Роман основан на материалах реальных уголовных дел, в расследовании которых автор принимал активное участие. Повествование развивает сюжетные линии книги «В понедельник дела не делаются».
Место действия — среднерусская провинция. Совершённое в канун нового тысячелетия двойное убийство даёт очередной импульс противоборству организованных преступных группировок. Бандитскому беспределу противостоит упорная повседневная работа сотрудников милиции, прокуратуры и ФСБ, успеху которой мешают межведомственные склоки, коррупция в собственных рядах и несовершенство закона.
1.0 — создание
Если есть вероятность, что неприятность может случиться, то она произойдёт обязательно, причем в самое неподходящее время.
Раньше подобная закономерность называлась законом подлости. Теперь — законом Мёрфи по фамилии капитана ВВС США, изучавшего в Калифорнии причины аварий военных самолетов.
Саша Кораблёв, перед тем как стукнуть пальцем по клавише выключателя, от двери оглядел кабинет, проверяя, не забыл ли чего. Так — компьютер выключил. Обогреватель не просто вырубил, вилку из розетки выдернул для полной надежности. Пепельницу выставил на середину стола, подальше от бумаг. Вроде, порядок, не горим и не тонем!
Чуть больше суток оставалось до нового двухтысячного года. Все нормальные люди завершали приготовления к Миллениуму. Многие уже начали в кругу родных и близких культурно провожать уходящие год, век и тысячелетие. Но это нормальные люди, которым не надо третьего января везти в область пять отчётов и десять докладных по всем направлениям деятельности прокуратуры. Кораблёв, с середины декабря исполнявший обязанности заместителя прокурора, смутно представлял, как он в одиночку разрулит проблемы отчётного периода. Его предшественник, Коваленко Виктор Петрович, написавший рапорт о переводе в областной аппарат на рядовую должность, слёг в пульмонологию с хроническим бронхитом. До его выздоровления кадровые назначения заморозились.
Кроме опасений не справиться в авральном режиме с новой работой, Кораблёву было не по себе от ощущения своей причастности к изгнанию Коваленко. Саша немало отработал с Петровичем и относился к нему с уважением. Коваленко того заслуживал, был он мужик грамотный, умный и, что встречается гораздо реже, порядочный. Конечно, Кораблёв не виноват, что Петрович вышел на тропу войны с прокурором. Причину конфликта между начальниками Саша знал. Внутренне он находился на стороне Коваленко, но от участия в боевых действиях благоразумно дистанцировался. Петрович не имел ни единого шанса на успех. Все его декларации о коррумпированности прокурора повисли в воздухе. Предъявить он ничего не смог. А вот шеф продемонстрировал мастер-класс аппаратной игры, жестко взнуздав взбрыкнувшего заместителя.
Проверяющие из областной прокуратуры, получившие команду «фас», легко выявили множество недостатков в работе Коваленко, надзиравшего за милицией. В течение дня, не выходя из кабинета, областники, перелопатив две вязки «отказных»[1], отложили в сторону стопу материалов по фактам краж металла с предприятий. Формально всё это были укрытые от учета умышленные преступления. То, что сумма хищений в каждом случае не превышала минимального размера оплаты труда, на наличие состава квалифицированной кражи не влияло. О том, что подобная практика применялась по всей области при молчаливом согласии государева ока, нельзя было и заикаться. В результате из «отказных» материалов на свет родилось десять уголовных дел. А десять — уже система. Нарушения были выявлены и при проверке изолятора временного содержания. Как будто заместитель межрайонного прокурора мог понудить начальника милиции отделать ИВС[2] в соответствии с европейскими нормами! Пиши, хоть запишись, а денег на капитальный ремонт изолятора нет и не предвидится.
Приказ о привлечении к дисциплинарной ответственности получился кудрявым. За ненадлежащее исполнение служебных обязанностей Коваленко был объявлен выговор. А дисциплинарка в прокуратуре это серьезно, это — на целый год. Причём, кроме пятна в послужном списке, наказанный получает чувствительный удар по карману. До снятия взыскания не видать ему ни квартальной премии, ни надбавки за сложность и напряженность. Но и это можно перетерпеть. Самое главное, что проштрафившийся нанизывается на крючок. В приказе чёрным по белому написано: «Проверить работу заместителя межрайпрокурора младшего советника юстиции[3] Коваленко В. П. по результатам работы за первый квартал 2000 года». А что изменится за первый квартал? Коммунизм восторжествует в отдельно взятом Острожском районе? Нет таких предпосылок. Так что если через три месяца начальство не сменит гнев на милость, в работе Коваленко вновь будут выявлены недостатки, страшнее прежних. И получит он уже строгий выговор, а то и неполное служебное соответствие. И снова его законтролят проверить по итогам полугодия. В июле с деланым сожалением констатируют — ситуация в положительную сторону не изменилась, и предложат уйти по собственному. В общем, просчитав ситуацию, решил Петрович перевестись в областную прокуратуру, в отдел по поддержанию государственного обвинения.
Саша тряхнул головой, отгоняя рой тягостных мыслей.
«Я никого не подсиживал. Петрович сам ушел. Не надо было Хоттабыча на хрен посылать! А мне предложили, я согласился».
Если отбросить в сторону все самокопания, Саше льстило, что он стоит в пяти минутах от серьезного повышения. Шутка ли, в тридцатник заделаться заместителем прокурора третьего по величине города в области? Следственную работу он любил, но за шесть лет обрыдла она ему конкретно. А как родители обрадовались хорошей новости! Оля тоже однозначно одобрила. Папа ее, Валентин Борисович, стал при гостях громко восхищаться Сашиными успехами, вогнав парня в краску. Продувной Валентин Борисович не преминул прозрачно намекнуть, что, дескать, и он, человек в городе непоследний, приложил руку к карьерному росту будущего зятя. Еще в начале ноября Саша сделал предложение Оле, девушка расплакалась и дала согласие.
Динамика, вроде, на всех участках отмечалась положительная, только вот времени катастрофически не хватало. Конец года у прокуратуры и у милиции — самый сенокос. Последние отчаянные попытки делались, чтобы нагнать показатели аналогичного периода прошлого года. Всю неделю Саша уходил с работы не раньше девяти вечера, о выходных забыл. Завтра, тридцать первого декабря, тоже рабочий день, хотя какая может быть работа накануне Нового года…
Но не приходить нельзя, милиционеры заявятся в последний день с карточками[4] и делами. А шеф уехал к себе в Подмосковье до третьего числа, сказал: «На отчетах встретимся». Саша остался на хозяйстве. Надо проследить, чтобы в коллективе начали пить хотя бы не с утра, а ближе к обеду. Когда же закупать все к празднику? Завтра в магазинах не протолкнёшься. Хорошо еще, подарок Оле успел купить. Сколько времени, кстати? Блин-компот, опять до половины девятого просидел…
Кораблёв стукнул по выключателю, свет потух, зато заверещал телефон, противней и требовательней, чем обычно. Хорошего от этой трели ждать не приходилось.
«Сниму трубку — сниму проблему», — не сомневался Саша.
От проблем в его должности не убежишь и не спрячешься. Он уже знал, что это не мамка звонит, чтобы поторопить сынулю домой, к вкусному ужину. Когда мамка звонит, трель другая — мелодичная, мурлыкающая.
Не включая света, вернулся к столу, взял трубку.
— Слушаю.
— С наступающим тебя, Александр Михалыч, с наступающим, — зачастил знакомый голос оперативного дежурного по УВД. — У нас тут незадача. Два трупа в машине на Васнецова, десять. У вас кто дежурит? График куда-то подевался, подевался.
— Что за трупы, Андреич? — Оставалась ещё надежда, что трупы некриминальные, что влюбленная парочка задохнулась в гараже, случай распространенный.
— Не знаю, дорогой Александр Михалыч, минуту назад сообщение принял! — Андреич, действующий ветеран, подполковник, только чистого милицейского стажа имевший двадцать семь лет, мог себе позволить разговаривать с и.о. зампрокурора в таком тоне.
Саша и не думал обижаться, отношения у них были полуприятельские. Улица Васнецова находилась рядом, в паре кварталов, он решил подскочить туда сам.
— Винниченко у нас дежурит, Андреич, — сказал Кораблёв. — Не знаю, куда вы график девали, неделю назад вам новый направляли.
— Профессор Винниченко? Бориска? Всё понял, поднимаем. У него городской есть?
— Да. А судмедэксперта подняли?
— Вам первому доложили, — дежурный, отдавая дань новой должности Кораблёва, перешел на «вы». — Сейчас будем судика[5] поднимать. Если найдем, конечно. Кстати, не знаете, кто дежурит?
— На этой неделе Никульский выезжал. Ему звоните.
— Понял! — Дежурный отключился.
Саша вышел в полутемный коридор, запер кабинет, подергал для верности ручку. Не горим и не тонем. В прокуратуре никого не было, несколько дней подряд он покидал корабль последним. На сигнализацию сдавались только кабинет прокурора и канцелярия. Выйдя из здания через запасной выход, еще пару минут провозился с незапамятных времен заедавшим замком.
Красная «девятка» Кораблёва с приметным, хотя и не блатным номером «858», стояла под окном его кабинета на расчищенном пятачке. Снега в этом году подвалило много, а сегодня ошарашил мороз за двадцать градусов. Ну что же, настоящая русская зима! Не то что в прошлом году, когда вокруг новогодней ёлки хороводы под дождём водили.
Пока прогревался двигатель, Саша выкурил сигарету, прогоняя в голове сценарий завтрашнего дня.
«Приехать пораньше, к половине восьмого. Подписать на выбор пару-тройку простеньких дознавательских дел из общей кучи. Эля напечатает сопроводиловки, увезёт дела в суд. До обеда судейские обещали на месте быть. Пусть хоть маленько менты поутихнут. Достали совсем: “Александр Михайлович, наши дела подписали? А когда подпишете?” Сами нанесли двадцать дел в последние дни. И ведь в каждом, кое-как сляпанном, подлянка. Не хватает ещё, чтоб первые дела, по которым утвержу обвиниловки[6], прилетели из суда обратно. Та-ак… Потом — в торговый центр и на рынок. Список накидать надо сегодня. Шампанское, водка, колбаса, сыр, мясо хорошее, фрукты… Свечи, свечи не забыть…»
Саша встречал Новый год вдвоём с невестой, у неё дома. Будущие тесть с тещей любезно предоставили им квартиру, сказав, что сами будут праздновать в гостях.
Кораблёв приспустил стекло, выбросил в сугроб окурок. Плавно тронулся, выехал на плохо освещенную Советскую улицу. Дорога была скользкой и Саша, несмотря на свой солидный водительский стаж и зимнюю шипованную резину, двигался осторожно. Через два перекрестка на светофоре свернул на Васнецова. Миновал здание краеведческого музея, похожего на заснеженный старинный замок. Дальше дорога шла круто под уклон, к пойме Клязьмы.
«Ну, и где здесь наливают? Ага, во-он меня продавцы полосатых палочек дожидаются».
У торца кирпичного трехэтажного дома, в котором располагался детский клуб «Бригантина», в неоновом пятне фонаря виднелась белая «пятерка» с символикой ГИБДД. Под косым углом к машине «дэпээсников» стояла затонированная ВАЗ-21099 цвета «металлик». Чтобы не создавать толкучки на месте происшествия, Кораблёв проехал во двор и припарковался там.
Приближаясь к «девяносто девятой» разглядел, что лобовое стекло у неё во многих местах повреждено. Вокруг зияющих неровных пробоин мутнели густые паутины трещин, на капоте валялась стеклянная крошка. Надежды на бытовой несчастный случай не оправдались. На улице в машинах люди не задыхаются, только в закрытом гараже. Трупы криминальные. Расстрел! Саша затосковал: ах, как не вовремя…
Близко к «девяносто девятой» он подходить не стал, хотя видел, что снег вокруг неё истоптан. Завидев заинтересовавшегося тачкой молодого, модно прикинутого мужика, из «пятерки» ДПС тяжело вылез громоздкий гаишник в светоотражающем жилете поверх толстой зимней куртки.
— Мужчина, что вам надо? — строго спросил.
Кораблёв шагнул к нему.
— Прокуратура.
— А-а-а, — лейтенант и сам уже узнал Сашу, — следователь приехал.
Кораблёв не стал объяснять гаишнику, что никакой он теперь не следователь, а без пяти минут заместитель прокурора.
Сухо сказал:
— Доложите.
— Чего? — Лейтенант, похоже, воспринимал Кораблёва как заурядного нарушителя ПДД, до сих пор не лишенного прав из-за наличия в кармане прокурорского удостоверения.
Года два назад, что ли, он тормозил Сашу на проспекте, пытался наехать за непристегнутый ремень. Кораблёву гаишник запомнился как не в меру борзый. Фамилия его, кажется, была Бурлаков.
— Доложите, товарищ лейтенант, — не мигая, глядя в припухшие глаза инспектора, повторил Кораблёв.
Гаишник правильно среагировал на официальный тон.
— Это, как его, значит… Нас дежурный сюда послал. «Девяносто девятая» часа два тут стоит. Пацаны вокруг нее крутились местные. А тачка все не уезжает и не уезжает. Кто-то из взрослых вышел, увидел — стекла побиты, подумал на пацанов, позвонил «02». Мы подъехали, внутрь глянули, а там, бляха-муха, два жмура…
— Мужчины?
— Ага, два мужика.
— Данные мальчишек записали?
— Только имена и из каких они квартир… — Лейтенант полез в планшетку.
— С вас обстоятельный рапорт. Прямо сейчас.
— Нам это, как его, на маршрут надо возвращаться… — Инспектор потёр рукой румяную щеку. — Нам дежурный сказал, как приедет опергруппа, сразу можем сниматься. А рапорт мы на сдаче смены в дежурке оставим.
— Где вы видите опергруппу? — Кораблёв с трудом сдерживал раздражение.
«На маршрут им не терпится. Подзаработать им не терпится на Новый год! Зачем им место происшествия по двойному огнестрелу охранять? Тут никто денежку не даст. Все следы затоптали, бегемоты!»
— Гошан, ну чего, едем или где? — Клон лейтенанта, только со старшинским продольным галуном на погоне, приотворив дверь, высунулся на мороз.
Первый инспектор, громко хрустя сапогами по снегу, вернулся к патрульной машине, наклонился к напарнику.
— Подождем ещё… следак выёживается… вломит начальству… — Его не особенно заботило, что прокурорский может услышать.
Саша обошел расстрелянную «девяносто девятую». Не хотелось находиться в компании с «продавцами полосатых палочек», да и зябко на одном месте. Машина стояла «мордой» под уклон, отчего казалось, что кузов ее неестественно задрался кверху.
«Тачка новая совсем. Пошустрей моей, поустойчивее. Что хорошо в “девяносто девятой” — это багажник просторный…»
Кораблёв насчитал на лобовом семь пробоин, одна была как бы сдвоенная. Удивительно, что стекло не обрушилось. Других повреждений на машине Саша не разглядел. В Остроге в последние годы не так часто случалась стрельба, серьезными наработками по этой линии милиция и прокуратура похвастаться не могли.
Поэтому Кораблёв озадачился.
«Почему так много осколков на капоте? Стреляли-то снаружи в лобешник. Хотя, кто его знает, как стекла посыплются, если в лоб зарядить? И смотря из чего…»
Кораблёву не терпелось заглянуть в салон.
«Может, узнаю кто такие. Ну чего там опергруппа никак не доедет?»
Саша был в курсе, что группа в полном составе по мановению волшебной палочки не соберется. Следователя прокуратуры и судебного медика поднимают из дома, убойщиков — тоже. Громыхающий дежурный «УАЗик» совершает сложный маневр по адресам, стараясь выкроить маршрут покороче, чтобы сэкономить на бензине. До конца смены далеко. Ну без убойщиков, положим, можно осмотр начинать, а без следователя — нет. Криминалист, участковый и оперативник вот-вот объявятся, они в СОГе[7] дежурят.
Кораблёв ещё раз посмотрел на снежную кашу вокруг «девяносто девятой».
«Пацаны топтались, жители, гаишники, “скорая” еще приезжала. Гляну одним глазом? Со стороны водилы злодей все равно не подходил».
Саша приблизился к машине и, едва касаясь ручки, приоткрыл дверку водителя. Из салона пролился проникновенный саундтрек из тарантиновского «Криминального чтива».
—
Под эту размеренную, романтичную песню танцевала Миа Уолесс, когда они с Винсентом Вегой вернулись из ресторана «Джек Рэббит Слимс» в особняк Марселеса Уолесса. Саша смотрел культовый гангстерский фильм раз двадцать и знал его наизусть.
В салоне ВАЗ-21099 горел верхний свет. Водитель сидел, держась обеими руками за руль, вывернув на подголовнике голову к задним сиденьям. Разглядеть лицо его не представлялось возможным. Второй, находившийся на командирском месте, уткнулся вбок к своей двери. На голове его была круглая кожаная шапочка, отороченная светлым мехом. Сзади мех был грубо вырван, перепачкан красным, черным, серым и желтым, по консистенции похожим на фарш. В черепе на затылке зияла дыра.
Кораблёв также осторожно прикрыл дверь.
«Весёлая картинка, предновогодняя. Ничего не понимаю. Стреляли через лобовое, а попали в затылок».
Саша подошел к гаишникам. Неохватные, в накинутых на шапки капюшонах они стояли около своей «пятерки», наблюдали за действиями прокурорского.
— Да-а-а, — поделился впечатлением от увиденного Кораблёв и повторил. — Да-а-а… Чикаго, блин!
Лейтенант перекатил за щекой жвачку.
— Мы, значит это, со своим дежурным связались. Он посмотрел по базе. Машина зарегистрирована на Калинина Петра Владимировича, шестьдесят восьмого года рождения… Проживает Чехова, семь дробь три, квартира шестьдесят девять…
— Молодцы какие, — искренне сказал Кораблёв.
Инспектор на похвалу не купился.
— Может, отпустите нас все-таки? — Его отличала настойчивость.
— Мужики, чего вы на самом деле? — Кораблёв, учитывая инициативу, проявленную гаишником, стал давить на совесть. — Бросите меня тут одного? Я без формы, на гражданской машине, без оружия.
— Ла-адно, — милостиво изобразил кивок лейтенант.
«Калинин, Калинин… Знакомая фамилия, в голове вертится… Пётр Владимирович, Петруха, Петька… Чего-то знакомое, бандитское…»
Чтобы не стоять без дела, Кораблёв прошел к первому подъезду, у которого караулили две бабушки.
— Здра-авствуйте! — дружелюбно обратился он к ним. — Вы в этом доме живете?
— В этом, в этом, — женщина помоложе, в бордовом пальто с вылезшим нутриевым воротником, пошла на контакт. — А чего случилось-то? Говорят, убили. Кого убили-то?
— Разберемся. Может, несчастный случай. — Резона пугать пожилых людей не имелось, они могли полностью замкнуться.
Выяснив у женщин имена-отчества, Кораблёв поговорил с ними и узнал, что живут они тут с постройки дома, с шестьдесят второго года. Сами ничегошеньки не видели. Окна у обеих выходят во двор и на улицу Васнецова. Подозрительного шума или грохота не слышали. Один из гулявших пацанчиков, Димка, оказался внуком Лидии Матвеевны, — той, что в бордовом пальто. Она была из пятой квартиры. В настоящее время мальчик находился дома.
— Насилу загнала его, с утра блондится! Да чего он, шелапут, запомнить-то мог? Дневник ноне принес, одни тройки за четверть! — Прожившая жизнь русская женщина Лидия Матвеевна не хотела втягивать единственного внучка в милицейские разборки.
«Поквартирный обход нужен самый качественный. Дом на отшибе стоит, дальше частный сектор, потом пойма, река… тупик. В доме два подъезда, три этажа. Это если три квартиры на этаже — сколько получится? Всего восемнадцать квартир в доме, минус клуб “Бригантина”. Кстати, как он на буднях работает?»
Лидия Матвеевна сообщила обходительному молодому человеку еще одну ценную информацию. Оказалось, что по соседству с ней в восьмой квартире живет участковый милиционер по имени Николай.
«Вот повезло, в доме, около которого заделали двойное убийство, сотрудник проживает. Да он здесь каждую собаку обязан знать. Кто к кому приезжает, кто кого навещает. Только почему он до сих пор не вышел? Не знает, что под носом у него побоище? Лидия Матвеевна с Таисией Прокопьевной знают, а он — ни бум-бум? Надо поторопить».
Кораблёв поднялся на третий этаж и остановился перед обитой рейкой дверью с привинченной металлической цифрой «6». На кнопку звонка пришлось нажимать много раз, никто не походил. Хотя люди в квартире находились. Громко играла музыка, ещё громче лаяла собака.
«О-о-о, как басисто гавкает!» — Саша на всякий случай сделал шаг назад.
Наконец дверь открылась. В проёме стоял участковый инспектор Кладов в тренировочных и линялой футболке с растянутым воротом.
— Здравствуйте, — удивился он при виде сотрудника прокуратуры на своём пороге.
— Николай, а вы почему до сих пор дома?
Кладов облизнул красные мокрые губы и пожал костлявыми плечами.
— А чё случилось?
Похоже, он и в самом деле не ведал о случившемся. Кораблёв в трёх предложениях ввел его в курс дела.
— Надевайте форму, выходите во двор, подключайтесь к своим. Сейчас сюда много народу нагонят.
Кладов слушал, полуоткрыв рот, отчего в совокупности с расслабленными лицевыми мышцами выражение его лица казалось неумным.
«Чудной он какой-то, — подумал Кораблёв. — Вроде не пьяный, не пахнет от него».
— У вас телефон в квартире есть?
Простой вопрос вызвал у хозяина заминку.
— Е-есть.
— Разрешите позвонить.
— Пожалуйста.
Кладов уступил дорогу, пропуская Сашу внутрь квартиры. Как только они поменялись местами, Кораблёву на грудь передними лапами взлетела псина. Лохматая, бело-рыжая узкая морда тянулась вперед, мелькнул вываленный розовый язык. Саша выставил вперёд руки, отстраняя собаку, норовившую лизнуть его в лицо.
— Извините! — Хозяин с усилием потащил собаку за ошейник из прихожей.
Телефон находился на полочке, привинченной к стене. Набирая известный только посвященным городской номер дежурной части (по «02» вечером не дозвонишься), Кораблёв огляделся. Дверь в ванную комнату была полуоткрыта. На дне ванной стояла алюминиевая молочная фляга емкостью тридцать восемь литров, по боку которой струилась вода из крана. Тесный коридорчик был заставлен множеством больших жестяных банок с наклейками «Томатная паста». Несколько пустых жестянок хищно щерились неровно обрезанными краями.
«Зачем ему столько пасты?»
— Милиция, — на третьем гудке в трубке отозвались.
— Это Кораблёв, прокуратура. Я на Васнецова уже полчаса как пляшу. Где группа?
— Александр Михалыч, золотой мой, всех собрал. Судика долго искали, в гостях судик зависал, из гостей забирали! — Энергия так и пёрла из Андреича. — Саша, там реально двойное убийство? Не напутали ничего доблестные наши сотрудники ГИБДД?
— Все так.
— Значит, правильно я начальника поднял, в область доложил и план «Сирена»[8] ввел. Все, дорогой, через пять минут группа у тебя будет. Удачи!
Участковый, не проявляя намерений экипироваться в присвоенную ему форму одежды, умильно наблюдал за деятельным Кораблёвым.
— Выходите поскорее, — Саша мотнул головой в сторону лестничной площадки и покинул квартиру.
На улице уже курили прибывшие техник-криминалист Гурьева Лариса, старший участковый Муравьев и малознакомый Кораблёву оперативник по линии антиквариата Савченко. Эта группа была доставлена на «дежурке» из здания УВД, с Ворошилова. Подлётное время заняло не меньше тридцати минут. Можно было пешком пройти туда и обратно, причём прогулочным шагом.
«Криминалист не ахти попался. Лариска по жизни сонная. Никогда никаких следов не находит. Опер — не зональный, народа здешнего не знает. Только на “сходи-опроси” пригоден. Вот участковый добросовестный, старая гвардия».
— Юрий Анатольевич, это ведь ваша территория? — стащив перчатку, Кораблёв протянул руку Муравьеву.
Тот, прежде чем ответить на рукопожатие, приложил ладонь к срезу зимней шапки и представился по форме:
— Старший участковый инспектор майор милиции Муравьёв.
Он делал так каждый раз, когда встречался с Кораблёвым или с другим сотрудником прокуратуры. То ли прикалывался, то ли страховался на всякий случай.
Заданный ему вопрос Муравьев за козырянием мимо ушей не пропустил.
— Участок не мой, Лазутина участок, он на сессии. А зона ага, моя. А вы теперь заместитель прокурора?
Последнюю фразу майор произнес вполголоса, чтобы не услышали остальные.
— Исполняю обязанности! — Саша сделал жест рукой, обозначавший, что ничего еще с его замством не решено, и вообще, сейчас не время обсуждать кадровые вопросы.
Введя милиционеров в курс дела, он предложил Муравьеву и Савченко не мешкая приступать к поквартирному обходу.
— Сейчас уже почти половина десятого. Скоро люди спать лягут, многие просто дверь не откроют. Нас интересует в первую очередь «девяносто девятая». Приезжала ли раньше? К кому? Когда? Кто на ней ездил? Видели ли ее сегодня? Во сколько? В каждом адресе выясняйте данные всех проживающих. Кого сегодня нет, когда отсутствующие появятся. Потом все равно повторно обходить.
Оперуполномоченный Савченко, на вид Сашин ровесник, коренастый, с крепкими скулами, быстроглазый, слушал снисходительно. Во взгляде его читалось: «Кого ты, червь кабинетный, учишь как с людьми разговаривать».
— В общем, я в первый подъезд иду, а ты, Алексей, во второй, — распределил объекты Муравьёв.
На секунду майор задумался и просиял вдруг.
— А ведь тут, — он посчитал по окнам, — на третьем этаже сотрудник наш живет, Коля Кладов.
— Во-во, — кивнул Кораблёв, — заодно его поторопите, Юрий Анатольевич. Я уже был у него в гостях и все объяснил.
Муравьев скрылся в ближнем подъезде. Оперативник Савченко вразвалочку двинулся к дальнему, на ходу закуривая. Вот-вот на место должно было нагрянуть большое милицейское начальство. Не исключалось, что ему нарежут другую задачу. Зачем, спрашивается, делать ненужную работу? У розыска свои боссы.
Саша занялся криминалистом.
— Лариса, пока тут столпотворения нет, сделайте, пожалуйста, хорошую панорамную съемку. Во-он с той точки…
— Только у меня мало плёнки, двенадцать кадров всего, — сразу обозначила свой потенциал Гурьева.
Как всегда — работать еще не начали, а проблемы уже нарисовались.
— Кто-то нагрешил сильно, а, Вадим? — начальник милиции Сомов, кряхтя, уселся вполоборота к Птицыну.
— Я за собой ничего не чувствую, Евгений Николаевич, — исполняющий обязанности начальника КМ[9] отозвался в тон.
Сообщение об обнаружении двух криминальных трупов отвлекло Сомова и Птицына от душевной предновогодней посиделки в узком мужском кругу. На троих не одолели ещё и бутылки «Каспия». Принимавшая сторона, предприниматель Савельев, друг и бессменный спонсор городской милиции, запротестовал против скоропалительного отъезда гостей.
— Евгений Николаевич! Вадим Львович! Неужели без вас не разберутся? Есть, наверное, кто помоложе, кому руку надо набивать?
С сожалением взирая на богато сервированный стол, Сомов вздохнул и замотал коротко стриженой седой головой.
— Нет, Лёнь, это всё равно что жене в койку дублёра отправить. Давайте, мужики, по одной на ход ноги, и мы помчались.
— Может, вернётесь через часик? Я подожду. — Огорчённое выражение лица придавало русому великану Савельеву сходство с ребенком.
— Часом не обойдемся. — Сомов поднял наполненную рюмку. — Давайте, чтоб нам сегодня подфартило.
Водитель начмила уложил в багажник «Волги» объёмистые пакеты с новогодними подарками, собранные Савельичем для семей Сомова и Птицына. Гости обнялись с радушным хозяином, пообещали в праздники обязательно созвониться и уселись в машину. Начальник УВД — на законное командирское место, и.о. начальника КМ — на сиденье за водителем. Разместиться позади Сомова было невозможно, он всегда до отказа отодвигал своё кресло.
Начальник милиции, поднеся ко рту тангенту автомобильной рации, вытаскивал из дежурного максимум информации о происшествии.
— Личность водителя предварительно установили, тащ полковник, — сквозь треск помех частил Андреич, — Калинин Пётр Владимирович… кх…кх… шестьдесят восьмого года, судимый по статьям… кх… освободился по сроку…
Сомов поинтересовался, какие силы задействовала дежурная часть по особо тяжкому преступлению.
Выслушав доклад, оценил работу:
— Недостаточно. Оперативников поднимай всех, кроме заступающих на Новый год. Участковых начальник МОБ[10] пусть десятерых выставит.
— МРО[11] пускай тоже в полном составе поднимают, — придвинулся вперед Птицын.
— Слышал? Убойщиков всех — на место! РУБОП[12] уведомил?
— Они уже там, тащ полковник… Давыдов, Комаров, кх…
— Собаку доставили?
— Послали за кинологом, тащ полковник…
— Ладно, действуй, не мне тебя учить, Андрей Андреевич. Конец связи! — Сомов щелкнул переключателем.
Впереди за стеклом, в рассекаемом голубым пучком галогеновых фар мраке, косо летел снег. Мелькали оранжевые катафоты на полосатых столбиках ограждения, повторявших изгиб шоссе. От загородной резиденции Савельича до города было не более тридцати километров. Шли под сотню, встречных машин попадалось мало.
Сомов, умиротворенный хорошим дагестанским коньяком, пока не проникся горечью гостинца, преподнесенного острожской милиции дедушкой Морозом. Наоборот, начальник УВД бодрился — разберемся, в первый раз, что ли, замужем. Хотя, объективности ради, следовало признать, что большинство бандитских огнестрелов конца восьмидесятых так и осталось глухими. В ту пору Сомов работал в должности заместителя начальника ГОВД по оперативной работе, тогда в Остроге не управление было, горотдел. И криминальную милицию тоже еще не изобрели, все работали на один результат. Но в те времена наверху с пониманием относились к тому, что некоторые убийства оставались нераскрытыми. А сейчас всю плешь бугры проедят, на заслушивания замучаешься кататься, работать времени не останется.
А работать реально есть над чем. По раскрываемости район находился на предпоследнем месте в области, опережая лишь подмосковный Григорьевск. Но на Григорьевск бугры уже махнули рукой, там безвыходная ситуация сложилась. Сто километров до столицы, все вменяемые сотрудники сбегают в Москву, где милиционер за ту же работу получает в три раза больше. В Остроге же имелся свой национальный колорит. Традиционно в городе проживало много судимых. Может, название тому способствовало. Высок был процент безработицы. Дела на градообразующем предприятии, механическом заводе, второй год шли неважно. Через раз дышали и другие оборонные заводы, за счет которых Острог расцвел в брежневские времена. На грани банкротства стоял экскаваторный завод, пионер отечественного экскаваторостроения. А нет работы — люди от отчаянья и безделья пьют по-чёрному, о будущем не думают, безобразничают. Резко скакнули вверх уличные грабежи. Заметно подросло и количество разбоев. Зашкаливает число квалифицированных краж: из квартир, из дач, из садовых домиков. Общая раскрываемость преступлений по городу и району чуть больше пятидесяти процентов составила. А ведь десять лет назад под девяносто держали. Газетчики, а за ними политики кричат — укрывала милиция преступность, за счёт этого и создавала хороший показатель.
Ни хрена! Просто ерунду всякую не возбуждали, лишнюю работу не делали. Украли, к примеру, в подсобном хозяйстве механического завода из бытовки два бэушных ведра и совковую лопату. Ущерб, с учетом износа, составил пятьдесят рублей. Предприятие безо всякого нажима дает справку: ущерб для нас малозначителен. Не тревожьте нас, товарищи милиционеры, мы спишем эти ведра несчастные. Не таскайте наших сотрудников, не отвлекайте от работы. Заявили потому, что так положено, справочку из органа внутренних дел надо, чтобы малооценку по бухгалтерии списать.
Но нам доводы разума — по барабану! Мы, возбуждаем уголовное дело, потому что кража чужого имущества из иного хранилища совершена, а стоимость похищенного роли не играет. И вот получи дело, которое надо обрабатывать. Никогда его не раскроешь! Никто от этого злодеяния не пострадал. Ну давайте, господа хорошие, не будем силы отвлекать на ерунду, давайте будем по реально опасным преступлениям работать! В конце сентября десять дел вот таких областная прокуратура возбудила из отказных материалов. Где двести пятьдесят, где четыреста рублей ущерб. С помпой возбудила, как укрытые от учёта. А по каждому такому факту нужно служебную проверку провести, кучу бумаг собрать, мотивированное заключение написать, приказ о наказании сочинить. Ездил с этими делами в управление, там один совет дали — налаживай отношения с прокурором. Поехал в областную прокуратуру, челом бил, зачем сразу десять возбуждать, давайте пятью ограничимся, пятёрка — отметка хорошая. Там молодые перспективные ребята в аккуратных синих мундирчиках морды кирпичом сделали. Отвечают как по писаному: сейчас другие времена наступили, честные. Да-а, времена действительно пришли новые. Профессионалов становится все меньше, все как флюгеры вертятся, начальству в рот смотрят. Под конец разговора в прокуратуре области разгорячился. Заявил, давайте объективности ради по всем районам такую хрень возбуждать. Чего только в Остроге? Перспективные ребята ответствовали — извините, Евгений Николаевич, у нас очень много работы, к коллегии готовимся по вопросу соблюдения конституционных прав граждан на стадии уголовного судопроизводства. Так и уехал несолоно хлебавши.
Получается, прокуроры меж собой дерутся, а у ментов последние вихры трясутся. Ну надо вам своего сотрудника приструнить, ваше право. Но зачем же милицию бедную кошмарить? А вообще, спокойней надо относиться к происходящему, не мальчишка давно, сорок семь годков за плечами. Забыл народную мудрость: «Все болезни от нервов, только триппер — от удовольствия».
По личному составу еще проблем накатило. Ну ладно, за этого подсвинка Проскурина поделом. Хотя район к следственному отделу косвенное отношение имеет, следователей на службу область принимает. С себя вины не снимаем, проглядели взяточника. Работу с личным составом будем усиливать. А вот с оперативником Рязанцевым — беспредел в чистом виде. Парень задерживал бандитов за вымогательство, применил физическую силу в полном соответствии с законом «О милиции». Превышением служебными полномочиями там и не пахнет. А ведь скоро три месяца, как мальчишку под стражей держат. И закрыли-то сыщика в День уголовного розыска! Когда такое было?! Кто-то обнадеживает, мол, оправдают Рязанцева, мол, нет там состава преступления. Слабо в это верится. Раз попал в жернова — перемелют они за милую душу в труху. Но склонять парня к увольнению по собственному желанию Сомов не стал. Раз закон нынче разрешает милиционера только после решения суда увольнять, пусть всё будет по закону. Какая разница? Если осудят Рязанцева, в органах ему все равно не работать. Выслуги у него нет, так что пенсии в случае увольнения по отрицательным мотивам не лишится.
Все это проделки нового прокурора, Треля Олега Андреевича. Сомов на своем веку насмотрелся в Остроге на разных прокуроров, нравы и обычаи этой гонористой братии знает. Система так построена, что вся раскрываемость завязана на прокуратуре. Преступление раскрытым считается лишь после того, как товарищ прокурор обвинительное заключение по направляемому в суд делу утвердит и статкарточку формы «один-один» подпишет. Можно, конечно, ответку дать прокурорским за Рязанцева. Пьяненькие они по городу ездят и по кабакам, случается, озорничают. Но возни много, неприкосновенность у них опять же, надо все ювелирно делать, а кадры сейчас не те в милиции. А какого результата добьешься? Прокурора за то, что его подчиненного пьяного за рулем задокументировали, с работы не снимут. Наказать — накажут, а он только злее станет. У наших структур эффективность разная. Ментам надо вдесятером тужиться, чтобы кирпич на сантиметр сдвинуть, а прокурор мизинцем шевельнет, и камнепад на фуражки с красными околышами посыплется.
Ладно, понадеемся, что новый прокурор Трель проходит стадию самоутверждения. Руководствуясь при этом принципом, что сначала надо сжать за горло, а потом отпустить, иначе уважения не добьешься. Горячку пороть не станем, но и спиной к этому вундеркинду поворачиваться поостережемся.
О пенсионе задумываться еще рано. До пятидесяти лет, по крайней мере. Предстоит еще дочку на ноги поставить, она только на втором курсе учится. Достойную работу ей найти, замуж за хорошего человека выдать, с жильем молодым помочь. Да и свой квартирный вопрос надо до ума довести. После покупки новой квартиры в долгах увяз по самые уши. Савелий, понятное дело, подождет, а вот перед вторым кредитором ох, как не хочется долго в должниках ходить. Дернул же лукавый занимать у жучары Катаева! Такие надежды строил на «тринадцатую» зарплату по концу года, хотел из нее пять тысяч вернуть, ан в связи со всеми приключениями одни корешки от «тринадцатой» остались.
— Ну чего, Валер, доехали с божьей помощью. — Начальник милиции разглядывал освещенный участок возле детского клуба на улице Васнецова, на котором в столь поздний час собралось много народу и транспортных средств. — Встань где-нибудь в сторонке.
Поднятый на ночь глядя по тревоге служивый люд мёрз в ожидании руководства. Делом занимались только следователь прокуратуры Винниченко и Саша Кораблёв, помогавший коллеге советами, в какой последовательности рациональнее начать осмотр места происшествия.
Оперативники и участковые сбились в несколько кучек, над каждой вились клубы морозного белого пара, подсиненного табачным дымком. Милиционеры притаптывали ногами, толкались, чтобы не закоченеть. В одной из групп травил анекдоты оперуполномоченный Савченко, проигнорировавший требование Кораблёва обходить квартиры второго подъезда. Саша заметил это, но устраивать разбирательство не счёл нужным.
Завидев серебристую каракулевую шапку начальника УВД, милиционеры приутихли и подтянулись. Сомов и Птицын подошли к расстрелянной «девяносто девятой».
— Привет, Саш, — полковник по-свойски хлопнул Кораблёва по плечу, протянул руку. — Да не снимай перчатку, стужа-то какая.
— Внутрь можно глянуть? — Птицын не здоровался с Кораблёвым, днём они виделись в милиции.
— Можно.
И.о. начальника криминальной двумя пальцами снизу подцепил ручку двери, потянул на себя. Пригнувшись, заглянул на минуту внутрь, затем уступил место Сомову.
Тот разглядывал убитых долго. Когда повернулся, лицо у него было перекривившееся, как будто он разжевал горькую таблетку.
— Кто второй, Вадим Львович? Физиономии не видно.
Ответ последовал не сразу.
— По всей видимости, Рома Зябликов. Он после освобождения плотно с Петрухой кентовался. Всю дорогу вместе.
— Если это они, тема в принципе понятна… — Начальник милиции еще больше посмурнел. — Поганая тема.
— Сложно будет, — согласился Птицын.
Кораблёв, хорошо зная привычку оперативников напускать тумана, все равно поинтересовался:
— Есть информация, Евгений Николаевич?
— Только предположения, Саша, пока только предположения, — Сомов продемонстрировал нежелание откровенничать.
— Просветите, кто хоть они такие. Это не секрет, надеюсь?
— Серьезные бандиты, — пояснил Птицын, — из спортсменов, из борцов в большинстве… В восемьдесят восьмом году орудовали. Стандартный перечень услуг: вымогательства, грабежи, разбои… Дерзкие парни. На «Текстильщике» столкнулись лбами с судимыми, получился конфликт. Спортсменов больше было, они сильнее, наглее. Двоих «синих» грохнули и закопали на свалке в Ащеринском карьере. После убийства их группой занялись плотно. Областная прокуратура расследовала, сопровождение наше в основном было. Область тоже помогала… Красивое дело получилось, групповое, на семь человек. Калинин, Зябликов, Пандус, два брата Жидких, Рубайло и Смоленцев… Десятка два эпизодов им доказали. Судил их областной суд, полгода процесс шел. Это было… было это в восемьдесят девятом году. Сроки им впаяли неплохие. Не меньше чем по червонцу на рыло… Вру, Смоленцеву — семёру дали, он самый вменяемый, кстати, был. Младший Жидких раскрутился в колонии, сидит еще. А остальные вышли. Кто в этом году, кто в прошлом.
— И чего, облсуд за двойное убийство всего червонец дал? — усомнился Саша.
Птицын посмотрел на Сомова, тот разрешающе кивнул.
— Там, Александр Михайлович, восьмой участник группировки был. На него в суде все стрелки по убийству перевели. Он до сих пор в бегах. Петрухи Калинина брат родной, Мишка. Гаишник.
— До сих пор бегает? Больше десяти лет?
— Ладно, время у нас еще будет, версий навыдвигаем, насудачимся до хрипоты, — начальник милиции прервал разговор. — Пошли к народу. Народ без дела простаивает, а время идет.
— Замерзли, хлопцы? — весело спросил Сомов, приближаясь к подчиненным.
— Надо по сто пятьдесят гвардейских выдать для сугреву, товарищ полковник, — потирая хрящеватый нос, предложил долговязый чернявый оперативник розыскного отделения Муратов.
Все дружно заржали, облако морозного пара окутало милиционеров.
— А ты, Лева, разве не успел за ужином? — поддержал парней начальник милиции.
Цепко оглядел присутствовавших.
— С розыска семерых вижу. Сан Саныч, чего так мало?
Начальник уголовного розыска Борзов, человек с говорящей фамилией, фанат провинциального сыска, за словом в карман камуфлированной куртки не полез.
— Маштаков, Калёнов утром заступают на сутки. По вашему распоряжению, товарищ полковник, я их не тронул. Малов с Петровым — в отпуске, Сметанкин, Кобылянский — на сессии, Титов после суток. Рязанцев — в учреждении ИК-1. Две вакансии. Майор Борзов доклад закончил.
Кораблёв при упоминании фамилии Рязанцева повел шеей, как будто ему за воротник попала труха. Камень, брошенный начальником розыска в его огород, достиг цели.
— От МРО почему один человек? — Птицын обратился к старшему группы по раскрытию убийств Сутулову.
Тот затрепетал, у подразделения областного подчинения были непростые отношения с территориальной криминальной милицией. Каждый считал, что другой выезжает на его горбу.
— Ко…Ковальчук на б-боль…больничном… В-ва…Валеру не нашли… А ч-че такого? Д-дежурю я…
— Какое дежурство, Владимир Борисович? — Птицын вскипел. — Чего ты говоришь? Двойное убийство, огнестрел… Ваша линия, вам ОПД[13] заводить. На такие убийства вы в полном составе обязаны выезжать.
— Потом разберемся! — Сомов перешел к пересчету участковых. — Пять штыков. Негусто. Смирнов, где еще столько же?
Замначальника службы участковых, маленький, похожий на оголодавшего птенца капитан ответил, что подняли всех кого можно.
— Товарищ полковник, мы двенадцать человек выставляем завтра вечером в усиление к наружным службам на уличные елки. У нас ещё Муравьев Юрий Анатольич здесь, он квартиры обходит.
— Ладно, давайте распределимся… — Мороз заставил начальника УВД поднять воротник куртки. — Участковые на обход. Двое — по частному сектору, остальные — шагом марш в десятый дом. Время позднее, граждане спать ложатся. Смирнов, ставьте подчиненным конкретные задачи. Чего розыску нарежем, Вадим Львович?
Прежде чем высказаться, Птицын обернулся к Борзову.
— Сколько у нас транспорта?
— Наша «Нива» и «дежурка».
— Полагаю, Евгений Николаевич, направить группу во главе с Сутуловым по адресам убиенных. Зябликов с женой жил, Калинин — с родителями. Выяснить, куда они сегодня уехали, с кем, какие проблемы у них были. Понятно, Владимир Борисович?
— О т-том, что и-и…их г-грохнули, р-родне г-говорить? — уточнил Сутулов.
Птицын ответил не задумываясь, для него вопрос был ясен.
— Придется сказать. Если скрывать, они вообще ничего не расскажут. Учёные… А так, на эмоциях, может, чем и поделятся. Вы едете на «Ниве». Вторую группу пошлем в рейд по адресам членов ОПГ[14]. Сан Саныч, старший ты. В список включай Клыча, Рога, Жидких, Пандуса, Рубайло… Кто из них будет на месте, везите в отдел. Кого нет — опрашивайте соседей, когда последний раз видели, с кем… По крайней мере, какие-то ориентиры по горячему наметим, кто где был ночью сразу после убийства. Легче будет потом алиби проверять. Сбор у меня в кабинете в двадцать четыре. Или у вас соберемся, Евгений Николаевич?
Сомов отогнул рукав форменной куртки, посмотрел на часы, что-то прикинул.
— Давай у меня.
— Все, мужики, по коням! — И.о. начальника КМ проследил, чтобы оперативники не предварили отъезд перекуром.
Кораблёв про себя одобрил план первоначальных действий. Поделился своими сомнениями.
— Евгений Николаевич, криминалист у нас слабоват. На такой осмотр нужен человек поопытнее.
Сомов глянул на Гурьеву, охранявшую свой тяжелый пластмассовый чемодан.
— Согласен. Вадим Львович, сходи, пожалуйста, в мою машину, передай по рации дежурному, чтобы подняли начальника ЭКО[15].
Птицын удалился, а Сомов спросил у Кораблёва:
— Тебя, Саша, с повышеньицем можно поздравить? Коваленко уходит, тебя — заместителем назначают.
— Преждевременно, Евгений Николаевич… — Кораблёву надоел этот вопрос, всеми задаваемый, но отвечать приходилось.
— Шеф-то твой в городе?
— Домой уехал на Новый год.
— Значит, ты прокуроришь? Молодца! — Начальник УВД одобрительно улыбался.
Тяжелый, с округлыми формами и тугим загривком, он походил на откормленного кота, хозяйкиного любимца. Саша знал, что у этого кошака острые когти.
Со стороны краеведческого музея шустро подкатила и лихо затормозила, кивнув длинной антенной, зелёная «шестерка» с тонированными стеклами. Из тесного авто осторожно выбрался начальник РУБОПа Давыдов.
— Здравия желаю! — До двух метров рубоповец не дорос совсем немного.
— Долго едешь, Денис, — с укоризной сказал Сомов. — Клиентура-то чисто твоя.
— С человеком встречался, товарищ полковник, — объяснил Давыдов.
— По этой теме?
— Так точно. Мы глянем на пострадавших, а то я только со слов знаю.
— Посмотри, Денис, хорошенько посмотри.
Давыдов и приехавший с ним старший опер Паша Комаров, смуглый, похожий на югославского артиста Гойко Митича, исполнителя роли индейца Чингачгука, прошагали к «девяносто девятой».
Вернувшись через пару минут, начальник РУБОПа высказался.
— Жуть. За что же с хорошими ребятами так обошлись?
В его интонации присутствовало все, кроме сочувствия.
