабря. СССР, Украинская ССР, Белорусская ССР, Польша, Чехословакия, Югославия, Южная Африка и Саудовская Аравия воздержались[1454].

Вышинский и Трайнин долго шли рука об руку начиная с 1930-х годов. Теперь их дорогам предстояло разойтись. Когда в 1948 году Трайнин приехал в Париж, Сталин уже начал яростную антизападную кампанию – еще дальше отойдя от США и Западной Европы и целясь в так называемый «космополитизм» в Советском Союзе. Советским научным специалистам во всех областях приказали очистить свои дисциплины от всякого «буржуазного» влияния и прекратить низкопоклонство перед Западом[1455]. Трайнин застал начало кампании, и его речь на конгрессе МАЮД идеально вписывалась в партийную линию. Но этого было недостаточно, чтобы защититься. В январе 1949 года кампания против космополитов приняла определенно антиеврейский характер: Лозовского и других членов Еврейского антифашистского комитета, который так хорошо послужил Советскому Союзу во время войны, арестовали по сфабрикованным обвинениям в шпионаже и прочей антисоветской деятельности. Высокопоставленные советские евреи, особенно имевшие связи на Западе, как Трайнин, попали под нарастающее подозрение[1456].

Звезда Вышинского продолжала восходить – в марте 1949 года Сталин назначил его министром иностранных дел вместо Молотова, – а трайнинская быстро закатывалась. В том же месяце в Институте права прошло собрание, осудившее «безродных космополитов» среди советских юристов. Кампанию возглавил Коровин, только что ставший директором института. Открывая собрание, он раскритиковал советских юристов-международников за то, что они поддались на западную ложь: они не разглядели, что «англо-американские империалисты» рассчитывают подчинить людей во всем мире, организовав «мировое правительство» посредством ООН. Обвинения были запутанные, но смысл очевиден: советский эксперимент с правовым универсализмом закончился. Многие коллеги Трайнина по Институту права и Московскому государственному университету публично покаялись в своих «идеологических ошибках». Трайнин, к тому времени хорошо известный на Западе, продолжал публиковаться – но за ним стали пристальнее следить, и ему запретили выезжать за границу[1457].

Позже весной того же года, когда сталинская антикосмополитическая кампания продолжала набирать обороты, Корецкий вернулся в Лейк-Саксесс на первое заседание Комиссии ООН по международному праву. Эта комиссия из пятнадцати человек намеревалась кодифицировать Нюрнбергские принципы и более общий Кодекс преступлений против мира и безопасности человечества[1458]. Комиссия также рассматривала возможность организации международного уголовного суда. Перед отъездом из Москвы Корецкий подготовился к заседанию, проконсультировавшись с Никитченко, Рагинским, Коровиным и другими советскими юристами[1459]. Никитченко после Нюрнберга вернулся на свою должность в Верховном Суде СССР, но в тот момент находился под следствием по обвинению в нескольких преступлениях, включая приятельские отношения с «одной немецкой знакомой» во время процесса[1460]. Вышинский, уже пребывая в новой высокой должности министра иностранных дел, приказал Корецкому согласовывать с ним все главные решения во время заседания и решительно выступать против создания международного уголовного суда[1461].

В Лейк-Саксессе Корецкий старался следовать приказам Вышинского. Он без лишних слов отверг список возможных преступлений, представленный Секретариатом ООН для включения в Кодекс преступлений против мира и безопасности человечества, а взамен предложил, чтобы делегаты посовещались со своими правительствами для определения охвата предлагаемого проекта. Его предложение не прошло[1462]. Комиссия отобрала для будущей кодификации четырнадцать пунктов, включая разжигание гражданских беспорядков в другой стране и применение силы в нарушение международного права. Она также обсудила спорные вопросы экстрадиции и принудительной репатриации. Корецкий предложил составить другой список пунктов для кодификации, отражающий темы, которые он назвал более актуальными, в первую очередь борьбу против фашизма. Другие делегаты не поддержали его[1463].

Комиссия по международному праву обратилась 9 мая к Нюрнбергским принципам – и здесь Корецкий оказал существенное влияние на исход дискуссии. Когда некоторые делегаты предложили декларировать в документе приоритет международного права над национальным правом, он возразил, что это откроет путь к мировому правительству[1464]. Когда комиссия поставила вопрос, как соотносятся между собой Нюрнбергские принципы и Кодекс преступлений против мира и безопасности человечества, Корецкий настоял, чтобы эти два проекта рассматривались отдельно. Он заявил, что формулировка Нюрнбергских принципов относительно проста, а вот более общий международный уголовный кодекс – более спорный предмет и, если их объединить, все сильно затянется. Комиссия согласилась с этим предостережением и решила разрабатывать два отдельных документа, по крайней мере на первых порах. На следующем своем заседании в 1950 году она должна была закончить черновик Нюрнбергских принципов и обсудить возможность учреждения международного уголовного суда[1465].

Советские руководители больше не были заинтересованы в наведении мостов с Западом. Когда осенью 1949 года в Риме собрался третий конгресс МАЮД, Трайнина не было среди делегатов. Вместо него Сталин послал Руденко. Замена Трайнина на Руденко (который вернулся на свою должность прокурора Украинской ССР) означала поворотный пункт в отношениях СССР с международными институтами. Трайнин был обращенным к Западу лицом Советского Союза в контексте международных отношений; Руденко даже после Нюрнберга все еще ассоциировался за пределами СССР с историей показательных процессов в духе принципа «цель оправдывает средства». Коммунисты имели теперь решающее большинство голосов в МАЮД – Кассен ранее в этом году вышел из организации, и другие западные юристы последовали его примеру, – так что умение Трайнина найти общий язык с экспертами по международному праву из всех стран Европы больше не требовалось.

Международное право, как и сама Европа, раздробилось на социалистический и западный лагери. Руденко гремел с трибуны, осуждая недавнее создание Организации Североатлантического договора (НАТО) как нарушение международных соглашений, и эти речи находили восприимчивую аудиторию на конгрессе – но только на нем[1466]. Вскоре после этого совещания ООН лишила МАЮД статуса консультативного органа при Экономическом и Социальном Совете. МАЮД продолжал наращивать свое влияние в качестве организации – витрины Коммунистической партии.

Тем временем западноевропейские юристы и политики создавали другую организацию – Европейскую Ассамблею, со своей собственной хартией прав человека и собственным уголовным судом. Эта Ассамблея провела свое первое совещание в Париже в ноябре 1949 года, всего через несколько недель после конгресса МАЮД в Риме. Максуэлл-Файф возглавлял правовой комитет Ассамблеи и курировал составление Европейской конвенции о правах человека, которую сам он воспринимал как дополнение к ооновской Всеобщей декларации прав человека и бастион против коммунизма. Он выразил надежду, что конвенция «остановит наступление тоталитаризма» и послужит «путеводной звездой для народов по ту сторону железного занавеса»[1467].

А в Москве за пресловутым «железным занавесом» Коровин по-прежнему призывал к созданию «патриотической советской науки права»[1468]. Трайнин и другие пытались спасти себя, публикуя статьи о недостатках буржуазной юстиции[1469]. Но к тому времени во всей советской юриспруденции воцарились страх и неуверенность. Институт права спешно пытался интерпретировать труды Сталина, ища в них подсказки о его взглядах на юриспруденцию, но без особого успеха[1470]. Советские юристы-международники были особенно уязвимы из-за своих тесных связей с западными юристами. Поэтому Корецкому было чего бояться в июне 1950 года, когда он отправился в Женеву на вторую сессию Комиссии ООН по международному праву. В конце концов он блестяще сыграл на политическом поле, покинув обсуждение после того, как комиссия отклонила его требование заменить представителя Гоминьдана на делегата новой Китайской Народной Республики[1471].