— Денис, второй труп — точно Зябликов?
— Собственной персоной, Евгений Николаевич. Я с ним пять лет в одной секции занимался.
Кораблёв озвучил свои умозаключения относительно того, что убийца находился в салоне на заднем сиденье, откуда и открыл огонь на поражение.
Первой реакцией Сомова оказалось сомнение:
— Чего они, дураки, что ли, киллера себе за спину пускать?
Тогда Саша обратил внимание на характерный разброс осколков лобового стекла на капоте и на расположение ран на обоих трупах.
— Хм, а что? Логично Александр Михайлович рассуждает, — пробасил Давыдов. — Они злодею доверяли, потому и затылки подставили.
По недосказанности чувствовалось, что рубоповец обладает некоей информацией.
— Товарищ полковник, разрешите вас на пару слов, — подтверждая предположения Кораблёва, Давыдов, деликатно коснувшись локтя начальника УВД, отвел его в сторону.
Надо понимать, для обмена секретами, не предназначенными для прокурорских ушей.
Подошедший Птицын сообщил Саше, что за начальником ЭКО Айвазяном он машину послал, и еще — что его срочно зовет на помощь следователь. Винниченко, у которого зуб на зуб не попадал, находился в замешательстве. На сильном морозе отказывались служить по назначению и шариковая и гелиевая ручки. Попытки писать карандашом на листке, положенном на «дипломат», к положительным результатам не приводили. Грифель карандаша протыкал и рвал бумагу, оставляя бледные неразборчивые каракули. Леденящие порывы ветра вырывали из рук разлинованный бланк протокола. Вдобавок у Бори были огромные перчатки, похожие на мотоциклетные краги, не предназначенные для канцелярских занятий.
— Что делать будем, Сашк? — шмыгая носом, спросил Винниченко. — Как протокол, Сашк, писать?
Следователь не воспринимал Кораблёва как начальника не столько из-за того, что отработал в прокуратуре на три года больше, а по причине особенностей своего характера. Такими в фильмах изображают чудиков. Не напрасно острые на язык менты наделили Борю прозвищем «чокнутый профессор» и еще вторым, неприличным.
— Наговори на диктофон, потом расшифруешь, — предложил Саша.
Если бы все было так просто.
— У меня батарейки сели, — сказал Боря, — да и диктофон дома… «Сломанный», — мысленно закончил за него фразу Кораблёв.
А вслух сказал:
— Чего делать?! Пиши как сможешь на черновике, с утра в кабинете перепечатаешь. Понятых вызовешь, они тебе подпишут.
— Это все я понимаю… — Винниченко поднял руку и шевельнул перед Сашиным лицом неуклюжими кожаными пальцами своей краги. — Как салон осматривать? Я задубел весь, как пингвин на полюсе.
Кораблёв и сам уже плохо ощущал ноги, ступни буквально прожигало через подошвы. Не спасала отбиваемая на льду чечетка.
— Чего, Сань, холодно? — спросил Птицын.
Его до сих пор грел изнутри коньячок, употребленный в резиденции Савельича. Выслушав сомнения Кораблёва насчет возможности продолжения важнейшего процессуального действия в столь экстремальных условиях, и.о. начальника криминальной милиции моментально нашел выход. Вообще, сегодня ему удавалось колоть вопросы, как орехи.
— Какие проблемы? Сейчас озадачу начальника ГИБДД, пусть организует сюда эвакуатор. Отвезем тачку в теплый бокс в автоколонну. Там осматривайте себе на здоровье. Годится?
— Спасибо, Вадим Львович.
Отзвонившись, Птицын коснулся пальцем Сашиной груди.
— В чём ты испачкался?
Кораблёв скосил глаза и увидел на самом видном месте новой турецкой дубленки мутные вензеля. Торопливо стащил перчатку и поковырял ногтем — ледышки какие-то… Чего это такое на самом деле? Ах ты, скотина… Это же участкового Кладова псина напускала ему слюней на дубленку, а на морозе они в один момент схватились. Испоганила сучка такую дорогую вещь!
Саша, весь на эмоциях, пересказал Птицыну историю про участкового и его собаку.
— Лохматая такая, белая с рыжим, здоровая… Как эта порода называется? Еще фильм был детский, многосерийный… Лэсси, Лэсси!
— Порода называется «колли», — подсказал и.о. начальника КМ и дал Кораблёву совет не колупать сейчас дубленку, а дома, в тепле дать отойти и чистой щеточкой осторожно отчистить.
Саша соглашался, что так будет разумнее, но ходить чмошником было не в его правилах, и он никак не мог успокоиться.
— Еще у него, у участкового, вся квартира заставлена банками с томатной пастой, а в ванной — молочная фляга… Зачем ему, Львович, столько томатной пасты?
— Самогонку он из нее гонит на продажу, — нейтрально ответил Птицын, провожая взглядом резко сорвавшуюся с места рубоповскую «шестёрку». — Ах, Дениска, ах, гонщик! Полетел куда-то. Будем надеяться, что за результатом…
Тревожно было на душе уважаемого в определенных кругах человека, Калачёва Владимира Дементьевича. Молодая жена давно уложила ребенка, сама удалилась в спальную, а Клыч не находил себе места. Настроение совсем не походило на предпраздничное, хотя этот Новый год, в отличие от двух предыдущих и многих прошлых, ему подфартило встречать на свободе. Вроде, и нет достаточных причин для беспокойства, проблемы, обозначившиеся в последние месяцы, успешно решены. Причём так, что комар жала не подточит. Но всё равно неопределенность корёжила. Правильно мудрость народная говорит: хуже нет ждать и догонять.
Клыч достал из холодильника бутылку водки. За ужином он причастился, но уже одиннадцать вечера скоро, действие снадобья закончилось, требовалось ещё. Клыч взвесил в руке матовую литровку «Абсолюта», прикидывая, а стоит ли: завтра — долгий хлопотный день, праздничный вечер, новогодняя ночь.
«Рюмаху махну, а то не усну», — определился.
Понимал, впрочем, что не сможет заснуть и после рюмахи. Когда на таком нерве, литр надо засосать, чтобы отрубиться.
Из своих сорока трех лет Калачев, если все ходки[16] сплюсовать, отмантулил восемнадцать с половиной. Первый срок два года тянул по малолетке за «хулиганство», по «двести шестой», второй части. Потом сажали за грабеж, статья «сто сорок пятая», тоже часть вторая. Четыре года граждане судьи преподнесли. Был по жизни Клыч парнем правильным и дерзким, потому ходил в зоне в уважухе. Когда откинулся, немало уже людей с ним считалось, особенно на родимом «Текстильщике». Но столкнулись они лбами с Чесноком, тот никого не хотел праздновать. В ту пору еще не водилось слова «авторитет», говорили — «блатной» или «жулик». Конфликт случился на одной веселой хавире. Чеснок по беспределу наехал на Клыча, фуфелом обозвал. Оба были хорошо на кочерге, но Чеснок — кривее. В хате, кроме них, еще люди присутствовали. Если бы смолчал Клыч и утёрся, опарафинился[17] бы по полной. В общем, припорол он Чеснока. Приняли Клыча наутро, похмельного, ни хрена не соображавшего. Люди в хате, перед которыми Клыч парафиниться не пожелал, с лёгким сердцем ввалили его мусорам, не задумались. За убийство по «сто третьей» статье навесили Клычу восемь лет как рецидивисту. Чалился он на «шестерке», откуда вышел по сроку. По тогдашним понятиям в падлу было идти «козлиной тропой» на УДО[18].
Когда освободился в начале девяносто второго, не узнал страны и родного города Острога. Советская власть вдруг в одночасье кончилась, восторжествовала демократия. Работать отныне стало необязательно, даже сто раз судимому. Не надо париться, что тебя за тунеядство упекут, статью такую умные головы отменили. Принудительный труд запрещенным стал и на воле, и в зоне. Вышел Клыч, правда, с административным надзором[19], как полагается честному каторжанину, но и тут сюрприз приятный правители припасли. Постановили головастики, что уголовная статья за злостное нарушение правил надзора — неконституционная, и заморозили её, а потом и вовсе из кодекса вымарали. Повсюду во множестве расплодились частные собственники, кооператоры. Три шкуры эти мелкие капиталисты, торговавшие всякой разноцветной дрянью, драли с трудящихся. Жирели на глазах, забыв, что еще Христос велел делиться. Напомнила им про это братва, начала с кооператоров процент снимать. И себе на прожитье, и на общее, чтобы в зонах корешки не замерзали. Клычу, благодаря уму своему, волчьему чутью и авторитету, удалось удачно вписаться в бригаду спортсменов. Сил у боксеров имелось немеряно, а вот масла в голове дефицит был. В руках Клыча бригада стала управляемой, обзавелась оружием. Конкуренцию им составляли только судимые, но они были разобщены и хорошо известны ментам. Когда Клыч парился за Чеснока, в городе работала еще одна бригада, тоже из спортсменов, только из борцов. В восемьдесят девятом их всех пересажали. С некоторыми Клыч пересекался на зоне. Заценил — перспективные ребята, далеко пойдут, только сперва каждому по отмерянной десятке оттянуть надо.
В девяносто втором было настоящее раздолье для творчества. Задорные годы. Какая жизнь открылась! При Лёне Брежневе спиртным торговали строго с одиннадцати до семи вечера, а при Горбачеве (сам не видел, пыхтел), вообще — с двух до семи. Народ насмерть давил друг друга в очередях за водярой. А теперь, куда ни глянь, круглосуточный ларек, импортным бухлом набитый. Кабаков частных наоткрывали, в которых телки паслись охренительные. Братва поголовно тачками обзавелась, и Клыч тоже «мерина» взял в приличном состоянии, права купил. Как с неба манна свалилась.
При коммунистах чем он промышлял? На мелькомбинате с пацанами муку тырили, цыганам ее толкали по дешевке. С навару в деповской столовой портвейн пили. По «Текстильщику» Клыч гонял на трескучем мопеде. И западло это не считалось. Адмнадзор над ним висел, после девяти вечера без риска из дома не высунешься, в кабаки и на вокзал вообще ему ход был закрыт, как нигеру в белый квартал. Каждое утро к семи надо было на завод переться, за высокий забор с колючей проволокой. А там — драчёвый напильник в руки и арбайтейн, майн либен. Попробуй только прогулять или с угару прийти, тут же участковому в опорник настучат.
Как страшный сон все это вспоминается. То ли дело при новой власти: коммерсы отстегивали, братва гуляла — не жизнь, а сказка. Но некстати менты раскачались, образовали у себя «шестые отделы»[20], чтобы бороться с организованной преступностью, к которой Клыча и его ребят-боксеров причислили. Во главе острожского «шестого отдела» поставили Вадика Птицына. Ох, и залютовал Вадик. Чего, спрашивается, парню не лабалось в привокзальном кабаке? Денег ему, что ли, мало в оркестр засылали? Пацанов тупо принялись приземлять. Кого — за ствол, кого — за кулак, кого — за рэкет.
Придумал Птицын и Клычу статью на ровном месте. Вписался Клыч по просьбе не последних в городе людей подсобить рабочему классу на механическом заводе. Крендель один, Калистратов, взял у профсоюза деньги, собранные с работяг на сахарный песок, который тогда в большом дефиците был. Взял бабосы Калькулятор и включил динамо, завтраками всех кормит, пропадает надолго. А пролетарии шумят: «Где наш сахар-песок? Где копейки наши трудовые?». Ну вот мужики и попросили Клыча провести с Калькулятором беседу, пусть наконец-то сахар на завод привезет. Пригласил Клыч фармазонщика[21] на бережок Клязьмы. Калькулятору, кстати, собственное погоняло не нравилось, хотел, чтобы Графом его звали. Не понимал фуфлыжник[22], что такую кликуху заработать надо. Интеллигентно беседовал с ним Клыч, пальцем не тронул. Поинтересовался только, хорошо ли плавает Калькулятор, а то в Клязьме течение быстрое, сплошь ямы да водовороты, можно нырнуть и не вынырнуть. Калькулятор на удивление прытким оказался, адреснулся к ивановской братве с жалобой на беспредел. Приехал из Иванова положенец[23], забил Клычу стрелу. Пришлось ехать, объясняться. Положенец выслушал и рассудил, что Клыч понятий не нарушал, а иуда Калькулятор упорол косяк, за который надо платить неустойку обеим сторонам. Калькулятор перед гостем рассчитался, а Клычу заявил, будто нет у него больше бабла. Как нет, удивился Клыч, а «Волга», «ГАЗ-24-10», движок девяносто восемь лошадей, черная, как у прокурора? Предложил Калькулятору не медля двигать к нотариусу, чтобы «Волгу» переписать на нового владельца, Калачева В. Д. Поехали к нотариусу, документы там оформили, а на выходе Клыча повязал «шестой» отдел. У них уже и следаки свои имелись, на братву натасканные. Один из таких и вёл дело, по фамилии Самандаров, чурбан бессердечный. Внаглую предъявил он Клычу вымогательство с угрозой убийством и причинением крупного ущерба. Статья сто сорок восьмая, часть четвертая, за которую корячилось от пяти до двенадцати лишака. Больше чем за мокруху, ёхарный бабай!
Прошлые разы, когда Клыча сажали за дело, он был в признанке. А теперь уперся. Не себе «ГАЗ-24-10» брал, продать тачку хотел, чтобы рабочим деньги за сахар-песок вернуть. Угроз никаких не высказывал, тихо-мирно все было, наоборот — потерпевший так называемый на него наслал кого-то чертилу из города Иванова.
Хорошо хоть с адвокатом ему в тот раз повезло. Раньше адвокат для проформы был, только и мог что клянчить: дайте, товарищи судьи, моему подзащитному поменьше, чем обвинение просит. А тут умные люди посоветовали Клычу нанять Панкратову Римму Устиновну. Он послушался и не прогадал. Бесстрашная баба! Как она со следаком, а потом в суде с прокурором рубилась! Клычу порой даже жутковато становилось. Думал: а ну как разозлит она прокурора, запросит тот по верхней планке, а судья его и поддержит, — они же, суки, в одной упряжке.
Всю подноготную вытащила Римма Устиновна на суде. В подробностях пришлось судье выслушивать историю про афериста Калькулятора, который через корягу работяг кинул. Несколько дней терпилу[24] допрашивали с пристрастием, семь потов с него сошло. В суд его менты сопровождали и из зала тоже увозили, берегли как родного. Очень Вадику Птицыну хотелось Клыча упечь надолго. Прокурором на суде выступал такой Маштаков, молодой да ранний. Задницу рвал на фашистский крест. Ничего, бог — не фраер, правду видит. Потом рассказывали: спился этот Маштаков, из прокуратуры выгнали его с позором, как ссаного кота. Сейчас он в ментовке нухрит… участковым, что ли. Римма Устиновна так всё складно гражданам судьям объясняла, так прелестно. Виноватыми у неё получались жулик потерпевший, провокатор-начальник «шестого» отдела и фальсификатор следователь. А он, Клыч, выходил как защитник бедных, вроде Робина Гуда или Гриши Котовского. Больше месяца процесс шел, Клыч, глядя на ломившего напролом адвоката, и впрямь поверил, что его оправдают. Однако облом получился, засудили, падлы. Но не напрасно Римма Устиновна боролась, заронила она сомнения в душе судьи. И дала та по нижнему порогу всего четыре года, хотя прокурор, сучара, просил девять. Самого бы, алкаша, закрыть на пару лет — на стенку бы полез, дрищ.
Заехав в зону, Клыч задумал выйти условно-досрочно. Блатные понятия в девяностых поменялись, и это было разумно. Зачем проламывать лбом стену, тубик в ШИЗО[25] зарабатывать, если можно без косяков откинуться раньше звонка. Он не надевал повязку и в актив не вступал, а просто не лез, как раньше, в бутылку. Статус позволял самому не чертить. Молодежи много в лагере борзой, пусть молодежь авторитет себе зарабатывает. Во времена рыночных отношений администрация колонии не чуралась принимать спонсорскую помощь. Сделали дружбаны острожские конкретный подгон[26] на отряд: телевизор «Филипс», видик «Элджи», холодильник — хозяин и подобрел.
Удалось Клычу откинуться в девяносто седьмом по УДО. Полтора года он хозяину оставил и зарекся крепко: аллес, больше не сяду. Сороковник на носу, а что он видел, кроме жилзоны, локалки[27] и промки[28]? Бригада его боксерская за два с половиной года отсутствия Клыча порастрепалась. Кто сидел, кого в разборках грохнули, кто спился, кто сторчался. А какие крутые парни были! Но пять рыл Клыч к себе подтянул. Золотая пора к тому времени отошла. Нельзя стало, как раньше, без опаски трясти барыг. Менты совсем гайки закрутили, сделали из Острога красный город. Клыч качнулся в бизнес, стали с парнями металл продавать, на Эстакаде станцию техобслуживания купили, на Малеевке — магазин продуктовый. Ну и старый промысел — рэкет — не забывали. Только собирали теперь со всех и понемногу, чтобы не плодить обиженных. Брали с точки на рынке по стольнику в месяц. Кто за несчастную стошку потащится в ментовскую кипеж поднимать? Не обходилось без стрелок и разборок, — не одни, чай, в городе, — но забиваться они стали гораздо реже, чем раньше, и разрешались без стрельбы. Жизнь потекла размеренная, против чего Клыч не возражал.
Через полгода после освобождения он женился. Препятствий к тому не имелось, он же не
Ленка на пятом месяце ходила, когда снова на него власти окрысились. В этот раз «шестой» отдел сам справиться не мог, «фээсбэшники» им подсобляли. Этим-то он где дорогу перешел? Шпионов бы лучше ловили. По ходу дела, жаба всех душила, что зажил Клыч хорошо и спокойно. Задумали менты и «фээсбэшники» слепить из него наркобарона. В передачке, которую он загнал братве на «шестерку», при досмотре обнаружили героин. Закрыли Клыча, стали шить ему «двести двадцать восьмую» статью уже по новому уголовному кодексу. Клыч ничего не признавал. Римма Устиновна, вновь его защищавшая, такие пламенные речуги задвигала, что братва в зале хлопать несколько раз принималась. Доказухи на него, кроме путаных показаний контролера, который под ментовскую дудку плясал, не было. К тому же, как адвокат раскопала, следачка кучу нарушений при расследовании допустила, хотя прав на это не имела. Прокурором был говорливый бородач Веткин, подполковник целый, или как там у них, у прокуроров — советчик или советник какой-то… Судила судья Белецкая, по виду стервозина; такая откусит голову и не икнет даже. Но потом Клыч разглядел, что она своей тропой идет, на поводке прокурорском не бежит, хвостом не виляет. Многие ходатайства адвоката судья удовлетворяла влёт, что бородатому Веткину не в нюх было. Ленка на суде ревела постоянно, хотя Клыч и семафорил ей из клетки: тебе же, дура, нервничать нельзя. Прокурор снова девять лет запросил. Как будто других цифр они не знают. Римма Устиновна просила полностью оправдать своего подзащитного, а фальсификаторов «правоохренителей» самих на скамью подсудимых посадить. Это, конечно, она лишканула, кто ж их посадит, но звучало красиво, братва щерилась. Неделю томился Клыч в надежде, неужто никогда в России не будет справедливости? Приговор удивил многих: по наркотной статье, при опасном рецидиве дали ему ниже низшего, всего три года. Римма Устиновна бушевала, как на баррикаде, про произвол кричала, грозилась до Европейского суда дойти, тридцать седьмой год вспоминала. Клыч ее увещевал: не принимайте, Римма Устиновна, так близко к сердцу, что с этих козлов возьмешь. Три года всё-таки это не девять. Но и не пятнадцать суток!
Тяжко ему дался последний срок, сердечко барахлить стало, тоска смертная заедала. Откинулся Клыч по амнистии, на следующий день после того, как про неё в газете пропечатали. Спасибо кентам, поспособствовали. Дело его на самом верху стопки оказалось, чтобы сразу тюремный прокурор в нужном месте закорючку свою поставил. Год ему государство подарило с барского плеча, а два счавкало. Вовка родился, когда Клыч сидел. Ко многим безвозвратно утраченным простым человеческим радостям прибавились новые потери. Жену в роддом увезли без мужа, встречали в фойе больницы с завернутым в одеяло младенцем тоже без него. Первый раз Клыч увидел сына в годовалом возрасте, на долгосрочной свиданке.
Выйдя в мае девяносто девятого на свободу, Клыч ринулся наверстывать упущенное. С жадностью занялся бытом. В рекордные сроки довел до ума затухший в его отсутствие ремонт в новой квартире, купленной за месяц до посадки. Вникал во все мелочи, даже вроде и не мужские. Ходили с Ленкой вместе по магазинам занавесочки подбирали, белье постельное, мебель по фэн-шую расставляли. Больше всего хотелось домашнего уюта и спокойствия. Выкупил для любимой жены, которой в декрете сидеть надоело, салон красоты «Локон». Теперь Ленка полная хозяйка в том самом «Локоне», в котором раньше за копейки горбатилась. Все эти дела требовали больших бабок. Без Клыча бизнес не лопнул, но и развиваться перестал. Дербанить его деньги пацаны стремались, знали, что скоро выйдет. И не крысили вроде, а доходов желаемых не было. С «Первомайского» рынка тридцать штук в месяц капало, двадцатник станция техобслуживания приносила, столько же — аренда площадей в малеевском магазине, пятнашку собирали с таксистов, десятку один почтенный человек в память о прошлых услугах кидал. Итого получалось девяносто пять штук. Расходуй Клыч все на семью, можно было бы концы с концами сводить. Но жил-то он не в барокамере — куда ни кинь, издержки. Десять косарей на общак[30] смотрящему[31] за городом заслать — святое дело. Пацанам — по десятке на бензин, остальное сами заработают, не маленькие. Римма Устиновна, домашний адвокат — на постоянном абонементе, ей пятерочку в месяц, не считая целевых гонораров, отдай и не греши. Да, полно статей расходов, все перебирать — только лишний раз расстраиваться. Как умудряются работяги на три тысячи деревянных в месяц существовать, в голове не укладывается. Ну это их головняки!
Беспокоило Клыча то, что на острожской делянке становилось тесновато. Незадолго до него освободились ребятишки Ромы Зябликова, которых менты приземлили в конце восьмидесятых. Вышли парни, ан все занято в песочнице, надо локтями толкаться, не вставать же нормальным пацанам к станку.
Отрадно, что удалось сохранить паритет с Катаевым Серёжей. Этот перец стручковый уверенно себя чувствовал, возглавлял крупную фирму «Наяда ЛТД». Впрочем, он всегда был коммерсом, в начале девяностых только косил под приблатненного, отдавая дань тогдашней моде. Судимость имел единственную и ту условную, за хранение огнестрельного оружия. Чтобы прикрыться от братвы, Катаев, воспользовавшись частной размолвкой, переманил к себе одного из близких Клыча — Олежку Рожнова, сделал его своим вице-президентом по безопасности. Жаль Рога, перспективный он парняга. А может и к лучшему, что их пути разошлись, в последнее время борзеть Олежа начал, зубы показывать. Вот пускай на Катаева клыки свои точит. С Катаевым у Клыча получалось расходиться краями еще и потому, что их интересы лежали в разных орбитах. Приходилось с сожалением соглашаться, что уровни на сегодняшний день у них разные. Катаев достиг более высокого, он занимался строительством, у него также имелось свое, достаточно серьезное производство, деревопереработка. Крышевал Катаева столичный славянский вор Гашёный, известный по России законник. Гашёному Катаев отстегивал регулярно и неслабо.
Если Клыч сожалел порой, что от него откололся Рог, то уходу из группировки Борьки и Костяна Молотковых только порадовался. Эти махновцы[32] на раз могли подвести под цугундер. Все боксеры отмороженные, но Молотковым, видно, последние мозги на ринге отбили. Борька собрал вокруг себя таких же чертей и на Малевском рынке принялся беспредельничать. Клыч, узнав, махнул рукой: «нехай». Там на окраине и полсотни торговых мест не наберется, на ханку[33] себе да на шалашовок дешёвых пусть стригут, лишь бы не вылезали из своей дыры. Вскоре молотковская кодла спалилась на квартирном разбое, троих менты приземлили[34], сам Борька загасился где-то.
К середине лета Клыч изобрел простую схему, которая сулила приносить ему стабильный и серьезный доход. План заработал, освободившееся от малоприбыльной мелочевки время Клыч посвятил развитию нескольких других интересных тем, обещавших хорошие деньги. Но в октябре как будто кто-то сглазил: грянула беда. Стержень, на который он намеревался нанизывать другие проекты, вдруг чужие захапущие руки выдернули с корнем и уволокли на свою территорию со словами: «Ты, брателло, себе еще нарисуешь».
Несмотря на то, что загребущие руки принадлежали публике серьезной, столичной, Клыч не собираясь сдаваться просто так, кинулся искать справедливости. В первую очередь у людей с понятиями. Он кентовался с нижегородским вором Бароном. Тот внимательно выслушал кентуху, согласился, что творится беспредел[35], и обещал разрулить ситуацию.
Параллельно Клыч адреснулся по красной линии, сделав через Катаева заплыв к межрайонному прокурору Трелю. Когда Клыча в семьдесят третьем году по малолетке сажали за бакланку[36], в Остроге прокурорил Николай Сергеевич Базанов, фронтовик, с протезом вместо правой руки. Годами ходил Николай Сергеевич в одном люстриновом костюме, ездил на инвалидском «Запорожце» и никто в городе не помышлял предложить ему не то что взятку, а самый пустячный подарок. Современный прокурор был дорого и модно одет, модельно подстрижен, рассекал на «Рено» стоимостью тридцать тысяч «бакинских», жил в просторной квартире в элитном доме. Если бы раньше Клычу кто сказал, что будет он с прокурором сидеть за одним столом и за его здоровье тосты поднимать, сказавший не позавидовал бы покойному Чесноку, который не уследил за своим базаром. В прошлые времена и прокурор, узнав, что в компанию к нему занесло бродягу, пять раз судимого, шарахнулся бы, как черт от ладана. Но сейчас все по-другому, сейчас все предпочитают быть людьми деловыми. Трель выслушал историю нового знакомого, которого Катаев отрекомендовал предпринимателем, и сказал, что попробует подключить свои связи в МВД и Генпрокуратуре. Презент за свои хлопоты прокурор принял легко, без жеманства, что было воспринято Клычем позитивно, как признак налаживающегося сотрудничества.
Кое-какие меры по разруливанию ситуации Клыч и сам принял, полагая, что лишними они не будут. Зайдя с трёх сторон, надеялся выйти из кризиса без потерь, а возможно даже и с наваром. Партнёр, который легко отказался работать с ним и лёг под москвичей, заслуживал серьезного штрафа.
Клыч взял со стола мобильный телефон, нажал на клавишу. На дисплее высветилось 23:23. Чуть больше суток оставалось до Нового года. Удобная штука мобильник, немногие в Остроге ещё обзавелись, стоит недешево. Но умному человеку не жалко денег, потраченных на полезную вещь. С мобильником он всегда на связи — в машине, в бане, на природе, на толчке даже. Отовсюду можно проблемы решать. И чего только не придумают чёртовы капиталисты.
Неожиданно раздавшаяся нежная мелодия звонка показалась оглушительной. Клыч вздрогнул, непроизвольно втянул голову в плечи и выронил мобильник, тот глухо стукнул по столу. Звонили в дверь, причем настойчиво. Рулады как залились, так и не прекращались. Не ждавший гостей Клыч запахнул халат, скинул тапки и, неслышно ступая, прокрался в прихожую. На экране видеомонитора, повешенного слева от входной двери, виднелось черно-белое изображение двоих мужчин, стоявших по ту сторону. Один, в камуфлированной куртке, смотрел прямо в глазок видеокамеры. Это был начальник уголовного розыска Борзов, которого Клыч терпеть не мог за бесцеремонность.
«Шапку спецом снял, чтобы я его узнал».
Второй мент находился позади Борзова, ближе к лестничному маршу, разглядеть его лицо было невозможно. Впрочем, это значения не имело.
Начальник розыска продолжал с маниакальным упорством насиловать кнопку звонка, напевы которого уже не казались хозяину приятными, как при покупке, а напротив — противными, раздражающими.
«Ребенка разбудит», — не успел подумать Клыч, как услышал сонное хныканье из детской.
Сзади послышались шаги, мягко щелкнул выключатель светильника в коридоре. Клыч отчаянно махнул вышедшей из спальни, прикрывавшей ладошкой зевоту, жене.
— Иди к Вовке, — прошипел.
Взбесившийся звонок не умолкал, булькал серебряно.
Клыч снял трубку видеодомофона и спросил глухо:
— Кто?
— Майор милиции Борзов, уголовный розыск, — обрадовано отозвался незваный гость, отпустив кнопку звонка. — Открой, Володя, поговорить надо.
— Зачем? Что случилось? — Клыч задавал вопросы машинально.
Понимая, что этот камуфлированный клещ объяснять ему ничего не будет.
— На минуточку только, — заверял Борзов, — не кричать же на весь подъезд. Пара вопросов.
Клыч выбрал линию поведения.
— Ночь сейчас. Не открою.
— Боишься, что ли, Володя? — начальник уголовного розыска пытался подначить его, как пацана.
— Может, ты снова пьяный, — этими словами Клыч отрезал себе путь к отступлению.
— Ах ты, сука, какая! — Борзов несильно ударил кулаком по бронированной двери.
— Вызывайте днем, как положено, по повестке.
— Не откроешь, значит?
— Ночью не открою.
— Ну ладно, не последний раз встречаемся, Вова! — Майор, не сводя глаз с видеокамеры, натянул на голову черную вязаную шапочку.
Минуты три еще он похулиганил, потерзал звонок, обещая при этом через полчаса вернуться с санкцией прокурора на обыск. Клыч стоял, упершись лбом в стену, терзаемый бешеным стуком крови в висках. Наконец, серенады звонка стихли. Вниз по лестнице, перебивая друг друга, дробно скатились шаги.
Ленка таращила испуганные серые глазищи.
— Что случилось?
Клыч обернулся, попытался успокоить ее улыбкой, не послушались дрогнувшие губы. Подошел, обнял тоненькое родное тельце, ткнулся лицом в выступающую ключицу.
— Всё хорошо, зая, всё у нас хорошо.
— Правда?
— Разве я тебя когда-нибудь обманывал, маленькая?
Когда расстрелянную «девяносто девятую» с двумя трупами в салоне затащили лебедкой на платформу эвакуатора и там закрепили, Кораблёв предупредил Птицына, что по пути в автоколонну заскочит к себе в прокуратуру решить пару вопросов.
— Не потеряем груз, Вадим Львович? — Саша с сомнением оглядывал сложную конструкцию.
— Сзади сотрудники поедут, они проследят, — и.о. начальника КМ показал на вернувшуюся на место происшествия патрульную «пятёрку» ДПС. — Я, собственно, с ними поеду. Начальник на своей отъехал.
На улице провели все возможные мероприятия. Собака след не взяла, только кружила. Эксперты сфотографировали следы обуви на снегу, в надежде на то, что хоть один из них принадлежит преступнику. Кузов автомобиля обрабатывать «на пальцы» решили в тепле. Поквартирный обход, проведенный участковыми, положительных результатов не дал.
Быстрота посещения семнадцати квартир и десяти домов частного сектора вызвали у Птицына определенные подозрения. Поэтому отчет заместителя начальника службы участковых Смирнова он выслушал со скепсисом. Но не зря Смирнов слыл мастером грамотного доклада. На слух, без проверки, на которую не имелось времени, придраться было абсолютно не к чему. Птицын понимал, что люди устали, у всех новогодние хлопоты на носу, с утра всем на службу, но все равно негодовал на то, что участковые не прониклись серьезностью ситуации. А с чего им, собственно, проникаться? После разделения милиции на муниципальную и криминальную показатели раскрываемости стали оцениваться по двум отдельным линиям, МОБ и КМ. Соответственно и спрашивали каждого за своё. Поэтому, по большому счету, участковым раскрываемость убийств была по барабану. В зачет им шли свои статьи: уклонение от уплаты алиментов, обман потребителей, неквалифицированные составы краж и грабежей, другая мелочевка.
Птицын велел замначальника участковых проконтролировать, чтобы его подчиненные не забыли написать справки по результатам обхода. И еще, чтобы двух человек выделили на утро для повторных мероприятий. Надо было продублировать попытку побеседовать с теми жителями, которые ночью не открыли двери.
Усаживаясь на заднее сиденье машины ДПС, Птицын спохватился.
— Смирнов, зайдите к своему сотруднику, который в шестой квартире живет. Проверьте, чем он занимается в быту, завтра мне доложите.
Маленький капитан, нахохлившийся на морозе, как воробей, смотрел не мигая. По его отстраненной физиономии невозможно было определить, понял ли он задачу, поставленную и.о. начальника криминальной милиции.
Птицын хлопнул дверью. Времени разбираться с каждым участковым-самогонщиком не было. Да и мотивации тоже.
Этот разговор происходил без Кораблёва, который, вернувшись на Советскую, осторожно заезжал на своей «девятке» в плохо расчищенный от снега двор прокуратуры. Дольше чем обычно добивался взаимности у замка двери запасного выхода. Конечности закоченели окончательно, несмотря на то, что на месте происшествия Саша старался не стоять без движения. Попав наконец в кабинет, он первым делом включил в розетку чайник.
«Без кофе никуда не поеду. Еще покурю по-человечески».
Существовавшая система оповещения начальства о происшествиях обязывала Кораблёва совершить ряд неотложных действий. В последние годы несвоевременное информирование областного руководства наказывалось очень жестко. Запросто можно было угодить в приказ со всеми вытекающими. На областниках, в свою очередь, лежала обязанность в суточный срок сообщать о наиболее тяжких преступлениях в Генеральную прокуратуру. Там сообщения брали на контроль, заключавшийся в ежемесячном истребовании с мест подробных письменных информаций о ходе расследования. Начальство не столько ругало за нераскрытое преступление, сколько за промедление с направлением специального донесения. Возможно, в этом крылась определенная логика, но Кораблёву она была пока не подвластна.
Саша подвинул к себе телефон. Хорошо, что у него, единственного из всех следователей, имелась «восьмерка» и он мог звонить по межгороду. А то пришлось бы поднимать Элю, снимать с сигнализации канцелярию, а это со всеми разъездами еще час. Вообще, надо после сдачи отчетов разориться на мобилу. Дорого, но зато как удобно. Друг Диман купил и не нарадуется.
Первый звонок Кораблёв сделал прокурору. Уезжая, Трель наказал Саше прикрыть его в случае чего. Это означало, что, несмотря на все свои прихваты, прокурор всё-таки остерегался полностью забивать на службу. Держа перед собой открытой записную книжку, Саша набрал домашний номер Треля. Выслушав полтора десятка длинных гудков, стукнул по рычагу. Дождавшись непрерывного сигнала, повторил попытку и получил аналогичный результат. Звонок на мобильный телефон оказался более успешным.
Трель откликнулся почти сразу:
— Слушаю вас.
В динамике Саша слышал басовый грохот музыки, женский заливистый хохот, одобрительные мужские возгласы.
— Олег Андреевич, это Кораблёв вас беспокоит.
— Что?! Не слышу! Подождите, я выйду.
Прокурор проявился через несколько секунд.
— Да.
— Извините что отрываю, Олег Андреевич… — Саша был воспитан в традициях уважительного отношения к начальству. — У нас убийство двойное. Огнестрел.
— Кто, чего? — Трель мобилизовался, голос его казался вполне трезвым.
Саша изложил время, место, способ совершения преступления и данные о погибших. Их фамилии прокурору, человеку в Остроге новому, ничего не говорили.
Алкоголь все-таки дал о себе знать шуткой сомнительного качества.
— Главное, что хорошие люди не пострадали. А без этих только воздух чище будет.
Кораблёв не отреагировал на этот пассаж. Он прикидывал, в каком режиме и сколько придется впахивать по резонансному убою.
— В область звонил? — Трель не забыл о порядке доклада наверх.
— Вам — первому, Олег Андреевич.
— Молодец. Я сам шефу доложу. Я — в городе, понял?
— Конечно! — По приказу прокурор был обязан выезжать на все убийства.
— Продиктуй мне фактуру. Секунду, листок с ручкой возьму.
На тумбочке гневливо забурлил, заплевался кипятком, заблямкал крышкой вскипевший чайник. Саша, не отнимая от уха трубки, распутал шнур, чтобы не утащить за собой телефон. Вышел из-за стола и выдернул из розетки вилку. Сверяясь с записями, сообщил известные ему сведения.
— Если недостаточно, я уточню в дежурной части. — Кораблёв уловил в своем голосе угодливую интонацию, поморщился.
— Для первого доклада хватит! — Прокурор разбирался в аппаратных правилах.
Подчинённого он проинструктировал детально.
— Лично проследи, чтобы меня указали в сводке. Утром подготовишь спецдонесение в область. Отправишь факсом с утра же. Завтра короткий день, а им еще надо успеть в Москву отрапортовать.
— А подпишет кто?
— Ты и подпишешь, как исполняющий обязанности зама. Привыкай. А я у шефа сейчас заодно отпрошусь домой слетать, семью с праздником поздравить. Все запомнил?
— Все.
— Действуй, Саша. Помни, что работаешь на себя. С наступающим.
— И вас также, — спохватился Кораблёв.
Он испытал облегчение от того, что Трель взял на себя задачу доложить о случившемся прокурору области. Общение с такими большими людьми было для Саши слишком волнительным. В то же время отсутствие прокурора на месте происшествия его не смущало. Алгоритм действий следственно-оперативной группы Кораблёв знал досконально. А от Олега Андреевича все равно проку не было бы, в вопросах следствия он не шарил. В органы Трель пришел пять лет назад из арбитражного суда, причем сразу в прокуратуру области на пост начальника гражданско-судебного отдела. На первоначальной аттестации было решено присвоить ему с учетом судейского стажа классный чин «юрист первого класса», что соответствует капитану. Большую звезду «младшего советника юстиции» Олег Андреевич получил по сроку. Не за горами виднелись погоны «советника юстиции», подполковника. По слухам, выглядевшим правдоподобными, один из заместителей Генерального прокурора приходился Трелю тестем. Что тут скажешь? Повезло человеку. Саша не имел причин обижаться на Олега Андреевича. Прокурор относился к нему с приязнью, двигал к себе в заместители.
Не будь еще некрасивой истории с изгнанием Коваленко!
Кораблёв на глаз насыпал из банки в кружку растворимый Nescafe, залил кипятком и перемешал. По кабинету поплыл приятный аромат. Необходимо было срочно хлебнуть кофейку для поднятия производительности труда и настроения. Осторожно, чтобы не обжечься, Саша сделал глоток, сразу вспомнив еще об одном деле.
На продолжение осмотра следовало взять фотоаппарат с цветной пленкой. Преступление не рядовое, надо чтобы все получилось красиво. Качество фотографий, которые печатали эксперты ЭКО, давно перестало устраивать Кораблёва. Криминалисты пользовались фотобумагой и реактивами с безнадежно просроченными сроками годности, отчего снимки получались мутными и серыми. Экономя дефицитную бумагу, эксперты печатали фотографии размером со спичечный коробок. Порой даже вытрясти с них снимки было целой проблемой. Нередко они отделывались справками о том, что изготовить фотографии не представилось возможным якобы в связи с заводским браком пленки. И это в то время, когда возрастала активность стороны защиты и наглядность доказательств становилась все актуальнее. Саша, с детства увлекавшийся фотографией, быстро понял преимущества появившейся в продаже импортной цветной пленки и открывшихся фото-салонов «Кодак-экспресс». Теперь отпала нужда занавешивать окно в ванной, разводить проявитель и фиксаж, возиться с увеличителем «Юность» при свете красного фонаря, промывать снимки, сушить их на электроглянцевателе, обрезать при помощи фотоножа. Сейчас всё просто до примитива: отщелкал пленку, сдал в проявку. Отсмотрел потом негатив и продиктовал симпатичной девушке, какие именно снимки надо изготовить. Или просто сказал: «Все хорошие — по одной». На следующий день заехал, заплатил денежку, достаточно по их зарплате приемлемую, и получил красно-белый конверт с красочными глянцевыми снимками.
Еще год назад Саша стал применять при выезде на происшествия купленную на личные деньги пленку «Кодак». Фотоаппарат он использовал тоже личный, «Зенит-122» с зеркальным объективом. Только надо было обязательно предупреждать девушек, принимавших заказ в салоне, чтобы они не пугались при виде страшилок на снимках и не думали, что пленку в печать им отдал маньяк. Теперь на фотографиях можно было во всех жутких подробностях разглядеть раны на жертвах убийств, свежая кровь была красного цвета, а запекшаяся — дегтярно-черного. Товарищи судьи, ни разу не видевшие воочию криминального трупа, приобрели возможность получить наглядное представление о результатах действий гражданина РФ, вершить правосудие над которым им было доверено. Евгения Марковна Молодцова, специализировавшаяся на рассмотрении бандитских дел, как-то не без намека польстила Саше, что его дела самые красивые, под стать автору.
Инициативу Кораблёва одобрил Коваленко, надзиравший до последнего времени за прокурорским следствием. Пообещав пробить в области через отдел криминалистики финансирование цветной фотопечати, он призвал и остальных следователей последовать примеру добросовестного коллеги. Чтобы эффективнее использовать расходные материалы, договорились вчетвером сбрасываться на пленку и расходовать на выездах поровну. Так быстрее отщелкивалась кассета, и меньше тратилось денег. Задумка обломалась на Боре Винниченко. Получив в руки дежурный фотоаппарат, он либо расходовал всю пленку по последнего кадра, либо засвечивал ее, испортив отснятое другим следователем. Боря только один раз сбросился на печатанье фоток, у него никогда не было денег. Централизованного финансирования не дождались, главный бухгалтер прокуратуры области назвала их идею блажью. Постепенно все острожские следователи, кроме Саши, отказались от применения цветного фотографирования. А Кораблёв продолжал, он привык работать с личным клеймом качества.
И сейчас он вынул из нижнего ящика стола тяжелый фотоаппарат в поцарапанном чехле. Посмотрел на время.
«Ох ты, чёрт, половина двенадцатого! Не получится у Львовича собрать совещанье в двадцать четыре. Часа три на осмотр уйдет, не меньше. Самое главное и интересное впереди. В таком деле спешка не нужна. А ведь дома мамка не спит, дожидается. Я ж в восемь звонил, сказал, разогревай ужин, скоро буду. Позвонить или нет? Вдруг уснула? Разбужу. Не-ет, она будет дожидаться, лифт слушать. Вот ещё один довод за сотовый телефон. Позвонил бы с Васнецова: “Мама, я на выезде, приеду поздно, не жди, спокойной ночи, целую, Саша”. Надо позвонить. Или?..»
— Проходите, Олег Геннадьевич, присаживайтесь, — начальник РУБОПа гостеприимно распахнул дверь, пропуская Рожнова в кабинет.
Рог помедлил и с неохотой шагнул через порог.
— Без адвоката я всё равно разговаривать не буду.
— Твое право. — Давыдов не умел долго «выкать». — Во-он туда к столу.
Рог расстегнул молнию на куртке, присаживаться не торопился. Доставление среди ночи в «шестой» отдел заведомо не сулило приятных сюрпризов.
«Какую поганку они на этот раз замыслили?»
Он согласился проехать с рубоповцами в милицию только потому, что находился под следствием. Над ним висели целых три статьи: «сто шестьдесят третья», «двести двадцать вторая» и «триста девятая». Вымогательство, незаконное хранение боеприпасов и принуждение потерпевшего к даче ложных показаний. Сразу после возбуждения дела следователь Самандаров задержал Рога на семьдесят два часа. Потом выпустил, не найдя понимания в прокуратуре. Спустя пару недель увеличил объем обвинения и закрыл. Почти месяц Рожнов провел под стражей. Ушлому адвокату удалось вытащить клиента, обжаловав арест в суде. Меру пресечения в виде заключения под стражу судья изменил на залог в тридцать тысяч рублей. Адвокат втолковал Рогу, что теперь тот должен быть предельно осторожным. Нужно вовремя являться к следователю, отвечать на его телефонные звонки, не уезжать из города без ведома следствия, не делать никаких поползновений в сторону потерпевшего. За любой его неосмотрительный поступок рубоповцы ухватятся, как псы, и снова поволокут в камеру. Ах, какой лютый скрежет ментовских зубов стоял в зале, когда судья распорядился выпустить обвиняемого Рожнова из клетки!
Наконец Рог уселся на простонавшем под его массой стуле с обтрепанной бордовой обивкой. Выглядел он более чем внушительно: громоздкая машина с бочкообразной грудью и длинными руками. Мощные ляжки туго обтягивала черная ткань джинсов. На голове топорщился светлый жесткий ежик, серые глаза настороженно зыркали из-под выступавших надбровий. Нос Рога имел профессиональный боксерский дефект — вмятую переносицу. Тяжёлый подбородок по вертикали разрезала глубокая ямка. В последнее время таких мужиков стали называть брутальными.
Расположившийся в своем кресле напротив Давыдов мало уступал Рожнову по комплекции, но выражение лица имел улыбчивое и простодушное. Он не надеялся таким образом расположить к себе своего визави и тем паче обмануть его, но на всякий случай с привычной маской не расставался.
Паша Комаров разделся, бросил бушлат на диванчик, обитый кожзамом, взял пустую пластиковую полторашку и отправился на второй этаж за водой. Отсутствие в кабинете лишних ушей придало обстановке атмосферу некоторой доверительности. Начальник РУБОПа, налегая грудью на край стола, приглушенно поведал Рогу новость про найденных с простреленными головами Калинина и Зябликова. Повествуя, Давыдов буравил Рога медвежьими глазками, снимая реакцию.
Она выглядела вполне естественной для человека, ошарашенного известием об убийстве своих знакомых.
Рог отрывисто выругался, потом хрипло спросил:
— Кто?
Давыдов усмехнулся наивности вопроса:
— Я думал, ты подскажешь.
— Откуда? Я с ними и раньше дел не имел, а в последнее время и не виделся даже.
Начальник РУБОПа кивнул, соглашаясь. Или делая вид, что соглашается. До того как стать вице-президентом катаевского ООО «Наяда ЛТД», Рог ходил под Клычом. В начале девяностых рубоповцы сажали Рожнова за вымогательство. Дважды его осуждали условно. Городская прокуратура, в те годы боевая, оспаривала приговоры по мотиву мягкости, и областной суд соглашался, отменял непонятные решения. На третий раз, когда в суде уголовное дело о вымогательстве соединили с новым, возбужденным по факту хулиганства, учиненного Рожновым в ресторане «Старый Острог», ему, наконец, дали реально. Правда, немного, всего три года. Вышел он по звонку[37].
— Ты не гонишь, Денис? — Рожнов вопреки зароку разговорился, и это свидетельствовало о том, что от сердца у него отлегло.
«Не по моему делу выдернули!»
Вернувшийся в кабинет Комаров занялся электрочайником. Вскоре он снова ушёл, мыть кружки. Рог успел заметить, что опер взял только две. Угощать гостя милиционеры явно не собирались.
«Или в грязную нальют?»