Поэтому Комиссия по международному праву завершила разработку Нюрнбергских принципов в отсутствие Корецкого. Окончательная редакция была относительно прямолинейна и близка по тексту к Уставу МВТ. В ней утверждалось, что преступления против мира, военные преступления и преступления против человечности являются согласно международному праву наказуемыми преступлениями. Утверждалось также, что соучастие в любом из этих преступлений тоже наказуемо, и в этом принципы шли дальше, чем нюрнбергский приговор, который ограничил обвинение в соучастии преступлениями против мира. Нюрнбергские принципы утверждали, что главы государств несут уголовную ответственность, а исполнение приказов вышестоящих не снимает ее. Большинство этих положений близко следовали первоначальным доводам Трайнина в книге «Уголовная ответственность гитлеровцев». Идеи Трайнина о преступлениях против мира и соучастии продолжали влиять на дискуссию о международном праве, несмотря на то что сам Трайнин угодил в опалу в СССР.

Комиссия по международному праву в своей формулировке Нюрнбергских принципов решила по крайней мере в ближайшей перспективе последовать примеру Нюрнберга и оставить без дефиниции термин «агрессия». Но эта комиссия расширила понятие «преступлений против человечности» – которые определила как «преследование на основе политики, расы или религии», – специально чтобы включить в него действия, совершаемые правителями против их собственных народов[1472]. Тут она зашла гораздо дальше Устава МВТ и нюрнбергского приговора.

Дискуссии о правоприменении прошли в Комиссии по международному праву гораздо глаже в отсутствие Корецкого. Большинство делегатов высказывались в пользу создания международного уголовного суда. Но они понимали, что МВТ собрался только благодаря полной капитуляции стран Оси – и что в нынешней обстановке заставить страны согласиться на международный уголовный суд с обязывающей юрисдикцией будет как минимум непростой задачей. В конце концов комиссия заключила, что учредить такой суд было бы желательно, несмотря на значительные проблемы. Комиссия послала свои результаты и свою формулировку Нюрнбергских принципов в Шестой (правовой) комитет ООН, который утвердил их и передал в Генеральную Ассамблею. В декабре 1950 года Генеральная Ассамблея разослала их правительствам и задала принципиальный вопрос: оставить их в виде отдельного документа или включить в Кодекс преступлений против мира и безопасности человечества? Генеральная Ассамблея также решила создать еще один комитет, на этот раз для изучения вопроса о создании международного уголовного суда[1473].

К тому времени язык прав человека уже регулярно использовался в холодной войне как политическое оружие. Советские руководители, писатели и юристы часто обвиняли Запад в агрессии и преступлениях против человечности по всему миру[1474]. Трайнин благодаря тому, что был хорошо известен западным юристам и дипломатам, по-прежнему играл для СССР важную пропагандистскую роль, хотя и оставался в Москве на положении невыездного. Летом 1950 года, после начала Корейской войны, он написал несколько докладов и статей, обвиняя США в геноциде в Корее и развивающихся странах и в подготовке к «третьей мировой войне» против СССР и «народных демократий» Восточной Европы[1475]. Американские власти в ответ обвиняли СССР в том, что он пытается «связать руки ООН и обмануть мировое общественное мнение» своими заявлениями в поддержку мира, одновременно поддерживая и поощряя коммунистические перевороты в Европе и Азии[1476]. Американские журналисты тоже ссылались на Нюрнбергские принципы, призывая к санкциям против Советского Союза. В июле 1951 года в редакционной статье в вашингтонской газете «Ивнинг стар» писалось, что «та же Россия, чьи представители заседали в Нюрнбергском суде», планировала вторжение в Южную Корею и должна нести ответственность за «преступления против мира»[1477].