Давыдов взял в руку пульт от телевизора, в углу раздался мягкий щелчок. Экран стоявшего на сейфе «Филипса» ожил. Энергичный, несмотря на полуночный час, ведущий аналитической программы в красивом блестящем галстуке подводил нерадостные итоги уходившего года.
— …тринадцатое сентября. В столице на Каширском шоссе взорван восьмиэтажный дом. Сто двадцать один человек погиб, девять получили ранения…
— Соображения есть какие-нибудь? — начальник РУБОПа делал вид, что целиком погружен в рассказ диктора.
Но от Рога не укрылся скошенный в его сторону взгляд. Он ответил односложно.
— Без понятий.
— А с Клычом у Петрухи с Ромкой какие дела были? — рубоповец спрашивал ненавязчиво, казалось — формально.
— Говорю же, не знаю. У каждого свои гонки. И потом, вы меня месяц в камере мариновали. Отстал я от жизни.
— Поменьше месяца, Олег, поменьше, — Давыдов стёр улыбку. — Ты за дауна меня держишь?! Весь город знает, что у Клыча с Зябликовым конфликт был серьезный. Из-за рынка!
— Весь город знает, а я — нет, — Рог упёрся.
— Клыч ведь своего не отдаст, а? Не в его характере задом сдавать. Как он Чеснока завалил, слышал?
Рог шевельнул неохватными плечами. История про то, как почти двадцать лет назад Клыч запорол в кильдыме[38] блатнягу Чеснока, воспринималась им как поросшая мхом легенда. Сейчас на дворе другие времена, двадцать первый век завтра начнется. Рогу стало жарко, он шире распахнул полы куртки, оттянул ворот пуловера. Снимать верхнюю одежду он не собирался.
«Еще подсунут мусора в карман пару патронов, им не привыкать».
— Там адвокат мой не подошел?
— А я знаю? — Давыдов ответил вопросом на вопрос.
Еще минут пятнадцать разговор катался ни о чем. К нему подключился подошедший Комаров. Паша уселся на край своего стола, качал ногой, обутой в шнурованный армейский ботинок, курил и внушал Рогу, что теперь в городе спокойная жизнь для братвы закончилась.
— Не жилось кому-то спокойно! Теперь нас будет начальство душить, развели, понимаешь, Чикаго… А мы будем вынуждены вам кислород перекрывать конкретно. А что делать? Ждите скоро маски-шоу в гости, весь ваш бизнес перетряхнем на хрен, налоговую напустим. Не нравилось вам жить спокойно…
— Ага, — не удержавшись, вставил свои пять копеек Рог, — особенно мне.
— Ты — частный случай, жертва своего необузданного темперамента. — Комаров ввинтил окурок в прикольную пепельницу в виде крохотного унитаза.
Прогнусавил зуммер телефона внутренней связи. Давыдов не торопясь снял трубку.
— Слушаю вас. Подождите минуточку, я выйду.
Устроив трубку рядом с допотопным аппаратом, начальник РУБОПа прошел через тамбур в смежный кабинет, закрыв за собой обе двери. Рожнов проводил его глазами, догадываясь, что разговор касается его персоны.
Давыдова беспокоил дежурный Андреич. Подполковника, накрученного сотней вводных, обрушившихся на дежурную смену после обнаружения двух криминальных трупов, понять было сложнее, чем обычно.
— Денис, тут адвокат лютует. Лютует адвокат. Ростик, лысый Ростик. Кожаная голова. Требует пропустить к тебе. У тебя его клиент, говорит.
— Андрей Андреевич, разве можно допустить, чтобы ночью по управлению внутренних дел передвигались посторонние лица, — Давыдов подтрунивал над дежурным, с которым находился в приятельских отношениях.
— Дениска, не клюй мне мозги, — подполковник был настроен серьезно. — Или спускайся в фойе и сам разбирайся, разбирайся… Или я адвоката пропускаю к тебе.
— Вот из-за таких как вы, Андрей Андреевич, бандиты думают, что они муровца могут запугать[39], — начальник РУБОПа придал голосу обличительные интонации.
— Кого? Муромца? Тьфу, балбес. Все, у меня область на линии.
Давыдов расправил перекрутившийся витой телефонный шнур и вернул трубку на место. В принципе, цели, которые он поставил, выдернув Рога, были достигнуты. Разумеется, он не надеялся услышать от бандита шокирующих откровений. Но выйдя из милиции, Рожнов непременно доведет до сведения своего босса Катаева то, что к двойному убийству «шестой» отдел примеряет Клыча. Награждая ментов соответствующими эпитетами, сообщит также, что они грозят создать проблемы уязвимому с точки зрения закона полукриминальному бизнесу Катка. Новости станут обсуждаться, по городу пойдут волны, начнется движуха, которую предстоит отслеживать. Катаев, его ближайшее окружение и Клыч стояли у РУБОПа под техникой[40]. Правда, не было гарантий, что милиция располагала сведениями обо всех телефонах, которыми пользовались члены ОПГ. Засветив в УВД Рога, Давыдов также надеялся отвести подозрения от своего действительного источника в среде братвы, который и слил информацию о конфликте между Клычом и группировкой Зябликова. Это должно было выглядеть правдоподобным, так как раньше Давыдов запустил дезу, что Рога освободили из-под стражи не за красивые глаза, свобода была ему дарована взамен на сотрудничество. Сделав несложный ход по вертикали, начальник РУБОПа понимал, что это лишь начало партии, имеющее целью скорейшее развитие сил.
Он заходил в свой кабинет через сквозной тамбур, когда в дверь раздался требовательный стук из коридора.
— О, как грозно, — Давыдов подмигнул Рожнову. — Не иначе, прокурор с проверкой.
— Разрешите? — в дверь заглянула голова адвоката Сизова, увенчанная кепкой из меха морского котика. — Разрешите войти, господа?
Сизов котировался не только в городе, но и за его пределами. В прошлом следователь военной прокуратуры, служивший в Подмосковье, по каким-то тщательно скрываемым причинам он всего год не дотянул до минимальной пенсии. Умный, контактный, поразительно работоспособный, прекрасно знающий законодательство, Сизов всегда создавал серьезные проблемы следствию и обвинению. Услуги его стоили дорого. Оперативные службы, плохо понимавшие в процессуальных крючках, старались с ним не пересекаться. Да и в среде следователей остались единицы, которые могли бороться с Сизовым на равных.
— А вам, Ростислав Андреевич, чего не спится? — притворно удивился Давыдов.
— За клиента беспокоюсь, Денис Владимирович, — золотозубо улыбался Сизов, проходя в кабинет и снимая головной убор.
Блестящей лысиной, густыми казацкими усами, худощавым лицом он напоминал артиста Розенбаума. Отличался лишь параметрами — невысокий, легкий.
— Можно? — Адвокату не казалось зазорным поминутно спрашивать разрешения.
Он уселся на стул рядышком со своим клиентом, заняв рубеж обороны. Поудобнее установил на коленях портфель.
— Я могу узнать причину… э-э-э… вызова Олега Геннадьевича?
— Он вам сам расскажет. Если захочет, конечно. — Небольшой моральной компенсацией Давыдову за бессонную ночь служила мысль о том, что Сизову тоже не удалось понежиться в постели.
Правда, адвокату неудобства сполна компенсировались клиентом.
Начальник РУБОПа посмотрел на Комарова, чуть заметно кивнул. Старший опер удалился в соседний кабинет, не забыв закрыть за собой двери.
— Ничего не понимаю, Денис Владимирович, — недоумевал адвокат, — жалобу мне, что ли, на вас написать прокурору области? Так вы знаете, не в моих правилах ябедничать.
Вскоре вернулся Паша Комаров с телефонным справочником в руке. Давыдов сразу зашевелился. Поднявшись, едва не задел головой светильник.
— Больше вас не задерживаю, Олег Геннадьевич. Домой вам придется добираться самостоятельно, у нас бензин кончился.
Рожнов и демонстративно недоумевавший Сизов вышли. За дверью Рог в ответ на вопрошающий взгляд адвоката приложил к губам толстый палец.
— На улице.
Они прошли полутемными узкими коридорами управления внутренних дел. РУБОП располагался на третьем этаже старого здания, построенного в шестидесятые годы. Потом уже возвели новый типовой корпус, с которым старую часть соединили переходом. В фойе напротив дежурной части, под стендом с фамилиями пятерых сотрудников острожской милиции, погибших при исполнении служебных обязанностей, они увидели группу людей. Граждане ожидали разрешения подняться наверх. Ближе к декоративной решетке стояла заплаканная худая женщина лет тридцати, в длинной дубленке, без головного убора. Рядом с ней навалилась плечом на стену, не боясь при этом испачкаться в побелке, грузная пожилая женщина в кроличьей шубе. Вид у нее был потерянный. Пожилую удерживал под руку паренек лет семнадцати.
Узковатый разрез глаз, по-азиатски выступающие скулы женщины в дубленке показались Рогу знакомыми. На мгновение их взгляды встретились и женщина, не переставая плакать, чуть слышно поздоровалась.
«Кто такая? Чего они тут скопились, не пройти».
И только усевшись на сиденье адвокатского «Форда», Рожнов вспомнил зареванную женщину. Это была жена, а теперь вдова Ромы Зябликова.
«А старая, по ходу, мать Петрухи».
Через минуту, погрузившись в обсуждение последних новостей с Сизовым, Рог забыл о встрече в фойе. Он посчитал ее случайной, хотя в действительности её устроил Паша Комаров, попросив дежурного придержать родственников убитых на входе, пока Рожнов с адвокатом не покинут здания УВД.
Давыдов счел, что лишним для интересов дела это не будет.
Осмотр «девяносто девятой» и находившихся в ней трупов продолжили в боксе автопредприятия «Галеон», которое все по привычке именовали колонной 11–57. В просторном гулком помещении обосновался специфический запах автомобильных масел, бензина, краски и металла. Установленных вдоль стен радиаторов центрального отопления не хватало, чтобы как следует прогреть воздух в боксе. Но по сравнению с улицей здесь была экваториальная Африка.
Саша Кораблёв зря торопился, ничего интересного он не пропустил.
К его появлению присутствовавшими решался сложный организационный вопрос: кто будет извлекать трупы из салона. На полу для них был расстелен старый брезент, пожертвованный дежурным механиком.
У открытой водительской двери «девяносто девятой» стоял судмедэксперт Никульский. Держа под мышки наполовину вытащенный наружу труп Калинина, эксперт взывал к совести участников осмотра места происшествия.
— Ну помогите кто-нибудь. Он тяжелый!
Боря Винниченко, скорее всего, просто не слышал призыва о помощи. Бросив на верстак перчатки, Боря озабоченно разглядывал свои руки. Тыльные части кистей и фаланги пальцев приобрели нехороший алый цвет и заметно припухли. Делая записи на холоде, следователь поморозился и сейчас тщился понять, какими последствиями ему это грозит.
В качестве понятых были задействованы дежурный по гаражу и женщина-сторож. Будь на их месте «суточники», позаимствованные из милицейского спецприемника, почетная обязанность ассистировать судмедэксперту легла бы на них. А гражданских лиц не заставишь за здорово живешь ворочать трупы, дураков нет. Хотя, иногда находятся…
Вадим Львович Птицын оставался безучастным к просьбам Никульского. Взяться за чёрную работу ему не позволяли осознание того, что он начальник, целый подполковник, а также природная брезгливость.
Кораблёву, шесть лет отработавшему следователем, не раз приходилось совершать манипуляции с трупами на местах происшествия: вынимать из петли, вытаскивать из воды, переворачивать, раздевать. Он было сделал шаг вперед, однако вспомнил про понесенные уже потери. Неизвестно, удастся ли полностью удалить следы, оставленные на дубленке слюнявой псиной участкового. Не хватало еще дорогую вещь вдобавок испачкать в крови. Да и он теперь — не следователь, он исполняет обязанности заместителя прокурора. По букве закона он, как руководитель следственно-оперативной группы, главный на месте происшествия.
Но формальное старшинство не давало ему реальной власти в решении непроцессуальных вопросов. Ни в одном законе или ведомственном приказе, которым нет числа, не прописано, в чьи обязанности входит таскать мертвецов.
Если бы в гараже находился хоть один участковый или опер, и.о. начальника КМ отдал бы ему указание и вопрос был бы решен. Но Птицын и Кораблёв решили, что в ходе осмотра необходимости в милиционерах не возникнет, и, как оказалось, прогадали.
— Мужики, ну чего? — рыскающему взгляду судебного эксперта так и не удавалось никого зацепить.
Пауза затянулась до неприличных размеров. Никульского выручил начальник ЭКО Айвазян. Он подошел к автомобилю и ухватил труп за поясной ремень.
— Тянем-потянем, Лёнь?
Уколы совести Кораблёв притушил объяснениями, что у Айвазяна как у эксперта имеются в наличии медицинские латексные перчатки. В то же время Саша, выехавший сегодня в начальственном статусе налегке, необходимой экипировки не имел. Вообще-то у него в дежурном «дипломате», — пожалуй, у единственного из всех следователей межрайонной прокуратуры, — постоянно водилась упаковка перчаток.
Никульский и Айвазян, согнувшись и делая короткие приставные шажки, донесли труп Калинина до брезента и уложили на нем. Мёртвый мужчина казался неправдоподобно длинным. Трупное окоченение уже достаточно проявилось во всех группах мышц. Это говорило о том, что с момента смерти прошло не менее четырех часов. Руки Калинина остались согнутыми в локтях. Они сохранили то положение, в котором находились во время выстрелов, лежа ладонями на нижней части рулевого колеса. Стриженая голова была вывернута вправо. На прижатой к плечу скуле виднелась рана с неровными краями, окруженная широкой кольцевидной ссадиной и черным пятном.
Кораблёв, присев на корточки, внимательно разглядывал рану. Он понимал, что осаднение и копоть на коже образовались от воздействия пороховых газов. Выстрел произведен с близкого расстояния! Чтобы сделать такой вывод не требовалось способностей Шерлока Холмса. Ежу понятно, что в тесном салоне «девяносто девятой» невозможно пальнуть издалека. Жуткое оскольчатое выходное отверстие зияло левее и чуть ниже затылка. В нем виднелась разноцветная мешанина мозга. Оттенки были от бордового до желтоватого. Тошнотный запах парного мяса перемешался с едкой остротой сгоревшего при выстреле пороха.
Саше, по жизни не очень впечатлительному и привычному к картинам чужой смерти, вдруг сделалось не по себе. Справляясь с накатом дурноты, он нарочито медленно выпрямился и произнес раздумчиво:
— Конкре-етно!
Никульский и Айвазян, семеня, огибали сзади кузов машины. Волокли тело второго мужчины, пассажира.
В салоне «ВАЗ-21099» продолжал играть включенный на реверс магнитофон. Звучал забойный сингл, под который Миа Уолесс и Винсент Вега танцевали в ресторане свой знаменитый твист.
Музыка из культового гангстерского фильма в совокупности с двумя изуродованными пулями трупами, уложенными на рваном брезенте, придавала происходящему оттенок нереальности.
Кораблёв решительно прошел к автомобилю, нагнулся в салон и осторожно, чтобы не испачкаться в крови, выключил магнитолу. Рок-н-рольная, полная драйва гитара Чака Берри продолжала, тем не менее, наяривать соло в его голове.
Судмедэксперт и присоединившийся к нему следователь приступили к осмотру трупов. Айвазян полез в салон в поисках следов, оставленных преступником. Буквально через минуту он продемонстрировал первую находку, обнаруженную на коврике у заднего сиденья. Растопырив большой и указательный пальцы, начальник ЭКО за верх и донце держал тусклый латунный цилиндрик.
— Автоматная гильза. — У Айвазяна, большую часть жизни прожившего в Остроге, совсем не было национального акцента, однако присутствовал нехарактерный для здешних мест мягкий выговор.
Кораблёв и Птицын обступили его, рассматривая гильзу.
— Автомат это круто, — резюмировал и.о. начальника КМ и отошёл в дальний угол помещения.
Там он достал из барсетки мобильник и сделал несколько звонков.
Итогом осмотра салона было шесть автоматных гильз от патронов калибра 5,45 миллиметров. Каждую гильзу до упаковки в отдельный пластиковый пакетик сфотографировали по правилам масштабной съемки. Еще добросовестный Айвазян при содействии Ларисы Гурьевой, обрабатывавшей салон порошком, обнаружил три следа рук, которые откопировал с предметов-носителей на специальную двухслойную пленку.
— Пригодные пальцы, Арутюн Аветисович? — не скрывая надежды, поинтересовался Саша.
Айвазян вытянул толстые губы и отрицательно покачал головой.
— Фрагменты, Александр Михайлович. Поверхность ребристая, пластмасса. Вот один след почётче, но он — с торпеды.
— Трупы где будем откатывать?
Начальник ЭКО посмотрел на склонившегося над расстеленным брезентом Никульского, на Винниченко, присевшего на одно колено подле застреленного водителя.
— Лучше бы в морге, конечно.
— А кто поедет? С утра не до этого будет, сто пудов. Тридцать первое число, потом — праздники. Заберут их родственники, похоронят, что будем делать? Эксгумировать? — Кораблёв знал, что в таких случаях следует проявлять настойчивость.
Айвазяна, как всякого кавказского человека, отличало уважение к серьезным государственным органам, к коим он без сомнения относил прокуратуру.
— Как скажете. Лариса, принеси воды, надо покойникам ладони и пальцы оттереть.
— Вообще-то дактилоскопировать полагается после того, как я срежу ногтевые пластины в морге, — распрямился Никульский.
Руки в испачканных кровью перчатках он держал на отлете.
— Александр Михайлович, они перепачкают все своей сажей. Все подногтевое содержимое будет — сплошная мазута.
Кораблёв добросовестно штудировал криминалистику на юрфаке, имел за плечами шесть лет следственной практики, в прошлом году признавался победителем конкурса профессионального мастерства среди следователей области. Он знал, что Никульский говорит правильно. Но еще Саша помнил, в какой стране они живут. Сколько раз трупы закапывали, не дактилоскопировав их предварительно? Кто из экспертов поедет в морг? Гурьева? Она в восемь ноль-ноль сменится с суток и пойдет отдыхать, заливное готовить к новогоднему столу. Уважаемый Арутюн Аветисович с утра отправится земляков с наступающим поздравлять. В его отсутствие эксперты живо сгоношат на стол. Какая может быть работа тридцать первого декабря?
— Сейчас откатаем, — в этом вопросе слово Кораблёва было решающим.
— Дело хозяйское, — согласился судмедэксперт.
С Сашей у них сложились сложные отношения. Никульский не любил простых решений, часто спорил ради принципа, предпочитал делать все по-своему. Иногда приходилось тратить массу драгоценного времени, чтобы убедить эксперта в его неправоте. Но как специалист он был, безусловно, грамотный, опытный, интересующийся специальной литературой. От двух своих коллег отличался в лучшую сторону по части дисциплины. Почти не прятался в нерабочее время, когда дежурка обзванивала экспертов, чтобы отправить с опергруппой на очередной труп.
— Вскрывать когда будете, Леонид Вениаминович? — сложность характера судмедэксперта, по всей видимости, была заложена в его трудно выговариваемом отчестве.
— Как постановления о назначении экспертиз следователь представит, так и начну, — ровным голосом ответил Никульский.
Он принципиально не начинал вскрытия, не получив постановления. Строго говоря, и в этом вопросе он был на двести процентов прав, но следователю, юлой вертевшемуся после выезда на убийство, нередко не хватало времени на то, чтобы вовремя напечатать документ. Напечатать полдела — постановление ещё следовало отвезти в морг, расположенный далековато от прокуратуры. Хорошо Кораблёву, он — моторизованный; остальные же следователи личного транспорта в пользовании не имели. Прокурор ради такого пустячного дела служебную машину не даст, нечего и спрашивать.
— Боря, ты слышал, что Леонид Вениаминович сказал? — громко спросил Саша у выводившего на листке малопонятные каракули Винниченко.
Ответа, как и следовало ожидать, он не получил. Боря был слишком погружен в процесс осмотра. Протоколы он писал наиподробнейшие. Беда заключалась в том, что содержание их не поддавалось прочтению. Несколько раз, по наиболее сложным делам, Петрович заставлял Борю расшифровывать на машинке свою клинопись. Какой прок исписывать по пятнадцать листов мелким почерком, если судья, рассматривая дело, не поймет ни слова?
— Пусть родственники потерпевших ко мне часиков в десять подъедут, — попросил Кораблёва Никульский. — Я им все объясню.
В том, что трупы Калинина и Зябликова не проваляются в морге до окончания новогодних праздников, Саша не сомневался. Они не безродные, у них есть родственники и друзья. Не самые бедные, причем. Все вопросы со вскрытием, туалетом и переодеванием усопших они решат. Материально простимулируют работу эксперта и санитара в предпраздничный день. Хоронить усопшего по православным канонам полагается на третий день после смерти, в данном случае — первого января.
— Мы, это самое, остановились на описании третьей раны, — с недовольством в голосе произнес следователь, напоминая о своем присутствии.
Прозрачную одноразовую ручку он держал двумя пальцами помороженной руки, как бы щепотью.
«Больно, наверное, — подумалось Кораблёву. — Вечно ему, бедолаге, не везет».
— Леонид, а когда наступила смерть? — поинтересовался Птицын.
Среди оперативных сотрудников милиции распространенным было заблуждение, что судебный эксперт способен точно ответить на этот каверзный вопрос.
В детективных сериалах в таких случаях седовласый профи с профессорской внешностью серьезно сообщает молодому лейтенанту, нетерпеливо бьющему копытом:
— Смерть наступила в пять сорок семь утра!
И лейтенант резво стартует, он теперь вооружен знанием, теперь от него преступнику точно не уйти.
На самом деле, данные судебных медиков достаточно условны, их надо сопоставлять с другими сведениями. На памяти Кораблёва эксперты не раз серьезно ошибались, называя одно время смерти, тогда как убийца и свидетели говорили о другом. Причем разница исчислялась не минутами и не часами даже, а целыми сутками. Следствию приходилось крепко поломать голову, чтобы выйти из ситуации, не утратив доказательств.
Сейчас давность наступления смерти можно определить путем несложных подсчетов. Из дежурки Саше позвонили в двадцать тридцать, он как раз на часы посмотрел. Андреич сказал, что прокуратуру он уведомляет первой, сразу после регистрации сообщения. Пацаны из десятого дома по улице Васнецова, заинтересовавшиеся машиной с разбитым лобовым стеклом, кружили вокруг нее около двух часов. Накинем еще минут тридцать на то, чтобы затянувшаяся стоянка «девяносто девятой» привлекла внимание ребят. Получается, что смерть наступила около восемнадцати часов. Произведя выстрелы, убийца немедленно скрылся. Резона засиживаться в компании расстрелянных жертв у него не имелось.
— Судя по трупному окоченению, от шести до восьми часов назад, — Никульский не мог проигнорировать вопроса и.о. начальника криминальной милиции.
«Ну вот, с учетом того, что сейчас час ночи, специально обученный человек пришел к такому же выводу, что и я, — с удовлетворением подумал Кораблёв. — Хотя, если ты такой правильный, Леня, мог бы и в прямой кишке температуру замерить, как в приказе написано».
— Долго еще? — Птицын наклоном головы указал на следователя.
— Да не быстро, — Саша не видел резона, чтобы подгонять Винниченко.
От тщательности осмотра напрямую зависело, получит ли следствие и розыск какой-либо осязаемый материал для раскрытия убийства. Который впоследствии поможет привязать подозреваемого к месту преступления и трупам.
Предстояла еще трудоемкая работа по изъятию заднего сиденья, на котором следовало искать микрочастицы от одежды преступника. С целым сидением возиться хлопотно, оно громоздкое, «Газель» понадобится для перевозки. Были бы чехлы, ограничились бы их изъятием. Одно время следователи практиковали оклеивание сидений скотчем, который отрывали вместе с прилипшими наслоениями. Но эксперты НИЛСЭ[41] забраковали такую методу из-за невозможности отделять микрочастицы от клейкой поверхности скотча.
— В управлении народ ждет, — напомнил Птицын, — совещаться планировали.
— Предложения? — Кораблёв после семнадцатичасового рабочего дня соображал плохо.
— Я, пожалуй, всех распущу. Соберёмся с утра в десять, обсудим наработки. Сейчас все равно хватать и забивать в камеру некого. С ходу такие заказухи не раскрываются, — высказался Птицын.
Саша не возражал. Ему хотелось постоять под горячим душем, поесть и улечься спать. Выпить пятьдесят граммов снотворного он не мечтал. На сон, если отбиться в два, останется не больше пяти часов. Копившаяся в течение последней недели усталость от рутинной надзорной работы умножилась стрессом последних событий, суливших непочатый край работы на необозримое будущее.
Птицын, позвонив по мобильному, дал отбой совещанию и разрешил своим разъезжаться по домам.
— Льво-ович, — широко зевнул Кораблёв, — извини, пожалуйста, засыпаю на ходу… Во сколько тебе сотовая связь обходится?
— Триста рублей кладу на счет и на месяц хватает.
— Пф, так мало? Я думал, гораздо дороже.
— А я много через дежурку звоню, они по внутреннему соединяют, с кем скажу. Ноль-два звонок бесплатный. А ты чего никак не обзаведешься? С вашей зарплатой можно себе позволить.
— После праздников раскошелюсь.
Саша проинструктировал Винниченко, какие действия тот должен произвести в обязательном порядке.
Следователь даже не кивнул в ответ. Чувствовалось, что при всем его пофигизме Борю задевало, что прокурор двигал в замы Кораблёва, имевшего меньший стаж работы.
«Хрен с тобой, Борис Сергеевич. Я сказал, ты услышал. Спрос, если что, будет с тебя», — размышлял Саша.
Свою задачу он выполнил от и до, стоять над душой у следователя не собирался. Тем более у такого опытного следователя. Надо было экономить силы для грядущих свершений. Прежние задачи никто не снимал. С утра набегут дознавательницы и следачки милицейские, закудахчут: «Александр Михалыч, мое дело подписали? А мое?»
— Довезёшь? — вздёрнул подбородок Птицын. — Не хочу дежурку лишний раз не гонять.
— Легко. Давай курнем только на свежем воздухе.
Кораблёв и Птицын вышли из бокса, закурили. Саша — красную «Золотую Яву», Птицын — синий LM, «Любовь мента». Перекур совместили с блиц-совещанием в узком кругу.
— Что нам осмотр дал? — задал вопрос подполковник и сам принялся на него отвечать: — Калинин и Зябликов спокойно пустили убийцу на заднее сиденье. Петруха с Ромкой парни крученые… были… Однозначно они хорошо знакомы, раз доверяли киллеру. Зачем они приехали на Васнецова? К кому-то на встречу? На стрелки в пойму ездят, обычное дело, но сейчас все снегом занесло, не проберешься. Остановились на спуске, у торца десятого дома. Ты обратил внимание, как Калинин сидел? Споко-ойно, руки на руле пристроил, обернулся назад, к пассажиру. Типа, говорит ему: «Приехали, дружила, вылезай». А тот стреляет…
— Где у него был автомат? В кармане его не спрячешь. Значит, в сумке, — вставил свою порцию умозаключений Саша.
— Или под одеждою прятал. Автомат без деревянного приклада или со складывающимся вполне можно под одеждой незаметно носить. Если куртка объемная, наподобие пуховика…
Кораблёв сделал последнюю затяжку, бросил окурок под ноги, растёр подошвой.
— Другой вопрос: за что их убили? Давай, Львович, колись, чего вы темните. Чего знаешь?
И.о. начальника КМ поглубже на уши натянул шапку.
— Пробирает, из тепла-то когда выйдешь… Из-за чего? Передел сфер влияния, экономика. Первая мысль, это от Клыча прилетело. Давай не сейчас, Саш. Тут до третьих петухов можно проговорить. Я приведу все в систему, расскажу. Какие могут быть секреты от родной прокуратуры? Без обид, ладно?
Кораблёв пожал плечами, на обиженных воду возят.
Они двинулись в сторону приземистой будки КПП. В тишине снег скрипел необычно звучно, будто кто-то зубастый сочную морковку проворно хрумкал. Саша поднял голову и изумился обилию белых звезд в чернильном небе. Казалось, что они живые, и что они беззвучно шевелятся. Неоновый диск растущей луны тоже едва заметно подрагивал.
Когда ехали пустынной улицей Чехова, мимо «немецких» домов, построенными пленными после войны, Птицын поинтересовался делом Рязанцева.
— Ты подписал обвинительное или как?
Вопрос застал Кораблёва врасплох. Он ломал голову над загадкой, почему ночью кажется, что ты едешь быстрее, чем на самом деле. Задетый отказом подполковника поделиться информацией по убийству, Саша хотел ответить ему в тон.
«Давай не сейчас, Львович. Без обид».
Но сумел укротить эмоции, все-таки темы принципиально разные. Здесь гангстеров замочили, у них судьба такая, они сами её выбрали много лет назад. А там молодой, подающий надежды сотрудник угодил за чужие амбиции в жернова правосудия, в которых трещат его косточки.
— Не подписал, — сквозь зубы сказал Саша, — Не знаю я, что с этим трёкнутым делом делать, Львович. Выброшу его на помойку. Только это между нами. Ладно?
— Встань, Сань, у трансформаторной будки, я через арку пройду. Чего тебе кружить?
— Вадим Львович, я же на машине. У тебя какой подъезд, второй? — Кораблёв свернул во двор растянувшегося на два квартала по улице Разина девятиэтажного кирпичного дома, известного в народе, как «китайская стена».
Голубоватая панель автомагнитолы Pioneer высвечивала удручающие цифры. «01.39».
Миха Маштаков, единственный в областном управлении, а может, и во всём МВД России опер с прокурорским прошлым, утром тридцать первого декабря заступил на суточное дежурство.
Новогодняя следственно-оперативная группа была сформирована по принципу штрафного подразделения. В неё угодили сотрудники, имевшие проблемы с дисциплиной. В большинстве — на почве пристрастия к спиртному. Еще была парочка упертых правдоискателей, испортивших отношения с начальством. Концентрация в одном месте такого числа залётчиков выглядела рискованной. Поэтому ответственным от руководства был назначен заместитель начальника УВД по личному составу и кадрам полковник Коростылёв.
Инструктаж, проведенный им, сводился к доказыванию единственной формулы. Все ментовские беды — от водки! Медленно обводя немигающим взглядом разместившихся на двух первых рядах актового зала сотрудников, Коростылёв внушал из президиума вкрадчивым голосом:
— Новый год будем встречать вместе. По кабинетам прятаться не думайте. Чтобы каждый был на виду. Предупреждаю: ни рюмки сухого, ни глотка шампанского во время дежурства, будь оно хоть трижды праздничное, не разрешается. Ни-ко-му! Кто попадется, пощады не будет. Я что-то смешное сказал, Калёнов? Встаньте, когда к вам обращается старший по званию и должности.
Старший опер с «южной левой» зоны Рома Калёнов, спортивный парень с модной стрижкой, не торопясь поднялся и наклонился вперёд, опершись руками о спинку стула первого ряда.
— Над кем вы смеетесь, Калёнов? Надо мной? Что я вам, Петросян или Геннадий Хазанов?
— Берия! — кто-то шёпотом подсказал Калёнову правильный ответ.
Рома, не выдержав, раскололся, громко прыснул. Раздалось ещё несколько сдавленных смешков.
Коростылёв достал из замшевого футляра узенькие очёчки, надел их, добившись действительного сходства с Лаврентием Павловичем.
— Это кто у нас такой остроумный? Маштаков?
Миха вскочил, будто подброшенный сильной пружиной. Откидное деревянное сиденье стула, крутнувшись на петле, оглушительно грохнуло. Сидевший впереди лопоухий, разгильдяистой наружности следователь Озеров испуганно вздрогнул и произнес табуированное слово.
— Старший оперуполномоченный капитан милиции Маштаков! — отчеканил Миха.
Он стоял по стойке смирно, припечатав руки по швам, распрямив плечи, вскинув подбородок. Глодал глазами начальство.
Коростылёв обвел взглядом, источавшим сожаление, невысокую поджарую фигуру Маштакова и удрученно вздохнул:
— На такой вот малю-усенькой липочке висите, Маштаков, а всё клоунничаете. Вам ведь не двадцать семь лет, как Каленову. Повзрослеть пора, Михаил Николаевич.
Полковник при помощи большого и указательного пальцев наглядно продемонстрировал всем мизерность ниточки, на которой болтался опер.
Миха стоял, как истукан. Его впалые щеки, рассеченные расходящимися от крыльев носа складками, застыли, только у левого глаза чуть заметно подрагивала голубоватая жилка.
— Садитесь оба, — махнул рукой Коростылёв.
Своим экстерьером полковник являл образец российского милиционера. Грудь его новенького отутюженного кителя украшали памятные ведомственные знаки и колодочки медалей за выслугу лет. Твердый воротник парадной рубашки был кипенно бел, узел форменного галстука — безукоризненно выпукл. Здоровый цвет кожи свидетельствовал об отсутствии у Коростылёва вредных привычек. Он занимался оздоровительной физкультурой, трижды в неделю посещал бассейн, в выходные с сыном-подростком бегал на лыжах в пойме. Естественно, не курил. Полковник имел качественное дневное образование, превосходно знал действующее законодательство, многочисленные приказы министра и свои служебные обязанности. Был умен и ироничен, увлекался творчеством Окуджавы и Дольского. Имел железобетонный семейный тыл. Выпивал исключительно по праздникам, строго соблюдая при этом технику безопасности.
«Вот на кого мне надо равняться, — думал Маштаков, разглядывая высоколобое мужественное лицо Коростылёва. — Человек живет в гармонии с собой, окружающими и природой».
Только вот за двадцать лет безупречной службы Отечеству Коростылёв не раскрыл ни одного преступления. Преступники стороной обходили отдел кадров УВД по городу Острог.
«Наговариваю на человека, — поправил себя Миха. — Он же не родился кадровиком, он в дознании в начале восьмидесятых года полтора, что ли, прокорпел. Там он поднимал преступления века. Кражи белья с веревок, соседские драки в коммуналках, неуплату алиментов».
Наконец затянувшийся на полчаса инструктаж закончился.
Зам по личному составу, как и следовало ожидать, не забыл про смутьяна.
— Маштаков, — окликнул он устремившегося к выходу оперативника, — в девятнадцать часов зайдите ко мне с тетрадью индивидуальной подготовки.
Миха в ответ пробурчал невнятно. Запас сил, отведённый на щелканье каблуками, иссяк. Полковник вовремя напомнил ему, что он уже не мальчишка.
Тридцать пять — не за горами!
Вернувшись в свой кабинет, он первым делом закурил. Сыроватая «балканка» тянулась с усилием и отчаянно горчила. Наезду Коростылёва он не придал значения, новогоднее дежурство всегда выдавалось урожайным по части всевозможных происшествий, вряд ли у опера выдастся свободное время, чтобы предъявлять замполиту конспекты. Маштаков продолжал переваривать новость дня: убийство Калинина и Зябликова на Васнецова. Из зачитанной на приеме-сдаче дежурства сводки следовало, что парней уделали из огнестрельного оружия, причем из автоматического, калибра 5,45. Миха прикидывал, кто в городе выиграл от мокрухи, кто мог провернуть такое рискованное предприятие, при помощи каких сил и средств.
Убийства и тем более организованная преступность были не его линиями, но он знал, что в стороне от работы по преступлению не останется. Не в привычках Маштакова было бегать сугубо по своей дорожке, с шорами на глазах. Он уже прикидывал, с кем из блатных стоит встретиться в надежде на доверительный разговор. У каждого только одна голова на плечах, запаски Создатель не предусмотрел. А посему братва тоже не жаждет кровопролития. Гангстерская война одним боем не закончится, непременно прогремят новые, будут ещё жертвы.
Миха не противился тому, что Борзов подсуропил ему с новогодним дежурством. Де юре дисциплинарные взыскания были сняты с него ещё на День розыска. В зачёт пошли раскрытые убийства плечевой проститутки в Соломино и мальчика в коттеджах. С тех пор Маштаков не успел прожечь кафтана, но из числа сотрудников, входящих в группу риска, его никто исключать не собирался, он был причислен к ней навечно.
Последний срыв, накрывший Миху в середине октября, прошёл практически незаметно для службы. После крутого двухдневного загула он умудрился вовремя выйти на работу в понедельник, правда, в полуразобранном виде. Реабилитировался трое суток, в течение которых отсиживался в кабинете, через силу писал бумажки, в обеденный перерыв запирался изнутри на ключ и растягивался на составленных в рядок стульях. В итоге к четвергу ожил. Начальство сделало вид, что не заметило его болезненного состояния.
Куда хуже обстояли дела семейные.
Татьяна, уезжавшая на выходные к матери, вернулась в воскресенье вечером суровая. С порога узрела плоды поведения непутевого супруга в её отсутствие. Скомканные куртка и брюки валялись посредине прихожей, на истоптанном линолеуме. Из ванной истошно орал помещенный туда до установления данных о личности оголодавший кот. Миха сидел на кухне, в одетом наизнанку полосатом свитере и в семейных трусах, с всклокоченными волосами, небритый и опухший, словно утопленник. Стол был завален рыбьей чешуей, склизкими фиолетовыми потрохами, головами и хвостами. Среди этих воняющих останков возвышалась окаменелая, обгрызенная сбоку буханка черного хлеба. Перед Маштаковым стоял захватанный жирными руками стакан, наполовину заполненный пивом, с размазанной по стенкам белесой пеной. Неподдающееся подсчёту количество пустых бутылок из-под «Ярпива», «Балтики № 3» и «Премьера» было составлено в каре в углу. Ещё несколько, как сбитые городки, валялось у холодильника. Взгляд Михин блуждал, улыбка его была идиотской.
С подоконника маленькая магнитола Sony корейской сборки, врубленная на полную мощь, величаво гремела великим поэтом Есениным, пытавшимся в исполнении Александра Новикова постичь загадку русской души.
Рядом с магнитофончиком валялось несколько аудиокассет с вытащенной наружу жеваной блестящей пленкой.
Старшая дочь Даша, раздув ноздри, смотрела на отца испепеляюще. Магнитофон был подарен ей на день рождения. Младшая Маришка испуганно хлопала глазищами, в пять лет она не всё понимала.
Татьяна, не разуваясь, чеканя шаг каблуками, прошла в кухню, выдернула вилку из розетки. Затем взяла стоявшую напротив мужа пустую чашку и пристукнула ее дном по загаженной столешнице.
— Это что такое?! — Ее указующий перст был направлен на яркую сиреневую полоску, повторявшую изгиб верхнего края чашки.
— Сервиз генеральши Поповой, — захохотал Миха, шутка показалась ему удачной.
— А это?! — Татьяна встряхнула закопчённую жестянку из-под консервированной ветчины, с перестроечных времён служившую мужу пепельницей.
В густом замесе окурков виднелось немало с фильтрами, густо испачканными в помаде.
— Кого ты снова приводил, сволочь?! — Татьянин голос зазвенел от праведного гнева.
Она в очередной раз пренебрегла основополагающим принципом, согласно которому нельзя учинять разбирательства с пьяным и тем более ругать его.
Маштаков зарычал в ответ, забыв о присутствии детей:
— Нечего уезжать каждые две недели! Как будто дома у неё нет! Лягушка-путешественница!
Вспыхнула ссора. Татьяна закричала на высокой ноте, метнула Михе в голову чашку, отмеченную помадой, коротким бабьим умом не понимая, что уничтожает основной вещдок по делу. Маштаков непроизвольно мотнулся, метательный снаряд пронесся мимо, врезался в стенку. Брызнул звон осколков на счастье.
— Ты чё делаешь, коза? — Миха, опираясь на стол, поднимался, полагая, что выглядит грозно, а на самом деле — омерзительно и жалко.
Грохнулась об пол уроненная им табуретка.
Навзрыд зарыдала Маришка. Маштаков зажал уши, уцепил за горлышко последнюю непочатую бутылку пива и, шатаясь, двинулся из кухни. По дороге он поймал плечом дверной косяк. Добравшись до маленькой комнаты, рухнул наискось на разложенный диван.
Две недели Татьяна хранила абсолютное молчание. Михина одёжка не стиралась и не гладилась. Правда, еду из холодильника и со сковородки он брал. Снять его с продуктового довольствия жена не решилась. Сколько ни сколько, а деньги Маштаков на ведение совместного хозяйства давал всегда. Дашка с отцом разговаривала исключительно односложно. «Да. Нет. Привет. Все нормально». В голосе её открыто читался вызов. Маришка с Михой общалась, он по утрам отводил ее в садик. Чувствуя свою вину перед девчонкой, Маштаков не мог смотреть в её ясные глазёнки, смаргивал, отворачивался.
В начале ноября, проверяя содержимое почтового ящика, он обнаружил там адресованный ему конверт. В месте, где указывается адрес отправителя, стоял бледный, не полностью пропечатавшийся фиолетовый оттиск. Миха поднес конверт поближе к глазам и разобрал: «Острожский городской суд». Поспешно разорвав конверт, вытащил сложенный втрое стандартный лист, развернул. Текст был отпечатан на матричном принтере, по левому краю снизу доверху шла черная полоса. «Исковое заявление… о расторжении брака… С ответчиком я состою в зарегистрированном браке с… От брака мы имеем двоих несовершеннолетних детей… Совместная жизнь… не сложилась, в связи с… злоупотреблением со стороны мужа спиртными напитками и его неспособностью содержать семью материально… Дальнейшая совместная жизнь и сохранение семьи невозможны… В соответствии со ст. 33, 67 КоБС РФ… прошу расторгнуть брак между мной и ответчиком Маштаковым М. Н., зарегистрированный 15.02.1986 г. в Загсе г. Иваново… вынести решение о начислении с ответчика алиментов на содержание дочерей…»
Миха на ослабевших ногах медленно спустился по лестнице, вышел на улицу и побрел за угол дома. Чего-то подобного он интуитивно ожидал. Уповал, однако, что на развод Татьяна не решится. Куда она с двумя детьми со своей училкиной зарплатой и алиментами с нищего оперского жалованья? Маштаков не имел никакого плана действий и по своему обыкновению решил поддаться течению, куда оно вынесет. Подкатившее желание протащить рюмочку он, тем не менее, категорически отверг. Нарезал два круга вокруг квартала, прикуривая одну сигарету от другой, докуренной до фильтра. Скомкал и отправил в урну полученную корреспонденцию. Дома не подал вида, что произошло нерядовое событие, хотя и ловил на себе пытливые взгляды жены. Судя по отсутствию на конверте почтовых штемпелей, его принес не почтальон в толстой сумке на ремне, а сама Татьяна.
Без аппетита поужинав и вымыв за собой посуду, Миха уединился в маленькой комнате, ставшей для него штрафным изолятором. Он не мог объяснить почему, но заговорить первым с Татьяной у него не получалось. Что-то в голове у Михи было устроено не так, как у остальных, нормальных людей.
Дня через три ему на работу по телефону позвонил федеральный судья Стас Глазов.
— Здорово, Мишк! — энергичный беззаботный голос и манера обращения выдавали в Глазове человека, ведущего праведный образ жизни.
Со Стасом Маштаков учился в университете в одной группе, потом около года они бок о бок отработали в прокуратуре. Приятелями не стали, но знакомы были неформально.
— Слушаю, — обреченно ответил Миха, догадываясь, о чем пойдет речь.
— Миш, ко мне заявление поступило от твоей супружницы. Ты же на моем участке живешь. Ну ты в курсе?
— В курсе чего? — Маштаков решил включить конкретного дурака.
— Не знаешь ничего? Да-а?! — Глазов изумлялся очень искренне, он был простоват.
Миха зажмурился, ему хотелось садануть трубкой об стену. Хорошо еще, что он находился в кабинете один, Титов пошел с «отказным» по начальству, собирать визы.
— Может, Танюха припугнуть тебя просто решила? — Глазов помнил вторую половину Маштакова студенткой филфака, хохотушкой и «кэвээнщицей».
— Хрен знает, Стас, что у этих баб на уме, — Миха наконец собрался с духом. — Давай не по телефону. Давай я заскочу к тебе завтра с утра. Во сколько удобно? В девять ты не в судебном будешь?
— Сейчас посмотрю… — Было слышно, как Глазов зашелестел листами ежедневника. — В половине десятого у меня — лишение родительских прав. Забегай пораньше. Удачи!
Маштаков, услышав в трубке короткие гудки, громко выругался. Он знал, что найдет сто причин, одна другой важнее, чтобы не ходить наутро в суд.
Следующие несколько дней он внаглую динамил Глазова, пока тот перед самым днем милиции не пригрозил, что кровно обидится на Миху, который подставляет его со сроками по прошедшему через канцелярию заявлению. Пришлось всё же тащиться на Чапаева, в городской суд. Получив под роспись у секретаря копию искового, Маштаков толкнулся в дверь кабинета Глазова. Тот был занят, и Миха с облегчением заклятого двоечника, приобретшего отсрочку до конца каникул, свалил восвояси.
Вскоре судья вызвал стороны на беседу. Татьяна неожиданно явилась на пару с адвокатом, как будто ей деньги некуда девать. Адвокат Боровая Ираида Ароновна, экстравагантно одетая, ярко наштукатуренная дама хорошо за пятьдесят, непрестанно улыбалась, отчего у нее над верхней губой шевелились мушкетерские усики. Разглядывая насупленное лицо Маштакова, она вещала, что интеллигентные люди должны уметь улаживать семейные конфликты интеллигентно.
Боровая была в принципе безвредным адвокатом, не подличала следствию, мало чего знала, но любила на публике распускать перья и трещать ими. Когда Маштаков работал в прокуратуре, он пару раз больно куснул ее в процессе, показав клиенту Ираидину дурь. С тех пор Боровая стала относиться к молодому заместителю прокурора с опаскою. Её треволнения закончились пять лет назад, когда после одного весьма неприятного события Миху попросили покинуть ряды работников прокуратуры по собственному желанию, чтобы не портить ему трудовую.
С тех пор утекло слишком много разной воды.
— Ответчик, что вы можете пояснить по существу поступившего заявления? — В строгом костюме, темно-синем галстуке, очках в массивной оправе, говорящий казенными фразами Стас Глазов выглядел другим человеком.
Непривычный процессуальный статус вызвал у Михи скованность, у него запылали уши.
— Я… кхм… — От волнения еще и в горле запершило. — Я, это самое, не хочу разводиться. Я намерен сохранить семью.
— Истица, вы настаиваете на своем заявлении? — Глазов обратился к Татьяне.
Та сидела с прямой спиной и профессионально строгим выражением лица. Губы ее были поджаты, волосы собраны на затылке в пучок. Михе бросилось в глаза, как она осунулась и подурнела за последнее время.
— Настаиваю, — ответила односложно.
— Ситуация, к сожалению, уважаемый суд, зашла слишком далеко, — Боровая состроила гуттаперчевую гримасу, означавшую, вероятно, высшую степень озабоченности. — Мы не будем занимать время многоуважаемого суда перечислением примеров негативного поведения ответчика в быту. Моя доверительница, Татьяна Валерьевна — педагог с большим стажем, человек в высшей степени порядочный. Но и она исчерпала весь свой потенциал для сохранения института брака…
— Таня, — хрипло выдавил Маштаков, — мы чего, сами не сможем поговорить, без этой…
У него едва не вырвалось: «балалайки».
— Ты со мной не разговариваешь, — метнула глазами молнию Татьяна.
— Суд дает сторонам месяц для примирения, — объявил Глазов и тут же, сменив тон, продолжил по-приятельски: — Ребят, ну чего вы, в самом деле, а? Столько лет вместе прожили. Девчонки у вас такие хорошие…
Миха выскочил на крыльцо суда, бросил в рот сигарету, сжал подрагивавшими губами фильтр, прикурил у истомившегося от исполнения непосильных служебных обязанностей пристава. Не успел он сделать и пары затяжек, как из здания вышла Татьяна, на ходу застегивая пальто. Маштаков размашисто отбросил в сторону, на газон дымившуюся сигарету и шагнул навстречу жене. Следовавшая за Татьяной адвокат Боровая удивительно ловким маневром, невзирая на годы, обогнала свою доверительницу и оказалась между ней и уже открывшим рот для первой фразы Михой.
— Татьяна Валерьевна, — Боровая пытливо заглянула в лицо клиентке, — мы сейчас идем ко мне в консультацию. Не забыли?
— Она вас догонит, Ираида Ароновна, — из последних сил сдерживая себя, произнес Маштаков.
Боровая осторожными шажками спустилась вниз по ступеням лестнице, обметанным первой наледью.
— Хочет еще с тебя денег снять, — большим пальцем ткнул в сторону адвокатессы Миха. — Зачем ты ее наняла? Что ли мы сами не можем разобраться?
Татьяна молчала, на щеках ее пятнами рдел румянец.
— Прости меня, пожалуйста, — Миха виновато склонил голову, — я больше так не буду.
Татьяна коротко, неестественно хохотнула:
— Ты как маленький ребенок, Маштаков. Супом облился, и прощенья у мамки просишь.
— Татьяна Валерьевна! — с укоризною напомнила о своём присутствии Боровая.
— Я пойду, неудобно… — Татьяна дотронулась до руки мужа.
Прикосновение оказалось неожиданным. Миха вздрогнул, будто от щелчка статического электричества.
Вечером на кухне, за закрытой дверью, состоялся принципиальный разговор. Маштаков, понуждая себя глядеть в лицо жены, произносил неуклюжие слова прощения. Впервые он признался вслух, что не в состоянии в одиночку справиться со своим недугом. Что когда он берется за стакан, он перестает принадлежать себе. Просил помочь ему, едва слышно говорил, что больше он никому не нужен.
В итоге Татьяна согласилась, сказав: «Давай попробуем».
Помолчала и добавила веско:
— В последний раз.
Ставить точку в каждом разговоре с супругом было для неё принципом. Обычно не выносивший подобных проявлений эмансипации Миха в этот раз покорно смолчал.
На домашнем фронте установилось затишье, достаточно, впрочем, напряженное. Маштаков продолжал по утрам гладить себе рубашки и брюки. По вечерам долго задерживался на работе. Спали они с женой порознь. По большому счету он пребывал в положении квартиранта. На ум Михе не раз приходило: «Почему у других людей дома — тыл, а у меня — передовая?» Поэтому он не стал спорить против новогоднего дежурства. Не придется играть в самый домашний праздник и меньше риска споткнуться. Он зарекся даже от фужера шампанского под бой курантов на Спасской башне.
Размышления про дела домашние увели в сторону от мыслей про двойное убийство.
Привстав на носках, Маштаков поддел ногтями перекосившуюся форточку и потянул её на себя. В тесное прокуренное помещенье вместе с порывом морозного свежего воздуха ворвался нарастающий вой троллейбуса, разогнавшегося на отрезке между двумя светофорами.
Михин взгляд переместился на стену над рабочим местом старшего группы по тяжким — майора Титова, более известного, как Тит Рыжий Ус. Простенок украшал коллаж, труд многих лет напарника. Один из исполненных на лазерном принтере плакатиков гласил: «Кто к нам на работу придёт, тот от неё и сдохнет!». Другой слоган, прикреплённый пониже, констатировал: «Дай дураку хрен стеклянный, он и его разобьёт, и руки порежет!». Еще была один, призывающий к трудовым подвигам: «Лучше брюхо от пива, чем горб — от работы!». Мудрые изречения перемежались фотографиями живых и мертвых бандитов, а также их боевых подруг. В честь наступающего праздника Тит кнопкой пришпандорил сбоку прикольную цветную открытку. Бородатый, стриженый под ноль Дед Мороз с красной пройдошистой физиономией настежь распахнул полы короткой, похожей на бушлат шубейки. Под шубейкой обнажилось голое тело. На плечах Деда Мороза красовались татуированные воровские звезды, на груди синела надпись: «С Новым годом!».
«Авторитетный дедок», — улыбнулся Маштаков.
Левее новогодней открытки на пожелтевшей чёрно-белой фотке с неровно отломанным углом стояли в обнимку Петруха Калинин и Рома Зябликов. Молодые, дерзкие, в китайских спортивных костюмах «Адидас» с двойными лампасами. Имеющий склонность к систематизации в работе Титов снабдил снимок подписью: «1988 год. Братки Зябликов и Калинин. Сидят».
Миха взял синий фломастер, зачеркнул последнее слово и написал сверху печатными буквами: «Лежат». Написал и тут же пожалел. Лёха, ревностно относившийся к своему наскальному творчеству, непременно будет ругаться.
На подоконнике заверещал бордовый телефон внутренней связи. Маштаков добрался до него, поднял трубку. Заступивший с утра дежурный Медведев сообщил, что пятнадцать минут назад он заштамповал заявку как раз по профилю группы по тяжким преступлениям.
— На Абельмана Дед Мороз напал на женщину, хотел в рот дать, насилу она отбилась.
— Владимир Николаевич, кончай хлестаться. Зачем Деду на наших баб нападать? У него Снегурочка есть.
— Не знаю, может, разнообразия захотелось. — Медведев отличался рассудительностью, непросто было понять, когда он шутит. — Короче, заявительницу я в дознание определил, чтоб опросили. Сходи, вникни в курс дела и выдвигайся на Абельмана. Посмотри там, за что можно зацепиться.
Миха захватил записную книжку, распихал по нагрудным карманам ручку, сигареты, зажигалку, захлопнул дверь и двинул на третий этаж, в отделение дознания.
В направлении кабинета начальника уголовного розыска вразвалку шагал замначальника ИВС по режиму и оперативной работе Капустин. Его крупногабаритная фигура заслоняла свет от единственного окна в конце коридора. Капустин нёс объемистый пакет. Он вывернул с лестничной площадки и Маштакова не заметил.
Ступая на носки, Миха неслышно догнал его, нагнулся и с обеих сторон шлепнул ладонями по пакету. Блямкнуло стекло.
— Что это у вас, товарищ майор? — густым басом спросил Маштаков.
Капустин повернулся на голос как волк, всем корпусом. Увидев Миху, осклабился. Под дремучими запорожскими усами завиднелись темноватые зубы.
— Прикалываешься, Николаич?
— Никак нет, — Маштаков пытался оставаться серьезным, — мне Коростылёв поставил задачу отлавливать пассажиров с такими вот бандеролями и вести к нему на цугундер.
— Га-а, — еще шире ощерился Капустин. — На хрена?!
— Во-первых, мне за набой — половина добычи, во-вторых, — Миха не удержался, заржал. — Во-вторых, чих-пых… Благодарность в приказ…
— Я к Сан Санычу пробираюсь, — понизив голос, открыл секрет Полишинеля Капустин. — Минута будет, подгребай к нам.
— Счастливые люди, — Маштаков легко изобразил сожаление. — Я на сутках.
— Ну и чё? — удивился майор. — Не до зеленых же помидоров? Сто граммов-то можно. Первый раз, что ли?
— Не, Серег, времена нынче не те и здоровье не прежнее. С наступающим тебя годом Дракона, — Миха протянул Капустину руку.
Тот не преминул сжать ее со всей дури. Последние годы майор тягал железо в спортзале, пятерня его, отшлифованная грифом штанги, приобрела каменную крепость.
В кабинет отделения дознания Маштаков вошел, морщась и потряхивая правой кистью. Дознаватель Олеся Семёркина, аккуратненькая двадцатилетняя девчоночка за столом у окна округлым почерком хорошистки бойко заполняла бланк объяснения.
Наискось от нее, около стены сидела женщина лет сорока. Судя по скромной одежде, невысокого достатка.
— На какой стадии находитесь? — поинтересовался Маштаков у Семёркиной.
Девушка на секунду оторвалась от листа.
— Подошли к тому, как он на нее напал.
Миха отметил, что заявление от пострадавшей уже было отобрано по всей форме, с предупреждением по статье за заведомо ложный донос.
«Никто их не учит молодёжь думать на перспективу! Натаскивают их только строчить, как из швейной машинки. Все уже написано, топором теперь не вырубишь. “Прошу привлечь к уголовной ответственности неизвестного мне мужчину, который 31 декабря 1999 года напал на меня, угрожал убийством и пытался изнасиловать…” Пацанка ни на секунду не задумалась, что отбирает заяву по преступлению прокурорской подследственности. Кстати, дежурная часть уведомила прокуратуру или нет? Будет от них следак?».
— Разрешите, я несколько вопросов задам? — Маштаков поставил стул напротив заявительницы.
Он сел так, чтобы женщине было удобно к нему обращаться, не выворачивать голову, не выглядывать из-за настольной лампы.
— Нина Анатольевна… — Имя-отчество он прочёл в заявлении. — Меня зовут Михаил Николаевич, я сотрудник уголовного розыска. Вы как себя чувствуете?
— Н-нормально… — Женщина была пятьдесят восьмого года рождения, всего сорок один год, но выглядела старше.
Неприметное рябоватое лицо, сухая кожа, заметные морщинки. Тусклые глаза, невнятно покрашенные, жидкие, секущиеся на концах волосы. Обветренные руки, привыкшие к физическому труду, аляпистый, — очевидно, в честь праздника, — маникюр на коротких ногтях.
— Вы его не знаете? — Это было для оперативника первоочередным.
— Нет.
— Раньше никогда не встречали? Может, случайно? На улице?
Заминка. Женщина наморщила переносицу.
— Не знаю. Лицо у него такое…
Она сделала неопределённое вращательное движение пальцами.
— А узнать сможете?
Снова возникла трудная пауза.
— Постараюсь.
Задав еще несколько точечных вопросов, Маштаков восстановил для себя картину происшедшего.
Нина Анатольевна приехала в город из Терентьево на шестичасовом автобусе. Должна была заступить на дежурство в котельную на улице Ворошилова. Шла обычным маршрутом по Абельмана. Еще от автостанции за ней увязался пьяненький парень в красно-белом колпаке Деда Мороза. Пытался познакомиться, придурялся, говорил, что приехал на электричке из Великого Устюга. Она не обращала на него внимания, думала — по дороге отстанет. Когда проходили мимо гастронома, парень цепко, как клещ, схватил ее за руку и потащил под арку, во двор дома. Было начало восьмого, на улице — совсем пусто и темно. Во дворе парень повалил ее на снег. Сжал шею рукой, приказал молчать, сказал: «Убью». Еще сказал: «Отсосешь по быстрому, сразу отпущу». Она перепугалась, парень — сильный, глаза у него бешеные, лицо очень злое. Заставил её встать на колени. Расстегнул ширинку, вытащил член, велел взять в рот. Она отказывалась, говорила, что не умеет. Он настаивал, матерился. Неожиданно для себя женщина предложила пройти к ней домой, якобы она живет по соседству. Еще сказала, что надо бы купить водки. Удивительно, но парень повёлся на такую наивную хитрость. Они вернулись на Абельмана, двинулись к гастроному. Парень всё время держал ее за руку. Со стороны привокзальной площади навстречу шли люди. Она рванулась к ним, закричала во весь голос. Парень растерялся, отпустил ее и рванул вниз, под горку к речке.
— Ну и почему здесь покушение на изнасилование? — спросил Маштаков у дознавательницы.
Та не поняла вопроса, хлопнула длинными, густо накрашенными ресницами.
— Эти действия могут квалифицироваться как покушение на иные насильственные действия сексуального характера. Статья сто тридцать вторая, через тридцатую.
«Чего я пристал к девчонке? — подумал Миха. — Она же заочница, наверное, на втором курсе только учится, до общей части УК[42] не добралась. Ты спроси ее еще, разъяснила ли она заявительнице, что такое дело частно-публичного обвинения и как оно возбуждается?».
Приметы преступника, кроме колпака Деда Мороза, получились усредненными. Около метра восьмидесяти ростом, худощавый, лет двадцати пяти, лицо бритое, без особых примет. Одет по сезону — темная куртка, джинсы; что на ногах — не рассмотрела.
— Он говорит так интересно, — женщина испытывала видимую неловкость от того, что отвлекает занятых людей от важных дел накануне праздника, а сама не может толком ничего объяснить. — С акцентом таким, знаете…
— Он что, нерусский? — Маштаков помог ей вопросом.
— Да нет, вроде русский. Но вот знаете, так говорят русские, которые из Узбекистана приезжают, из Азербажана…
Правильно выговорить название бывшей союзной республики не удавалось даже последним руководителям страны.
— Понял. — Маштаков сделал короткую пометку в блокноте.
Он поискал взглядом телефон внутренней связи, без диска на корпусе. Обнаружил его на задвинутой в угол тумбочке, в компании с электрочайником, чашками, стеклянной банкой с сахарным песком.
Дежурная часть отозвалась почти сразу.
— Владимир Николаевич? Маштаков на проводах. Ты эксперта не загнал еще никуда?
— В район собирается на кражу из дома-дачи. А чего?
— Надо сначала по Деду Морозу осмотр провести. Во дворе на Абельмана.
— А чего там реально состав усматривается? Я думал, ты разрулишь. — Дежурный Медведев работал давно, службу знал.
— Нравится мне твоя принципиальность, Владимир Николаевич. Вы штампуете всё подряд, а розыск разруливать должен. Сейчас спустимся, готовь транспорт и эксперта.
Лет пять назад подобное заявление ни за что сразу не зарегистрировали бы в книгу учета сообщений о происшествиях. Женщину отдали бы оперу, который, заведя с ней обстоятельный разговор, объяснил бы, сколько личного времени она убьет на хождения по милициям и прокуратурам безо всякой гарантии, что злодея найдут. Оперативник констатировал бы с сочувствием, что, слава Богу, ничего страшного не произошло, главное, что она жива и здорова, а ссадина на шее заживёт быстро. Суть ее объяснений откорректировали бы, изъяв упоминание о сексуальном насилии. Остались бы словесная, заведомо недоказуемая угроза убийством и побои. Материал не стали бы даже направлять в прокуратуру, отказник слепил бы опер с «Северной» зоны.
Но теперь все заявки регистрировались немедленно, за проволочку наказывали строго, грозили даже, что будут увольнять за подобное.
Если бы еще начальство перестало требовать высокий процент раскрываемости! И если бы у розыска хватало сил, чтобы работать по всем преступлениям!
— Мне Марина Сергеевна велела сначала опросить женщину, — дознавательница была не в восторге оттого, что оперативник распоряжался в её кабинете.
Миха, не вступая в дискуссию по поводу того, кто блатнее, набрал по городскому телефону начальника отделения дознания и в два счета доказал ей первоочередность проведения осмотра места происшествия, пока граждане не затоптали следы.
— Как хорошо, Николаич, что ты дежуришь! — От говорливой разведенной начальницы дознания было непросто отделаться. — Ты уж помоги как следует Олесечке, объясни ей все. Она у нас еще маленькая.
— Слышали? — Маштаков поднес трубку, в динамике которой ворковал голос Марины Сергеевны, к уху Семёркиной.
— Я сбегаю оденусь, а вы спускайтесь. Держите эксперта обеими руками. Угонят его в район, до вечера не увидим.
К металлической двери дежурной части Маштаков подбежал раньше дознавательницы и пострадавшей. Дамы на дорожку забежали попудрить носики. Увидев через стекло оперативника, помдеж нажал под столом кнопку дистанционного управления замком, прерывая питание электромагнита, закрепленного на косяке. Раздалось мерное гудение, Миха потянул на себя тяжелую дверь, она с усилием подалась.
Миновав проходное помещение, он вошел в комнату дежурного. Дожидаясь, пока Медведев закончит разговор по телефону, Маштаков осмотрелся. В углу недавно пережившей косметический ремонт дежурки стояла живая елка, опутанная серебристым дождем и мишурой, обвешанная игрушками и шарами, со звездой на макушке. Весело подмигивали разноцветные лампочки гирлянды.
А на пульте перед начальником дежурной смены надоедливо мигали клавиши вызовов. Городская линия была занята, а гражданам не терпелось дозвониться до родной милиции.
— …установлено, что изъятые следы пальцев рук принадлежат одному из убитых… — Медведев сверился со своими записями: — Зябликову. Активно продолжается отработка членов территориальных ОПГ. Вас понял, товарищ подполковник. Есть доложить в двенадцать ноль-ноль.
Он вернул трубку в гнездо, сделал на листке отметку «12» и положил его на видное место.
— Область по огнестрелу трясет? — спросил Миха.
— Ага… — Майор в секундном размышлении огладил русые усы, затем воздел кверху указательный палец: — Обработаешь Деда Мороза, потом прокатишься по двум адресам. Поздравишь братву с наступающим, а заодно побеседуешь за убийство. Птицын список нам дал неслабый.
Маштаков понимающе кивнул. Реальной работы по резонансному преступлению сегодня не получится, человеческий фактор никакими приказами не отменишь, а докладывать в область что-то надо. Ну а тем, в свою очередь — в Москву.
В дверном проеме с тяжелым чемоданом и недовольной физиономией возник эксперт Николаев.
— Так куда мне ехать? На износ[43] или на кражу?
— Поедемте. — К Николаеву, как и ко всем сотрудникам, которые вызывали опаску, Миха обращался исключительно на «вы».
— Полчаса на все про все! — инструктировал их вослед дежурный.
До места происшествия доскочили за пять минут. Водитель Юра-бешеный остался разочарованным слишком коротким отрезком трассы, не позволившим ему выйти на боевой круг[44].
Улица революционера Абельмана располагалась в старой, северной части города. Трехэтажные, построенные в шестидесятые годы кирпичные дома выглядели непрезентабельно из-за облезших фасадов, на которых грязно-желтые проплешины краски чередовались с серыми пятнами облупившейся штукатурки. На округлом расчищенном пятачке возвышался памятник острожцам, погибшим во время Великой Отечественной войны. Бронзовый солдат в горбатой плащ-палатке склонил знамя, на непокрытой голове его сидела пышная снежная шапка. За памятником начинался городской бульвар, так называемая «стометровка».
Над аркой шестого дома, в которую преступник затащил женщину, висело объявление: «Прием цветмета и стеклопосуды». Пункт работал с восьми утра.
Маштаков взял его на заметку.
«Может, кто из постоянных клиентов пораньше пришел. Ждал, чтоб как только окошко откроется, тут же батарею стеклянную выставить. А потом с вырученной денежкой сразу в аптеку за фанфуриком “Трояра”»[45].
По сравнению со вчерашним мороз заметно поотпустил, но около двадцати градусов все равно держался. Маштаков застегнул на все пуговицы серый форменный бушлат. В честь Нового года оперативникам, входящим в состав опергруппы, было приказано явиться по форме. Это нарушало один из главных принципов сыска — не выделяйся. Но с начальством не поспоришь, оно и по должности умнее, и циркуляром министерским вооружено.
— Вот здесь он меня волок, — заявительница замедлила шаг, глаза ее заблестели, она заново переживала случившееся.
Но в голосе ее не было полной уверенности. Оно и понятно, при свете дворик кажется совсем другим, маленьким, безопасным.
— Сюда, — прошла мимо деревянных сараев к кирпичному гаражу.
Маштаков внимательно рассматривал снег. В закуток за сараи была протоптана кривая тропа. Сюда, судя по многим желтым затейливым вензелям на сугробах, регулярно заворачивали с улицы по малой нужде. Надпись масляной краской на фанерке, прибитой на стенку — «Люди, одумайтесь! Зачем вы ссыте на дверь?» — выглядела воплем отчаяния.
Место было укромное. Не исключалось, что нападавший знал о нем, не раз сюда заглядывал. Значит, он может жить поблизости.
Вообще преступление выглядело спонтанным, совершенным по пьянке. Парень гудел по-черному напролёт всю ночь. Судя по колпаку Деда Мороза — в компании. Поспать ему не удалось. И с женщиной из компашки у него не сложилось. К утру в башке его творилось ужасное. Он попал в иное измерение. Ему, глумному, мерещилось, что все вокруг такие же, как он. И раз ему приперло чесать блуд, то и все встречные бабы зудели от бешенства матки и обязаны были ответить ему взаимностью. Вот поэтому он так легковерно купился на предложение женщины пойти к ней домой, там выпить и без помех совокупиться. Её слова укладывались в схему его собственных безбашенных поступков.
— Здесь он вас уронил? — Миха указал на затоптанный снег у металлических ворот гаража.
— Кажется. Да, точно здесь.
— Смотрите, какой след красивый, как по заказу! — Маштаков присел около одиночного чёткого отпечатка обуви с интересным ребристым рисунком.
Эксперт Николаев завозился с фотоаппаратом, положил на снег параллельно следу масштабную линейку, навел резкость, два раза щелкнул затвором и посмотрел на оперативника.
— Чего еще мне делать? — Всем своим видом он демонстрировал, что оказывает серьезное одолжение.
Михе вспомнилось вдруг, как накануне первого сентября они вместе ездили на трассу в Соломино выкапывать труп плечевой проститутки. Как Николаев тайком пил сметану из пластмассового стаканчика, оставленного «эмрэошным» опером Ковальчуком. Тогда эксперт своим хитрым поступком, гибким вывертом шеи напомнил ему лиса.
Маштаков не дал расцвести щербатой улыбке. Рыжеватые усы Николаева, его вытянутое лицо, на котором заметно проступила россыпь веснушек, усиливали сходство с плутоватым зверем.
— А давайте гипсовый слепок сделаем, — предложил Миха. — Уж больно след привлекательный.
Битый лисовин Николаев сразу поскучнел, опустил усы.
— Мороки много! Чего, фотографий теперь не достаточно?
— Могут не получиться.
— Нам дежурный велел в полчаса управиться, мне еще на Восход переться! — Эксперт был не из тех, кто сдается без труда.
— Сутки длинные, все равно дежурим! — Но и Маштаков легко находил ответные доводы.
— Дознаватель осмотр проводит, а не вы. Дознаватель не давала мне указаний гипсом заливать.
Миха обернулся к приплясывавшей на морозе Семёркиной.
— Олеся… — Отчества ее он не знал из-за малого срока службы. — Будем делать слепок из гипса? Вам пригодится, когда криминалистику будете сдавать.
Семёркина, памятуя о недавних словах своей начальницы, кротко кивнула.
— Будем.
— Вот вам волеизъявление процессуального лица.
— Да не получится ничего, буду заливать, порушу оттиск. — Сугубо профессиональный довод эксперт приберег напоследок.
— А мы давайте комбинированным способом, сначала порошка гипсового насыплем аккуратненько на дно. Сито у вас в чемодане имеется, чтобы гипс просеять? Или марля?
Николаев тяжким вздохом осудил чужую глупость, выбрал на тропе место поровнее и почище, положил чемодан, открыл крышку и начал копаться в содержимом. Извлёк целлофановый пакетик с серым порошком, с завязанной на узел горловиной и обрезанную половинку от пластиковой полторашки.
— Где воду брать?
— Давайте я до гастронома дойду, — Маштаков, удивляясь своей сегодняшней покладистости, взял у эксперта прозрачную посудинку.
Проходя мимо Семёркиной, пристраивавшей на папке серый бланк протокола осмотра, угол которого трепал ветер, он поинтересовался, что дознаватель думает насчет понятых.
— Своих запишу, — ответ последовал моментальный. — Чего тут осматривать?
Маштаков пренебрег воспитательной работой, знал — бесполезно. Решил, что в гастрономе заодно уговорит парочку продавщиц или грузчиков, кто посвободнее будет, на пять минут забежать во двор. Пусть глянут на манипуляции эксперта со следом, на девочку в короткой модной курточке, после каждого нацарапанного слова отогревающую дыханьем замерзший кончик шариковой ручки. Эти картинки им запомнятся. Потом Семёркина заскочит к ним в магазин, они распишутся. В то, что дознавательница с её мозгами сумеет как следует заинструктировать своих подружек, которых она с первого дня работы записывает во все протоколы левыми понятыми, он не верил. А то и сама она распишется за понятых, материал-то дежурный уже завтра утром при сдаче дежурства потребует. Потом в прокуратуре или в суде, если раскроем и до суда дело дойдет, ее художества всплывут. Чуть нажмут на нее, статьей за служебной подлог пригрозят, и она расколется. И будет прилюдно реветь горючими слезами, и тушь по щекам размазывать, и накажут ее, но не до смерти, конечно, кому-то надо выполнять эту муторную работу за копейки. Но доказательства пропадут. И пойдет насмарку вся канитель с заливкой гипсового следа при температуре минус двадцать по Цельсию.
Миха знал, какое волшебное слово скажет он продавщицам, чтобы те проявили сознательность и оказали содействие правоохранительным органам.
«Девушки, у вас тут в округе маньяк завелся. Во сколько вы закрываетесь? В десять? Темно на улице? Страшно? До остановки троллейбусной далеко? Помогите, пожалуйста, милиции найти злодея».
Еще он знал, что в его отсутствие бывалый эксперт Николаев просветит молодую сотрудницу Семёркину насчёт темного прокурорского и алкогольного прошлого опера, и каких при этом лестных эпитетов он удостоится.
Одним движением сильных пальцев Рубайло скрутил винтовую пробку с горла «Князя серебряного», налил всем крупно, по полстакана. Смоленцев покривился — еще и одиннадцати утра нет, дел запланировано немерено, а этот чертила ринулся глаза заливать.
— Помянем пацанов! Земля им пухом!
Выпили, как полагается, стоя и не чокаясь. Рубайло вылил в себя водку, как в мерную воронку, не глотая. Коренастый флегматичный Пандус опрокинул свои сто будто между прочим, после чего отправил в рот целиковый бутерброд с сервелатом и заработал жерновами мощных челюстей. Смоленцеву, отвыкшему от подобных лошадиных доз, пришлось сделать несколько судорожных движений глоткой и кадыком, чтобы протолкнуть едкую жидкость в пищевод. В глазах от крепости аж слёзы выступили. Пришлось выпить до дна, за пацанов — нельзя половинить. Смоленцев торопливо залил горечь густым томатным соком.
Исполнив ритуал, уселись вокруг стола. Рубайло коснулся ладонью, — осторожно, как промокнул, — щедро намазанных гелем волос, проверил, на месте ли пробор. Ковбойским жестом выбил из только что распечатанной пачки «Мальборо» сигарету, закурил. После усвоенных ста граммов у него поплыли глаза, ему похорошело.
«И бухает, и колется, и дурь дует, и ни хера не боится», — неодобрительно подумал Смоленцев.
Серёга Рубайло в последние месяцы пошел в разнос. То и дело срывался в запои на три-четыре дня, а когда не пил, задвигался по вене. По первости говорил, что хочет на водяре от герыча переломаться, поэтому и жрёт ее. Потом все у него в одну кучу малу перемешалось. Сколько раз никакой приезжал на такси сюда на станцию. «Димон, дружбан, займи хоть сотен пять! Подыхаю!» И Смоленцев, подавляя вздох сожаления, вытаскивал из кармана бумажник, отсчитывал бабосы. «Брат, мне не Ходорковский фамилия, я “ЮКОСом” не рулю».
Слава Пандус поглощал бутерброды. Доев последний, с красной рыбой горбушей, он тылом кисти, хотя на столе водились салфетки, вытер замаслившиеся губы. Громко отрыгнул и сказал:
— Еще бы пожрать, Димыч! Классный хавчик!
До посадки пацаны так не раздражали Смоленцева. Вернее совсем не раздражали, тогда существовал дух подлинного братства. Постоянный риск приносил дозу адреналина и деньги. Жили на кураже. Молодые, азартные, каждому по двадцатнику с небольшим. То, чем они занимались в конце восьмидесятых, Смоленцеву казалось в ту пору игрой, продолжением тренировок, соревнований. Вместе проворачивали делищи, вместе отдыхали с девчонками на природе, зажигали в кабаках. Потом на Текстильщике не поделили с синими[46] одного барыгу. Дело вошло в характер, никто не хотел врубать заднюю. Разборка закончилась двумя жмурами с той стороны. Смоленцев в мокрухе не участвовал, но трупы в Ащеринский карьер из города вывозил вместе с братьями Жидких. Прикопали дохлых на свалке, надеялись, что бульдозер утрамбует их навовсе, что не найдут. Нашли, суки… Менты взялись за них рьяно, повязали всех, кроме Мишки Калинина, который по сю пору в бегах, если живой, конечно. Подняли мусора на них всю дрянь. Барыги, которые сами в принципе братве лаве[47] кидали, запели, как в опере. Каждый по неслабому букету огрёб. У Смоленцева поменее, чем у других, статей собралось: вымогательство, хранение огнестрельного оружия и укрывательство убийства. Поэтому и получил он по суду меньше остальных — семерик. Дальше — зона, страшный сон, растянувшийся на долгие годы. Амнистия от его срока отщипнула всего три месяца, а пацаны один чёрт нет-нет да и упрекнут: мы-то до самого звонка тянули, честные…
Смоленцев из команды освободился первым, в девяносто шестом. Пристал к школьному дружку Вовке, который в гараже на Эстакаде кузовными работами промышлял. У Смоленцева с детства способности к технике имелись: мопедный, потом мотоциклетный движок с закрытыми глазами мог перебрать. Впахивали они с Вовкой, как негры, от заката до рассвета и наоборот, по кругу. Появилась своя клиентура, они расширились, еще один гараж подкупили. Когда на новый уровень задумали выходить, здорово подсобил Раймонд Рипке, деньгами вложился и идей путёвых подкинул. Учредили они на двоих с Раймондом фирмочку, стали создавать свое дело, вот этот самый автосервис, с большим гаражом, с мойкой. Правда, вскоре головастого Рипке перетащил к себе сам Катаев Сергей Альбертович, хозяин «Наяды». Понятное дело, в «Наяде» перспективы и бабки совсем другие, Раймонд там неслабыми схемами ворочает. Так что скоро уже полтора года как всем автосервисом Смоленцев в одиночку заворачивает, Раймонд остался в учредителях. Когда Ромка Зябликов, откинувшись, попросил включить его в состав учредителей третьим, Раймонд, согласие которого в обязательном порядке требовалось, немного покочевряжился. «Зачем тебе этот геморрой, Дмитрий?» — спросил он. Ещё он сказал: «Это сулит проблемы бизнесу». А потом предложил: «Хочешь, Сергей Альбертович поговорит с этим, как его, с Зябликовым твоим. Чтоб он от тебя отстал раз и навсегда». Классный парень Раймонд, масла в башке у него — на пятерых, не его вина, что вырос он маменькиным сынком. Как же может Димка Ромке Зябликову, братану, с которым столько всего пережито, с которым пайку хавал, отказать в таком пустячном вопросе? Тем более к Катку за помощью адресоваться. «Твоё решение, Дмитрий, — выслушав, сказал Раймонд, — Я теперь соучредитель номинальный. Смотри, не пожалей потом».
А Ромка в первый месяц фонтанировал идеями как они закупят новое оборудование, как наладят прямые связи с Тольятти, там у него на «АвтоВАЗе» кореш зоновский крутится, комплектующие и запчасти будут они прямо с завода брать по себестоимости.
Дальше разговоров дело не зашло, хотя два раза Ромка гонял в Тольятти, перетирал там со своим корешем. Говорил так: «Потерпи, Димон, вот-вот закрутится темочка». Деньги он, ясный перец, из кассы на расходы брал, но не наглел при этом, меру знал. По осени они с Петрухой Калининым замутили своё, в Москву стали через день кататься. Наблюдая за ними, Смоленцев успокоился, может, действительно у пацанов что-то путное срастётся, перестанут они его теребить.
И вот теперь, нет ни Ромки, ни Петьки…
Пандус взялся за бутылку, но Рубайло отстранил его:
— Руку менять нельзя.
Стал разливать сам. Смоленцев успел накрыть ладонью свой стакан, лишь только дно покрылось.
— Серега, мне хватит пока. Я на двенадцать забился Светку в морг свозить. Узнать надо чё да как, когда забирать можно.
— Святое дело! — Рубайло оставшееся поделил на двоих с Пандусом, получилось снова почти по половине стакана.
Похоже, что в похоронных хлопотах участия принимать они не собирались.
— За нас, парни! — В этот раз чокнулись.
На закуску только сок оставался, с тарелок Пандус всё подмел. Правда, когда он снова завел базар про хавчик, Рубайло кентуху одернул.
— Не время брюхо набивать. Димке — в морг ехать, нам с тобой — забыл, куда?
Пандус медленно повел по горизонтали стриженой головой, нет, не забыл.
Потележили за ментов, сейчас они начнут шерстить, к себе тягать, мозги парить, обыска проводить. Начальству-то им надо пыль в глаза пустить, что, дескать, работают не покладая рук.
Смоленцев не подумал утаивать, что ночью были у него незваные гости. Такое от своих не скрывают.
— А кто приезжал? — закуривая новую сигарету, как бы между прочим поинтересовался Рубайло.
Смоленцев спокойно и развёрнуто ответил, что двое, один начальник уголовного розыска Борзов, второго — тощего, носатого, черного — раньше видел в ментовской, но фамилии его не знает.
— Чё хотели? — Рубайло делал отрывистые затяжки.
И снова Смоленцев не возмутился: чего ты, Серега, мне допрос устраиваешь, а рассказал, что, сообщив об убийстве Ромки с Петрухой, менты расспрашивали, с кем покойные общались в последнее время, по каким темам работали, с кем конфликтовали.
— Про нас со Славяном накидывали?
— Справлялись, где вы обретаетесь. Я сказал, что адресов не знаю, у подруг каких-то дохнете. Мобильников, сказал, у вас нет.
— Молодчик. Чё не «шестой» отдел нагрянул, а уголовка?
Здесь Смоленцев промолчал, чего ему за ментов отчитываться.
Наконец перешли к главному, отложенному на десерт.
— Откуда прилетело, парни? — Смоленцев решил, что хватит ему на вопросы отвечать.
Рубайло жадно затянулся, багровый огонек быстро поехал к фильтру.
— Одна у нас, бл*дь, в городе крыса. Старая. Жадная. Пидар кудрявый!
— Ты думаешь — Клыч? — Смоленцев и сам так считал, искал подтверждения извне.
— Кто же? Ему пацаны поперек горла стали! Он, сука, всё в одно рыло сожрать хотел! Ничё, мы ему нынче новогодний фейерверк забацаем. Правда, Славян?
— А то, — отозвался заметно окосевший Пандус.
— Может, стоит сначала спросить с него? — Смоленцев говорил по инерции, зная, что Серёгу ему не переубедить, он как бык упёртый, когда закусится.
— Тебя, Димон, не задействуем, занимайся спокойно похоронами, святое дело. Если чё, я постоянно на трубе. В расходы войдешь, понимаю. Я на мели сейчас. Пустой, как барабан, и записаться негде. Крутись сам. Ну давай, брателло, до скорого.
Они поочередно обнялись, и Рубайло с Пандусом свалили. Выждав несколько минут, Смоленцев подошел к окну и раздвинул пальцами алюминиевые ламели горизонтальных жалюзи. Ему было интересно, на чем парни собрались выбираться с окраины, такси они не вызывали. Не всё в их поведении было понятно Смоленцеву, и это напрягало. Парни мутили свое. Нет, про фейерверк он фишку просек, знал, что в загашнике у Серёги есть две гранаты Ф-1, две «эфки».
Смоленцев загрузился по полной программе.
«Ежели Серёга решится сегодня бабахнуть, снова жди ночью ментов в гости заместо Деда Мороза со Снегуркой. Тут уж беседой на кухне не обойдешься, в мусарню сволокут, будут душу выворачивать наизнанку. Понять их можно, Новый год им испортили, тоже ведь люди, хотя и говённые. Нет, планы надо срочно менять. Дома оставаться никак нельзя. А так хотелось втроем у ёлочки праздник встретить, с женой, с ребенком. Скажу Наташке, что к теще в гости отправимся, она только рада будет».
Ещё Смоленцеву показалось странным, что Рубайло с Пандусом не попросили у него денег.
Парни удалялись в направлении троллейбусной остановки.
«Чего они, реально на троллейбусе замыслили ехать?»
Рубайло на ходу базарил по мобильнику.
«Неужели все по новой закрутится?» — У Смоленцева заныло сердце, он расстегнул две верхние пуговицы черной рубашки, надетой по поводу траура, растер левую сторону груди.
У поворота тормознул темно-синий новенький внедорожник с тонированными стеклами, парни уселись в него на задние сиденья.
«Чья это “Мицубиси-паджеро”? Чего это за крутая тачка? Не видел я такой в городе», — озадачился Смоленцев.
Номеров с такого расстояния и с такого ракурса он, естественно, рассмотреть не смог.
— Разрешите, Вадим Львович? — Давыдов приоткрыл дверь в кабинет и.о. начальника КМ.
Птицын зазывающе махнул рукой, сразу указал на стул.
— Падай, Денис, смотри, чего творится.
С экрана громоздкого александровского «Рекорда-В312», стоявшего в допотопной стенке из ДСП[48], смотрел Президент Ельцин. Позади его возвышалась густая красавица-ель, украшенная несколькими стеклянными шарами, слева — свернутый президентский штандарт.
Ельцин говорил медленно, как робот, с обычной гнусавинкой:
— Вот этот день и настал… Дорогие друзья, дорогие мои, сегодня я последний раз обращаюсь к вам с новогодним приветствием… Но это не всё: сегодня я последний раз обращаюсь к вам как Президент России. Я принял решение, долго и мучительно над ним размышлял… Сегодня в последний день уходящего века я ухожу в отставку…
Ельцин выглядел напряженным, лицо его напоминало застывшую алебастровую маску. Выражения глаз в заплывших глазах-щёлочках разглядеть было невозможно. Он выговаривал слова очень старательно, будто иностранные, но на тех, что посложнее — «конституционный», «прецедент», «цивилизованный» — дикция все равно его подводила.
Когда он попросил у народа прощения, Давыдов насмешливо хмыкнул:
— Во артист!
Птицын метнул на него сердитый взгляд, прижал к губам палец.
— Тиш-ше…
Внимательно дослушав выступление Ельцина до конца, он убавил звук и обратился к начальнику РУБОПа:
— Твое мнение?
— Значит, так надо. — Давыдова трудно было вытащить из образа простоватого деревенского парня.
Впрочем, помолчав, рубоповец все-таки высказался:
— А чего, Борис Николаевич — мужик прикольный. Как он оркестром дирижировал! Опять же Указ двенадцать двадцать шесть подписал. Толк был!
Птицын кивнул, толк имелся, и немалый. Указ № 1226 от 14 июня 1996 года «О неотложных мерах по защите населения от бандитизма и иных проявлений организованной преступности» был издан как нельзя вовремя. Когда девятый вал блатного беспредела захлестывал страну, милиции наконец-то позволили работать. Бандюков разрешили задерживать в качестве подозреваемых на целых тридцать суток. Вместо трех! А за тридцать суток можно крепкую доказательную базу сколотить. Указ напрямую запрещал применять к членам ОПГ подписку о невыезде или залог, мера пресечения отныне им избиралась единственная — арест. Много еще толкового содержалось в этом Указе. РУБОПы тогда стали прилично финансировать, появился транспорт, бензин, оргтехника.
По всей России-матушке принялись щемить бандитов нещадно, в Остроге их почти под корень извели, все сидели. Не то что сейчас!
— Жаль, что отменили Указ в девяносто седьмом, — ностальгически вздохнул Птицын.
— Воровской ход! — На сей счёт у Давыдова имелось устоявшееся мнение.
И.о. начальника КМ не стал разубеждать майора, он и сам полагал, что без криминального лобби в верхних эшелонах власти при отмене превосходно зарекомендовавшего себя Указа не обошлось.
— А про преемника, Вадим Львович, вы чего думаете?
Птицын одернул лацканы выходного двубортного пиджака:
— Кэгэбэшник. Они все на шифре. Говорит правильно. Посмотрим, Денис, тут от нас с тобой ничего не зависит. Давай лучше покалякаем о делах наших скорбных. Только сначала — по граммульке. Ты как?
— Немножко можно.
— Ну я тебе много и не налью, а то разбуянишься. Вертушок поверни на двери, не сочти за труд.
Птицын выставил из сейфа на приставной столик бутылку коньяка «Пять звездочек», две пузатенькие хрустальные стопки, блюдце с тонко порезанным лимоном, ещё одно — с фисташками. Аккуратно разлил по стопочкам.
— Давай, Денис, выпьем за год уходящий, чтобы все наши неурядицы остались в нем.
Тихо звякнуло благородное стекло, офицеры выпили, причем начальник РУБОПа лишь пригубил. Зная за Давыдовым уникальную для сотрудника органа внутренних дел воздержанность к алкоголю, особенно крепкому, Птицын не подумал корить его за неуважение.
— Неплохой вроде коньячок, а, Денис? — заценил продукт подполковник и потянулся за лимонным ломтиком.
Давыдов взял в руки бутылку, покрутил, рассматривая этикетку.
— Кизлярский. Сколько такой тянет?
— Не знаю, Савелий презентовал. Обломали нам с начальником бандосы фуршетик вчера.
— Савелий фуфло не задарит, — возвращая на стол «Пять звёздочек», согласился рубоповец.
— Ну чего, расклад понятный, ликвидация Калинина с Зябликовым — дело рук лепшего нашего друга Володи Клыча, — без перехода продолжил Птицын. — Он получал с рынка, в последнее время много получал, всё забирал себе, наверх не посылал. В октябре в городе нарисовались москвичи. Заценили ситуацию. Рассудили, что денежки должны идти в столицу на тамошний общак. Через каких-то общих знакомых вышли на Зябликова. Тот подписался, подтянул Петруху, благо, тот на колесах. Первый транш они отвезли в конце ноября, вчера должны были везти второй. Не довезли… А у тебя, Денис Владимирович, какая информация?
— Примерно такая же, Вадим Львович. Источник-то у нас, как я понимаю, один. На все разведки мира работает. Складно всё вяжется, но одна штука у меня из головы не выходит. Если это Клыч организовал, получается, что он — дурак голимый. Ему же это с рук не сойдет. Из Москвы не перхоть сюда залетела, приезжал с официальным визитом положенец от вора.
— Чего за вора знаем?
— Пиковый, зовут Дато.
— Сейчас вся Москва — под пиковыми, и половину зовут Дато. На положенца хоть есть данные? Этот-то приезжал в Острог. Его люди видели. Так?
— Знаем только имя, Арчил. Не факт, что настоящее, так обозвался. Может, это кликуха. Наш человек его самого не видел, только — тачку. Тёмный «Мицубиси-паджеро» с московскими номерами. Номер неизвестен. Человек машину наблюдал в движении, заметил только, что «семьдесят седьмой» регион.
— Семьдесят семь — это Москва, — кивнул Птицын. — Из Москвы к убийце мы не доберемся, Москва — другое государство. Надо отсюда рыть, от своих подопечных. У тебя кто под техникой?
— Как по приказу положено, все лидеры. Калачёв, Рожнов, Катаев, Митрохин.
— Домашние контролируешь?
— И домашние и мобильные. Только все мобильные мы не знаем. У них есть номера для самого узкого круга посвящённых. Да и «симки» они меняют то и дело.
— Зябликова и Калинина ты не слушал?
— Вади-им Львович, ОТМ[49] столько пар мне ни в жизнь не даст. Я не один в Остроге, — Давыдов вроде оправдывался.
— Да я чего, не понимаю, что ли? — Подполковник кивнул на бутылку. — Плесни мне, Денис, а то себе, говорят, не наливают. Эх, кабы нам такие же технические возможности дали, как «фээсбэшникам», мы бы… Ну за наших родных и близких. Терпения им!
Выпив, Птицын выложил перед собой пачку LM и зажигалку.
— Собираюсь вот с Нового года курить бросить. С тебя пример беру.
— Хороший пример, Вадим Львович, — широко заулыбался начальник РУБОПа.
Он опять только лизнул коньяк, в его стопке почти не убыло.
— Похороны когда? — Птицын, не закуривая, крутил сигарету, на потрескавшуюся полировку стола сыпались жёлто-коричневые невесомые табачинки.
— Они второго решили, на сутки сдвинули, тридцатое как бы не считается. Праздник, сложно все организовать первого числа. Пока родня приедет, пока друзья отовсюду слетятся, не последних людей грохнули.
— Понятно, понятно. Где хоронят? Во сколько вынос?
— Хоронить обоих собрались на Троицком кладбище. Время выноса уточним. Наши областники обещали подъехать. Из розыска будет кто?
— А как же? Сан Саныч будет и Титов. Все пишите на видео, потом посмотрим, кто приехал, а кто не приехал, хотя должен был. Может, какие новые связи прорисуются, нам неизвестные. Хорошо, Денис, что в одном месте придется работать, а то людей не наберешься.
Заныл аппарат внутренней связи. Подполковник тихонько чертыхнулся, привстал, дотянулся до трубки.
— Птицын. Так… так… Все понял. Уголовное дело сегодня следователь будет возбуждать? По какой статье? Кто из сыщиков по материалу работает? Маштаков? Фоторобот обязательно сегодня с потерпевшей сделайте.
Положил трубку, решился, наконец, прикурить сигарету.
— Серьёзное, Вадим Львович? — указал глазами на телефон Давыдов.
— Да, напал утром на Абельмана у памятника один мудак пьяный на женщину, изнасиловать хотел. Хорошо, хоть отбилась.
— Маштаков занимается?
— Он самый.
— Как он? — начальник РУБОПа легонько щелкнул себя по шее, повыше ворота свитера.
— Тьфу, тьфу, тьфу, — и.о. начальника КМ поплевал через левое плечо. — С октября месяца держится. Пашет, как конь.
— Вот судьба у мужика. Кем бы он мог стать со своей башкой, если бы не это дело. Как его сейчас в прокуратуре не хватает, — сожаление в голосе Давыдова было неподдельным.
— Жена у него ещё на развод подала.
— Жены, они такие.
— Привет, кстати, Ксении твоей. Передавай мои поздравления с праздником и пожелания всевозможные.
— Обязательно, Вадим Львович. Ну а я с вашего разрешения позвоню вам, как куранты пробьют, и Елену Сергеевну уж самолично поздравлю.
Птицын рассолодел от двух стопочек, ночью не удалось и пяти часов поспать. Он поглядывал на настенные часы, половина первого, с утра начальник объявил, что работаем без обеда, женщинам разрешил разойтись по домам в два, мужикам — в четыре. Дел уже сегодня не будет никаких, кроме дежурной смены никто не работает. Сотрудники затихарились по кабинетам, провожают потихоньку нелёгкий девяносто девятый год. Пусть выпьют втихую, лишь бы не косорезили. Начальникам служб придется сидеть до установленных шестнадцати ноль-ноль, выпроваживать подчиненных по домам. А то отдельные товарищи увлечься могут, забыть о домашних обязанностях.