Советские юристы, участвуя в этих перепалках, одновременно с большим трудом пытались нащупать специфически советский подход к международному праву. В 1951 году Коровин сделал отважную попытку, опубликовав новый учебник, в котором провел границу между «буржуазным» и «социалистическим» международным правом. Но он попал под огонь, когда МИД выступил против его формулировки как противоречащей «дипломатической практике Советского государства». Тезис Коровина стал главным предметом обсуждения на партийной конференции в Академии наук в 1952 году, подтвердившей, что существует «только одна система международного права» – но две противостоящие политические системы, социалистическая и империалистическая. От советских юристов ждали, что они будут разоблачать нарушения международного права государствами из империалистического лагеря[1478]. Коровин за свою ересь был снят с поста директора Института права, но в остальном не пострадал.

Тем временем Трайнин испытывал все более пристальное внимание. В последующие годы на совещаниях и в советской прессе его обвиняли в том, что он развивает «политически опасные теории», не поддерживает партию и строительство коммунизма и ведет по ложному пути Коровина и других юристов-международников[1479]. Это последнее обвинение наверняка его особенно взволновало.

Из советских участников Нюрнбергского процесса не только Трайнин стал мишенью антикосмополитической кампании Сталина. Обвинителя и писателя Льва Шейнина, а также офицера НКВД Леонида Райхмана в 1951 году арестовали и посадили в тюрьму. Абакумов, бывший глава Смерша, вскоре после того был арестован по обвинению в измене и расстрелян. Трайнин, Шейнин, Райхман, Абакумов и Лозовский (которого казнили в августе 1952 года) участвовали в операции прикрытия Катыни. Все они были евреями, кроме Абакумова, – но среди обвинений против последнего было и соучастие в «сионистском заговоре»[1480]. Ирония такого поворота событий, вероятно, не осталась не замеченной Трайниным, который сформулировал советскую идею заговора во время Московских процессов 1930-х годов, а во время войны наряду с другими советскими юристами и писателями упирал на советскую идентичность евреев – жертв нацизма, чтобы подчеркнуть единство советского народа.

Трайнин терял позиции на международной арене, а Вышинский оставался лицом СССР в международных отношениях. Теперь как никогда прежде Вышинский, восходя на трибуну ООН, пользовался случаем восславить преданность Советского Союза делу мира во всем мире. Советник при американской миссии в ООН Томас Дж. Кори был удивлен новой «любезно-рассудительной» манерой Вышинского и отметил, что советская делегация стала обходительнее, чем прежде. Чтобы сохранить инициативу за США, он рекомендовал американской делегации использовать советские слабости, такие как неумение быстро реагировать на перемены. Он предлагал выводить советских делегатов из равновесия, действуя непредсказуемо: «…оскорблять Сталина, указывать на противоречия в сталинских утверждениях… или сравнивать коммунистов с нацистами». Тогда советским делегатам придется отбросить свои заготовленные речи, чтобы встать на защиту Сталина[1481].

К 1952 году ООН стала форумом для саморекламы и политической борьбы за лидерство и далеко отошла от своих первоначальных принципов. Поэтому неудивительно, что в течение этого года дискуссия о Кодексе преступлений против мира и безопасности человечества развалилась. Удивительнее то, из-за чего это произошло: из-за попытки (и в конечном счете из-за невозможности) дать дефиницию термину, который дипломаты, юристы и политики буднично использовали уже много лет, – «агрессии».

Что такое агрессия? Комиссия по международному праву предложила дефиницию: это применение силы одним государством против другого для любой цели, кроме «национальной или коллективной самообороны». Против такой формулировки возражали и Москва, и Вашингтон. Советские руководители и юристы утверждали, что ООН должна пересмотреть эту дефиницию, чтобы провести границу между «справедливыми» и «несправедливыми» войнами: освободительная война – это одно, а завоевательная – другое[1482]. Госдепартамент США соглашался, что предлагаемая терминология слишком расплывчата, но тоже настаивал на том, что невозможно найти приемлемую для всех дефиницию агрессии и что лучше оставить этот термин без определения. Госдепартамент признавал, что его позиция близка к позиции СССР на Лондонской конференции в августе 1945 года, – и утверждал, что нынешняя попытка советской делегации дать дефиницию этому термину «в основе своей оппортунистическая». В одном конфиденциальном меморандуме представители Госдепартамента предупреждали, что любая дефиниция «будет служить не более чем орудием пропаганды» для тех правительств, которые хотели бы «заклеймить других агрессорами» или прикрыться «юридическими лазейками, которые неизбежно породит любая дефиниция»[1483].