— Денис, а ты с Шушариным беседовал? — вернулся к своим баранам подполковник.
Шушарин Викентий Ильич по форме являлся действующим председателем правления сельскохозяйственного кооператива «Первомайский колхозный рынок», а по сути, единоличным его собственником. История о том, как тамбовский мужик Шушарин приобрел в частную собственность недвижимое и движимое народное имущество, длинная и весьма тёмная.
— Не раз, Вадим Львович. Не идет он на контакт. Говорит, что кроме как государству никому не платит.
— У нас же запись одного разговора есть? Там, где Клыч.
— А как ее предъявлять? Человека спалим.
— Вот что, Денис, давай его выдернем третьего и вдвоём как следует покрутим. — Птицын открыл на первой странице новый ежедневник, только ему понятным почерком быстро сделал несколько записей. — Шушарин с Арчилом встречался, по крайней мере, два раза. Знает всю схему. Видел реакцию Клыча, когда того от кормушки отлучили.
— На Шушарина крюк нужен конкретный. Он скользкий, как жаба. — Давыдов прищурился, и впервые за весь разговор выражение лица его стало злым, даже хищным, правда, всего на одну секунду.
— Да, реальной компры на него нет, — признал Птицын. — Ну ничего, подключим СЭС, пожарных, участковых напустим. Целый рынок под ним, такое хозяйство… Чего он, нигде законов наших российских не нарушает?
— Долго это и нудно, Вадим Львович.
— А ты куда-то торопишься, Денис? — удивился подполковник. — Мы теперь с тобой всю эту бодягу много месяцев будем расхлебывать. Ну давай, капни мне еще капель пятнадцать.
— Извините, Вадим Львович, за назойливость, а друг-то наш Вова так и не открыл дверь представителям власти?
— Не-а. Сан Саныч как ни убалтывал его ночью, Вовка дверь не отворил. А с
В заднем кармане брюк у начальника РУБОПа на высокой ноте залилась энергичная музычка. «Тореадор, скорее в бой!» Давыдов, не забывавший о субординации, извинился, достал мобильный телефон, откинул флип, закрывающий клавиатуру, нейтрально сказал: «Привет», и около минуты работал на прием.
— Через пятнадцать минут я за тобой заеду.
Отключившись, он посмотрел на Птицына.
— Вадим Львович, я дико извиняюсь, супруга звонила, надо по магазинам проехаться. Я с вашего разрешения отлучусь. Если что, я — на связи.
— Денис, ты сам себе начальник, чего ты спрашиваешься? — Подполковник пересел за свое место, в расшатанное крутящееся кресло, которое под ним накренилось и противно скрипнуло.
На стене за спиной и.о. начальника КМ висела выставка почетных грамот и дипломов, заключенных под стекло и в рамки. Больше других он гордился выцветшей грамотой с надписью «Награждается ученик 6-го “б” класса Птицын Вадик, занявший второе место на школьных соревнованиях по настольному теннису».
— Допивать не собираешься? — подполковник навел указательный палец на практически полную стопку Давыдова.
— Вадим Львович, эта доза меня с копыт свалит, — начальник РУБОПа поднялся, едва не задев макушкой светильник.
Птицын знал, что уговоры бесполезны.
— Ладно, ещё раз с наступающим тебя, трезвенник. Чтоб нам с тобой в этом году уже не встречаться, — подполковник протянул руку ладонью кверху.
— То есть в гости вы меня не пустите? — Давыдов лукаво посверкивал глазами, не прикалываться он не умел.
Выйдя из кабинета и.о. начальника КМ, он поднялся к себе. Проверил, закрыт ли сейф, опечатал его; не задерживаясь вышел из здания, прогрел двигатель служебной «шестерки», припаркованной во дворе УВД. Проехал через КПП, автоматические ворота которого снова не работали, свернул с Ворошилова на Советскую, миновал двухэтажное кирпичное здание межрайонной прокуратуры и остановился у магазина «Хозтовары». Посмотрел в зеркало заднего вида, у главного входа в прокуратуру движения не наблюдалось.
«Час дня, пора всем за стол садиться».
Дверь магазина открылась, на порожек вышла следователь Маша Шишкина. Стройная, в короткой заячьей шубке, с красивой праздничной прической, а поэтому без головного убора в двадцатиградусный мороз. Девушка, делая маленькие быстрые шажки, быстро обогнула спереди автомобиль, Давыдов, наклонившись вправо, уже открывал ей дверь. Усевшись на переднем сиденье, Маша холодной щечкой прижалась к щеке рубоповца, сказала: «Колючка». Её круглые колени, обтянутые блестящими колготками с лайкрой, имели идеальную форму. Лицо мужского пола должно обладать завидным самообладанием, чтобы, завидев такие коленки, не потянуться к ним рукой.
— Давно ждешь? — поинтересовался Давыдов, выруливая между сугробами на проезжую часть.
— За минуту до твоего приезда в магазин шмыгнула. Потом вижу, ты подъехал. — От девушки попахивало спиртным.
— Фу-фу, нерусским духом пахнет, — потянул чуткими ноздрями майор.
— Не ругайся, Дэн, с девчонками в отделе шампузика выпили. Ты до которого часа свободен?
— До восемнадцати тридцати. — Давыдов притормозил, пропуская бредущую через скользкую дорогу согбенную бабушку в старом пальто, опирающуюся на лыжную палку.
— Ура-а! У нас уйма времени! — возликовала Маша.
Вернувшись в управление с осмотра места происшествия, Маштаков не отдал, как обещал, пострадавшую дознавательнице, а поднялся с ней к себе в кабинет. Там он положил на стол перед женщиной два толстенных старомодных альбома, к картонным страницам которых намертво, чтобы не растаскивали, были наклеены фотографии лиц, ранее судимых. Фотки были разнокалиберные — и любительские, и с паспортных форм, попадались цветные, но преобладали чёрно-белые, большинство неважного качества. Пока женщина медленно перелистывала тяжёлые листы, Миха заварил чай из пакетиков. Гостевую кружку подвинул к Нине Анатольевне. Добросовестно пролистав учеты, женщина покачала головой: «Никто не похож». Она выглядела виноватой, милиция столько делала для нее, а она ничем не могла помочь.
Маштаков ногтем поддел кнопку, которой к коллажу на титовской стенке была пришпилена яркая открытка с Дедом Морозом, распахнувшим бушлат на татуированной груди, поднес карточку к глазам заявительницы.
— А этот не похож? — спросил на полном серьезе.
Женщина, конечно, поняла, что оперативник шутит, ее потрескавшиеся губы с полусъеденной дешёвой помадой шевельнулись в подобии улыбки.
— Этот лысый и старый, — сказала она и расплакалась.
Миха дал ей поплакать вволю. Он пролез на свое место и стал осторожно отхлебывать из кружки обжигающую жидкость. Вкус разрекламированного чая напоминал ошпаренный кипятком старый веник.
Нина Анатольевна, всхлипывая, сетовала на то, как всё не вовремя случилось. Она одна, без мужа воспитывала двоих детей, работала на двух работах, уборщицей в поссовете и оператором в котельной, едва сводила концы с концами. Её сменщица Раиса, отдежурившая сутки, до сих пор не могла покинуть рабочее место, женщину беспокоило, когда же её наконец отпустят.
Маштаков вслух сочувствовал пострадавшей. Ещё он доходчиво объяснил, что происшедшее по закону подпадает под категорию дел частно-публичного обвинения. То есть органы не имеют права возбудить уголовное дело без её письменного заявления. Причём, волеизъявление потерпевшей должно быть осознанным. Семёркина по своему незнанию, а также по нежеланию, естественно, её в такие подробности не посвящала, она просто продиктовала заявление на имя начальника УВД.
Женщина спросила совета:
— А как мне лучше поступить? Подскажите, вы человек грамотный.
Маштаков отвечал наработано, демонстрируя собственную незаинтересованность:
— Вы решайте сами, Нина Анатольевна. У нас ведь в таких щепетильных делах принцип как у врачей: не навреди. Приятно ли вам будет вспоминать о происшедшем?
Женщина соглашалась с каждым словом участливого оперативника:
— Чего уж тут приятного? Мне уж сорок один год, старуха совсем… А тут сопляк какой-то свое хозяйство вонючее чуть мне в рот не запихал! Тьфу, срамота какая! Да пусть у него, у наниста, кочерыжка под корень отсохнет! А в газете про это не напишут?
Времени ходить по милициям у нее не было. Выживая, она крутилась в колесе почище любой хвостатой белки.
В итоге она написала заявление (теперь под ненавязчивую диктовку оперативника), что по поводу действий сексуального характера претензий к неизвестному мужчине не имеет, просит проверку в этой части прекратить, а привлечь злодея лишь за причинение побоев. Исписанный плохо разработанным почерком стандартный листок Миха убрал в сейф. Скорее всего, дознание загонит материал по подследственности в прокуратуру, отказывать по «сто тридцать второй» никто в милиции не решится, не те на дворе времена. Маштаков выяснит, к кому из прокурорских следователей попадет материал и отдаст заявление ему. А там пускай поступают как знают, компетенция их. Хотя чего тут гадать? Прокуратура, по уши погрязшая в расследовании дел о самых тяжких преступлениях, вряд ли загорится идеей возбуждать лишний бесперспективный глухарь. Какой резон возбуждать, если можно грамотно отказать? Соответственно, группе по тяжким, Титову и Маштакову, не придется заводить ещё одно оперативно-поисковое дело и валтузить по нему. На них и так висят все грабежи, разбои, тяжкий вред здоровью и изнасилования.
Миха не испытывал угрызений совести по поводу того, что благодаря его грамотным действиям никто не будет искать преступника. Он не нарушил закона, он не выкручивал женщине руки, встречное заявление она написала добровольно. Он только разъяснил юридические аспекты. Принципиально важно, что женщина отделалась лёгким испугом. Вполне возможно, что парень испугался больше её, что его просто разово переклинило. Проспится и больше не отважится на подобное паскудство. Ещё один довод имелся железобетонный — процессуальное решение будет принимать не полуграмотный милицейский опер, а квалифицированный и принципиальный следователь прокуратуры.
А он, Маштаков, со своей стороны принял все возможные меры по сбору и закреплению доказательств. Без него никто бы с гипсовым слепком следа не стал бы заморачиваться. А так — какой красивый слепочек получился! На выставку можно отправлять!
«Может, и привяжем ещё кого-нибудь. Попадется чертило на другом, а мы ему этот эпизод пристегнем. Потерпевшая опознает».
Всё-таки легкий щемящий осадок от игры краплеными картами остался.
Миха в присущей ему обстоятельной манере рассказал пострадавшей, где обитают судебные медики, выписал направление на освидетельствование, предупредил, что живых лиц они теперь будут принимать только четвертого января. До этого времени ссадины на лице и на шее у неё гарантированно не пройдут. Женщина слушала внимательно, видно было, что она исполнительная. Сосчитала по пальцам свой график работы, кивнула: «Четвертого с утра я могу в город приехать».
На клочке бумаги Маштаков записал номер своего служебного телефона, сказав, что Нина Анатольевна может запросто ему позвонить, если что-то вспомнит про нападавшего, а тем паче, если увидит его где-нибудь.
Затем Миха отвел женщину в ЭКО и с рук на руки сдал молчаливому Максу Елину, чтобы тот с её помощью составил фоторобот преступника.
И лишь после этого он навестил кабинет дознания. Семёркина зашипела, что теперь она знает, что за фрукт Маштаков, теперь из ЭКО еще битый час не дождешься заявительницы, которая так и осталась опрошенной наполовину, тогда как дежурный уже гонит её на улицу Машиностроителей, где пьяный хулиган разбил витрину в магазине «Квант».
— Давайте я дежурному всё объясню. Витрина никуда не убежит. — Михе доставляло удовольствие обращаться на «вы» к двадцатилетней девчонке.
Он снял трубку и довольно легко договорился с Медведевым обойтись на Машинке без дознавателя. Майор напомнил, что Маштакова ждут великие дела: объезд нескольких адресов, имитация бурной, ни на минуту не затихающей деятельности по раскрытию резонансного убийства. Миха ненавязчиво поинтересовался: «А как же обед, Владимир Николаевич?» Дежурный ответил вопросом: «Какой может быть обед, товарищ капитан, когда Родина в опасности?».
Маштаков учтиво склонил голову перед Семёркиной, предупредив, что не прощается. Девушка немного успокоилась, больше не фыркала, поглядывала на демонстрировавшего хорошие манеры опера с подозрением.
«А она ничего, свеженькая, — подумал Миха. — Только строит из себя принцессу на горошине».
Почти три месяца у него не было секса, законная супруга на почве политических разногласий наложила мораторий на доступ к ее телу, с Иркой Кравцовой после того, как он застал ее с мясником, отношения оборвались. Случайных связей не возникало, потому что новых он не искал, а реанимировать старые считал делом неблагодарным. Помарки сиреневой помады на чашке и окурках, послужившие поводом для последнего скандала с женой в середине октября, были свидетельствами вербального, а отнюдь не плотского контакта Маштакова с лицом противоположного пола.
Покидая кабинет дознания, Миха мельком оглядел Семеркину. Твёрдая острая грудка под форменной курточкой, чуть заметно выступающие косточки таза, тонкие ноги, трогательно-волнующая худоба.
«Нет, всё-таки три месяца воздержания это перебор. Достойный занесения в книгу рекордов Гиннеса», — размышлял Маштаков, топая по непривычно пустому в дневное время коридору.
А за дверью его кабинета надрывался городской телефон. Миха взял трубку без особой боязни, куда большую опасность представлял внутренний, связанный с дежуркой.
— Слушаю.
— Николаич, — с другого конца провода донесся приглушённый голос напарника Титова, — меня там начальство не хватилось?
Из трубки слышались перебивающие друг друга возбужденные мужские голоса, ненормативная лексика, дружный ржач и душевная «Электричка» Михаила Круга.
— Тиш-ше, — цыкнул Тит на окружавших его лиц.
— Да вроде никто не ищет. Спокойно всё. Я, впрочем, отъезжал.
— Ты по Деду Морозу работаешь? Глухо там? — Лёха был в курсе зарегистрированного заявления по их линии.
— Как в танке.
— К нам заглянешь на пару сек? Мы тут у Сан Саныча сгоношили узким кругом.
— Спасибо, Лёш, — Маштаков отказывался легко. — Коростылёв — ответственный от руководства, а я еще себе нового места работы не подыскал.
— Ну надумаешь, стукнешь. Пароль знаешь. Давай, брат. В этом году, надеюсь, еще увидимся! — Титов отключился.
Миха надел бушлат и зимнюю шапку. В форму он обряжался, наверное, всего раз пятый за без малого пять лет службы в милиции, она у него была почти нулёвая. Маштаков чувствовал себя в обмундировании некомфортно. И некрасивое оно, кургузое, и обязательства лишние накладывает. Два года, честно отмантуленные в своё время в Советской армии, не привили ему привычки к форме. И это невзирая на то, что на срочке он дослужился до старшего сержанта и считался хорошим строевиком. На всех строевых прохождениях его место было в первой сержантской шеренге, справа. Самое ответственное место. Когда при приближении к трибуне с отцами-командирами раздаются команды «батарея, равнение направо!», правофланговый смотрит прямо, подбородок у него задран параллельно плацу, он ориентируется боковым зрением только на плечо соседа, чеканящего шаг слева.
Воспоминания на секунду увлекли Миху. Он глянул на себя в круглое зеркало на стене. Два с лишним месяца капли спиртного в рот не брал, а лицо оставалось помятым, под глазами залегла непреходящая синева. Не удивительно, что все дают ему гораздо больше законных тридцати четырех лет, всегда — за сороковник.
«Не пора ли застрелиться, господин штабс-капитан?»
Как ни странно, в милиции из формы не вылезали те, кто ни дня не прослужил в армии. В последние годы таких становилось большинство. Немало ребят шло в менты только затем, чтобы получить отсрочку от призыва. Они работали до двадцати семи лет, а потом сваливали на гражданку. Какие, блин, хитромудрые все стали, а ведь раньше не задумывались: пришла повестка, собрал вещмешок, проводы отгулял и с утра своими ногами пошел на сборный пункт.
Вот сейчас и трещит везде по швам, не успевают заплатки пришивать прелыми нитками. В армию — недобор постоянный, в кого ни плюнь, у каждого законная отсрочка на руках: у милиционеров, у пожарных, у прокуроров, у учителей, у студентов… Правда, если эту льготу отменить, в милиции в наружных службах и половины личного состава от положенного по штату не останется. А всего-то и надо — поднять зарплату тысяч до десяти в месяц.
«Мы ж не претендуем на ту, которую в путных странах полицейским платят».
За этими сумбурными размышлениями Маштаков спустился к дежурной части. Напротив аквариума колготился настоящий цыганский табор: горластые золотозубые женщины, чумазые черноглазые детишки. Проходя мимо них, Миха инстинктивно придержал рукой карман.
В дежурке он поинтересовался:
— Чего у вас за представление?
Медведев привстал за пультом, рассматривая сквозь тонированное стекло отчаянно жестикулировавших в фойе цыганок.
— Гаишники в Прудках их барона тормознули. В дугу пьяный рулил. Сотрудников матом обложил, сейчас документируем. А эти, блин, набежали. Откуда только прознали?
— Принципиальные какие сотрудники ГИБДД, — похвалил Миха. — Мало им цыган предложил, что ли?
— Ладно, юморист, со своим разберись сперва, — начальник дежурной смены протянул густо исписанный листок.
— Это всё мне, что ли? — встревожился Маштаков. — Да здесь двадцать адресов. Я до Рождества Христова объезжать их буду.
Майор покосился на вновь замигавшую лампочку вызова.
— Потихоньку уже начинает доставать. Валер! — крикнул он помощнику. — Ответь по «02».
Поднял глаза на оперативника.
— Михаил Николаевич, мне даже неловко такого многоопытного сотрудника инструктировать, но видно, придется. Сколько ты объедешь, мне фиолетово. Мне нужно как минимум три реальных справки. Почему три?
— Знаю, — коротко кивнул Маштаков, — три — это система.
— Приятно иметь дело с профессионалом. Адреса на твой выбор.
— С кем еду?
— С Юрой-бешеным. Без вариантов, — дежурный жестом предупредил возможные возражения.
Оперативник двинул в гараж. Водители и механики, собравшись в круг, что-то бурно обсуждали. Ветеран Палыч, отдавший милиции двадцать два года с хвостиком без учёта срочной службы, завидев Маштакова, воскликнул:
— Михал Николаич, слыхал новость? Бориску Ельцина с должности сняли!
— Кто ж его снимет? Он же — памятник, — ответил Миха цитатой из бессмертных «Джентльменов удачи».
— По всем программам говорили в двенадцать. Ты не смотришь телевизор, что ль? — Живой, с сухим морщинистым лицом Палыч был взбудоражен важным известием, он всегда интересовался политикой.
— Юрец, поехали, покатаемся по городу, — Маштаков шлёпнул водителя дежурной части по плечу.
Усевшись на продавленном жестком сиденье УАЗ-3151, Миха только с третьего раза сумел захлопнуть дверь. В салоне казалось холоднее, чем на улице, изо рта шел пар. Юра завел машину с полтычка и с места ринулся вперед. Часовой, ковырявший валенком снег около КПП, заслышав рёв знакомого двигателя, поспешно отбежал в сторону. Маштаков с интересом покосился на припавшего к баранке водителя, яростно жующего жвачку. Увлеченный процессом, тот даже не поинтересовался направлением их движения.
Миха проложил следующий маршрут.
«Проедем через центр на Малеевку, там в седьмом доме на Сосновой прописан Рубайло. Потом поднимемся по Кирова, заскочим к Митрохину, его подраконим. А уж потом по объездной дотянемся до родимой Эстакады на автосервис к Димке Смоленцеву».
Последнего в списке не было, но Маштаков полагал, что как раз беседа с ним может принести результат. Димке есть что терять, он отошёл от криминала, семью завел, бизнесом занимается. Прошлой весной Миха ему серьезно помог в одной проблеме и теперь надеялся, что с памятью у Смоленцева в порядке.
— Куда едем, товарищ капитан? — спохватился Юра.
Выслушав пояснения Маштакова, водитель понимающе кивнул и врубил сирену. Воспитывать его было бесполезно, на каждый выезд он мчался, будто на пожар, которому присвоен высший ранг сложности. К слову, несколько лет назад Юра поработал водителем в пожарке, но разочаровавшись в огнеборцах, половину своих дежурств мирно спавших в караулке, перевелся в милицию. Светофор у кинотеатра они проскочили на красный. Пересекавшая перекресток по улице Карла Маркса зелёная «Нива» едва успела затормозить, пропуская летящий «УАЗик» с включенным проблесковым маяком.
Когда вывернули на Сосновую, Миха подумал, что всего в двух остановках отсюда — Иркина панельная пятиэтажка. Накатили воспоминания, как в октябре он припёрся к ней среди ночи пьянющий, как ломился в дверь, хотя Ира еще по телефону, когда он от Саньки Веткина трезвонил, категорически заявила, что не пустит. В итоге из квартиры, как поет набирающий популярность автор-исполнитель Трофим, «вышел хмурый дядя, заслонив плечами белый свет».
Маштакова передернуло, стыдобища какая. С тех самых пор от Ирки ни слуха, ни духа. Как циркулярной пилой отрезало. И он не сделал ни единой попытки поговорить с подругой, с которой поддерживал отношения, страшно подумать, больше семи лет. Правда, с перерывами разной длины.
По месту жительства Рубайло он раньше не бывал, да и его самого живьём видел только раз. Рубайло явился после освобождения на отметку в РУБОП, а Миха как раз находился в их кабинете, обсуждали общие рабочие проблемы по квартирному разбою на Станко. Маштаков тогда подметил, какая боевая фамилия у этого рослого бандита с набриолиненной фасонистой прической. Не иначе, предок его происходил из запорожских казаков.
Давыдов, обладатель, кстати, также не последней фамилии, когда за Рубайло, не выдавившим из себя за полчаса и десятка слов, закрылась дверь, констатировал:
— Проблемы в город вернулись. Этот безбашенный наглухо.
Когда Юра затормозил у крайнего подъезда, Миха достал из скрытой плечевой кобуры ПМ и положил его в правый боковой карман бушлата. Прикинул, может, патрон в патронник дослать, но не стал. Он смутно представлял, как сможет стрелять в человека, зато досконально знал, какие выматывающие душу разбирательства это повлечет.
Позвал водителя:
— Юрец, идем, подстрахуешь меня.
Водитель молча вытащил из-под сиденья монтировку и заправил её в рукав засаленной куртки.
Вооружались напрасно. За обитой деревянной рейкой дверью под номером «71», сколько они ни барабанили, не раздалось ни единого шороха. Звонок не работал. Наполовину глухая бабушка из квартиры напротив в приотворенную щель проскрипела, что соседка уехала на зиму к сестре в Вологду, а Сережку ейного она не видела с тех пор, как его в тюрьму посадили. Фамилии у старушки Маштаков спрашивать не стал, не захотел волновать старого человека. Сверившись со списком жильцов, висевшим на площадке первого этажа, пометил в записной книжке: «кв. 73, Ковригина А. С.» Конечно, ответственным квартиросъёмщиком могла быть и дочь открывшей дверь пенсионерки.
«Ничего, уточним по адресному. Или не уточним».
Почтовый ящик семьдесят первой квартиры пустовал. Это в принципе не опровергало полученных сведений о том, что в жилье длительное время никто не обитает. Приходящие платежки за коммуналку могла по договоренности с уехавшей матерью Рубайло забирать та же соседка из семьдесят третьей.
В двухэтажке на улице Кирова им повезло больше. Металлическая дверь квартиры, в которой обитал Гера Митрохин по кличке Зингер, отворилась после первого прикосновения к кнопке электрического звонка, выдавшего мелодичную руладу.
— Ой, — ойкнула празднично наряженная блондинка, настежь распахнувшая дверь, оборудованную сейфовым замком.
В квартире вовсю играла музыка. Слышались веселые голоса, смех. Здесь ждали званых гостей, а явились те, которые хуже татарина.
— Вам кого? — У блондинки были огромные голубые глазищи и ротик перламутровым сердечком.
— Хозяин дома? — Миха не удержался от того, чтобы не подмигнуть стройняшке.
— Гера! Гера! — закричала девушка. — К тебе пришли!
Явившийся на зов Митрохин, правая рука Клыча, завидев сотрудников, мгновенно стер рандолевую улыбку. Отправив подружку в комнату, занял ее место в проеме.
— Празднуете? — осведомился Маштаков.
— А чё, нельзя что ли? — Митрохин сроду не хороводился с ментами.
Миха понимал абсолютную формальность и бесперспективность разговора. Зингер находился на своей территории, рядом были верные дружки, принятое на грудь горячительное умножало его природную наглость. Маштакова он, безусловно, помнил еще по прокуратуре, в связи с чем оснований для симпатий к нему не имел. Когда в девяносто третьем году Клыча приземляли за вымогательство, Зингер тоже был при делах, но на него не хватило доказательств, посему он отошёл свидетелем. Вообще, Митрохин садился только раз, по молодости, зато крепко, сразу на восемь лет за вооруженный разбой.
— К столу не пригласишь? — оперативник продолжал дразнить Зингера, разглядывая в распахнутом вороте его дорогой тёмно-шоколадной рубашки толстую цепуру. — Настоящее золото или тоже цыганское, как фиксы?
Правую руку Миха держал в боковом кармане бушлата. Ладонь вспотела на ребристой рукоятке «пээма».
— А вам какое дело? Чё вам надо? Говорите или валите отсюда, — Митрохин с трудом сдерживался от того, чтобы не выругаться.
«Боится, что за язык схвачу и материал по “мелкому”[50] состряпаю, — понял Маштаков. — Пусть боится. Пусть себя в тонусе держит».
— Слышал про то, что Калинина с Зябликовым вчера грохнули?
— Откуда? — Слова оперативника не вызвали у Зингера ни грамма удивления, хотя на подобную сенсацию, будь она для него новостью, он был просто обязан отреагировать иначе.
— Хорошо хоть, не спрашиваешь кто это такие, — Миха с вызовом смотрел в глаза Митрохина.
Тот сморгнул, опустил голову, начал теребить пущенный по притолоке телевизионный кабель, засопел.
— Когда последний раз их видел?
— Кого?
— Зингер, ты зацени, что я сам приехал. А могу ведь тебя на Ворошилова дёрнуть сейчас, у меня поручение от следователя на кармане. Обломаю всю новогоднюю малину с девочками. Не строй из себя умственно отсталого, Гера.
— После того как они откинулись, Зябликова раз только видел. В «Випе» пересеклись. Разговор ни о чём был, да и бухие были оба. Петруху не видел, без балды. Делов их не знаю вааще.
— У Клыча какие с ними были отношения?
Митрохин радостно ощерился, показав зубы из бериллиевой бронзы, настолько наивным ему показался вопрос. По сути, он таковым и был.
— У Вовы спрашивайте. Чё у меня-то? Отноше-ения…
— Ты сам где вчера был? Днем? Вечером до отбоя? — Маштаков заехал с другого бока.
— В гостях.
— У кого, если не секрет?
— А вон у Янки, — Зингер кивком головы указал в сторону прихожей.
— Это которая дверь мне открыла?
— Ага.
— Подруга твоя?
— Невеста.
— Я так понимаю, она подтвердит твои слова?
— Так вы спросите. Она не одна подтвердит. Родители её и ещё гостей человек десять, — было видно, что за свое алиби Митрохин спокоен на все сто.
— Ты сам-то чем занимаешься?
— Работаю в фирме одной. Менеджером, — Зингер щегольнул входящим в лексикон иностранным словечком.
— А по-русски это чего означает?
— Договора всякие заключаю, — Митрохин понял, что разговор пустой, что тащить в ментовскую его не собираются, выдохнул, разговаривал лениво.
— Мобильник есть у тебя? — Миха подумал, что эта информация всяко лишней не будет.
— Не заработал пока.
— А чего так, господин менеджер?
— Договора плохо заключаются.
— А как полные данные твоей невесты? — оперативник достал блокнот, щёлкнул авторучкой.
— Блин горелый, девчонку зачем впутывать? Я десять лет на воле, сколько вы меня доставать будете?! — Зингер повысил голос, Маштаков нащупал его болевую точку.
Внимательно следивший за беседой опера с блатным гражданином Юра-бешеный не вытерпел:
— Гражданин, а ну не материться в общественном месте! Товарищ капитан, давайте на него протокол составим! По сто пятьдесят восьмой КоАП[51]!
Он подыграл вовремя.
Взбрыкнувший Митрохин снова вспомнил, что на самом носу — Новый год, что ментам просто в кайф изговнять нормальному человеку праздник. Кривясь одутловатым лицом, продиктовал данные девушки, она оказалась восьмидесятого года рождения.
Миха в несчетный раз подивился дурости молодых девок, путающихся с такими волками как Зингер.
— Пока все, — Маштаков убрал блокнот, — благодарю за содействие.
— А вы все в капитанах ходите? — на прощанье Митрохин решил подколоть. — Завидую вашей блестящей карьере. Слежу за ней. И не только я.
При желании в последней фразе можно было усмотреть угрозу.
Миха смерил собеседника взглядом, думая, стоит ли отвечать. Разговор происходил с глазу на глаз, водитель в данном случае в расчёт не брался.
Поэтому Маштаков ограничился нейтральной фразой.
— До встречи в новом году.
Когда вышли на улицу, Юра поинтересовался:
— Это реально бандит?
— Угу. Гангстер, — у оперативника не имелось желания развивать тему.
Брошенные Зингером слова о его карьере уязвили. В капитанском звании он ходил целых шесть лет, два срока. Классный чин «юрист первого класса», соответствующий «капитану», был получен ещё во время работы в прокуратуре. Наиболее удачливые из его сокурсников носили подполковничьи погоны, занимали серьезные должности. Сказать, что это совсем не задевало, было бы неправдою, самолюбие у Михи, конечно, атрофировалось, но не до такой степени. Собственно, поэтому он проигнорировал летом встречу однокурсников, посвящённую десятилетию окончания универа. Теперь после снятия дисциплинарных взысканий можно было надеяться на присвоение «майора».
«Если снова в какой-нибудь блудняк не впишусь», — поёжился Маштаков.
Майорский чин, скорее всего, будет потолком; повышение по должности, с учетом репутации «запойного», ему не светит. До минимальной выслуги почти пять лет.
«Не доживу».
— А почему он — Зингер? — забираясь в кабину, продолжил расспросы Юра.
— Хоккеист такой, Юрец, был знаменитый. Зингер Виктор Александрович. Вратарь в московском «Спартаке». Чемпион мира, Европы и Олимпийских игр. Слышал?
— Краем уха.
— Он в конце шестидесятых, потом в семидесятых гремел. Ты ещё не родился.
— Чёй-то? — обиделся Юра, — Я семьдесят пятого года выпуска.
— Ну значит, на бой не сгодился. Маленький был. Тогда советский хоккей с шайбой был — ого-го-го! Все смотрели, все болели, многие сами шайбу гоняли, в каждом дворе — своя «коробочка». Ну вот и Митрохин играл по молодости. Сначала за микрорайон, потом — за заводской «Вымпел». Тоже на воротах стоял. Отсюда — Зингер.
— А-а-а, — протянул водитель с некоторым разочарованием, — а я думал — со швейной машинкой связано. У бабульки моей машинка такая есть, старая, дореволюционная. Тоже — «Зингер».
Юра помолчал минуту, а потом новый вопрос задал:
— Товарищ капитан, как считаете, у меня есть шансы к вам, в розыск перевестись?
— Разве Палыч на пенсию собрался?
— Да нет, — Юра заерзал. — Я не водилой. Я хочу опером, как вы. Чего мне до пенсии баранку крутить? Я баранку могу и на гражданке крутить вполне.
— Подойди к Борзову Сан Санычу, поговори с ним, он начальник. — Миха представил гиперхолерика Юру розыскником и улыбнулся.
«Опер по кличке Бешеный».
— А вы со мной не сходите к Борзову?
— Кабинет его, что ли, не найдешь один?
— Да нет… просто, если вы слово замолвите, меня точно возьмут. Вас народ уважает.
В первом же перекуре, лишь только народ потянулся из-за стола в коридор, главный редактор увлек Голянкину в свой кабинет.
— Никуш, год уходит, раскрой завесу тайны. Что с тобой, дорогуша, случилось?
Эдуард Миронович присел на край стола, нашарил позади себя сигареты и зажигалку. Голянкина приняла из протянутой ей пачки тонкую сигарету, — шеф никогда всерьез не курил, баловался дамскими лёгкими.
Вероника слегка покачивалась в такт доносившейся музыке, на её впалых щеках, оживляя, тлел неяркий румянец от выпитого шампанского. Сегодня в редакции «Уездного обозрения», как и во всей стране, был короткий день и служебный корпоративчик.
Эдуард Миронович, главный редактор газеты и ее единственный учредитель, пальцем коснулся отвислой щеки, укололся об успевшую отрасти щетинку.
Отвлекся на бытовую, не связанную с разговором мыслишку: «Вернусь домой, надо побриться обязательно».
— Чего молчишь, Никуш? Сколько это будет продолжаться? Что мне сделать, чтобы ты улыбнулась? — Эдуард Миронович пытался расшевелить Голянкину.
Та стояла, скрестив на груди руки, сильно затягивалась сигаретой, дым выпускала через нос.
— Криминалка — твой конек, Никуль! Оседланный и взнузданный! — убеждал главный. — Тебе никто из наших по этой части в подметки не годится. Ты знаешь людей в органах, владеешь терминологией, фактурой. Твои материалы делают нам рейтинги,
— Не хочу… — Голянкина поискала глазами пепельницу, найдя, придвинула к себе, ввинтила в неё окурок.
— Это детский сад, а не разговор! — Эдуард Миронович колыхнулся массивным туловом, столбик пепла на его сигаретке сломался, просыпался на рукав свитера крупной вязки.
Галстуки и пиджаки он на дух не выносил с того лохматого времени, когда корпел в горкоме комсомола в должности инструктора.
— Пойдемте к народу… — Вероника поправила съехавшую на глаза прядь волос. — А то подумают еще чего-нибудь.
— Это уже не актуально, — махнул рукой главный.
Голянкина не удержалась от нервического хохотка. То, что у шефа новая фаворитка, она знала.
— Извини, глупость сморозил. — Эдуард Миронович дотянулся до её локтя, сделал попытку привлечь к себе.
Голянкина на шаг отступила назад.
— Объясни мне, в чем причина. Я мобилизую остатки своего серого вещества и постараюсь понять. — Главный редактор перестал опираться пятой точкой на край стола, приблизился к журналистке, забрал её холодные вялые ладони в свои.
— Надоела грязь. — Вероника рассматривала паутину в верхнем углу кабинета.
— Кем же ты себя видишь в газете?
— Ну не знаю, на культурку[52] меня переведите. — Голянкина освободилась от мясистых ладоней шефа.
Сделав вид, что оправляет пиджак, незаметно вытерла о ткань руки, подумав, что раньше не обращала внимания на то, что у Эдика такое обильное потоотделение.
— А Лизу я куда дену? Как я ей объясню? — главный начал заводиться. — Может, тебя на
— Может, на
То, что формирование страницы с некрологами об умерших горожанах считалось самой неквалифицированной работой, её не задело.
Голянкина смотрела на брыластое бульдожье лицо шефа и желала только одного: чтобы он оставил её в покое. Не могла же она, в самом деле, рассказать ему, как в сентябре трое отморозков схватили её на улице, затащили в машину, увезли в какую-то заброшенную деревню и там несколько дней, показавшихся вечностью, глумились. Её не били, не пытали, а просто напугали до смерти, не поверить в реальность угроз было невозможно. Запугав, поили водкой, кормили шашлыком и насиловали, насиловали. Попутно объяснили, что ей не следует в своей жёлтой газетке тявкать на уважаемых людей. Имелась в виду разоблачительная статья «Коммерция на цырлах», в которой живописались деяния Катаева, местного предпринимателя с криминальной подкладкой. Шеф страшно гордился этим материалом, наделавшим в городе шуму-грохоту, на редакционных планерках превозносил Голянкину, ставил в пример коллегам. По факту публикации милиция даже проводила проверку в отношении Катаева, окончившуюся, правда, пшиком, отказным материалом.
После кошмара с похищением и изнасилованием Вероника три недели провалялась в гинекологии с острым вагинитом, приведшим к эрозии шейки матки. Ублюдки истерли своими погаными корягами всю слизистую. Удивительно, как обошлось без венерических заболеваний. Медицина свое дело сделала, тело ей подлечили… тело, оно заплывчиво. А вот душу кто исцелит? Сколько стыда испытала она в медсанчасти, когда, путаясь и заикаясь, выдумывала причины заболевания. Как умоляла врача и медсестер сделать так, чтобы ни о чём не догадался муж. Как ему плела небылицы. Потом шок отошел, навалилось ватное безразличие. Никого не хотелось видеть, никуда не хотелось идти, пропал аппетит, уснуть удавалось лишь после дозы сильного снотворного. Сон приносил не облегченье, а кошмары, один страшнее другого. Уже когда её выписали из стационара, соскучившаяся дочка подходила, теребила за руку: «Мама, мама, когда ты со мной поиграешь?». Она отворачивалась от Галчонка к стене, натягивала на голову ватное одеяло, часами скулила без слез.
Все поняли, что с Вероникой произошло что-то из ряда вон, не знали только, из какого ряда. Сколько ее не расспрашивали — муж, родители, подруги, шеф — она никому не рассказала ни полслова.
Она была запугана настолько, что даже не помышляла о возмездии. По уму, о случившемся следовало заявлять в милицию или в прокуратуру, но для нее дорога туда была заказана. Её заявление попадет в руки всех этих алкашей, дебилов, бездельников и взяточников, которых она столько времени выводила на чистую воду. В результате никого не найдут, потому что искать не станут, а из неё под предлогом служебной необходимости вытянут все омерзительные подробности. В глаза будут лицемерно сочувствовать, а за спиной радоваться, смаковать, говорить, что поделом этой сучке драной, щелкопёрке. А еще нужно будет проходить унизительный осмотр у судебного медика. И ведь не факт, что возбудят уголовное дело, зачем им правду устанавливать и статистику себе портить. Напишут в отказнике — телесных повреждений нет, половой жизнью раньше жила, сразу не заявила, объяснения дает противоречивые, вызывающие у следствия сомнение. Разве не так? А где ты, подруга, три дня кувыркалась? Почему мужа и начальство обманула, наплела им, что якобы в Иваново уехала решать вопрос о восстановлении в ВУЗе? А может, ты с любовником зависала, а теперь перед мужем за то, что в больницу с поломанной кункой[53] попала, оправдаться желаешь?
У неё столько недоброжелателей в городе… каждый второй, не меньше. Если узнается о ее позоре, на улицу выйти будет невозможно. Хоть паранджу надевай. А может, уже все знают?..
Еще помнилось обрывками, смутно, словно плывёшь в молочном тумане, как тогда ее выводили голую из дома в сад, под яблони и фотографировали поляроидом. Где эти снимки? Кто их разглядывает? Кому показывают их? Го-осподи, за что?
Бубнящий над самым ухом голос вернул ее в настоящее.
— Тут такой захватывающий сюжет можно завернуть. Серию публикаций с продолжениями! Бывшие спортсмены, причем перспективные, чемпионы, в конце восьмидесятых стали жертвами милицейской компании по борьбе с оргпреступностью. В результате получили неоправданно большие сроки. Молодые судьбы исковерканы, души выжжены. Освободившись, ребята возвращаются в родной город, где намереваются честно жить и работать — и тут, в канун Нового года, их обнаруживают зверски убитыми. Изрешеченными в сито! Выдвигаем несколько версий. Месть бывших подельников за отказ вернуться к преступной деятельности. Или…
— Или инопланетяне с Кассиопеи прилетели, украли на военном складе автомат и расстреляли чемпионов, — вклинилась Голянкина.
— Ну вот, уже реагируешь, — хрипло засмеялся главный, — уже рефлексы появились. Викуль, тема-то перспективная. А как правоохренителей наших можно прижучить, у-у-у… В ста метрах от милиции и прокуратуры, под самым их носом, в центре города как на поле боя громыхают автоматные очереди! А?!
Дверь в кабинет открылась, заглянула Лиза Мешкова, крупная брюнетка с чувственным ртом и заметными усиками над верхней губой:
— Шеф! Вероника! Идемте к столу, все вас ждут!
— Минуточку, мы в творческом процессе, — Эдуард Миронович жестом указал ей закрыть дверь со стороны коридора.
Лиза помедлила, обвела прищуренным взглядом главного и Голянкину, стоявших в шаге друг от друга. Их взаиморасположение позволяло среагировать на стук приближающихся каблуков и отпрянуть, чтобы не быть застигнутыми во время поцелуя. Демонстративно покачав пышной прической, Лиза медленно прикрыла дверь. Судя по тому, что теперь её каблучки от двери в обратном направлении не процокали, она затаилась под дверью.
Эдуард Миронович прошел за свой стол, достал из ящика конверт, вернулся в середину кабинета.
— Новогодний бонус, — сообщил он негромко. — Я ценю твои ясные мозги и бойкое перо. Очень рассчитываю на тебя.
Вероника молча приняла конверт. Большую часть зарплаты сотрудникам главный выдавал вот так, в конвертиках, помимо ведомости. Официально она получала всего девятьсот пятьдесят рублей. Серая зарплата была гораздо ощутимее, от двух до трех тысяч в месяц. У Эдуарда Мироновича существовала своя теория по поводу сокрытия большей части доходов. Он принципиально не желал кормить на честно заработанные им деньги ненавистную ему чиновничью орду. Иногда кой у кого в курилке возникали мысли: а как же пенсионные отчисления… «Нам же и пенсии рассчитают с зарплаты в восемьсот деревянных?» Но этому «кой-кому» доходчиво объяснили, что до пенсии ещё дожить надо, а пока доживем, правила её начисления сто раз поменяются.
Сейчас конвертик оказался достаточно плотным на ощупь.
Деньги оказались, как нельзя и как всегда, кстати. Нужно было Галинку побаловать в честь Нового года обновками, да и Юру за его долготерпение по-человечески отблагодарить, обносился мужик совсем.
— Срок предоставления материала рерайтеру[54]? — спросила Голянкина.
— Вот теперь тебя люблю я, — просиял Эдуард Миронович. — Сроки практически неограниченны, Викуль. Второго к обеду материал должен быть готов. А то завалим номер. Пошли за стол?
Маштаков не застал Смоленцева на станции техобслуживания. Словоохотливый дедок-сторож поделился секретом, что хозяин уехал организовать похороны, у него беда, кто-то из родни помер.
Миха понимающе кивнул, погребальные обряды и связанные с ними бытовые вопросы никто не отменял. Человек, какой бы он ни был, не собака, под забором не зароешь, каждый кому-то дорог.
«Прозвоню Димке на мобильник с городского, когда вернусь».
Часы показывали половину третьего, в животе у Маштакова урчало, голова от тряски на «УАЗике» и от бензиновой вони кружилась, подташнивало, тянуло на солёненькое и на горяченькое.
«Все симптомы налицо, срочно необходимо пожрать».
Юра обеими руками поддержал старшего машины насчет обеда. Однако встал непростой вопрос, куда податься. В канун праздника весь доступный по ценам общепит уже закрылся, к гадалке не ходи. В УВД у обоих имелось по тормозку с провиантом, но гарантий того, что дежурный по возвращению на базу не загонит их немедленно по какой-нибудь срочной заявке, не было.
— Раз уж на Эстакаду заехали, давай в «Магнат» заскочим, — предложил оперативник.
Бар «Магнат», излюбленное место многих милицейских посиделок, располагался на улице Урицкого. В шаговой доступности от Михиной «хрущобы».
Двери заведения оказались закрытыми изнутри. Для бестолковых в зарешёченном окне за стеклом была косо воткнута табличка «спецобслуживание».
Маштаков все-таки попытал счастья, постучал кулаком об металлическую дверь с напылением.
— Облом, товарищ капитан? — осведомился Юра, не покинувший своего рабочего места.
— Нужен ход. Ну как, Юрец? Тебе как кандидату в оперсостав предлагаю небольшой тест. Ты, представитель власти, пришёл в нужное тебе учреждение, а дверь закрыта. Ты барабанишь в неё, ноль по фазе. Твои действия?
Водитель не задумался ни на секунду. Яростно взревела сирена, над крышей «УАЗика» блеснули синие огни. Маштаков матюкнулся и зажал уши.
Очень скоро внутри бара послышалось лязганье запоров, тяжёлая дверь с натужным скрипом отворилась наружу.
Юра, сохраняя невозмутимое выражение лица, выключил сигнальное устройство.
Выбежавшая на иерихонский рев тревоги барменша Нина при виде оперативника заулыбалась.
— Ну кто еще так может напугать? Привет, Миша. А я тебя в форме сразу и не узнала. С наступающим тебя.
Нина, коротко стриженая большеглазая блондинка, за счёт идущей ей улыбки и стройной фигурки выглядела моложе своих тридцати шести. Она была в кухонном клеенчатом переднике, испачканном в муке.
— Поздравить заскочил, Нин, — Маштаков протянул купленную по дороге круглую коробочку конфет «Рафаэлло».
— Ой, мои любимые. Спасибо, Миш. Только у меня руки грязные.
— Вы не работаете?
— К ночному сабантую готовимся. А вы покушать хотите?
— Это очень мягко сказано.
— Заходите, ребята, сейчас чего-нибудь сообразим по быстренькому.
Нина, придерживая дверь, пропустила милиционеров в заведение. Маштаков, когда бочком проходил мимо, втянул ноздрями нарядный запах духов, исходивший от женщины.
— Благоухаешь, словно только что срезанная голландская роза!
С Ниной у Михи были дружеские отношения, уже достаточно давние. Нина имела высшее филологическое образование и до тридцати лет учила в школе детишек русскому языку и литературе. Воспитывала в одиночку десятилетнюю дочь. В коммерцию она подалась, чтобы пережить трудные времена, конца и края которым покамест не предвиделось. Правильно её должность называлась бармен-администратор, на ее трудолюбии и добросовестности держался весь «Магнат». Хозяин бара Жора Сметанюк высоко оценивал её роль в своем ресторанном бизнесе, но не столь высоко оплачивал. У Маштакова с Ниной имелись общие интересы — литература. Нина тоже попала под обаяние гротесковой прозы Довлатова. Она открыла для Маштакова классного бытописателя Сергея Каледина и эмигрантского поэта Арсения Несмелова. По-настоящему уважала Высоцкого, всегда держала в баре несколько аудиокассет Владимира Семёновича. Знала наизусть множество стихов Цветаевой, Мандельштама, Гумилёва.
С Ниной было интересно, она мыслила образно, чувствовала слово, умела слушать. Несколько месяцев назад Миха доверил ей свои литературные опусы, несколько повестей о гражданской войне. Прочитав рукописи, Нина не посмеялась над ними, но и нахваливать не стала. Сказала, что явственно проглядывается подражание прозе Алексея Толстого, тогда как у начитанного и наблюдательного Маштакова, обладающего, без сомнения, даром рассказчика, должен быть свой формат.
Общаясь с Ниной, Миха радовался, что не прошёл с ней стандартного пути, любовниками они не были. Опыт сексуального общения между ними имелся в единственном экземпляре и объяснялся нахождением обоих в сильно нетрезвом состоянии. Данное обстоятельство способствовало тому, что физиологического контакта как такового не произошло.
В то же время, он не раз ловил себя на мысли, что его задевает достаточно вольное обращение Жоры Сметанюка с Ниной. И в этой связи Маштаков удрученно размышлял: неужели и такая умная баба как Нинка не в состоянии отказать своему работодателю? Сметанюка Миха знал со студенчества в местном политехе, закончившегося для Маштакова во втором семестре. Вовремя он тогда одумался, что инженерство — дело не его жизни, и свалился в Советскую армию. Сметанюк в целом парень был нормальный, но корчил из себя плейбоя и излишне любил понты. Для примера: в дремучем восемьдесят втором году он мог позволить себе фирменные джинсы «Леви Страус», в то время как подавляющее большинство первокурсников, в том числе и Маштаков, мечтало хотя бы об индийских.
В зале бара вовсю кипели приготовления к Новому году. В положенном месте, в красном углу мигала разноцветными лампочками елка. Прагматик Жора приобрел искусственную, чтобы один раз и надолго. Плюс иголки с неё не сыплются. Елка стояла кривовато, облокачиваясь на стену, украшенную плакатом с разинувшим зубастую пасть рогатым и хвостатым драконом. Красные глаза у символа грядущего года злобно горели, перепончатые крылья угрожающе топорщились.
— Симпатичная зверушка, — заключил Миха и воздел руку, приветствуя выглянувшую с кухни раскрасневшуюся от жара плиты повариху. — Доброго здоровья, Раиса Прохоровна! С праздничком вас!
На составленные в ряд столики были водружены перевернутые ножками вверх стулья. Недавно вымытый пол ещё не просох полностью.
— Кто у вас гуляет? — поинтересовался Маштаков у Нины, справившейся с запорами на входной двери.
— Да компания местная. Шестнадцать человек.
— Ого! Сколько водки заказали?
— У них своя будет. — Нина прошла за стойку, вытерла руки. — Те, что заказ оформляли, с виду нормальные. Взрослые, за тридцать, в снабжении на механическом работают.
— Ну если забузят, звони «02», мальчикам по вызову. Я дежурю сутки. Прилетим шмелем. Правда, Юр?
— А то, — солидно кивнул гонщик.
— А чего тебя, Миш, дежурить на Новый год заставили? — Нина принялась снимать стулья со стола, стоявшего в торце.
Успела снять только один, остальные расхватали Маштаков с Юрой.
— В Новый год, Нин, только самых проверенных сотрудников можно ставить. Ответственности чересчур много, — с серьезным видом поведал Миха.
— Так, мальчишки, на скорую руку могу предложить пельмешек отварить и сосисок. Если курочку хотите, придется ждать.
Милиционеры замахали руками — ну ее, эту курочку-рябу, пока она снесёт свое яичко, дежурный их самих в фольгу завернёт и в духовку сунет.
Нина кинула на плечо полотенце и улетела на кухню.
Юра, сидя за столом, придвинулся к оперативнику и заговорщически справился:
— Ну как, товарищ капитан, мой ход? С сиреной?
— Перший сорт! — Маштаков показал большой палец. — Был ещё вариантик, но он, конечно, гора-аздо слабее твоего.
— Какой? — кошачьи глаза у водителя горели.
— Зайти с запасного выхода.
— А-а-а!.. — протянул Юра.
Озвученный капитаном способ явно разочаровал его своей заурядностью.
В течение ближайших двадцати минут они славно подкрепились горяченьким. Несмотря на протесты Нины, расплатились по счёту. Маштаков считал, что злоупотреблять гостеприимством можно лишь в разумных пределах. Здесь в «Магнате» он и без того хронически одалживался в различных формах. И просто деньги занимал, и выпивал в долг, и ужинал порою, когда в сторону дома ноги не шли. Но у него имелся принцип при любой возможности принимать меры к погашению недоимки. С каждой получки он заносил в бар хотя бы полтинник, а обычно — стольник. По положению на тридцать первое декабря Миха был должен Нине четыреста семьдесят рублей. Говорят, что в канун Нового года полагается возвращать все долги, что плохая примета перетаскивать их в следующий отчетный период, однако Маштаков верил в приметы избирательно.
А Жора Сметанюк не был бы Жорой, если бы всякий раз, едва завидев, как Миха отслюнявливает свои копейки, не кричал бы громогласно на весь бар, что он в состоянии еще угостить старинного своего друга, корифея правоохранительных органов. Маштаков не оспаривал ни свое производство в корифеи, ни тёплую вековую дружбу с Жорой, но при возможности денежку на стойку клал.
Неделю назад Маштаков получил зарплату за декабрь, задолженности по «пайковым» за три месяца и довеском ещё тринадцатую. Случилось то, чего каждый милиционер ждет не дождется в течение всего бесконечно долгого года. Сумма по Михиным меркам вышла внушительной. Пересчитав казначейские билеты, он ненадолго обрел уважение к себе. Вернул долги наиболее щепетильным кредиторам. После чего оставшиеся пять тысяч поделил на две неравные части. Две отдал на текущие семейные расходы, а на остальные три купил дочкам один новогодний подарок на двоих. Даша давно уже иззавидовалась своей подружке, имевшей игровую приставку «Сони Плейстейшн». Маришка мало понимала в этом, но слушала старшую сестру с открытым ртом и поддакивала ей. Маштаков утверждал, что все это блажь и пустая трата денег, пока не увидел у сына Вадика Соколова аналогичную приставку. До трех утра он тогда проиграл у Вадика в страшилку «Резидент Ивел», даже нефильтрованным пивом пренебрег. Татьяне Миха объяснил, что приставка якобы стоит всего две тысячи, что игрушку ему привезли из Москвы, где они намного дешевле, чем в провинции. Кассовый чек и гарантийный талон к покупке он предусмотрительно спрятал на работе в сейфе. Жена, поставленная перед фактом, нахмурилась, но смогла справиться с собой, не взорвалась. В конце концов, отдав предпочтение дорогой игрушке, Маштаков сам решил еще одну зиму отходить в куртке, которую носил уже восемь лет, и оставить надежды на приличный костюм. Кроме этого вновь пришлось отложить на неопределенное время планы по покупке кухонного гарнитура взамен старого, у которого перекосились все дверцы, а две даже оторвались полностью. Татьяна поняла, конечно, что муж таким нехитрым и непедагогичным способом надеется наладить отношения с дочерями, в первую очередь со старшей.
Простившись с Ниной, милиционеры поторопились к оставленному перед входом в бар «УАЗику». Торопились они не зря, как чувствовали. Оставленная включенной радиостанция изрыгала треск и эмоциональные, наполовину состоявшие из ненорматива, вызовы дежурного.
Схватив манипулятор, Юра щелкнул тангентой.
— Со…сорок… сорок шестой… на… на связи, — выпалил он, с трудом переводя дыхание после резкого спурта.
— Вы куда, вашу мать ёпт, пропали?! — Обычно спокойного Медведева было не узнать.
Миха уселся на своем месте, отобрал у водителя переговорное устройство, переключился на передачу.
— «Клёновка», Маштаков на связи. По дороге перекусили. У нас всё в порядке. Приём.
— Перекусили, ёпт! — начальник дежурной смены сбавил обороты. — Предупреждать надо, что на обед съехали. Я уж думал… Ну ладно… Где сейчас находитесь?
— На Эстакаде.
— Это кстати. Заедете на Покрышкина, девять, квартира семь. Семейная ссора. Звонила Абрамова Вера Семеновна, пятьдесят седьмого «гэрэ». Муж её гоняет, грозит выбросить с балкона. Разберитесь, доложите.
— Слушаюсь, товарищ майор. Конец связи! — Миха отключился.
Вешая переговорное устройство на крючок, он посетовал:
— Чего мы с тобой, Юрец, в самом деле дежурку-то не предупредили? Как школьники, ей-богу.
Седьмой дом по улице Покрышкина, малосемейка, был ему памятен. В начале своей прокурорской карьеры он выезжал сюда на самосожжение. Мужик, водила с экскаваторного завода, на почве пьянки рассорился с женой, облился из канистры бензином, который он с работы упёр, и поджёг себя при помощи зажигалки. Вспыхнув, заметался гудящим факелом по комнатам, полквартиры выгорело напрочь. От самого головешка осталась, скрючившаяся в позу боксера, характерную, когда человек сгорает заживо: конечности полусогнуты в локтевых, тазобедренных и коленных суставах, руки поднесены к подбородку.
Эту давнюю историю Миха поведал водителю по дороге. Тот назвал сгоревшего мудаком.
— Ну надоело тебе жить, иди как мужик в лес подальше, выбери там сучок покрепче, намыль веревку и вздернись. Зачем же семью без жилья оставлять? Куда ты, курица слепая, под колеса лезешь?! Не видишь, спецмашина?!
Последние две фразы адресовались женщине, вознамерившейся пересечь проезжую часть в зоне действия знака пешеходного перехода.
А Маштакову в этот момент подумалось, что жизнь представляет собой хитроумную конструкцию из множества взаимосвязанных составляющих. Не проколись они сейчас с самовольным обедом, он бы не преминул поспорить с дежурным, почему это опер должен ехать на семейную разборку. Для этих целей в милиции специально обученные люди существуют: «пэпээсники» и еще участковые. А так, сделал шаг в неправильную сторону, отрабатывай теперь и не жужжи. Правда, времени всего начало четвёртого, батальон ППС[55] еще не заступил на службу, они с шестнадцати в город выходят. Но мог ведь Медведев и ГБР[56] запросто на Покрышкина в адрес послать.
— Мне с вами, товарищ капитан? — осведомился Юра по приезде, ставя машину на ручной тормоз.
— Странный вопрос. Обедали-то вместе, — у Михи вместе с недобрым предчувствием появилась ворчливость.
Предчувствие на сей раз его обмануло. В седьмой квартире оказалось все спокойно. Дверь им открыла худенькая женщина в застиранном домашнем халате. Её левая скула имела следы припухлости и покраснения. От нее островато попахивало свежим спиртным.
— Ой! — Женщина зажала ворот халата при виде возникших на пороге людей в серой форме.
Как будто было там чего смотреть, под халатом этим, кроме мослов.
Маштаков представился, Юра солидно козырнул.
— Кто там еще припёрся, бля?! — возопил из смрадных недр малосемейки налитый пьяной дурью бас.
— Мы уж с мужем помирилися, — женщина смотрела на милиционеров с укоризною.
— Разрешите, Вера Семеновна, пройти, — Миха легко подвинул хозяйку в сторону и прошел в комнату.
— Куда в сапожищах? — встречал его гостеприимно бас.
— Подотрешь, — оперативник счел претензии необоснованными.
Оглядевшись, он узрел стандартную картину запустения и нищеты, свойственную местам обитания человеческих особей, давно подружившихся с бутылкой. Короткие прожженные занавески, камуфлированные от причудливых пятен жира и иной бытовой грязи. Шелушащийся потолок с зияющими межпанельными щелями, из которых выкрошилась шпатлевка. Толстые, мрачные, во многих местах отставшие обои с плохо различимым геометрическим рисунком. Под потолком — старомодный светильник, у которого уцелел единственный изогнутый стеклянный рожок, в двух других патронах были ввернуты лампочки Ильича, резавшие глаза голым электрическим светом. Щелястый дощатый пол с облупившейся краской. Черно-белый ископаемый телевизор со снятой задней крышкой. Изображение на экране отсутствовало, а из ребристой пластмассовой решеточки динамика задорно гремела песня «Три белых коня».
Облаченный в рваный тельник багровомордый хозяин восседал за праздничным столом, упираясь в столешницу волосатыми локтями. В целях наведения резкости зрения, он прижмурил один глаз.
— Милицию вызывали? — казенным голосом спросил Маштаков.
Он, конечно, разглядел лежавший под рукой у мужика кухонный нож с наполовину сточенным лезвием и залапанной деревянной рукоятью. В качестве возможного орудия самообороны оперативник присмотрел табурет, кособочившийся по сю сторону стола.
— Да я сказала же вам, мы помирилися, — в голосе женщины проскальзывали нотки открытого недовольства.
— Я не спрашиваю, Вера Семеновна, помирились вы или нет, я спрашиваю, кто вызывал милицию, — Миха мысленно одобрил действия Юры, занявшего позицию справа и чуть позади хозяина.
Женщина призналась, что милицию вызывала она, звонила от соседей Курицыных. Они с мужем сперва поссорились, потом поругались, она была
— Выпей с нами! — Щетинистый вепрь-хозяин набулькал в мутный граненый стакан водки, судя по невнятной, косо наклеенной этикетке — палёной.
Подвинул эмалированное глубокое блюдо с салатом «оливье», обильно заправленным майонезом.
Маштаков подумал: а ведь приходилось ему пить вот в таких мразотных клоповниках такую вот левую водяру в кампании с такими неандертальцами. Подумал и передёрнулся от ненависти к себе.
Он отобрал у хозяйки письменное заявление о том, что претензий к своему гражданскому мужу Бабарыко С. Ф. она не имеет, телесных повреждений он ей не причинял, опасности для нее он не представляет, из принадлежащей ей на праве собственности квартиры увозить Бабарыко С. Ф. она милиции категорически не разрешает.
Теперь в случае наступления даже самых тяжких последствий никакой самый принципиальный прокурор не предъявит к Маштакову претензий. А если и предъявит, обломается.
«Фэци квод потуи, фациант мельора потэнтэс» говорили в таких случаях древние римляне.
«Я сделал всё что мог, кто может, пусть сделает лучше».
Миха переписал паспортные данные нигде не работающего гражданина Бабарыко в рабочую книжку. Тот настороженно следил за тем, как в руке милицейского капитана шевелился хвостик шариковой ручки.
Дописав, Маштаков встряхнул истрёпанным паспортом с отслоившейся обложкой и, протянув его мужику, сказал внушительно:
— Всё про тебя знаю теперь, Сергей Филиппович. Из-под земли достану чуть чего. А в час ночи заеду к вам, проверю обстановку!
В этой ситуации это было верхом его возможностей. Закон о милиции и Кодекс об административных правонарушениях запрещали изымать граждан из их жилища в отсутствие письменного заявления проживающих там лиц. Признаков преступления в действиях Бабарыко С. Ф. не усматривалось.
На выходе из квартиры Миха пытливо заглянул в лицо хозяйке:
— Может, все-таки забрать его, Вера? Ты как?
Женщина замотала головой, резиново заулыбалась, улыбка вышла жалкой.
— Нет-нет, что вы! Новый год же! Как можно? Простите меня, дуру, за беспокойство.
— Ну смотри. Чуть чего, беги к соседям Курицыным.
Этот совет он давал, переступая через порог. Женщина протянула руку к замку, оставшийся без поддержки ворот халата открылся. Ниже выступающих ключиц, на впалой груди желтели и чернели пятна застаревших кровоподтеков. Поймав взгляд милиционера, хозяйка поспешно запахнулась.
«Аллергия в запущенной форме», — досадливо покусывал нижнюю губу Маштаков, спускаясь по лестнице.
Понятное дело, контрольным приездом после полуночи он только стращал мужика. К каждому столбу милиционера не приставишь.
Из «УАЗика» Миха сразу связался с дежурной частью и доложился. Медведев, одобрив его действия, велел срочно возвращаться на базу, требовалась машина на выезд.
Во второй раз мобильник зазвонил еще назойливее. Смоленцев поморщился и покосился на дисплей, номер высветился тот же самый, городской. Смоленцев знал, кому он принадлежит.
«Куда мента ни целуй, у него везде — жопа! На пять копеек помогли, а теперь на тонну зелени хотят с меня шерсти состричь! Или думают, я к ним на службу подрядился?»
— Кто это? — слабым голосом спросила Света Зябликова.
После двух выпитых таблеток феназепама она выглядела заторможенной, чёрный взгляд её опухших глаз плавал. Зато перестала рыдать и только жалобно, как побитый щеночек, подскуливала.
— Да так, пассажир один левый. Позвонит и перестанет. — Смоленцев проворачивал в голове план своих дальнейших действий.
Хорошо хоть Петрухину тему его родня разруливала. Там не старая еще матушка в наличии, дядька — «делавар», братья двоюродные. Двое похорон Димке в одиночку ни за что не потянуть, с одними Ромкиными управиться бы. Света — не помощница, ладно хоть выть прекратила, а то башка от ее ора напополам разламывалась. Кроме вдовы, у Ромки Зябликова еще мать осталась, но она никакая, спилась давно. Узнала о смерти сына, заблажила, зарыдала мутными слезами и вцепилась клещом в бутылку. Как не дать ей на водку да на закуску? Такое горе, ясный перец… Только не будет она закусывать, нечем ей жевать да и отвыкла она от закуси.
В морге Смоленцеву удалось удачно все дела порешать с судебным экспертом Леонидом Вениаминовичем. Немногословный, солидный эксперт все объяснил конкретно. Как сказал, что в пятнадцать часов сможете своих забрать, так ровно в три и отдал пацанов. И денег за свою кошмарную работу взял немного, несмотря на то что Новый год у всех на носу. Привезенные в морг костюм, водолазку и туфли Димка отдал бородатому санитару Валере, чтобы тот обрядил Ромку.
Когда передавал шмотки, посмотрел на пацанов. Лежали они на столах из оцинкованного железа голые, с зашитыми грубыми стежками грудинами, обмытые из шланга, с мокрыми волосами. Непривычно смирные, навсегда притихшие, бледные до синевы. У Ромки с правого плеча скалился задравший для удара когтистые лапы прыгнувший вперед саблезубый тигр. Смоленцев вспомнил, как Ромыч гордился этой напорюхой, приделанной ему в зоне известным на пол-России умельцем. У Ромки лицо оказалось целым. Одна пуля, пройдя по касательной, разнесла ему купол затылка, вторая насквозь пробила шею, вырвав кадык. Вокруг этой раны неровно был вырезан лоскут кожи.
«Вот зачем Леонид Вениаминович велел привезти водолазку с горлом. Чтобы рану воротником закрыть», — догадался Смоленцев.
Во рту он ощущал мерзкий свинцовый привкус, в висках стрекотали кузнечики. Не верилось, что всё происходит на самом деле.
А у бедолаги Петрухи была разворочена правая скула, сюда ворвалась пуля. Огромное проваленное с рваными краями выходное отверстие тоже находилось в области затылка, только не на макушке, а левее. Из-за этой жуткой дыры стриженая ежиком Петрухина голова напоминала воронку.
«Как Каспера в открытом гробу хоронить?»
В холодном помещении секционного зала все звуки казались преувеличенно гулкими. На кафеле, которым до середины были облицованы стены, поблескивал налет конденсата. На месте многих отлетевших плиток чернели пористые прямоугольники застывшего цементного раствора. Над головой назойливо гудела неоновая лампа без плафона, дававшая неестественно белый, подрагивающий свет. Пол был бетонный, в углу вокруг забитого мусором стока стояла мутная вода, имевшая тёмно-свекольный оттенок.
Смоленцев озирался, чувствуя, как дрожь в ногах его нарастает. Такие места нормальному человеку навещать не полагается.
«Как тут эксперты каждый день работают? Режут? Рассматривают? Привыкли?»
— Поможете переодеть вашего друга? — прогудел санитар Валера.
Этот был облачен в коротковатый ему грязный халат, пестрящий застаревшими бурыми и пегими пятнами. Одной пуговицы на халате не доставало, на ее месте торчали лохмотья ниток. В прорехе виднелось студенистое брюхо санитара.
— А?! — встрепенулся Смоленцев и замотал головой. — Нет, нет.
Чтобы Валера не решил, что он забздел, Димка прочистил горло и, стараясь придать голосу небрежную интонацию, сообщил, что у него еще полно дел. Возражений от флегматичного бородача не поступило.
Смоленцев до двери шел медленно, принуждая себя не ускорять шаг, но оказавшись в предбаннике, рванул на свежий воздух так, будто хороший пендаль получил под зад для ускорения.
Самое оно было накатить водки, но ситуация не позволяла. Дел действительно было невпроворот. До этого их со Светой катал друг Вовка. Димка не мог сесть за руль, потому как на станции у себя с Серегой и Славяном за помин пацанов убиенных сотку махнул. Сереге со Славяном все проблемы по боку, хлопнули и поехали по городу чертить.
«В чью это они крутую “Мицубиси-паджеро” запрыгнули? Неуловимые мстители, бля. Ноль забот! А тут — вертись, как вошь на гребешке. Будто одному мне надо».
Но компаньона Вовку пришлось отпустить к жене, он и так реально помог, хотя к делам братским отношения не имел, был работягой по жизни.
«Четыре часа прошло как выпивал. Не должна трубочка показать, если вдруг гаишники тормознут. Объясню им, какие проблемы разруливаю. Тоже ведь люди, должны понять. На крайняк, в уголовку позвоню. Раз чего-то хотят от меня, пусть выручают».
На улице начинало смеркаться, серые краски густели.
Увидев приближавшуюся со стороны улицы Абельмана грузовую «Газель» с тентом, Смоленцев сбежал по ступеням крыльца. У сидевшего на последней нахохлившегося голубя сил хватило лишь на то, чтобы вразвалку отойти в сторону. Димка едва не наступил на замерзавшего задохлика.
Подъехавшая к моргу «Газель» не успела еще до конца затормозить, а пассажирская дверь резко распахнулась и из кабины на утоптанный снег десантировался шустрый человечек в камуфлированной куртке.
Он был без головного убора, чрезвычайно деловит, часто встряхивал расчесанными на прямой пробор длинными седоватыми волосами.
— Ну как дела, Дмитрий? — специфика бизнеса приучила директора фирмы ритуальных услуг «Харон» Марка Халилова к крайне корректной манере общения.
Он не позволил даже намека на то, что ему надо торопиться за стол, провожать старый год.
Смоленцев навещал Марка около часа дня, а с самого утра имел с ним по телефону предметный разговор.
— Обряжают, — Димка кивком головы указал в сторону морга.
— Заносите, — скомандовал Халилов своим людям.
Водитель «Газели» и рабочий тоже были в армейском камуфляже. Они извлекли из кузова гроб, обитый тёмно-синим бархатом, ловко ухватили его, сноровисто понесли к моргу. Халилов успел забежать вперед, открыть дверь и, придерживая ее, пропустить рабочих в здание.
Также споро парни занесли в морг второй гроб. Этот был обит тиснёной тканью вишнёвого цвета, на крышке виднелось серебряное распятие.
Парни остались в морге делать свое дело. Живчик Халилов, хрустя подошвами по снегу, подошел к Смоленцеву. Тот протянул похоронщику открытую пачку «Мальборо».
— Благодарю, — Марк приложил руку к груди. — До сорока пяти
Димка сделал несколько порывистых, со всхлипами затяжек, сплюнул длинно.
— Ну чего, Марк, когда на кладбище поедем место смотреть?
— Давай завтра, в десять. Встречаемся у въезда на Троицкое.
— А сегодня если? — Смоленцев хотя и не планировал злоупотреблять спиртным, хотел нынче отработать по максимуму.
— Не успеваем. К половине пятого усопших развезем по домам. К этому времени стемнеет полностью. Плюс полчаса езды до кладбища.
— Резонно. — Смоленцев расстался с окурком сигареты, сильным щелчком послав его на середину проезжей части. — Не подведи только.
Халилов не стал стучать себя кулаком в грудь, он просто сказал:
— Не подведу. У меня дисциплина.
Они ещё раз прошлись по всем вопросам. Венки, рытье могил, вынос в двенадцать часов, катафалк, поминки. На последнем пункте споткнулись.
— Дмитрий, — серьезно предупредил Халилов, — поминки — профиль не мой. Я принципиально договорился в «Ладе» с заведующей Жанной Витольдовной. Но она не уверена в персонале. Второго числа они не работают, отдыхать будут после спецобслуживания. Будет лучше, если ты доедешь до нее и поговоришь сам, без посредников. Она на месте.
— Базару нет, — кивнул Смоленцев, — подскочу.
— Пойду посмотрю, как там продвигается, — Халилов ринулся к крыльцу.
Провожая взглядом его мальчишескую фигуру, Смоленцев размышлял, что вот «Харон» отстегивает за крышу Клычу, который, скорее всего, и организовал убийство пацанов, и тот же «Харон» хоронит убитых. Получался круговорот бабла в природе. Марик Халилов засылал лавэ Клычу, тот на эти бабки нанял киллеров, заваливших Петруху с Ромкой. Смоленцев сейчас башлял Халилову за организацию похорон, а коммерс часть из этих денег снова отмаксает Клычу. Замкнутый процесс у Клыча налажен. И пока безотходный.
В барсетке залился полифонией телефон. Звонила жена.
— Да, зая, — с приязнью откликнулся Димка.
Жена поинтересовалась, когда он вернется. Она волновалась. У ребенка поднялась температура до тридцати семи и трех, малыш капризничал. На щёчках у него появилась красная сыпь. Она не одобряла решения мужа уезжать на ночь к маме, маленькому переезд на пользу не пойдет. У мамы в квартире холодно, топят плохо.
— К пяти точно буду, зая. Все решим. Целую! — Смоленцев нажал «отбой».
Наашка у него — золото высшей пробы. Другая баба в такой ситуации закатила бы истерику, а его супружница разговаривала вполне адекватно. Нет, нервяк, конечно, всё равно заметен, но другие бы на ее месте, у-у-у…
Мобильник в руке снова завибрировал, готовясь зазвонить. На дисплее высветилось: «Серега».
— Слушаю, брат! — Димка поднес телефон к уху.
— Братан, как делищи? — судя по залихватской интонации, Рубайло не остановился на выпитом с утра.
— Забираю пацанов из морга.
— Ты молодчик у нас. Нужно пересечься на нейтрале.
— Брат, пока некогда. Пацанов по домам надо развозить. И еще с поминками увязывать. — Смоленцев, предвидя лишние заморочки, не собирался соглашаться.
— Пять минут, брат. Скажи куда подъехать.
Димка беззвучно выматерился. Не помогаете, черти, так не мешайте хоть.
— Развезу пацанов и прозвонюсь.
— Ну ладно, подожду, — «перетрудившийся» Рубайло как бы делал ему одолжение.
Смоленцев отключился и от души выругался вслух.
Сотовый вновь бодро запел «На поле танки грохотали».
«Как прорвало!»
На сей раз звонил Валера Жидких. Димка подумал, что сейчас и Валера начнет выспрашивать подробности, советы умные давать. Легко советовать, когда укатил за тридевять земель в Ярославль. Но оказалось, что Валерка, узнав о смерти парней, переночевал в Ярославле, а с утра раннего полетел обратно в Острог. Сейчас он въезжал в город со стороны Терентьево. Договорились, что Димка дождется его возле морга.
За телефонными переговорами Смоленцев не заметил, как халиловские «хароновцы» перенесли гробы с телами убитых в кузов «Газели», установили их там и закрыли сзади тент.
— Мы готовы. — Выражение лица у Марка было привычно скорбящее, но собранное.
— Поезжай сначала на Чехова, семь дробь три. Знаешь там кирпичную девятиэтажку? Отвезешь Петруху.
— Синий гроб, — понимающе кивнул Халилов. — Меня встретят?
— Я позвоню сейчас его дядьке. Потом рули на Фигнера, шесть, четвертый подъезд. Подождешь меня там. Я скоро буду.
— Сподручней сперва на Фигнера заехать, чтобы по городу зря не крутиться.
— Марк, — укоризненно сказал Смоленцев, — сначала — на Чехова.
— Понял, — Халилов повторил свой фирменный жест, приложил руку к груди, склонил голову, волосы упали ему на лоб.
«Газель» развернулась и, попукивая сизым дымком из выхлопной трубы, уехала. Димка подошел к своему «Форду Мондео», который, паркуясь, загнал правой стороной на заснеженный газон. В машине его дожидалась Света Зябликова.
— Ты как? — спросил Смоленцев, усаживаясь на водительском сиденье. — Не замерзла? Может, печку посильнее включить?
— Не-а, — хрипловато отозвалась Света.
Она выглядела отрешенной, то и дело тягуче позевывала. Димка понял, что двух таблеток феназепама ей оказалось лишку, хватило бы и одной. Привстав и изогнувшись, достал с заднего сиденья пластиковую бутылку минералки, отвернул крышку, сделал два глотка. Сильно хотелось есть. И было с чего — как в одиннадцать утра сжевал бутерброд, так и все, больше в топку не подкидывал.
— Хочешь воды? — Смоленцев протянул Свете минералку.
Женщина взяла бутылку обеими руками, припала к горлышку, жадно забулькала. Хрустнул крепко сжатый пластик.
Димка спохватился, что надо выдать звонок Петрухиному дядьке, проинструктировать его, чтобы ладью «Харона» встречал возле подъезда.
Валера Жидких подъехал минут через пятнадцать. Его «девятка» была захлюстана грязью по самую крышу. Смоленцев вышел навстречу приятелю. Валера вылезал из машины за несколько приемов, кряхтел, долгая дорога его утомила.
Парни обнялись, Димка ткнулся здоровяку Жидких носом в каменное плечо. Куртка у того была наглухо прокурена.
— Как доехал?
— Под Балашихой час в пробке проторчал. Все из Москвы ломятся. — Жидких подпёр ладонями поясницу, начал делать плечами вращательные движения.
— Как трасса?
— Где как. Реагента до хера сыплют, каша. Видал, какой я козырный, — Валера ткнул пальцем себе за плечо, указывая на грязную «девятку». — Ну чего, Димон, обскажи вкратце ситуёвину.
Смоленцев начал повествование. Экономя время, Жидких пару раз его останавливал.
— Это я знаю… Это потом…
Он крайне заинтересовался тем, что Света Зябликова ночью в ментовке встретила Рога.
— Попутать она не могла?
— Да нет. Он у них на свадьбе гулял. Описывает его один в один. Здоровый, белобрысый. Зовут Олег, — Смоленцев намеренно делал акцент на присутствие Рожнова в милиции сразу после обнаружения трупов.
Валерка повёлся, он был в контрах с Рогом из-за одной продавщицы.
— Он на крючке у ментов! Под следствием ходит, — нужный вывод Жидких сделал сам.
Димка подлил в огонь масла:
— Просто так на подписку с трех статей не соскакивают. Тем более одна — вымогалово. Судимый к тому же!
Жидких посмурнел, видно было, что его проняло не на шутку.
Вернулись к организационным вопросам. Димкину работу Валера оценил.
— Грамотно. Чего говоришь, с поминками неувязки?
— Надо доскочить до «Лады». Перетереть там с заведующей.
— Я сделаю! — Жидких вжикнул молнией на куртке-«аляске», накинул на голову отороченный искусственным мехом капюшон. — Холодно, зараза. На сколько кувертов заказывать?
— Ну думаю, полста хватит.
— Так вы отдельные поминки, что ли, забились устраивать? — удивился Валера.
— Петькина родня сказала, что они отдельно будут поминать.
— Хозяин — барин, — согласился Валера. — Полста, так полста. Столы поставят буквой «гэ». Это ж поминки, не свадьба. Для плясок места не потребуется.
— Там аванс вносить надо, — напомнил Смоленцев.
— Какие проблемы? Внесу, — Жидких хлопнул себя по карману.
Димка про себя порадовался, что хоть один вменяемый объявился.
— А где Серёга? Славян где? — спохватился Валера.
Смоленцев сделал кислое лицо и рассказал. Речь его на две трети состояла из ненормативной лексики.
— Серёга всегда с башкой не дружил, а теперь и Славку в блудняк втянул. — Жидких крепко хлопнул Димку по плечу. — Прорвёмся, брат. Сейчас главное — пацанов по-людски похоронить. Все разборки потом. На Серегу забей. Я ему все объясню, чтоб у тебя в ногах он не путался. Ну чё? Погнали наши городских?!
— Спасибо, Валер, — искренне сказал Смоленцев.
Предновогоднее дежурство проходило в целом спокойно. Кроме утренней попытки насильственных действий сексуального характера на улице Абельмана, кражи из дома-дачи в удаленном поселке Восход, зарегистрировали еще грабеж в парке экскаваторостроителей. Гопник, по виду малолетка, вырвал у пожилой женщины пакет с продуктами и скрылся. Остальные поступившие сообщения были мелочевкой.
Маштакова по грабежу не задействовали, там работал Калёнов. Воспользовавшись передышкой, Миха уединился в кабинете и спокойно отписал результаты своей деятельности по озабоченному Деду Морозу, по объезду адресов членов ОПГ и по выезду на улицу Покрышкина. В группе по раскрытию тяжких преступлений, у единственных в розыске, кроме девчонок, занимавшихся аналитикой, имелся в пользовании персональный компьютер. Морально устаревший, допотопный, но вполне рабочий. Компьютер к ним приблудился больше года назад. У группы крадунов, выставившей два десятка хат, среди множества другого имущества при обысках изъяли старенький системник, неказистый, с выпуклым экраном монитор и чуть живой матричный принтер. Данные предметы компьютерной роскоши не значились заявленными как украденные ни по одному из уголовных дел. Скорее всего, жулики взяли их в другом городе, квартирные кражи и кражи из офисов редко остаются латентными. Титов, проявив свойственную ему смекалку, пробил у начальства бесхозяйную оргтехнику на свою группу. Знакомый компьютерщик привёл аппаратуру в порядок, оперативники сбросились на необходимую периферию и расходники.
Маштаков, следователь в недалеком прошлом, сразу оценил преимущества обретенной чудо-техники. Конечно, объем письменной работы оперативника не идет ни в какое сравнение со следователем, но все равно и оперу строчить приходится изрядно. Планы оперативно-розыскных мероприятий, объяснения, отказные постановления, заключения служебных проверок на самих себя… А с помощью компьютера объем рутинной, механической работы можно было сократить без преувеличения в сто раз. Вот и сейчас, используя старые файлы аналогичного содержания, Миха быстро накатал несколько развернутых справок. По части словесности в территориальном уголовном розыске ему точно не имелось равных.
Закончив с документированием, он включил чайник. Дожидаясь пока агрегат закипит, позвонил домой. Татьяна разговаривала с ним сдержанно и односложно. Очевидно в том, что главный семейный праздник ей снова предстояло встречать в отсутствие законного супруга, она усматривала очередную обиду. Ведь прошлый Новый год Миха проспал в пьяном отрубе. Тридцать первого числа они с Сашей Веткиным решили отметить наступавшее торжество сдержанно, с одним шампанским, как это присуще интеллигентным людям. Начали у Саши в прокуратуре, закончили дома у Маштаковых, часов уже в восемь вечера. Количество приобретенных и выпитых ими бутылок шаманского, в большинстве дрянного качества, отдававшего брагой, подсчету не поддавалось. Проснувшись около трех часов ночи, на диване, в рубашке и носках, но без брюк и трусов, с дикой головной болью, Миха тщетно пытался вспомнить, в какой момент он угомонился. Полежав бревном, констатировал, что выздоровление само по себе не наступает. Выдернув из вывернутых наизнанку брюк трусы, натянул их и, шатаясь, побрел на кухню. В холодильнике обнаружилась нетронутая бутылка водки. Он осторожно опохмелился…
Последовавший за этим бойкот со стороны жены продолжался не менее десяти суток.
Но ведь в этом году Татьяна позвала в гости Михину сестру Свету с мужем и сынишкой. Не должно им быть скучно.
С сестрой у Маштакова, кстати, тоже никак не восстанавливались нормальные отношения. Светлана дулась на брата из-за того, что он втянул её мужа в официальное разбирательство по поводу случившегося с ним ДТП. В сентябре белым днем на улице Ворошилова зятя Женьку сподобило въехать на своем ведре в навороченную «аудюху» не кого-нибудь, а Рога. В столкновении на сто процентов виновен был Рожнов, вывернувший с второстепенной на главную. Но он с ходу наехал на Женьку, навесил ему леща, отобрал документы на машину и велел в течение суток принести две тысячи долларов США в счёт возмещения ущерба. И ведь тогда Света сама адреснулась к братцу за помощью. Титов, узнав, кто наплыл на Михиного зятя, загорелся на этом экспромте посадить Рога. Маштаков, предвидя проблемы, возражал, но Тит его уговорил. Евгений написал заявление о вымогательстве, заявке дали ход. Столько событий с тех пор свалилось, полдня надо рассказывать. Но плёнку назад не открутишь. И хотя никаких поползновений в сторону потерпевшего и его семьи находившийся под следствием Рожнов не сделал, Света в свойственной ей манере денно и нощно переживала за случившееся. Своих страданий для неё было достаточным, чтобы считать виноватым брата в образовавшейся проблеме. В качестве главного довода она приводила: «Миша, ты не предупредил, что это такой страшный бандит. Лучше бы мы отдали ему деньги».
Убеждать её в обратном было бесполезно.
Равно как не имело смысла делиться с Татьяной своими служебными бедами и тревогами. Она была запрограммирована на то, что муж ходит на работу лишь для того, чтобы пьянствовать и распутничать.
С другой стороны, Миха не раз ловил себя на мысли, что ведь и ему по барабану ее учительские заморочки.
Напомнив жене, чтобы она постаралась как можно незаметней положить под елочку подарок девчонкам и пообещав по возможности позвонить сразу после боя курантов, чтобы узнать о реакции детей на приставку «Сони плейстейшн», которую принес им добрый Дедушка Мороз, Миха положил трубку.
В пластмассовом китайском чайнике забурлил кипяток, издавая гневливые звуки. Попив чаю с овсяным печеньем, Маштаков спустился в дежурную часть, чтобы сдать написанные справки.
Атмосферу в дежурке он обнаружил накалённую. Медведев сидел, отвернувшись от пульта, широко расставив колени и упершись в них кулаками. Перед ним в углу возле елки стояли следователь Озеров и эксперт Николаев.
С выезда в район они вернулись хорошо на кочерге. Комбатанты из терентьевского ПОМа[57] устроили им радушный новогодний прием. Помовцам бояться было нечего, они остались в своих бескрайних, засыпанных белом снегом угодьях, а легкомысленно залившие в себя по поллитра самогонки Озеров и Николаев двинулись в родное УВД. В дороге их протрясло, и они расплылись еще больше, в особенности Николаев.
Не находя больше сил стоять, эксперт уселся на свой большой пластмассовый чемодан, подпер подбородок рукой, смежил веки и пустил из уголка рта струйку слюны.
Озеров, обладавший куда большей толерантностью к спиртному, держался крепче. Его, однако, подводили застекленевшие глаза и смазанная дикция. Как минимум треть букв из алфавита он перестал выговаривать, преимущественно гласные.
— Смвличски, Никлаич, — как маленькому, растолковывал дежурному.
Маштаков остановился в дверях.
Дежурный, привычный к быстрому отысканию оптимальных решений, выработал алгоритм действий.
— Ты, — он щелкнул пальцами перед носом у Николаева, эксперт вздрогнул, взгляд его на мгновенье приобрел осмысленность. — Пинай в свое ЭКО, запрись там, с понтом фотки с осмотров печатаешь. Не открывай никому. Поспи сколько успеешь, пока не понадобишься.
Эксперт сам не проникся серьезностью момента, на третий этаж его повёл помдеж, он же нёс тяжёлый чемодан.
— Ты, — указательный палец Медведева упёрся во вторую сверху пуговицу Озерова. — Вали к себе в кабинет, дверь на ключ и тоже постарайся покемарить. Коростылёву я скажу, что тебя домой на обед отпустил. Понял?
— Да я нрмлный, — заупрямился Озеров.
— Сейчас я тебя к наркологу на освидетельствование свожу, посмотрим, какой ты, — начальник дежурной смены набычился. — Заначки нет у тебя?!
Он вскочил с крутящегося кресла, снизу вверх охлопал Озерова по карманам бушлата.
— Н-нет, — тоном оскорбленного праведника ответил следователь.
— А в кабинете? — На его интонацию Медведев не обратил внимания. — Сам дойдешь?
Озеров, напрягшись, буратиньей походкой покинул дежурную часть.
— Мне на них, долболомов, насрать! Хотят, чтоб их выкинули, как ссаный матрас — флаг им в руки! Но ведь меня, Николаич, накажут с ними вместе! А на мне и без того выговорешник висит! У меня и так все надбавки покоцаны.
За многие годы Маштаков впервые наблюдал за Медведевым такое буйство эмоций.
Прогнусавил зуммер телефона, дежурный подхватил трубку, сразу сказал: «Понял!», встал с кресла, одернул китель.
— Берия возвращается, — подмигнул он Михе.
«Часовой с КПП предупредил», — решил несложную задачку оперативник.
Спустя минуту в дежурную часть стремительно ворвался полковник Коростылёв. Медведев доложил коротко: возбуждены два уголовных дела, счет ноль — два.
Коростылёв формально кивнул, раскрываемость его не волновала, в отсутствие начальника УВД изображать обеспокоенность тем, что преступления по горячим следам раскрыть не удалось, не имело смысла. Его насторожило другое. Принюхиваясь, он задержал бдительный взгляд на Маштакове.
Миха сразу сделал шаг вперед и демонстративно выдохнул в сторону кадровика.
— Трезвый, пустой и без денег, товарищ полковник!
Коростылёв посчитал ниже собственного достоинства реагировать на клоунскую реплику. Сделав рукой движение, разгоняющее дым, он потребовал от начальника дежурной смены:
— Проветрите помещение, Владимир Николаевич.
— Нам бы кондиционер сюда, — мечтательно сказал Медведев.
Не так давно, следуя приказу из министерства, окна в дежурной части на случай нападения террористов оборудовали ставнями из толстого листового железа с узкими прорезями амбразур. Ставни всегда находились в закрытом состоянии. С тех пор открыть створку окна или даже форточку стало невозможным. Кроме того, круглые сутки дежурной смене приходилось сидеть с включённым искусственным освещением.
— Я у себя, — сообщил Коростылёв и снова переключился на оперативника. — Чем занимаетесь, Маштаков?
— Вот справки принёс, — Миха взмахнул листами бумаги. — Сейчас доложу начальнику дежурной смены о проделанной работе по преступлениям. Получу дальнейшие указания.
— Ну-ну, — придраться было не к чему, Коростылёв покивал головой в солидной каракулевой шапке.
Уходя, он еще раз настоятельно порекомендовал Медведеву проветрить комнату.
Маштаков отметил, что по какой-то причине полковник не напомнил ему о необходимости зайти с тетрадью для индивидуальной подготовки.
«Забыть не мог, он, сука, памятливый. Значит, просто не захотел. Нет, так нет. Напрашиваться не буду».
Дежурный прошел в коридорчик, ведущий из его комнаты в помещение для отдыха, приоткрыл форточку.
Миха сдал справки, пояснив, что к чему. Медведев рассортировал бумаги и подколол их к нужным сообщениям.
— Владимир Николаевич! — в смежной комнате, отделенной стеклом, подскочил крепыш помдеж. — Область тебя по двойному убийству требует.
Майор подмигнул Маштакову, взял его справку, после чего поднял трубку. Работа по проверке членов территориальных ОПГ велась, результатов не имелось, но доложить было о чём.
Миха вернулся к себе в кабинет. Разулся, вытянул под столом ноги, закурил. Решив проверить, как там Саша Веткин, дружок его закадычный поживает, подвинул к себе телефон.
— Отдыхаю помаленьку, — вяловато ответил Саша. — А ты на боевом посту?
— Надо ж кому-то ваш покой охранять. Слышал, какое убийство вчера было? Двойной огнестрел!
— Краем уха. Кораблёв бегал с утра по кабинетам с выпученными глазами.
— Как он в новой ипостаси?
— Старается мальчишка. Попу рвет.
Саша Веткин в Острожской межрайонной прокуратуре был самым опытным сотрудником. В истекавшем году с учетом срочной службы на флоте и обучения на дневном в универе, он получил право на минимальную прокурорскую пенсию. В последние месяцы его любимой темой стал скорый уход на заслуженный отдых.
Маштаков горячо отговаривал приятеля, спрашивал: «Чем ты, Саша, будешь заниматься на пенсии?». Тот отвечал кратко: «Жить». На следующий вопрос, кто же будет работать в прокуратуре, следовал аналогично лапидарный ответ: «Профессионалы».
Равных Веткину по части поддержания государственного обвинения в Остроге не имелось. С учетом двенадцатилетнего прокурорского стажа, разносторонней эрудиции и хорошо подвешенного языка его ставили в наиболее сложные дела против самых зубастых адвокатов. Немаловажным было, что с его мнением считалось большинство городских судей, он умел расположить человека к себе. В том, что Белецкая не решилась оправдать Клыча по «двести двадцать восьмой» статье за сбыт наркотиков, Санькина заслуга была процентов на пятьдесят, не меньше.
Веткин был начисто лишен карьерных амбиций. В своё время он категорически отказался от нескольких настойчивых предложений на должность заместителя прокурора. Объяснял, что не рожден начальником. В конце концов, уполномоченные на то люди, поняв бессмысленность траты времени на уговоры, прекратили предлагать ему повышение. В то же время, бывший межрайонный прокурор Данилов, ценивший Сашины мозги, порядочность и работоспособность, добился присвоения ему классного чина «советника юстиции» в порядке поощрения. Это было сверх потолка, — по штатному расписанию старший помощник прокурора, в должности которого состоял Веткин, не мог подняться выше «младшего советника».
С женою Саша развелся пять лет назад, платил алименты на дочь. Потом не менее полутора лет жил с гинекологом Кржеминской, с которой познакомился на концерте Бориса Гребенщикова. Эта самая Вера Ипполитовна на дух не переносила Маштакова, считала, что тот спаивает ее гражданского мужа. Позже, когда Вера Ипполитовна предъявила на Веткина слишком большие права и решила взвалить на его плечи чрезмерные обязанности в виде обязательного ежедневного ношения костюма и галстука, Саша прозрел. Кржеминская, хлопнув дверью, ушла из его жизни. Сейчас он почти год обитал один.
За это время он добился заметных успехов на алкогольном поприще. Наконец-то понял прелесть употребления водки под пиво. Освоил творческую радость сознательного похмелья, мог провалиться в загул на несколько дней. Потом, правда, уходил в решительную завязку до ста и более дней.
Сегодняшний статус приятеля Михе был неведом.
— Как праздник собираешься встречать? — толкнул он пробный шар.
— Никак. Спать лягу в десять часов, — Веткин позевывал.
— Как спать? Новый год же?
— А почему в Новый год обязательно надо не спать? Почему надо непременно пьянствовать? Вокруг елки хоровод водить? Вот я тут в «Аргументах и фактах» прочитал. У Невзорова спрашивают, как он Новый год отмечает…
— У какого Невзорова?
— У Александра Глебыча, который «600 секунд» вел. Так вот он отвечает, что всегда тридцать первого декабря вовремя ложится и всю ночь спит. Утром встает со свежей головой и делами занимается. А остальные продирают глаза в лучшем случаю к обеду, похмеляются и напрочь теряют день. А в году их всего триста шестьдесят пять.