Со смертью Сталина в марте 1953 года закончилась эпоха. Эта смерть спасла жизнь Трайнину. В начале года политическая ситуация в Советском Союзе стала для него еще более угрожающей. В январе советская печать опубликовала сообщения о якобы раскрытом «заговоре врачей»: доктора-евреи якобы сговорились убить советских руководителей. В следующем месяце руководители юридического факультета Московского университета публично объявили, что среди них есть «юристы-вредители», и обвинили Трайнина в поддержке международного сионизма. Трайнину было уже семьдесят, он был болен (недавно перенес инфаркт); его уволили со всех должностей, а досье на него передали в органы госбезопасности[1484]. После смерти Сталина обвинения против юристов сняли. Трайнина восстановили в его академических должностях, и он продолжил писать о международном праве, хотя больше никогда не представлял Советский Союз за рубежом. Смерть Сталина повлияла и на судьбу Вышинского, поскольку повлекла за собой новые перестановки в МИД. Молотова снова назначили министром. Вышинского понизили до заместителя министра, и он стал постоянным представителем СССР в ООН, занимая эту должность до самой смерти в ноябре 1954 года[1485].

Трайнин пережил Вышинского, Сталина и антикосмополитическую кампанию. Он умер в феврале 1957 года, а до того успел публично отпраздновать десятилетний юбилей нюрнбергских вердиктов. В октябре 1956 года он написал для «Правды» исторический обзор, где воспел Нюрнбергские принципы как могучую силу для будущего мира и безопасности всех наций – для того, что новый советский руководитель Никита Хрущёв называл «мирным сосуществованием». Трайнин напомнил своим читателям, что нюрнбергские обвинители были выходцами из стран с совершенно разными политическими и правовыми системами, но это не помешало им прийти к общему согласию в том, что МВТ необходим и для наказания бывших нацистских вождей, и для гарантии того, что их преступления никогда не повторятся. Он жаловался, что дальнейшая работа над кодификацией международного права была «заморожена во льдах „холодной войны“»[1486].

Ил. 48. Андрей Вышинский, советский представитель в ООН, в роли председателя Совета Безопасности ООН. Апрель 1954 года. Источник: фотоархив ООН

В последующие годы Нюрнбергские принципы вошли в корпус международного права в роли набора базовых положений для оценки того, что составляет военное преступление. Но более крупные проекты, такие как Кодекс преступлений против мира и безопасности человечества и международный уголовный суд для наказания таких преступлений, заглохли; они возродились только после гибели Советского Союза в 1990-х годах. Роберт Джексон предвидел верно: на первом месте стоял суверенитет. «Всеобщая декларация прав человека» и «Конвенция о геноциде» по-прежнему вызывали дискуссии широкого спектра о военных преступлениях и правах человека, но не было органов, способных понуждать к их исполнению. СССР ратифицировал Конвенцию о геноциде в мае 1954 года лишь после того, как внес оговорку об отказе подчиняться юрисдикции какого-либо международного уголовного суда; американское правительство вообще подписалось под полным текстом конвенции лишь десятилетия спустя[1487].

Послевоенный поворот к международному праву все-таки оказал сильное влияние на международную политику во время холодной войны – но совсем не такое, как изначально воображал де Вабр (умерший в начале 1952 года). В течение десятилетий после смерти Сталина как США, так и СССР продолжали прибегать к вдохновленной Нюрнбергом терминологии прав человека, чтобы призвать друг друга к ответу. В 1960 году, когда новый прокурор СССР – не кто иной, как Роман Руденко, – судил американского пилота U-2 Фрэнсиса Гэри Пауэрса за вторжение в советское воздушное пространство, он обвинил американское правительство в организации ужасного преступления против мира[1488]. В холодном климате конца 1960-х и 1970-х годов советское и американское правительства регулярно критиковали внутриполитические действия друг друга – например, подавление религии в СССР или американскую расовую сегрегацию – как преступления против человечности. Язык закона и прав по-прежнему обладал моральной и политической силой. Диссидентские группы в СССР и правозащитные организации в США все больше прибегали к этому языку, иногда с немалым успехом, в борьбе за политические и социальные реформы в своих странах[1489].