— Думаешь, правду Глебыч говорит? — усомнился Маштаков. — Может, просто хочет показать, что он не такой как все?
— Допускаю, но мысль его мне понравилась.
— Все-таки Новый год не обычный, не рядовой, — искал аргументы Миха. — Новое тысячелетие. Этот, как его, миллениум.
Саша снисходительно рассмеялся:
— Дядя Миша, мне даже неловко от тебя такие смешные вещи слышать. Какой миллениум? Ты серьезно считаешь, что сегодня ночью новое тысячелетие начнется?
— А когда же?
— Через год.
— Как через год? — опешил Маштаков.
— Очень просто. Век — это сто лет. Так? Так. Нулевой год был разве? Не был. Отсчет по григорианскому календарю начался с первого года. Каждый век завершается, когда проходит полных сто лет. Первый век начался с первого года, закончился сто первым. Каждый сотый год — это последний год уходящего века. Следовательно, последним днём двадцатого века будет тридцать первое декабря двухтысячного года. С первого января две тысячи первого года начнется двадцать первый век и третье тысячелетие от рождества Христова. Всё просто, как дважды два.
— Почему же все говорят, что сегодня ночью начнется новое тысячелетие? — недоверчиво спросил Миха.
— Дураки потому что.
— Постой, ты это вычитал где-то или сам придумал?
— А чего тут читать? Тут и без чтения все ясно. У тебя на первом курсе по логике какая оценка была?
— Отлично.
— Чего тогда я тебе объясняю? Пройди сам по логической цепочке. Ну ладно, дядь Миш, у меня тут дела.
Озадаченный Маштаков стал размышлять над выведенной Сашей формулой. Она выглядела предельно понятной, но что-то в ней настораживало. Миха, не торопясь, выкурил еще одну сигарету, и тут его осенило.
Человек когда переходит из тридцатилетних в сорокалетние? Когда ему круглая дата стукнет, тридцать! Тридцать это достигнутый рубеж. Так почему же наступление двухтысячного года — не рубеж? Почему — не переход в новое тысячелетие?
Он схватился за трубку и стал азартно накручивать диск. Дискуссию продолжить не удалось, домашний телефон Веткина сначала долго был занят, потом стал откликаться долгими унылыми гудками.
В кафе «Лада» Валера Жидких очаровал заведующую Жанну Витольдовну, перезрелую, но отчаянно молодящуюся тётю пятидесяти двух лет. Через десять минут разговора за чашкой молотого бразильского кофе и сигаретой Жанна Витольдовна была готова на гораздо большее, чем просто организация поминального обеда, пусть и в проблемную дату второго января. Жанна Витольдовна цепенела от вида грубых, спортивных, мосластых парней в пределах тридцатника. На секунду она представила, что могут вытворять такие самцы в постели, и обмерла.
Валера видел — откормленная деликатесами заведующая банально голодна. Он разговаривал с напористой хрипотцой, к случаю рассказал неприличный анекдот, выслушав который, Жанна Витольдовна сделала вид, будто смутилась. Разглядывая её унизанные перстнями и кольцами пухлые руки, второй и третьи подбородки, сложенные в сиреневое сердечко губы и шелковистые голубоватые локоны парика, Валера подтрунивал над своим секундным желанием.
«Как это называется, когда старых трахают?»
Составление меню Жидких полностью отдал на откуп Жанне Витольдовне. Заплатил аванс, который заведующая тщательно пересчитала. Над одной сотней, склеенной полосочкой скотча, она задумалась, в сомнении повертела в руках, но потом взглянула Валере в мужественное лицо, вздохнула и положила в стопку принятых банкнот.
В придачу к служебному Жанна Витольдовна сообщила клиенту и домашний телефон. Жидких отговорился, что пока, к сожалению, ни стационарным, ни мобильным не обзавёлся, но позвонить пообещал. При возможности.
Расстались тепло, заведующая просила почаще заглядывать к ним в кафе, где после ремонта стало так уютно. Мурлыкнула: «У нас новый повар, очень квалифицированный». Валера поблагодарил за радушный прием.
Подъезжая к центру, он сказал себе, что не стоит пренебрегать любезной Жанной Витольдовной. Живет она наверняка одна, укромная, никому неизвестная лёжка в городе не помешает, жизнь — штука извилистая.
Теперь предстоял разговор с Рубайло. Ещё по пути от морга к кафе Жидких отзвонился ему по сотовому, объяснил, чтобы тот не мешал Димке Смоленцеву вопросы решать. Серега настоял на личной встрече, чтобы темку одну перетереть.
Вот и пробирался сейчас Валера, буксуя в расквашенной снежной колее, в частный сектор по «шестерке», на улицу Шевченко.
У Сереги был новый адрес, новая подруга. Вернее, в адресе обнаружилась целая компания: парни, девки, все незнакомые. Жидких заходить в дом отказался, Рубайло вышел налегке, в модной шелковой рубашке и джинсах, залез в машину.
— Заходи, брат, чё ты, пожрёшь по-человечески, выпьешь, — обняв и хлопнув кореша по спине, предложил Серега.
— Что за туса?
— А-а-а, все ништяк. Девчонки из парикмахерской. Я с одной кружу вторую неделю. Пара пацанов, лошки. О, между прочим, одна телка без парня!
— Не из «Локона» парикмахерши? — Валера быстро сунул в рот сигарету, пальцем утопил кнопку прикуривателя.
— А?! — Рубайло напрягся от непонятки, но въехал. — Не, не из «Локона». А чё, брат, по приколу — из «Локона» зацепить? Глядишь, разнюхали бы чего-нибудь про друга Вову.
— Славян с тобой?
— Куда он без меня? Он там такую блондинку закадрил. Фотомодель!
— Не стремаетесь кружить в открытую?
— А чего стрематься? Новый год! — Серега куражился, в нём крепкий градус играл. — Мы, чай, не в розыске. Пока, ха-ха.
Жидких знал, что в ноябре Рубайло с Пандусом в серебряковском районе по наводке местных нахлобучили почтальона, развозившего по деревням пенсию. Разбили тетке голову молотком и взяли почти тридцать штук деревянными. Серебряковский район, конечно, не ближний свет, но не на Луне однако. Это групповой, вооружённый разбой, — по разбоям менты долго копать не перестают. Правда, парни утверждали, что заделали всё чисто, нигде не запалились, работали в масках.
Судя по тому, что сейчас они сидели на мели, бабки они проплясали с весёлыми парикмахершами. Значит, скоро новую делюгу запланируют. Но эта дорожка короткая, тупиковая, примут их и посадят надолго.
— Чё Димон затихарился? — Рубайло тоже закурил. — Деловой, что ли, стал? Бизнесмен, ети его нюх.
— Он похоронами занимается.
— И чё с того? Он лаве до хера поднял, пока мы чалились. В падлу ему со мной потележить пять минут? Щас я ему объясню.
Серёга полез в карман за мобильником.
— Завязывай! — Жидких перехватил его за кисть, слегка подломил.
Рубайло возмущенно вскинул глаза и осекся. Валера уставился на него пристальным взглядом, ноздри у него подрагивали. У Сереги в мозгу мелькнуло, что так же вот Валерка ноздри раздувал десять лет назад на Текстильщике, прежде чем за нож схватиться и двух урок искромсать в лохмотья. Менты этих мертвяков на Мишку Калинина списали, который до сих пор в бегах числится. Да разве бегает кто по десять лет?
— Отпусти! — Рубайло освободился от захвата, телефон оставил в кармане, более того, застегнул на нём молнию.
— Давай по делу, — предложил Жидких. — Чего вы задумали? Какой фейерверк?
— И это слил, — глумливая Серегина улыбочка не обещала Смоленцеву в будущем хорошего.
— Не ментам же, мне.
— Ещё бы ментам! Не будет сегодня фейерверка, отменяется!
— Чего так?
Рубайло с силой вдавил окурок в переполненную пепельницу, с трудом закрыл ее. Посмотрел на кореша с сомнением: а кореш ли он? Но алкоголь ослабил тормоза, и Серёга не сумел удержаться от бахвальства.
— Чел один приезжал сегодня, москвич. Реально серьезный чел, положенец от вора. Это он подписал Петруху с Ромкой на тему с рынком. Он сказал, чтобы мы не возникали пока. Они сами с крысы этой кудрявой по понятиям спросят.
— Как на тебя москвич вышел? — Валера задал вопрос и сразу понял, что он неуместен.
Рубайло в ответ только осклабился. Повернул на себя зеркало заднего вида, глянул не нарушилась ли прическа, щедро смоченная закрепляющим гелем.
— Теперь мы со Славяном будем эту тему разруливать, — в его голосе сквозила гордость. — Меня смотрящим за рынком поставили.
Против его ожиданий, Жидких отреагировал спокойно: «Тебя так тебя».
— Крыса наша кудрявая с утра со всем выводком куда-то укатила, — злорадно сказал Рубайло.
— У него одна дорога — в Нижний, к Барону, заступничества искать.
— Побежали крысы, побежали, — Серёга ёрзал. — Бл*дь, тогда может в окошко ему гранату захерачить?
— Тебе положенец сказал не возникать до отмашки. В организации на первом месте — дисциплина.
— А откуда он узнает, что это я?
— Действительно, откуда? — Жидких пристально посмотрел на Рубайло, который ловко вертел в пальцах коробочку «Мальборо». — От меня не утечёт.
Серега в школе дважды оставался на второй год: в шестом и восьмом классах. Аттестат о неполном среднем образовании получил со скрипом. После восьми классов пошел в «тэуху»[58], в самую шпанскую, пятнадцатую, где можно было неделями на занятиях не появляться. Получил диплом каменщика второго разряда. Его спортивные достижения были более весомыми, он выступал на республиканских первенствах среди юношей старшего возраста, выполнил норматив кандидата в мастера спорта в весовой категории пятьдесят два килограмма. Дальнейшей спортивной карьере помешали перестройка и отсутствие мотивации.
«Только конченый дебил будет радоваться тому, что его ставят на место, на котором вчера предшественнику отстрелили башку», — думал Валера, глядя в сияющую физиономию бывшего подельника.
Жидких не стал интересоваться подробностями: какая схема, чего за положенец такой, чего за вор. Меньше знаешь, дольше живешь.
— Где справлять будешь? — как бы невзначай спросил Рубайло.
— Хм, в Ярославле собирался. А вышел облом-с, — развел руками Валера. — Пройдусь по старым связям. Может, к Маринке получится.
— Привет ей.
— Обязательно.
На самом деле Жидких решил, что поставит машину на платную стоянку у торгового центра и пойдёт к своим старикам. Нужно было как следует выспаться.
Без четверти двенадцать Маштаков спустился в дежурку, где имелся телевизор. Не сговариваясь, по одному сюда стянулась вся следственно-оперативная группа, за исключением эксперта Николаева, который до сих пор, закрывшись на ключ в своей биндейке, как бы без устали печатал фотографии. Отсутствовал также ответственный от руководства. Полковник милиции Коростылёв принципиально избегал ситуаций, способных сократить дистанцию между начальником и подчиненными.
Следователь Озеров, вылитый второгодник с последней парты: лопоухий, ненадолго притихший, после того как нашкодил и попался, усиленно жевал жвачку. Медведев, прежде чем допустить на вверенную ему территорию Озерова, внимательно осмотрел залётчика. Фейс-контроль следователю удалось пройти, времени оказалось достаточно, чтобы протрезветь.
— Чего ты какой бледный? — Медведев всё же нашел к чему придраться.
— Ничего не бледный, — ответил Озеров.
В его голосе просквозили первые после недолгого смирения дерзкие нотки.
— Тише, тише! — зашикали на них все. — Президент выступает.
Выступал не Президент, а исполнявший его обязанности, худощавый с бесстрастным лицом малознакомый телеаудитории мужчина, объявленный преемником. Он стоял в одном костюме на фоне красиво подсвеченного зимнего Кремля. В отличие от предшественника бокала с шампанским в руке у него не имелось. Он выглядел немного смущённым и говорил отрывистыми фразами.
— Сегодня, в новогоднюю ночь я, как и вы с родными и друзьями, собирался выслушать слова приветствия Президента России Бориса Николаевича Ельцина. Но вышло иначе. Сегодня первый Президент России принял решение уйти в отставку. Он просил меня обратиться к стране. Дорогие россияне, дорогие соотечественники! Сегодня на меня возложена обязанность главы государства. Через три месяца состоятся выборы Президента России…
В конце короткого выступления и.о. Президента высказал пожелания, чтобы у всех дорогих ему россиян исполнились мечты. Себе, надо понимать, он пожелал одержать победу в предстоящих честных демократических выборах.
Маштаков ждал, когда главный человек в государстве скажет, что через несколько минут начинается новое тысячелетие. Подобный авторитетный довод Саша Веткин не смог бы опровергнуть. Но выступающий данного вопроса, несмотря на всю его актуальность, не затронул, и это заронило в Михиной душе определённые сомнения насчет правильности собственной позиции.
Под бой курантов дежурный Медведев открутил крышку с большой бутылки «Кока-колы» и стал наливать в пластиковые стаканчики, выставленные на освобожденный от бумаг пульт. Газированная кола сердито шипела.
— Налетайте!
Миха, дотянувшись, взял один стаканчик, заглянул в него. Пузырившаяся жидкость имела тёмно-коричневый цвет.
В голове промелькнула мысль, что последние двадцать лет он не праздновал Новый год без спиртного. И сразу поправил себя: «А ведь ты врёшь, Василий Иваныч[59], восемьдесят четвертый год в Свердловске встречал насухую, вспомни-ка».
Тогда ему, молодому сержанту, недавно прибывшему в войска из учебки, спиртное не положено было по сроку службы. Ту новогоднюю ночь он простоял на тумбочке в качестве бессменного дневального по батарее. Полуголодный с разбитой, сильно кровоточившей губой.
«Пусть этот год будет не похожим на предыдущие», — пожелал себе Маштаков и стукнулся стаканчиком по аналогичной одноразовой ёмкости, протянутой к нему лучезарно улыбавшейся дознавательницей Семеркиной.
Следователь Озеров отхлебнул крайне осторожно и скорчил гримасу отвращения:
— Неужели нельзя на всех бутылочку шампузика чисто символически раскатать? Детям и то на Новый год разрешают.
Проглотив синтетическую на вкус колу, Миха смял стаканчик и с ним на пару покинул дежурку. Поднялся к себе на второй этаж.
Вот и наступил долгожданный двухтысячный год. Помнится, в детстве во дворе с мальчишками рассуждали про двухтысячный, казавшийся недосягаемо далеким. Подсчитывали, сколько кому к тому времени исполнится лет. Десятилетний Миша ужасался: ему будет целых тридцать четыре года! А ведь многие парни из его двора не смогли дожить и до такого возраста. Маштакову в детстве, как и большинству пацанов, казалось, что он обязательно станет кем-то очень знаменитым на всю страну, если не на весь мир. И вот новое столетие, и вот ему полных тридцать четыре, а он заурядный опер провинциального уголовного розыска. Бесперспективный неудачник с издерганными нервами, пьющий, стоящий в одном шаге от развода.
Маштаков поочередно позвонил родителям и домой.
Мама, выслушав краткое поздравление, задушевным голосом произнесла ответное, переполненное самыми наилучшими пожеланиями. Потом привычно стала сетовать: как же так получилось, что он снова работает, даже в такой праздник, что нужно, наконец, найти работу поспокойнее. Вот она прочитала в последнем «Уездном обозрении» — на хлебокомбинат требуется юрисконсульт. Миха мягко прервал мать под предлогом, что нельзя долго занимать служебную линию. Отец от телевизора к аппарату не подошел, ограничились поздравлениями через посредника.
Татьяна разговаривала доброжелательнее, чем в последний раз. Даша с Маришкой вырывали у нее трубку, наперебой спешили рассказать, какой подарок им под елку положил Дед Мороз.
— Папка, спасибо! — вовсю ликовала Дашка. — Какой ты хороший! Настоящая «Сони плейстейшн»! У меня!
— Про сестру не забывай! — вставил Маштаков. — Дед Мороз на двоих вам подарок принес.
Положив трубку на рычаг, промокнул рукавом заслезившиеся глаза. Уму непостижимо, каким он сделался сентиментальным. Говорят, сентиментальность присуща негодяям.
Необычно оглушительно зазвенел телефон, Миха вздрогнул и схватил трубку.
— Слушаю вас.
— Дядя Миша! Ты на работе?! Я восхищаюсь тобой! — Саша Веткин был восторжен и, значит, изрядно хватя.
— Ты чего это, Устин Акимыч? Где ты так нализался?[60] — спросил Маштаков.
— Чей-то нализался? — оскорбился Саша. — Не нализался, а выпил культурно, с соседями. Имею право? Или нет?
— Или да.
— Дядя Миша! Я серьезно восхищаюсь тобой. Ты наш Глеб Жеглов! Лева Гуров![61] Капитан Игумнов![62] Я сейчас всем рассказывал, какой у меня друг. Сколько ты преступников переловил! У-у-у!
— Да ладно.
— О, ты вдобавок еще и скромный! Мы сейчас, дядь Миш, петарды ходили с народом взрывать на улицу. Это грандиозно! Знаешь, какие у меня петарды?
«Корсар»! Это бумм-м! «Мортира»! А ещё эта, «Черная смерть». Это вообще нечто! Я ее пластилином обмазал для усиления эффекта! Полсугроба снесло!
— А как же Александр Глебыч? — напомнил Маштаков.
— Врет он, что спит в Новый год. Все не спят, а один Глебыч спит? Выёживается он так! Ты видел, дядя Миша, нового Президента? Как он тебе? Ну?
— Галстук у него классный.
— Фиг с ним с галстуком, я удавки сроду не носил и носить не буду. У меня другой вопрос: чего ему, влом за русский народ стакан чачи поднять?
— У нас телефоны прослушиваются, Сань. — Миха не любил разговоры про политику и про инопланетян.
— Пусть прослушиваются, сейчас не тридцать седьмой год! Демократия! Я сейчас приеду к тебе, дядя Миша!
— Зачем?
— Посидим, накатим, поговорим как в старые времена. С кем ещё можно по-людски поговорить? Сейчас я такси только вызову.
— Саша не надо, ты выпил, а я дежурю, — увещевал приятеля Маштаков.
— Не имею права в праздник? — вновь ощетинился Веткин.
— Имеешь.
— Тогда проблема в чем? Жди! — В трубке зачастили короткие басовитые гудки.
Оставалось только надеяться на то, что Саша отвлечется на что-нибудь другое. Например, заглянет вновь к соседям, провозгласит там еще пару тостов и уснет. Или не сможет дозвониться до такси.
До часу Миха рассеяно размышлял о смысле жизни, прислушивался к внутренним ощущениям, курил. Кажется, даже задремал. Внутренний телефон заверещал как ненормальный. Опер подскочил со стула.
— Быстро собирайся на выезд, Николаич. У нас труп грудного ребенка, — сообщил Медведев.
«Этого еще не хватало!»
Маштаков накинул бушлат, криво нахлобучил на голову форменную шапку, сунул в один карман сигареты, в другой — блокнот. Минуту спустя он был в дежурке.
— Чего? Где?
— Машиностроителей, шесть дробь три. Граждане обнаружили у подъезда труп ребенка. Маленького, до года. Разбита голова. Информация вся, — начальник дежурной смены как раз докладывал находившемуся тут же Коростылёву.
Тот выглядел озабоченным, происшествие свалилось из категории резонансных. Теперь до сдачи дежурства область не слезет, будут без конца трясти, информацию требовать, результаты.
— Оперативник в наличии, — Медведев сосчитал Маштакова. — Эксперт спускается. Из убойщиков я до Сутулова дозвонился. Сейчас участкового местного подниму.
С недавних пор участковые инспекторы перестали заступать на суточные дежурства в следственно-оперативные группы. Наверху победило мнение, что главная задача участковых не раскрытие преступлений, а их профилактика. Теперь участковых поднимали по факту. В этом имелись как минусы, так и плюсы. Минусы — лишняя езда за сотрудниками, что приводило к затягиванию совместных мероприятий и перерасходу ГСМ, плюсы — почаще стали выезжать участковые с той земли, на которой происшествие произошло.
— Прокуратура, — напомнил Коростылёв.
Медведев повел указательным пальцем по списку, лежавшему под стеклом:
— Кто у них дежурит? Ага, вот… Максимов… Телефон вахты общежития экскаваторного завода…
— Судмедэксперта обязательно, — выдал новое наставление кадровик.
— С этим сложнее, — дежурный вздохнул и огладил русые усы, — тем более в праздник.
В дверь заглянул эксперт Николаев. Лицо у него было хмурым и опухшим, на щеке краснел вертикальный рубец.
— Я на улице буду ждать, — хрипло сказал он и удалился.
Коростылёв смотрел ему вслед настороженно.
Маштаков загадал: если Берия сейчас окликнет эксперта и начнет его крутить на пьянку, преступление, на которое они собираются выезжать, раскрыто не будет, и наоборот.
Зам по личному составу обернулся к дежурному:
— Я на своей поеду. Маштаков, вы со мной. Эксперта тоже заберем. Владимир Николаевич, посылайте дежурку по адресам, собирайте недостающих. Я с вами свяжусь с места происшествия, сообщу, нужно ли наращивать силы. Медэксперта из-под земли мне выньте.
— Слушаюсь, товарищ полковник! — Медведев усердно принялся накручивать телефонный диск.
За Коростылёвым была закреплена служебная «Волга ГАЗ-24», убитая, подлежащая списанию, зато чёрная. Двери ее ни с первого, ни со второго раза не закрывались. Михе, севшему на заднее сиденье слева, помог его дверку захлопнуть водитель Лёва, кудрявый, круглолицый, словоохотливый дядька. Николаев, взгромоздив на колени пластмассовый гроб-чемодан, устроился справа от оперативника. В ограниченном пространстве салона, в котором разместилось четверо взрослых мужиков, доминирующим над остальными запахами сделался удушливый запах перегара.
Лёва, дожидавшийся, пока прогреется двигатель, хохотнул, реагируя на быстро запотевшее изнутри лобовое стекло:
— Кто-то вчера хорошенько погулял.
Вытащив из бардачка чистую тряпку, водитель круговыми движениями принялся протирать стекло.
Сидевший на командирском месте Коростылёв обернулся, включил свет в салоне и стал пытливо разглядывать Маштакова с Николаевым. Михе показалось, что кончик носа у кадровика шевелится, как у пса, обнюхивающего след. Эксперт с опером напряглись.
Наконец, Лёва тронулся, «Волга» задребезжала.
Полковник, отворачиваясь, удрученно вздохнул:
— Одно и то же. Ничему вас жизнь не учит.
Ехали ночным новогодним городом. По тротуарам и проезжей части проспекта Ленина в обе стороны двигались веселые компании. «Волге» то и дело махали руками, пытаясь остановить.
— Таксисты сегодня совсем ополоумели, — сообщил Лёва, — по полтиннику дерут за поездку.
Ответной реплики ни от кого не последовало.
Водитель стал развивать тему сам:
— А куда людям деваться? В гости ехать надо, из гостей домой вертаться надо? Молодежь вон пешком гуляет, а постарше люди… Опять же хулиганья много на улице, одни пьяные. О, смотрите, Вячеслав Валерьяныч, салют!
Пригнувшись, Лёва пальцем указывал на расцветший в чёрном небе в районе площади трехсотлетия города диковинный цветок, фиолетовый с зелёным.
Панельную девятиэтажку под номером шесть дробь три по улице Машиностроителей пришлось поискать, она стояла в глубине дворов и таблички не имела.
— Понатыкали коробок этих невпопад, — возмущался Лёва, быстро вертя баранку, чтобы вписаться в проезд между типовыми домами. — Не люблю Машинку, как тут люди живут. Все, дальше не проедем, жители противотанковые заграждения вкопали.
Нужный подъезд определили по стоявшим возле него машинам «скорой помощи» и милиции.
В экипаже «пэпээс», первым подскочившем к месту происшествия, старшим был командир роты Швеллер. Худощавый, длиннорукий Швеллер, завидев приближавшегося Коростылёва, подтянулся, ребром ладони проверил, на месте ли находится кокарда шапки. Доклад его не занял и минуты.
Жители из тринадцатой квартиры в час пятнадцать вышли на улицу с целью устройства фейерверка из средств бытовой пиротехники и на бетонной площадке, на которую вывозится контейнер из мусоропровода, обнаружили мёртвого ребенка. Чей ребенок — не знают. Ничего подозрительного не видели и не слышали.
— Спрашивали, у кого в подъезде есть дети? — Маштаков придерживался правила, что искать в первую очередь следует поблизости.
— Так точно, товарищ капитан! — Швеллер был строевой косточкой. — Сказали, что в седьмой квартире. Мы туда сходили, ребёнок на месте, спит.
«Пэпээсники» сработали грамотно, прибыли быстро, обеспечили охрану места происшествия, провели разведбеседу с жильцами, обнаружившими труп, записали их данные, и даже сделали в верном направлении ход, направленный на раскрытие преступления.
— Рапорт мы сейчас напишем. — Швеллер знал порядок.
Кивнув, Маштаков направился к площадке у подъезда, чувствуя, как с каждым шагом ноги от колен и ниже наливаются тяжестью. За полные десять лет работы он выезжал на сотни трупов, особенно часто — в прокуратуре, но привыкнуть к смерти детей у него не получалось.
В сентябре во время работы по убийству в коттеджах девятилетнего Антона Синицына у Михи случился очередной срыв, к счастью, кратковременный.
Тельце ребенка, лежавшее на отчищенной от снега площадке, казалось ненастоящим. Из одежды на младенце, оказавшемся девочкой, имелась лишь фланелевая рубашечка в весёлый цветочек. Судя по размерам, девочке было не больше года. Головка ее была разбита вдребезги. Судебный медик в качестве причины смерти укажет открытую черепно-мозговую травму, полученную при ударе по голове твердым тупым предметом с неограниченной поверхностью или об ударе о таковой. На серой поверхности бетона краснели брызги крови, веером разлетевшиеся от головы. Судя по тому, что размозженный затылок находился в эпицентре брызг, тельце не перемещали. Сотрудники «скорой помощи» ограничились констатацией факта наступления смерти, необходимости в проведении реанимационных мероприятий не возникло.
Коростылёв рассматривал погибшую девочку из-за плеча Маштакова. Обернувшись, Миха увидел на лице у кадровика брезгливую гримасу.
— Что здесь произошло? — спросил полковник.
— Ребенка сбросили с большой высоты или, держа за ноги, ударили головой о бетон.
— Но зачем? — Коростылёв не скрывал надрыва. — Вот звери! Стрелять таких надо без суда и следствия!
Сокрушаться над трагедией можно было до бесконечности, результатов от этого не прибудет. Маштаков прикидывал фронт и направления работы.
— Надо срочно поднимать как можно больше сотрудников на отработку жилого сектора. — Полковник видел выход в привлечении массовки.
— Давайте сначала поработаем, — предложил Миха. — Скоро Сутулов подъедет и участковый. Со мною целых трое. Я начну обход подъезда с девятого этажа. Нас ведь интересуют только квартиры с окнами на эту сторону. Планировка стандартная, значит, нужно обходить только «трёшки», которые налево от лифта. У однокомнатных и «двушек» — окна на противоположную сторону, а те «трёшки», что направо от лифта, они — далеко. Докинуть из них можно, но траектория слишком мудрёная, козырёк над подъездом мешает. Получается, включая первый этаж, нас интересует девять квартир. Всего делов-то.
— Под вашу ответственность… — На месте происшествия, рядом с криминальным трупом ребенка в нештатной ситуации начальственный лоск заместителя по кадрам потускнел.
«Это тебе не тетрадки с конспектами проверять, — ехидно хмыкнул про себя Маштаков. — Тут головой думать надо».
Коростылёв двинул к своей «Волге». Ему пришлось сойти в сторону, на поребрик, чтобы позволить проехать «буханке» УАЗ-452 с продольной красной полосой по борту и большими цифрами «03», набитыми через трафарет на двери. Медикам тут делать было нечего.
Эксперт Николаев нагнулся к чемодану за фотоаппаратом. Когда выпрямлялся, его мотнуло.
Покосившись, не видит ли Коростылёв, Миха взял эксперта за бушлат на груди и резко встряхнул.
— Сосредоточься. Берия за тобой сечёт. Дыши носом, но не сильно. Не кури. Не лезь в разговоры. Понял?
Николаев угрюмо выдавил: «Понял», обдав кислым духом перегоревшего алкоголя.
«Почему он долго так не трезвеет? Сколько он выжрал на халяву на Восходе? Неужели ума хватило у себя в ЭКО добавить? Озеров-то пришёл в себя».
Маштаков не испытывал симпатий к эксперту и никогда не приятельствовал с ним, но Николаев был такой же тягловой лошадкой, как и он сам. Без блата и перспектив на повышение, с грошовой зарплатой. Поэтому Михе хотелось обломать кадровику удовольствие от возможности уличить эксперта в употреблении спиртного во время дежурства и с позором, в назидание другим выкинуть его на улицу, как нагадившего кошака.
Подошел Швеллер, протянул сложенный вдвое, чтобы на ветру не трепыхался, рапорт.
— Можем вернуться на маршрут патрулирования или нужны ещё?
Оперативник адресовал старшего лейтенанта к ответственному от руководства:
— Жираф большой!
Маштаков направился к подъезду. Дверь была оборудована кодовым замком, но «пэпээсники» предусмотрительно заблокировали её снизу осколком кирпича, за что Миха мысленно поблагодарил их.
В подъезде воздух стоял тяжёлый и влажноватый. Очевидно, из подвала просачивались испарения от протекавшей канализации. Под лестницей едко воняло кошачьей мочой, куда в России без этого. Маштаков двинулся вверх пешком, оглядывая каждую лестничную площадку и площадки между этажами, через которые проходил толстый асбестоцементный ствол мусоропровода. Освещение присутствовало далеко не везде, там, где его не имелось, под подошвами хрустела шелуха от семечек. Подъезд был типичный: стены, оштукатуренные под шубу, пластиковые покрытия с перил содраны неутомимыми вандалами. На пятом этаже через дверь тринадцатой квартиры, обитатели которой обнаружили труп, доносились музыка и хохот. Люди продолжали праздновать, чужое горе их не тронуло. Спасибо ещё, что в милицию позвонили, проявили сознательность. Здесь на пятом этаже Миха передохнул немного, а то дыхание у него сбилось. И было отчего — в последнее время пачки «Балканской звезды» на день ему не хватало.
«Надо уменьшать дозу», — зарёкся он, растирая через одежду правый бок.
Достигнув самого верха, Маштаков обследовал ход на крышу. Не исключено, что ребенка выбросили именно оттуда. Преступник мог случайно зайти в первый подвернувшийся ему подъезд. Если дело обстояло именно так, задача усложнится невероятно. Однако лаз на крышу оказался закрытым металлическим люком, в ржавых проушинах которого висел амбарный замок. Не похоже, что этим ходом кто-то пользовался в недавнее время.
На девятом этаже Маштаков позвонил в квартиру под номером тридцать три. Вскоре за обитой дерматином дверью послышались шлепающие шаги, дважды провернулась ручка замка. Затем шаги прошаркали в обратном направлении, удаляясь в глубину жилища. Никто ничего не спросил. Подождав с полминуты, Миха взялся за ручку и слегка надавил вперед, дверь подалась.
— Тук-тук-тук, — громко произнес оперативник в образовавшуюся щель. — Хозяева!
«А я милого узнаю по походке!» — в ответ из квартиры донёсся ухарский запев Гарика Сукачёва.
По одной из программ повторяли «Старые песни о главном».
Миха вытер ноги о плетёный коврик и шагнул через порог. В коридоре на застеленном ковролином полу мерцали мутные пятна света от телевизора, работавшего в большой комнате. Стараясь ступать неслышно, Маштаков прошел туда.
В полутемном «зале» перед экраном телевизора стояло кресло, все остальное плохо различалось в полутьме, тем более что оперативник зашел со света. Пошарив по стене слева от двери, он нащупал выключатель и нажал на клавишу. Под потолком ярко вспыхнула люстра с множеством стеклярусных висюлек.
На округлой спинке кресла лежал хвостик волос, стянутый резинкой.
— Ау! — окликнул Миха.
В кресле произошло шевеление, и из него поднялась девочка лет десяти в белой водолазке-лапше и джинсиках. Глаза у нее были заспанные, подбородок испачкан в шоколаде.
— А где взрослые? — спросил Маштаков.
— Мама в гости к тете Вике ушла-а, а бабушка то-оже потом ушла, — позевывая, сообщила девочка.
Стоявшая вдоль стены диван-кровать была разложена и застлана постелью. Из-под откинутого одеяла виднелся кусок постеленной поверх простыни медицинской клеенки рыжего цвета. На подлокотнике рядком лежала детская одежка: ползунки, вязаная кофточка, чепчик с завязками, пинетки.
— Тебя как зовут? — по-свойски спросил Миха.
— Настя, — девочка не испугалась чужого дяди.
— Насть, а где твоя сестренка?
Девочка вздрогнула всем худеньким тельцем, стрельнула взглядом на разобранную постель, потом на окно и обессилено опустилась в кресло. На неё напала икота. Она завыла на низкой монотонной ноте.
В этот момент скрипнула входная дверь, послышалась семенящая поступь шагов, шелест одежды. В дверях появилась пожилая женщина в крепдешиновом, давно вышедшем из моды цветастом платье. Сквозь толстенные стекла очков зрачки её казались неправдоподобно большими, антрацитовыми.
— Что?! Что случилось? Настя?! Мужчина, вы что тут делаете? А где Леночка? Настя, Леночка где? Ты ее в спаленку унесла? Настя?!
— Я из милиции, — сипло выдохнул Маштаков и прошел мимо кудахчущей тетки в коридор, там на полочке справа от вешалки имелся телефонный аппарат.
Он позвонил по «02», а дежурный по рации связался с радиофицированной «Волгой» заместителя по личному составу. Спустя десять минут квартира кишела должностными лицами. Многих выдернули из-за праздничных столов, выпитый алкоголь обострил эмоции, развязал языки. Все были чересчур деятельны и эмоциональны. Старший межрегионального отделения по раскрытию умышленных убийств Сутулов, следователь прокуратуры Максимов, местный участковый Асеев, судебный медик Пантелеев, криминалист Николаев, ещё люди в форме. В квартире стоял гомон. Примчавшаяся на такси мать девочек, узнав о случившемся, завопила на такой запредельно высокой ноте, что стоявший в метре от нее Миха вынужден был зажать уши руками.
В квартире проживали бабушка (в очках с сильными диоптриями), ее взрослая дочь (мать-одиночка) и две ее малолетние дочурки: одиннадцати лет и восьми месяцев от роду. Мать-одиночка ушла к подруге справлять Новый год, оставив девочек на бабушку. Та добросовестно сидела с внучками до половины первого. Маленькая давно спала без задних ножек. Чтобы она находилась под присмотром, ее принесли из спальни в зал, уложили на диване. Старшая Настя смотрела телевизор. Заскучавшая бабушка решила на полчасика сходить к соседке, рюмочку в честь праздника выпить и поболтать. В ее отсутствие маленькая, описавшись, проснулась и стала реветь. Настя как могла пыталась успокоить сестру, но у нее не получилось. Маленькая верещала, как резаная, заглушая телевизор на самом интересном. Тогда Настя взяла ее на руки, подошла к окну, отворила створку и выбросила сестренку с девятого этажа. Потом сделала звук телевизора погромче, поудобнее уселась в кресле, набрала в пригоршни конфет и продолжила смотреть «Старые песни о главном».
История простая и дикая. Просто дикая. Дико простая.
У Маштакова вдруг закружилась голова, он торопливо ухватился рукой за косяк. Придерживаясь рукой за стену, направился в сторону выхода из квартиры.
Бредя по коридору, боковым зрением зацепил около вешалки широкую спину в новеньком блескучем форменном бушлате.
Хорошо поставленный баритон рокотал в трубку:
— Под моим личным руководством, товарищ полковник… Я принял личное участие в поквартирном обходе… Особо тяжкое преступление раскрыто по горячим следам, товарищ полковник…
Выбравшись в подъезд, Миха плюхнулся на грязные ступени и долго хлопал себя по карманам, прежде чем наткнулся на сигареты. Вытащил пачку, выбил в прореху сигарету, она упала на пол, откатилась в сторону. Вытряс вторую, сунул в рот и завис, забыв, как прикуривают. Не обратил внимания на тяжелую поступь подошедшего вплотную человека.
Встрепенулся оттого, что его трясли за плечо. Поднял глаза вверх и увидел нависшего над собой Коростылёва. Лицо у того было суровым, а глаза — праведно торжествующими.
— Все, Маштаков, доигрался в бирюльки. Поехали в наркологию. На освидетельствование.
Миха пожал плечами: «Поехали». Всё равно оставаться в этом дурдоме у него не было сил. Пусть без него говно разгребают, а он прокатится на чёрной «Волге», потешит кадровика и сам заодно отвлечётся.
Утром четвёртого января в межрайонной прокуратуре собрался консилиум по делу оперуполномоченного Рязанцева, обвинявшегося в превышении должностных полномочий. Инициатором совещания выступил Кораблёв. Он не знал какое решение ему следует принять. Больше недели уголовное дело лежало на столе, Саша несколько раз прочёл его от корки до корки, законспектировал показания свидетелей. И чем больше вникал он в обстоятельства происшедшего, тем больше утверждался в мысли, что обвинительное заключение утверждать нельзя.
При этом он прекрасно понимал — шеф заинтересован в прямо противоположном результате. Сейчас от позиции Кораблёва зависело, станет он в ближайшее время заместителем прокурора или вернётся на ход назад и снова впряжется в ярмо следователя. За шесть лет следственная работа Кораблёву осточертела, он продолжал выполнять её добросовестно только в силу инерции. Когда ещё выпадет шанс пойти на повышение? По тому, как круто шеф расправился с Коваленко, Саша усвоил, что Олег Андреевич Трель не из той категории начальников, которые толерантно относятся к своенравным подчинённым. С другой стороны Кораблёв видел, что дело гнилое, в суде оно может запросто рассыпаться. И тогда он будет крайним в незаконном привлечении лица к уголовной ответственности. Также Саша не мог не считаться с настроениями милиционеров, бок о бок с которыми он размотал немало серьёзных преступлений. Судя по последнему разговору с Птицыным, в УВД внимательно отслеживали ситуацию. Там считали, что Рязанцев сидит ни за понюшку табаку, из-за прокурорской блажи.
Накануне Кораблёв ездил на своей машине в областную прокуратуру с отчётами, вернулся в одиннадцать вечера. Он сдавал отчёты в первый раз, поэтому наделал множество ошибок, в которые его весь день с нескрываемым удовольствием тыкал старший помощник прокурора области по статистике Леонид Иванович Батанов. Этот седой сухонький дедушка лет шестидесяти, прободная язва, был известен в миру, как Леонид Бананыч.
— Инструкции надо читать внимательно, молодой человек, — скрипуче наставлял старпом. — Ни одно логическое равенство у вас не сходится. Откуда вы взяли эту цифру? Не знаете? Чего молчите? Зато, наверное, славненько повеселись в Новый год?
Какое там славненько… Саша встречал праздник вдвоём с невестой, выпил бокал шампанского. Первого числа посидел с родственниками, ограничившись ста граммами водки. Стерёгся, зная, что предстоят трудные дни.
Второго января в восемь утра Кораблёв был как штык на рабочем месте. Занимался только отчетами, добросовестно читал муторные инструкции, подсчитывал и пересчитывал показатели, разносил их по таблицам. Подсказать было некому, прокурор предупредил, что вернется в город только третьего. Со статистикой Саша упорно боролся до полуночи. С грехом пополам ему удалось свести концы с концами.
Но все эти проблемы уже позади. Правда, придется написать пояснительную записку по поводу выявленных расхождений с полугодовыми данными и внести изменения в ряд разделов отчета формы 1ЕМ[63]. Но это рабочие моменты. За допущенные ошибки его никто не накажет, он всего лишь исполняющий обязанности зама, он считал отчёты и сдавал их в первый раз. А самое главное, у шефа в области позиции неслабые, в обиду он дать не должен.
Это на Сашу брюзга Леонид Бананыч мог наезжать, а когда шеф к нему в кабинет заглянул и поинтересовался, как идут дела, старпом сменил гнев на милость:
— Старается парень, Олег Андреевич.
— Вы помогите ему, Леонид Иванович, — уважительно попросил Трель.
— Тем и занят, — по-отечески вздохнул ветеран.
Когда за Острожским прокурором закрылась дверь, Леонид Бананыч сказал Кораблёву:
— Далеко твой начальник пойдет. Поверь старику. И держись за него крепко, если не хочешь на всю жизнь в деревне своей застрять.
За деревню Саша слегка обиделся. Острог был третьим городом в области по численности населения. Сто пятьдесят тысяч граждан проживало в нём, правда, с учётом района.
Сказанное старпомом Кораблёв на ус себе намотал.
Олег Андреевич просьбу подчиненного обсудить ситуацию по делу воспринял с удивлением:
— Чего там может быть неясного? Простейшее дело. Подписывай и в суд!
Кораблёв опустил глаза и, чувствуя, как у него полыхнули жаром уши, начал приводить доводы за то, что дело — сложное и неоднозначное. Говорил путано, сбивчиво, вряд ли убедительно.
Прокурор все же согласился провести рабочее совещание. Брезгливо оттопырив нижнюю губу, делая одолжение, но согласился. Уголовное дело отдали на изучение старшему помощнику прокурора Веткину, признанному профи поддержания государственного обвинения.
— Только не говорите ему своего мнения. Не настраивайте заранее, — поставил условие Трель.
В том, что он перешел вдруг на «вы» и не назвал Кораблёва как обычно «Саней», усматривались нехорошие симптомы.
Кораблёв Веткина знал как облупленного, доверял ему, и поэтому, вручая дело, объяснил весь расклад: кто за красных, кто за белых. Знал, что от Александра Николаевича не утечет.
На совещание, кроме Кораблёва и Веткина, был зван, само собой, следователь Винниченко, главное процессуальное лицо на досудебной стадии.
Трель сидел за своим двухтумбовым столом, откинувшись на спинку кожаного кресла. Это начальственное крутящееся кресло и резной двуглавый орел на стене появились в кабинете при нем. Лощёный брюнет южно-русского типа Трель выглядел как всегда импозантно. Красивая модельная стрижка была выполнена явно не в заурядной парикмахерской, а в дорогом салоне: слегка удлиненная густая челка цвета воронова крыла уложена на бок, виски и затылок сведены на «нет», подчеркивая аккуратность и сдержанность следящего за своим имиджем мужчины. Свежесть кожи лица подчеркивал неожиданный для зимней поры загар. Четко очерченный подбородок слегка выставлен вперёд. Взгляд уверенный, с легкой долей умной иронии. Новый костюм был еще круче прежнего, в тон кремовой рубашки подобран шелковый галстук цвета красного дерева с бледным серебряным узором. На совместном новогоднем корпоративе одна из судей, слегка подвыпив, обмолвилась за столом, что новый прокурор очень похож на американского актера Алека Болдуина. С ней согласились и другие женщины.
За одной стороной приставного стола разместились Кораблёв и Веткин, напротив них сел насупленный Винниченко. Каждый из них в отдельности имел гораздо больший опыт уголовного преследования, нежели цивилист Трель, но последний был начальником, поэтому предполагалось, что он на порядок умнее и квалифицированнее их троих вместе взятых.
Прокурор с пользой провел новогодние каникулы. Пообщался с детьми, проживавшими пока у бабушки с дедушкой, встретился в неформальной обстановке с нужными людьми, в том числе из Генеральной прокуратуры. Выпивал умеренно, под хорошую закуску и под полезный разговор. Второго января пробежал по сказочному зимнему лесу десятикилометровый кросс на лыжах. Решил ряд насущных бытовых вопросов. Чувствовал себя отдохнувшим, набравшимся позитивной светлой энергии.
— Послушаем следователя, — он начал без предисловий. — Пожалуйста, Борис Сергеевич. Четко, ясно, кратко.
Боря засопел, сунул руку под кофту, почесал под мышкой. Сегодня он пришел на работу чисто выбритым, но зато изрядно покарябанным. Создавалось впечатление, что он скоблил станком лицо насухую.
— Ну чего, — запряг Боря, — Рязанцев ничего не признает. Оперативники все в его пользу говорят. У потерпевшего телесные повреждения. На очной ставке он свои показания подтвердил. Второй бандит, этот, как его, здоровый такой…
— Рожнов, — тихо подсказал Кораблёв.
— Точно, Сашк, Рожнов. Он такие же, как и потерпевший, показания дает. Все что можно по делу, я сделал.
— Рожнов судим за бандитизм? — нейтрально поинтересовался Трель.
— Нет, — замотал лохмами Боря, — за вымогательство и за хулиганство.
— Тогда почему вы называете его бандитом? — вторым вопросом прокурор, очевидно, намеревался вызвать у следователя замешательство.
Но Винниченко не пошёл на веревочке в ожидаемом направлении.
— Потому что он бандит, это весь город знает, — с уверенностью заявил Боря.
— Вы юрист, следователь прокуратуры, даже старший следователь! — прокурор воздел к потолку указательный палец. — Будьте любезны оперировать фактами и не вешать на граждан ярлыков, уподобляясь неграмотным обывателям.
Подобных программных заявлений стены этого кабинета от его прежних хозяев не слышали.
— Таким образом, вы умышленно и незаконно предъявили обвинение сотруднику милиции? — Трель продолжил теснить подчинённого в угол.
— Нет, почему умышленно? — смешался Боря. — Телесные повреждения ведь у этого, у Костина имелись… Почему незаконно?
Винниченко не отважился озвучить, что сделал все именно так, как велел ему непосредственный начальник.
— Может, вы предпочтете, чтобы дело вам вернули на дополнительное расследование? Порасследуете еще месяц, примете меры к устранению противоречий. — Этот удар прокурора пришелся ниже пояса.
— Но какие основания? — следователь опешил.
В производстве у Бори находилось одиннадцать уголовных дел, за ним сидело восемь человек. Он наглухо погряз в процессуальных сроках, по трем глухарям работа не велась совсем, не хватало рук. По всему, новое дело, возбужденное тридцатого декабря по двойному огнестрелу, тоже останется у него. По этому убийству, имевшему признаки заказного, предстоял колоссальный объем работы. По уму, только по последнему делу надо создавать группу из нескольких следователей. Да где их набрать? С утра оперативники уже натащили целый коридор свидетелей для допросов. Боря еле свалил дело по Рязанцеву, оно тоже было проблемным, забыл о нем, а тут предлагается вновь вернуться к отработанному материалу и копаться в нем.
— Я по делу сделал все. — Винниченко взъерошил усы и с неприязнью ожег взглядом Кораблёва, заварившего эту кашу.
— Ваша позиция ясна. Александр Николаевич, вам слово, — уверенно выиграв в первом раунде по очкам, прокурор предоставил слово Веткину.