Именно в эти годы холодной войны в США возобладал популярный миф, прославлявший Нюрнберг как место рождения послевоенной системы прав человека, а Роберта Джексона (умершего в расцвете лет в октябре 1954 года) посмертно – как главного основателя этой системы. Минимизация роли СССР в МВТ и в истории послевоенного развития международного права была частью более общей политики конструирования в США вдохновляющего и полезного мифа о «Нюрнбергском моменте». К тому времени, как закончилась холодная война и ООН вернулась к идее международного уголовного суда – ратифицировав Кодекс преступлений против мира и безопасности человечества в 1996 году и создав Международный уголовный суд в Гааге в 1998 году, – на Западе давно забыли, что сталинский СССР сыграл ключевую роль в организации Нюрнбергского процесса и в появлении на свет Нюрнбергских принципов.

Миф о «Нюрнбергском моменте» прославлял мощь американского лидерства и западные либеральные идеи. Он придал смысл войне и триумфу над нацизмом. Но он содержал лишь часть истории Нюрнберга.

Что мы получим, вернув Советский Союз в историю Нюрнбергского процесса? Историю катынских массовых убийств, секретных протоколов к Пакту о ненападении и переоценку Советским Союзом своих реальных возможностей. Но также и неожиданный сюжет о советском вкладе в послевоенное развитие международного права. Мы узнаем историю международного сотрудничества и историю международного соперничества – и вспомним, что истинны обе одновременно. Есть освободители, и есть преступники, но обе эти категории исторически не всегда абсолютны. Встречаются эпизоды, полные черного юмора, – мы видим, например, неожиданную слабость сталинского СССР на международной арене. Но и это впечатление смягчается стойкостью и человечностью таких свидетелей, как Абрам Суцкевер, и талантом таких творцов, как Роман Кармен и Борис Ефимов. Мы видим, как советские юристы и дипломаты двояко используют правовую терминологию – и для оправдания показательных процессов в своей стране, и для того, чтобы инициировать международное движение за права человека. Необходимо помнить и о наследии, оставленном такими людьми, как Арон Трайнин, сыгравший главную роль и в первом, и во втором случае.

Возвращая Советский Союз в историю Нюрнбергского процесса, мы начинаем гораздо лучше понимать МВТ и послевоенное движение за права человека. Мы непосредственно сталкиваемся со всеми противоречиями, связанными с Нюрнбергским трибуналом, и лицом к лицу наблюдаем все проявления международного правосудия как политического по своей сути процесса. Мы видим, как наполняются смыслом такие понятия, как «геноцид», «преступления против человечности», «агрессивная война» и «преступления против мира». Мы вспоминаем, что эти термины имеют не только гуманитарное, но и политическое происхождение – и что в разное время разные акторы использовали их для достижения разных целей. Все это не опровергает революционной сущности Нюрнбергского процесса. Но напоминает нам о том, что нельзя идеализировать мифический «Нюрнбергский момент».

Реальная история Нюрнберга запутанна – наполнена интригами, закулисными сделками и компромиссами, – но именно это и внушает надежду. Представители Советского Союза, США, Франции и Великобритании – со своими различающимися идеями о смысле правосудия, с конкурирующими планами на послевоенное будущее – каким-то образом нашли общую почву для совместных действий. Они выработали набор принципов, легших в основу нового международного права, – принципов, которые, может быть, и не воплотились полностью в жизнь, но все же представляют идеалы, к которым могут стремиться государства и их граждане.