Старпом единственный из присутствовавших был в форме. В условиях его холостяцкой жизни мундир существенно упрощал проблему с гардеробом на каждый день. В погонах с двумя просветами и двумя же большими звездами на каждом, крупный, большеголовый, с окладистой русой бородой он смотрелся внушительно. В то же время, засаленные манжеты рукавов форменной куртки, плохо простиранный ворот рубашки и отросшие сзади волосы выдавали проблемы личной жизни на уровне быта.
В новогоднюю ночь Александр Николаевич позволил себе расслабиться. Первого января употреблял только пиво, зато много. Лил на старые дрожжи, пока вновь не вырубился. На следующий день сильно болел, но запретил себе опохмеляться. Несколько часов отмокал в ванной, сварил курицу, похлебал горячего бульона, отлеживался. Третьего вышел на работу не в настроении, но к обеду немного разгулялся. Сейчас он выглядел достаточно бодрым, благоухал одеколоном.
— Олег Андреевич, разрешите, я всю ситуацию вкратце восстановлю?
Трель молча кивнул.
— Сотрудники уголовного розыска, имея в производстве зарегистрированное заявление о вымогательстве чужого имущества, выехали на задержание преступника. Сотрудников четверо. Трое оперативников: Титов, Маштаков и Рязанцев, а также водитель Ларин. В мероприятии они задействовали заявителя Силантьева, которому дали диктофон. Силантьев должен был встретиться с вымогателем Рожновым, записать разговор и передать деньги. После этого оперативники намеревались задержать Рожнова с поличным. Они расположились следующим образом…
Веткин подвинул к центру стола, поближе к прокурору, лист бумаги, на котором была нарисована схема, снабженная стрелками и пояснительными надписями.
— Крестиком я пометил место встречи Силантьева и Рожнова. Титов и Маштаков проходят в парк, садятся вот здесь на лавочке и сквозь ограду наблюдают за обстановкой. Рязанцев находится у пивного ларька около магазина «Украйна», примерно в сорока метрах. Рожнов приехал не один, с ним его знакомый Костин. Силантьев и Рожнов несколько минут разговаривают. Рожнов заподозрил, что Силантьев его записывает, обыскал его, нашел в кармане диктофон и растоптал его…
Трель кашлянул:
— Александр Николаевич, нельзя ли лирику пропустить.
— Извините, Олег Андреевич, без этого картина будет неполной, — твёрдо сказал Веткин.
В его словах послышался вызов. Саша Кораблёв с трудом удержался от того, чтобы вместе со стулом не отодвинуться от старпома, дистанцируясь.
— Продолжайте, — холодно произнес прокурор.
— Благодарю. Увидев, что Силантьев раскрыт, милиционеры бегут к машине. Титов и Маштаков — из парка через вход. Во-от так им пришлось обогнуть. Рязанцев бежит со своей позиции от пивного ларька. Рожнов оказывает сопротивление подбежавшему первым Маштакову, но Титов демонстрирует ему табельное оружие, и Рожнов успокаивается. Костин, видя борьбу Рожнова с Маштаковым, огибает «Ауди» Рожнова сзади, вот так, спешит на помощь к приятелю. В руке у Костина кастет, признанный холодным оружием. В этот момент подбегает Рязанцев, который толкает Костина в спину. Костин падает и ударяется головой об асфальт. Рязанцев объясняет следствию, что толкнул Костина потому, что тот замахнулся кастетом на Маштакова, намереваясь ударить. После этого подъезжает на служебном автомобиле водитель Ларин. Он стоял во дворе дома напротив и описанных событий не видел. Отвлекаться на Ларина не будем…
— Вы говорите, что Рязанцев просто толкнул Костина. А Костин утверждает, что обвиняемый ударил его ногой в спину. И потом, когда он лежал на асфальте, ногой же ударил его в бок, — Трель продемонстрировал, что и он знает обстоятельства дела.
— Противоречия, — согласился Веткин. — Рожнов подтверждает показания Костина. Титов, Маштаков и заявитель Силантьев подтверждают слова Рязанцева. Двое против четверых. Двое судимых против трёх офицеров милиции и гражданского свидетеля. Титов и Маштаков работают давно, пользуются авторитетом. Маштаков в прошлом сотрудник прокуратуры. Грамотный, убедительно говорит, хорошо ориентируется в судебном процессе, его с избранной позиции не собьешь …
— Слышал я про эту пьянь, Александр Николаевич, не преувеличивайте его способностей, — отмахнулся Трель. — Давайте дальше.
— У меня вызывают сомнения показания Костина в части того, что Рязанцев ударил его в спину именно ногой. Как он это мог увидеть? Что у него глаза на затылке? Или на куртке Костина обнаружен след от обуви Рязанцева?
— Костин объясняет, что удар был очень сильный, твёрдым предметом. У него потом сильно болело между лопатками, — сказал прокурор.
— В заключение судебной медицинской экспертизы нет ни слова о повреждениях в области спины, — развел руками Веткин и продолжил: — Итак, четверо против двоих. Это серьёзное преимущество. Кроме того, в деле есть и независимые свидетели. Торговавшая у входа в парк семечками бабушка по фамилии…
Старпом заглянул в листок со своими записями.
— …Филатова и гражданин Тружеников, который пил пиво около «Украйны». Они показали, что видели, как парень плотного сложения, бритый, в кожаной куртке, замахнулся рукой на мужчину среднего роста, а молодой парень, прибежавший от пивного киоска, толкнул бритого руками.
— Их менты обработали, неужели не ясно? — Трель не сумел удержать эмоции.
— Это мне неизвестно, — дипломатично уклонился Веткин. — Допрошены Филатова и Тружеников нашим следователем Борисом Сергеевичем. По факту ношения Костиным холодного оружия милицией направлено в суд уголовное дело…
— Когда?! — прокурор буквально подпрыгнул в кресле.
Веткин нашёл ответ в своей шпаргалке:
— Тридцатого октября. Статья двести двадцать вторая часть первая. Они в форме дознания, как я понимаю, провели расследование, поэтому так быстро получилось.
— Кто подписал обвинительное по Костину? — Трель метнул глазами чёрную молнию в Кораблёва.
Но тот спокойно пожал плечами, за это он не боялся:
— Коваленко, кто же. Я с четырнадцатого декабря исполняю обязанности.
— Дело по Костину в производстве Молодцовой Евгении Марковны, — дальше развивал свою мысль Веткин. — Она судья жёсткая, с милицией в хороших отношениях. У Костина непогашенная судимость за грабеж. Ему могут поставить условие: или он меняет показания по делу Рязанцева, или садится на год в тюрьму за кастет. Кстати, заявления о привлечении Рязанцева к уголовной ответственности Костин не писал.
— Это причем тут? Что, это дело частного обвинения? — сморщился прокурор.
В ходе обсуждения вальяжности в его поведении и манерах заметно поубавилось.
— Я знаю. Но отсутствие заявления свидетельствует об отсутствии у потерпевшего активной позиции. Его нельзя привлечь к уголовной ответственности за заведомо ложный донос. Заявления он не писал, по статье триста шестой[64] не предупреждался.
— Есть еще ответственность за дачу ложных показаний.
— Простите, Олег Андреевич, если потерпевший добровольно изменит показания на правдивые до удаления суда в совещательную комнату, он освобождается от ответственности за ложные показания, данные первоначально. Примечание к статье триста седьмой УК РФ.
Таких тонкостей уголовного судопроизводства Трель не знал. Поэтому от последнего довода Веткина счел нужным отмахнуться, как от полностью надуманного.
В этот момент требовательно зазвонил телефон, прокурор взял трубку, сказал: «Слушаю вас», короткое время работал на приём, после чего предложил перезвонить ему через десять минут.
«Десять минут он нам оставляет на обсуждение, — подумал Кораблёв. — До меня очередь, похоже, не дойдет».
— Плохо будет смотреться в суде, что сначала следователь отказал в возбуждении уголовного дела, подробно расписал на шести страницах, почему в действиях милиционеров не имеется состава преступления, а потом тот же следователь вопреки своим прежним утверждениям, предъявил Рязанцеву обвинение на прежнем объеме доказательств, — Веткин привел очередной аргумент.
— Первого постановления не существует, оно мною отменено. Дальше, — Трель торопил.
— Юридически его действительно нет, но фактически документ в материалах дела. Защита будет использовать содержащиеся в нём доводы, — старпом упорно продолжал гнуть свою линию.
— Вывод?!
— Действия Рязанцева уголовно ненаказуемы. Можно обосновать, что он действовал в состоянии необходимой обороны, защищая Маштакова от угрозы применения физического насилия со стороны Костина. Можно выстроить защиту на том, что он причинил вред, задерживая лицо, совершившее преступление: ношение холодного оружия. Статья тринадцатая закона «О милиции» давала ему право применить силу в подобном случае.
— Это всё теория! — раздражение прокурора нарастало. — Умные разговоры. Что ж нам смотреть, как милиция калечит на улицах людей и аплодировать?!
Веткин счёл необходимым промолчать, хотя мог сказать в ответ много и по делу.
Трель стукнул ладонью по столу:
— Александр Михайлович, ваша позиция?! Вы надзирали за ходом следствия, вы несёте ответственность наравне со следователем.
Кораблёв закашлялся, услышав неожиданный тезис. Веткин поднял руку, чтобы постучать Сашу по спине, но тот жестом остановил его.
— И-извините, — прокашлявшись, со слезами на глазах, сказал Кораблёв. — Извините. Может, в суде посоветоваться, Олег Андреевич? Или в областную съездить, дело показать?
«Да я двадцать дней всего, как “и.о.”, — мысленно возмущался Саша, — Боря в середине декабря уже ознакомление начал. Меня перед фактом поставили. Не надо было возбуждать такую хрень».
— В суде делать нечего, — в этом прокурор оказался категоричным. — Судей много, с каждым не насоветуешься. А в область, что же? Если уверенности у вас, Александр Михайлович, не достаёт, поезжайте. Созвонитесь с начальником отдела по надзору за следствием и поезжайте. Поездка незапланированная, на мой взгляд, излишняя, поэтому — своим ходом. Служебную машину я вам, увы, предоставить не могу.
«Ты мне ее и на отчёты не предоставил», — подумал в ответ Кораблёв.
В кабинет заглянула секретарша Эльвира, не в меру накрашенная, сильно близорукая:
— Извините, Олег Андреевич, к вам с механического завода пришли. Говорят, что на половину десятого договаривались.
— Пусть заходят, — распорядился Трель, давая подчиненным понять, что время, отпущенное на их аудиенцию, истекло.
Кораблёв, Веткин и Винниченко поднялись и двинулись к выходу. При этом Боря оставил свой стул далеко отодвинутым от стола, на полированную крышку которого во время совещания он накрошил кучку крохотных обрывков бумаги.
Около двери прокурорской пехоте пришлось потесниться, уступая место заплывавшим в кабинет двум солидным пузанам в расстёгнутых дорогих дубленках. Первый, луноликий, кудрявый, лучезарно улыбающийся, нёс объемный пакет.
— С прошедшим, Олег Андреевич! — громогласно объявил луноликий. — Извини, дорогой, что с опозданием!
Кораблёв, вышедший последним, прикрыл за собой дверь. Эльвира проворно выставляла на тумбочку возле клетки с двумя волнистыми попугайчиками чайные приборы, вазочку с крекерами, конфеты.
За четыре дня, прошедших после убийства Зябликова и Калинина, в Остроге случилось немало событий разного масштаба. Из нескольких несвязанных между собой источников в оперативные службы стеклись ручейки информации, неодинаковой по степени достоверности, однако тождественной по сути: заказ сделал Клыч, обозлённый тем, что парни подписались работать на москвичей, повернувших в свою сторону денежный поток с «Первомайского» рынка. Но информация без материального подкрепления не более чем пустое сотрясение воздуха, на хлеб её не намажешь и к уголовному делу не подошьешь.
Третьего января Давыдов выдернул к себе председателя правления «Первомайского» рынка Шушарина. В беседе, как договаривались, принял участие Птицын. Два часа рабочего времени оказались затраченными напрасно. Шушарин нагло вращал рачьими глазами и на все убеждения, сделанные и по-хорошему и не очень, отвечал, что никому, кроме государства он не платит и платить не собирается. В распоряжении РУБОПа имелась аудиозапись разговора между положенцем Арчилом, Клычом и Шушариным. В начале встречи Арчил доходчиво объяснил Шушарину, что те сто штук, которые он, начиная с июля, ежемесячно платил Клычу, отныне следует передавать Зябликову, также присутствовавшему при этом разговоре. Произнеся эти слова, Арчил обратился к Клычу, чтобы Володя сразу высказал свои претензии, если с чем-то не согласен. Володя ответил, что все ровно, его всё устраивает. Кроме перечисленных лиц, свидетелями переговоров было ещё двое граждан с криминальным прошлым и настоящим, один из которых писал разговор, и потом передал микрокассету Давыдову. Запись нельзя было предъявлять Шушарину по понятным причинам, подставлялся под удар источник. К уголовному делу кассетку приобщить также не имелось возможности, потому как добыли ее непроцессуальным путем. Ставить в известность прокуратуру о существовании записи сочли преждевременным.
В итоге, пообещав Шушарину крупные неприятности в самом ближайшем будущем, оперативники отпустили его ни с чем. Хозяин рынка, в свою очередь, объявил им, что без адвоката он больше в милицию и прокуратуру — ни ногой.
Пообещать неприятности легко, куда сложнее реализовать обещанное. Птицын обратился за содействием в налоговую инспекцию. Он искренне надеялся, что объект, на котором укрываются от налогообложения огромные деньжищи, заинтересует мытарей. Всяко, сто тысяч рублей, ежемесячно засылаемые с рынка бандитам, были черным налом. Подполковник пообещал выделить для содействия сотрудников БЭП[65]. Но он получил ответ, что выездные налоговые проверки планируются заранее, на ближайшее полугодие график уже составлен и утвержден. Проверка «Первомайского» колхозного рынка инспекцией запланирована на четвертый квартал начавшегося года. Птицын сказал, что его не устраивает даже второй квартал, что ему надо сейчас. Ему ответили: «Ничем помочь не можем».
Проще оказалось найти общий язык с СЭС и госпожнадзором, но на этих направлениях и.о. начальника криминальной милиции серьезных результатов не ожидал. Санитарной инспекции и пожарным милицейские проблемы по барабану, они по быстрому нарубят своих палок по незначительным нарушениям. Виновными окажутся стрелочники, которых привлекут к административной ответственности.
Чтобы крученый тамбовский мужик Шушарин пошел на сотрудничество с милицией, нужно было создать реальную угрозу приостановления деятельности рынка. Понудить заговорить Шушарина могла только перспектива убытков, на порядок превышающих сумму, которую он отстегивал бандюкам.
Попутно Птицын через начальника УВД решил вопрос о проведении на рынке в ближайшие выходные рейда силами службы участковых. Это конечно тоже будет не больнее блошиных укусов, но пускай Шушарин от них почешется.
Оформление документов по постановке телефонов директора рынка на прослушивание поручили убойщикам. Скорых результатов здесь ожидать не приходилось, процедура это долгая, занимающая в лучшем случае неделю. Только в кино опер набирает заветный номер и проникновенно говорит в трубку: «Зина (Оля, Галя), поставь мне, солнышко, срочно такой-то номерок на прослушку. Документы я тебе потом закину. С меня шоколадка».
Похороны Зябликова и Калинина прошли спокойно. Вопреки ожиданиям, народу собралось не так уж и много. Сыграли роль праздники, приезжих оказалось чуть больше десятка. На кладбище по традиции присутствовали оперативники, две группы. Борзов из «Нивы» снимал на видеокамеру. Отсутствие на похоронах Клыча и его братвы лишний раз укрепляло слухи о том, что прилетело именно с их стороны. Катковскую группировку представляли Рожнов и Рипке, силовик и мозговик. Начальник розыска еще у подъезда на выносе положил глаз на Рубайло с Пандусом, после освобождения упорно избегавших контактов с милицией.
Поминки проходили в «Ладе» и в «Восточной» столовой. Замыслу собраться вместе воспротивилась родня Калинина, считавшая Зябликова повинным в том, что он сбил их Петю с праведного пути.
В «Ладе» Рубайло, приняв на грудь, раздухарился и стал прилюдно давать страшные клятвы, что люто отомстит за смерть пацанов. Для начала он разбил стекло в фойе и оторвал рукав пиджака деду-гардеробщику. На происшествие оперативно отреагировал экипаж ПМГ[66], выставленный в квартале от кафе. Все получилось естественно, к комбинированию прибегать не пришлось. Администратор «Лады» написала заявление о порче имущества, патрульные предложили правонарушителю проследовать с ними в УВД для составления протокола. Рубайло заартачился, за верного дружка вступился пьяный Пандус. В результате в милицию они уехали на пару в заднем отсеке «УАЗика». Жидких пристегнуть не удалось, он вел себя демонстративно корректно, спиртного на поминках не употреблял совсем.
Рубайло и Пандуса оформили по мелкому хулиганству. Утром третьего января в суд их повезли не милиционеры спецприемника, а оперативники. Умеющий быть убедительным Борзов объяснил дежурной судье Базаровой, какую ценность для Отечества представляют эти двое обаятельных молодых людей. Представленные материалы были качественными, судья — правильной, поэтому Рубайло получил десять суток ареста, а Пандус — семь. Теперь они находились под рукой, с ними можно было работать спокойно.
На следующий день после похорон Маштаков встретился со Смоленцевым. Птицын, зная об одной проблеме, возникшей в прошлом году у Смоленцева, которую Маштаков помог разрулить, одобрил кандидатуру старшего опера, хотя тот был завален работой по своей линии.
Вообще, Вадим Львович проповедовал забываемый ныне в милиции принцип, что по резонансным убийствам должны работать все сотрудники уголовного розыска.
Разговор между Смоленцевым и Маштаковым состоялся долгий и достаточно результативный. Димка подтвердил оперативнику, что есть маза за то, что убийство организовано Клычом. Предположения укреплялись длительным отсутствием Клыча в городе. Умотав с семьей на следующее утро после обнаружения трупов, он не объявился до настоящего времени. О конкретных намерениях Рубайло, Пандуса и Жидких Смоленцев говорить отказался, оно и понятно: близкие. Но все-таки упомянул, что парни, в особенности Серега Рубайло, настроены по отношению к Клычу агрессивно. Еще он осветил, что Рубайло плотно сидит на системе[67]. Эта информация оказалась новой.
— Девять суток у нас еще осталось. Надо с ним активно заниматься. Тяжело ему будет переломаться всухую, — напутствовал Птицын сыщиков.
В областном управлении заказали полиграф. В последнее время это достижение науки стало применяться все чаще, несмотря на то, что каждую свою справку полиграфолог предварял жирной надписью: «К уголовному делу не приобщать!». Вооружившись положительным результатом исследования, оперативники убеждали фигуранта: «Вот же, смотри, умная машина, говорит, что ты при делах, а машину не обманешь». Иногда этот довод в совокупности с другими срабатывал. Кроме того, для думающих сотрудников при работе с упертым жуликом, результат проверки на детекторе лжи был дополнительным фактором, влияющим на собственное внутреннее убеждение о виновности злодея.
С Рубайло полиграфолог, соблюдая утвержденные методики тестирования, работать отказался. Вернувшись из суда в спецприемник, Рубайло сразу начал жаловаться на здоровье, изображал, что теряет сознание. Несколько раз к нему вызывали «скорую помощь». При осмотре фельдшером присутствовали оперативники МРО, потому как Рубайло запросто мог застращать медика или посулить денег за заключение о необходимости его госпитализации. И тогда ищи ветра в поле. Фельдшер измерял давление, давал таблетки от головной боли, в один из приездов сделал инъекцию анальгина внутримышечно. Пока удавалось удерживать Рубайло в спецприемнике, но он от своей задумки сдернуть, похоже, отказываться не собирался. У него и в самом деле начался отходняк, употребление наркотиков он отрицал, говорил, что просто бухал две недели, не просыхая. Поэтому, взглянув на него, обильно потеющего, трясущегося, закатывающего глаза под лоб, полиграфолог сразу отрицательно помотал головой.
Чудес не произошло и при тестировании Пандуса. Его физиологические реакции на все заготовленные хитрые вопросы оказались нулевыми.
— Впервые вижу такое, — удивлялся специалист, активно практиковавший по области четвёртый год. — Такое впечатление, что он совсем не думает. Смотрите, как все ровно… Скорее всего, перед нами социальный психопат, не имеющий адекватного восприятия социальных норм и общественной морали.
Обе камеры, в которых без вывода сидели бандиты, были заряженными[68]. Под Рубайло подвели привезенную «эмрэошниками» из областного центра спарку[69]. Под Пандусом корпел местный спец. Маштаков хотел напрячь своего Витька Сидельникова, в работе по камере с ним мало кто мог соперничать, однако дома его не оказалось. Со слов Валюхи, Витькиной сожительницы, за неделю до Нового года он уехал в Москву на заработки.
Конечно, Рубайло с Пандусом не относились к категории лохов, развязывающих языки с незнакомыми. Но не использовать «внутрикамерную разработку» по такому громкому делу при наличии возможности было просто неприемлемым. Червяка насадили, крючок закинули, а вдруг, какой карась и клюнет?
Жидких из города по-тихому свалил, допросить его не получилось даже формально. Предположительно он направился в Ярославль, где мутил какую-то коммерцию. В Ярославское УВД, на всякий случай, отбили телетайп: установить местонахождение такого-то, обязать явкой в орган внутренних дел города Острога для дачи показаний.
Тотальная отработка дома номер десять по улице Васнецова и прилегающего к нему частного сектора результата не дала. ВАЗ-21099 цвета «металлик» с тонированными стеклами никто из жителей в своем районе раньше не видел. Время появления автомобиля удалось сузить до полутора часов. От семнадцати тридцати до девятнадцати ноль-ноль. Приезд «девяносто девятой» не привлек внимания, на улице было темно. Удивительно, что ни один из опрошенных жителей не слышал автоматных очередей. Неужели в закрытом салоне так глушится стрельба из АК-74?
На территорию, прилегавшую к месту происшествия, невод забрасывали трижды. По домам и квартирам ходили не только участковые, но и оперативники. Не удалось попасть только в третью квартиру, в которой после смерти Кузнецовой И. С., 1928 г.р. около года никто не проживал. Остальные адреса отработали от и до, что при современных нагрузках и отношении к работе случалось нечасто.
Кстати, участковый инспектор Кладов, уличенный Кораблёвым в самогоноварении, подал рапорт по собственному желанию. Начальство рассталось с ним без сожаления, он слыл лентяем и обманщиком. Слухи о том, что он гонит самогон и барыжит им, проскальзывали и раньше.
Милицейское руководство было недовольно вялыми действиями прокуратуры. Принявший уголовное дело к производству Боря Винниченко не успевал даже допрашивать свидетелей, которых к нему подтаскивали пачками. Третий день оперативники не могли вытрясти из него постановления на обыски в адресах наиболее интересных фигурантов.
Боря молчал-молчал, когда его тюкали, а потом разразился гневной тирадой на Сутулова и Петрушина, заявившихся к нему с вопросом, где обещанные документы.
— У меня десять дел! Вы понимаете?! Я до сих пор ни одной экспертизы не назначил! Вы за меня будете их назначать? Вам хорошо! Притащили человека под дверь и в сторону. А я ведь каждого минимум по часу допрашиваю! Без обеда снова работаю! Задолбали!
Оперативники, привыкшие к безответности Винниченко, опешили.
— Л-ладно, Б-борис, т-ты ч-чего? — принялся увещевать следователя Сутулов. — Н-нас н-началь-с-ство п-послало. Т-ты чего?
Вернувшись с пустыми руками в УВД, эмрэошники доложили Птицыну, а тот соответственно — Сомову.
Полковник сразу схватился за трубку.
— Оперов моих в камеру забивать, у них, задротов, хватает времени, — приговаривал он, набирая номер прокурора.
С первого захода разговора не получилось, Трель, сказавшись занятым, попросил перезвонить через десять минут. Указанное время Сомов непрестанно материл прокуратуру, застрявшую у него в печёнках и селезенках, потом нажал на кнопку повторного вызова.
— А я что сделаю, Евгений Николаевич? — не смутился прокурор. — У меня из пяти следователей по штату, в строю — трое. По делу занимается самый опытный. Между прочим, в ущерб остальной работе. Хорошо, я сейчас ему скажу, чтобы он активизировался по максимуму.
— Может, в область позвоните, Олег Андреевич? — начальник УВД предложил другой вариант. — Может, пришлют важняка из областной? Дело-то не рядовое. Не раскроем быстро, будут еще трупы, много.
— Позвоню, — легко согласился Трель и отключился.
— Щелкопер, — прорычал Сомов, бросая трубку на рычаг телефона.
Тем не менее, состоявшийся разговор возымел действие. К концу рабочего дня следователь сам принес в МРО санкционированные прокурором постановления о производстве обысков по местам жительства убиенных, а также в жилище гражданина Калачева В. Д.
В квартирах Зябликова и Калинина оперативники рассчитывали обнаружить любые носители, содержащие информацию о неизвестных им связях убитых, — записные книжки, письма, фотографии. В первую очередь милицию интересовал таинственный положенец Арчил.
После беседы со Светланой Зябликовой выяснилось, что у её покойного мужа имелся сотовый телефон «Самсунг», которого при погибшем не обнаружили. Преступник завладел мобильником явно не из корысти, а для того, чтобы отсрочить время установления абонентов, с которыми Зябликов созванивался перед смертью. Одним из них по логике должен быть киллер, договорившийся о встрече.
Валера Петрушин с вдовой Зябликова поехал в офис оператора сотовой связи за трафиками соединений. Зря проездили через весь город, менеджер «Билайна» объяснил, что так как телефон при покупке был оформлен на Зябликова Романа, получить распечатку может только он. И напрасно Петрушин показывал свое удостоверение в развернутом виде, паспорт присутствовавшей здесь же Светы Зябликовой и копию постановления о возбуждении уголовного дела по факту убийства ее мужа. Вышколенный, не по-острожски вежливый менеджер требовал постановление следователя с санкцией прокурора и гербовой печатью.
Опять дело уперлось в следователя, опять к нему на поклон идти!
Зато без всякой бюрократии оперативники изучили телефонные книжки в мобильниках Рубайло и Пандуса. При оформлении административного задержания дежурный сержант положил все находившиеся при них предметы на вещи[70]. Выйдя из спецприемника, парни первым делом поменяют засветившиеся «симки», но номера телефонов, переписанные корявым почерком Валеры Петрушина на стандартный лист бумаги, подошьются в толстые корки заведенного ОПД.
В последнее время рынок сотовой связи в стране развивался стремительно. Если год-два назад мобильник считался экзотической игрушкой для новых русских, то сейчас, благодаря снижению цен на телефоны и тарифы, мобильная связь становилась все более доступной. В наступившем году специалисты предрекали настоящий сотовый бум.
Параллельно оперативные службы методом проб и ошибок осваивали возможности технического контроля абонентов сотовых операторов. При детальном рассмотрении перспективы впечатляли. Подавляющая масса преступников, в том числе и участники ОПГ, пока не подозревала, насколько уязвимыми они становятся, используя в свой повседневной криминальной жизни удобный и красивый телефончик.
Начальник РУБОПа Давыдов эти дни постоянно контактировал со своим человеком в окружении Клыча. Все встречи были только личными, на нейтральной территории. Человек подтвердил, что Клыч с семьей находится в Нижнем Новгороде. Своим телефоном, обоснованно опасаясь прослушки, Володя не пользуется, человеку звонит с переговорного пункта. Вовсю интересуется ситуацией в городе, божится, что он не при делах, что его конкретно подставили. Своих координат в Нижнем не называет, деньги у него пока имеются. Еще говорит, что решает вопрос насчет сходки, перед которой надеется оправдаться вчистую. Возвращаться в Острог боится, считает, что его или менты сразу примут и начнут прессовать или друзья убитых грохнут по беспределу. Психует сильно, тревожится за оставшийся без присмотра бизнес.
Как только следователь напечатал постановление, Птицын организовал оказию, с которой изъятые при осмотре пули и гильзы уехали в ЭКЦ[71] областного УВД на криминалистическую экспертизу. В столичный ГИЦ[72] для проверки по центральной пулегильзотеке[73] вещдоки отправятся только после получения заключения эксперта. Путь к преступнику через оружие тоже был окольным и пролегал по дремучему лесу.
В среду, под обед, в дверь кабинета МРО постучала Зябликова. На месте находился один Сутулов, Петрушин повел в спецприемник Пандуса, которого они подняли к себе еще часов в десять. Толстокожий Пандус молчал, как рыба об лёд, ни на какие доводы не реагировал. Оперативники теребили его по всякому, в большинстве взывали к совести, подначивали.
— Твоих друзей завалили! Не наших! Мы знаем, что это Клыч сделал, и ты знаешь. Расскажи без протокола, обозначь направление, куда нам идти! — басил горбоносый усач Петрушин.
Пандус молчал, полуприкрыв глаза, привалившись спиной к стене.
— Т-тогда д…д-дай с-следова…т-телю п-показания на К-клыча… Х-хоть о-одну ст…р-рочку, — наседал с другой стороны эмоциональный Сутулов.
В уголовном деле пока не имелось ни единого показания на Калачева. Когда он появится, задерживать его будет не на чем.
Пандус презрительно кривил губы над сделанным ему предложением.
— Чё ты лыбу тянешь, урод?! — Петрушин замахнулся комментированным Уголовным кодексом.
Пандус не шугался, он знал, что бить его не будут, не тот расклад.
Два с лишним часа прошли однообразно. Потом оперативникам надоело брать на бас и захотелось есть.
Сутулов, гремя ключами, запирал сейф, когда в дверь постучали.
— Н-не заперто! — крикнул через плечо майор.
Света Зябликова принесла распечатку соединений телефона своего мужа за декабрь.
— К-кто т-тебе ее в…в-выдал? — удивился Сутулов.
— Дима Смоленцев договорился в офисе. Он заявление от Ромы написал задним числом, — Зябликова говорила, а губы у неё не шевелились.
В тамбуре послышались шаги, скрипучая дверь стукнула женщину по спине. Она ойкнула и шагнула в сторону.
— Никого я тут не убил? — заглянул вернувшийся из спецприемника Петрушин.
— Здравствуйте, — тихо сказала Зябликова.
— Приветствую, — кивнул оперативник, проходя в кабинет.
— П-прикинь, В-валер, — Сутулов размахивал сколотыми канцелярской скрепкой листочками, — т-тебе, с-старшему оп-оперу н-не в-выдали т-трафик, эт самое, как его, а б-бандит п-пошел и п-получил за о-одну мм…м-минуту.
Петрушин взял бумаги, не спеша пролистал, раздумчиво пожал плечами:
— Ну чего… хорошо. А то бы мы еще неделю за профессором Винниченко ходили.
В общем, двигатель работал, шестерни со скрипом, но вращались, приводные ремни передавали крутящие моменты с ведущих шкивов на ведомые, а машина пока стояла, с места не трогалась.
Четвёртого января истёк срок содержания под стражей следственно-арестованного Рязанцева. В этот день его неожиданно привезли спецэтапом из следственного изолятора в городской ИВС.
Андрейка не спал всю ночь, ворочался на тонком поролоновом матрасике, постеленном поверх жестких досок нар, беспокоил сокамерников.
По закону его обязаны были перечислить за судом, но документы из прокуратуры почему-то не поступили. Неопределённость положения породила новую надежду.
Сколько раз за три месяца Андрейка надеялся на хорошее! Сначала — на обжалование ареста в городском суде, потом — на кассацию в облсуде. Когда истекли два долгих месяца нахождения за решёткой, он рассчитывал, что прокуратура не пойдёт на продление стражного срока. Следующие ожидания возлагались на обжалование в суде продления стражи, после — на очередную кассацию. Надежды рушились одна за другой. Прокуратура сама себе легко продлевала сроки, суд, идя у неё на поводу, тупо отказывал в изменении меры пресечения. Доводы адвоката граждане судьи пропускали мимо ушей, хотя говорил он складно и, по мнению Рязанцева, очень убедительно.
Стандартные казённые формулировки перекочевывали из одного документа в другой: «Может скрыться от предварительного следствия и суда, угрожать свидетелям и иным участникам уголовного судопроизводства». Что за бред? Вдумайтесь! Куда он может скрыться? Кому он будет угрожать? Так называемому потерпевшему Костину? Рогу? Просить бандитов изменить или смягчить показания он не станет под дулом пистолета! Это всё равно, что на колени перед ними бухнуться. А все остальные свидетели по делу дают показания в его пользу.
Адвокат Догадин вызывал у Рязанцева двойственные чувства. Андрейка знал, что защитника ему выбрали друзья по согласованию с начальством. Был в курсе, что решающим оказалось мнение Маштакова, прежде работавшего следователем и прокурором, разбиравшегося в этой кухне. Спору нет, имевший большой опыт Догадин выполнял свои обязанности добросовестно. Он писал жалобы и ходатайства, присутствовал на всех следственных действиях и судебных заседаниях, только на ознакомление с делом затратил три дня, переписав от руки все важные протоколы. Но он не так часто навещал своего подзащитного в ИВС, как тому хотелось, а когда приходил, говорил туманно. Сперва он оценивал положение, как пятьдесят на пятьдесят. Настраивал клиента на долгий изматывающий процесс. С развитием ситуации, по мере того, как следователь преодолевал один рубеж за другим, пока не добрался до выполнения требований статьи двести первой УПК[74], Догадин признал, что шансы на благоприятный исход уменьшаются.
— Прокуратура слишком далеко зашла, — сильно окая, рассуждал вслух адвокат, — обвинение предъявлено, ты три месяца под стражей сидишь… Как они могут тебя выпустить? Они потащат тебя в суд, который может длиться год, а то и больше. Они надеются, что ты в конце концов сломаешься и согласишься на условный срок, который они рано или поздно предложат. Будут грозить реальным наказанием, — что маловероятно, но возможно. Вообще, Андрей, за двадцать лет практики я не припоминаю случая, чтобы вот так, вопреки всем доказательствам, пихали дело в суд.
В такие моменты Рязанцеву начинало казаться, что адвокат, который должен всячески его поддерживать и воодушевлять, защищает плохо, и Догадин становился ему неприятным. Его бородка клинышком казалась козлиной, округлый волжский говорок — деревенским, а сам он — по-стариковски беспомощным.
Свои сомнения Андрейка высказывал Титову с Маштаковым. Свиданки оперативникам организовывал замначальника ИВС Капустин в самом изоляторе или в своем кабинете. Происходили встречи, как правило, в выходные либо поздно вечером, когда в управлении не оставалось начальства и лишних глаз с ушами.
Маштаков в ответ растолковывал, что когда адвокат рисует подзащитному реальную картину — не есть плохо. Чаще эта братия делает наоборот: сулит златые горы, выдаивает под радужные обещания хорошие бабки, а потом разводит руками: «Извини, не получилось». Ещё Николаич говорил, что менять адвоката на другого на переправе нельзя, будем работать с этим, он вменяемый и многоопытный. Тит встревал, предлагал наехать на терпилу, но Маштаков его всякий раз осаживал, разъясняя, что накат сослужит медвежью услугу. Николаичу Андрейка доверял, как старшему брату, после разговоров с ним успокаивался на пару дней, но потом его снова начинали точить сомнения.
Физически Рязанцев адаптировался в неволе достаточно быстро. Он был неприхотлив, к разносолам не приучен. Вырос в коммуналке на Малеевке, мать поднимала их с младшим братом одна. Занимался гимнастикой, потом — рукопашным боем. После восьмого класса пошёл в ПТУ, там платили стипендию. Выучился на сварщика. Срочную служил в Забайкалье в Порт-артурском мотострелковом полку. Место, где стояла часть, называли Долиной Смерти. Дембельнулся старшим сержантом с должности заместителя командира взвода. Настоящую цену широкой поперечной лычки знает лишь тот, кто два полных года в пехоте отмантулил. Порысачил по Даурии, сопка наша — сопка ваша. После армии подался в милицию, попал куда хотел — в уголовный розыск.
Человек — продукт такой, ко всему привыкает. Вот и Андрейка почти обвыкся в камере за те три месяца, что шло следствие. В ментовской хате[75] острожского ИВС в отличие от других камер народу содержалось немного. Когда Рязанцев заезжал в изолятор из тюрьмы, он то вдвоем с бывшим следаком Проскуриным сидел, то вообще один куковал. Раз только к ним третьего кинули: вояку, сбежавшего из части с автоматом. Неделю он с ними торчал, пока этап из Ростова не подъехал. Военных во избежание проблем к «бээсникам»[76] причисляли, хотя по закону и не полагается. Потому что жулики к воякам относятся как к ментам — тоже в погонах ходят.
Чем меньше в камере народу, тем больше места и воздуха. В Остроге изолятор временного содержания в нарушении всех норм располагался в цокольном этаже здания. В камере круглые сутки — искусственное освещение, духота, влажность. А когда дежурный включал принудительную вентиляцию, она гудела как ненормальная, и через пять минут наступал такой дубак, что зуб на зуб не попадал. От перепада температур и сквозняка запросто можно простудиться.
С Проскуриным у Андрейки было ровно. Но нормальные отношения давались не просто, Проскурин отличался высокомерием, занудством и прижимистостью. Когда он находился в ИВС, жена ему каждый день таскала передачки: горячий борщок, картошку тушеную. А ещё свойское украинское сало и чесночную копченую колбаску, от которых в камере стоял обалденный дух. И ни разу Проскурин не угостил сокамерника. Андрейка не нуждался в подачках, он не голодал, — то мать принесёт, то подруга, то Титов с Маштаковым чего-нибудь подгонят. Но мужики преимущественно сухпайком снабжали, а Проскурину жинка носила домашний хавчик. С ростовским воякой Бахвалом, сидевшим без подогрева на одной казенной пайке, Проскурин тоже не подумал делиться. Бахвал с Андрейкой дербанили передачки опера. Шебутной контрактник пришелся Рязанцеву по душе, он знал множество анекдотов, мастерски их рассказывал и не парился за будущее. Когда Бахвала выкликнули на выход с вещами, Андрейке сделалось грустно, они могли скентоваться.
Проскурин сидел за взятку. Взял он десять тысяч рублей под прекращение дела о ДТП[77] с трупом. Две с половиной своих зарплаты, практически три Андрейкиных. Несмотря на то, что следователя хлопнули с поличным, больше месяца он не признавал себя виновным, утверждал, что стал жертвой провокации. Отрицая виновность, Проскурин трясся, что ему нароют ещё несколько эпизодов и в итоге вменят не первую часть двести девяностой[78], а четвертую, санкция за которую предусматривала от семи до двенадцати лет лишака. Раз боялся, значит, было за что. К концу следствия стало ясно, что прокуратура ограничится имеющимся эпизодом, и Проскурин резко всё признал. По его расчетам, с учетом наличия смягчающих обстоятельств и отсутствия отягчающих, ему должны были дать не больше полутора лет лишения свободы с отбыванием в колонии-поселении. Проскурин уже подсчитал, что откинется условно-досрочно через девять месяцев.
Искоса поглядывая на белобрысую продувную физиономию бывшего следователя, с аппетитом хлебавшего наваристый гороховый супешник из пластмассовой тарелки, Рязанцев с горечью размышлял, почему все так несправедливо устроено. Почему махровому взяточнику наказание полагается куда менее строгое, чем ему за применение силы при задержании преступника?
Но у Игоря Проскурина имелось и положительное качество: он не курил. Когда Андрейку в первый раз этапировали в областной следственный изолятор, в красной хате[79], в которую он заехал, содержалось семнадцать человек. В камере стоял такой спрессованный табачный кумар, что некурящий Рязанцев едва не потерял сознание. Впервые в жизни! Потом он, конечно, принюхался, но все равно, возвращаясь каждый раз с прогулки, сразу прибалдевал.
Кстати, в СИЗО сокамерники тоже удивлялись, что Андрейку закрыли по двести восемьдесят шестой[80]. Обычно менты, обвинявшиеся по этой статье, оставались на подписке, а в суде получали условные сроки. Сидели по обвинению в совсем других статьях: за взятки, за наркоту, за кражи и грабежи.
Прапор с григорьевского трезвяка[81] сидел за то, что доставленного алкаша насмерть запинал.
Когда отпустил первый шок после задержания, Рязанцев зарёкся каждый день по часу делать физические упражнения. Физкультура отвлекала и дисциплинировала. Андрейка старался не терять форму, по сотне раз он отжимался на ладонях, по пятьдесят — на кулаках. Правда, в те дни, когда рушились надежды, Рязанцев сникал, замыкался в себе, растягивался на нарах, часами лежал с открытыми глазами, не шевелясь. Но тренированная воля спортсмена брала свое, он заставлял себя умываться, чистить зубы, бриться, есть, мыть посуду, наводить порядок в камере, делать полный комплекс упражнений.
Бытовые лишения оказались не самым страшным. Гораздо пагубнее на Андрейкином настроении отражалась унизительность положения. Особенно остро он воспринимал её на людях. Когда отправлялся этап в СИЗО, милиционеры оберегали его по максимуму: до вокзала везли в автозаке[82] в отдельном «стакане»[83], одёргивали других зэков, когда те начинали травить арестованного мента. А вот в вагонзаке[84] караул из вэвэшников-срочников[85] не церемонился.
В последний этап перед Новым годом зэков в вагоне оказалось вдвое против нормы. Им с Проскуриным не досталось отдельной камеры, полагающейся «бээсникам». Затолкали их в первую попавшуюся, где встретили свои, острожские.
Двое, Помыкалов и Беликов, были крестниками. Их группу Маштаков с Рязанцевым размотали в сентябре, подняв восемь эпизодов уличных грабежей, разбой и четыре кражи из сараев. Сейчас они катались
Помыкалов с Беликовым смотрели дерзко, как хорьки. Находясь под стражей, они сохранили рэпперские чубчики. Оба были в униформе гопников: синих спортивных костюмах с белыми полосками.
Рязанцев, не мешкая, освободил руки. Привстав на цыпочки, отправил на верхнюю полку клетчатую китайскую сумку с вещами, затем — свернутый матрас, в котором находились подушка и шерстяное одеяло. Встал спиной к решётке, развернулся под острым углом к линии атаки. Привычно наклонил голову вперёд, выставленным левым плечом прикрыл подбородок, руки согнул в локтях.
—
Бесплатный концерт начался. Проскурин в обнимку со своим полосатым матрасом потихоньку втиснулся на нижнюю полку в угол, присоединившись к зрителям. На его помощь Андрейка, впрочем, и не рассчитывал.
— Это не пассажир, братуха, это — Вася! — гыкнул Помыкалов, демонстрируя отсутствие двух верхних передних резцов.
Когда его закрывали, зубы наличествовали в комплекте.
Было важно, как поведут себя остальные арестанты. Если навалятся всей хеврой, в суматохе запросто могут ткнуть под ребра заточенной железкой.
—
— Узнал, — без паузы ответил Рязанцев, стараясь, чтобы голос не выдал напряжения. — Ты Димка Помыкалов. Шёл по делу один, потом ввалил подельников. Теперь — в группе.
—
Теперь, если Димка канал за честного, он должен был вбить паскудные обвинения обидчику в глотку. Но Помыкалов зыркал глазами на кулаки опера, костяшки которых покрывали ороговевшие бляхи, и не решался ринуться на противника.
Готовый к активным действиям Андрейка стоял в боевой стойке в расслабленном состоянии, позволявшим избежать преждевременного утомления мышц.
— Не торчи у решки[86], пленный, загораживаешь! — тут его между лопатками сильно ткнули резиновой палкой.
Не ожидавший толчка Рязанцев сделал два быстрых шага вперед. Помыкалов вжал голову в плечи, суетливо вскинул руки, закрывая лицо, и завопил. Белик через плечо кента попытался прямым достать Андрейку, однако тот легко ушёл в сторону и сгрудил гопников к зарешеченному окну. Помыкалов продолжал орать.
— Кончай кипеж! — рявкнул из коридора караульный.
Одновременно раздалось сдавленное шипение. Купе наполнилось слезоточивым газом. В глазах у Андрейки защипало, хлынули слезы. Арестанты разом засморкались, зачихали, закашляли надсадно, зашебутились. Рязанцев рванул вверх полы джинсовой куртки, накинул её на голову и присел на пол в надежде, что аэрозольное облако уйдёт наверх.
Отбежавшие от купе к открытому окну вэвэшники ржали:
— Раскумарьтесь на халявку!
Все полтора часа, пока состав без остановок шёл до областного центра, в купе отплевывались и матерились.
Когда арестанты, покинув вагонзак, под дулами автоматов сидели на корточках в конце платформы, Помыкалов заорал, перекрикивая хриплый лай овчарок:
— Я с тобой, красный, попозжа попизжу!
Сумбурные воспоминания ненадолго отвлекли Андрейку от тягостных размышлений. За ночь он не сомкнул глаз, в голове неотвязно крутилась мысль — с наступлением утра что-то должно произойти. Срок его содержания под стражей истёк в полночь, срок не продлили и продлить не могут, потому как дело закрыто. Но почему же тогда его не передают в суд?
В коридоре изолятора громко заиграла музыка, знаменуя долгожданный подъём. По репертуару можно было определить, какая смена дежурит, у каждой имелись собственные предпочтения.
То, что с шести утра из динамика полился пронзительный голос Ирины Шведовой, говорило о том, что дежурил Сева Казаков. Рязанцев счел это добрым знаком. Он знал, что через минуту постовой побредёт по коридору, стукая ключами в металлические «кормушки» дверей и протяжно выкрикивая: «Подъём!».
Андрейка сбросил ноги с помоста нар, нащупал тапочки, шагнул к двери. Тяжелую поступь подкованных берцев по бетонному полу он различил сквозь страдающее крещендо певицы:
Когда постовой поравнялся с дверью их камеры, Рязанцев громко выкрикнул:
— Старшой, позови дежурного!
Вскоре снаружи заскрежетал металлом ключ, сделавший два оборота против часовой стрелки. Форточка «кормушки» распахнулась, в хату через квадратное отверстие потек воздух. Не свежий, откуда ему, свежему, в подвале взяться, но не такой спертый, как в каменной клетке камеры.
— Привет. Чего звал? — старший прапорщик Казаков, худощавый, черноусый, с четырьмя наградными колодочками над клапаном нагрудного кармана кителя был, как всегда, хмур.
— Всеволод, у меня срок содержания вышел. Доложи, пожалуйста, начальству и еще пусть адвокату моему позвонят. Догадину Владимиру Николаевичу. А то непонятки какие-то, — припав к открытой «кормушке», Андрейка говорил торопливо, словно боялся, что прапорщик его перебьет.
— Хорошо, передам по смене, — Казаков сдержано кивнул. — Я сам не люблю бардак. Оставить тебе, Андрюш, «кормушку» открытой?
— Конечно. Спасибо, Всеволод.
Рязанцев отошел от двери и присел на отделанный металлическим уголком край деревянного помоста, служившего местом их обитания. По распорядку пересменка происходит в семь. Начальник ИВС заглянет в изолятор в восемь. Заглянет всего на пару минут, чтобы узнать, все ли спокойно в его владениях. Новый дежурный доложит ему, что один из арестованных беспокоится относительно законности своего нахождения под арестом. Начальник ИВС Аббасов — заскорузлый служака, ему лишние проблемы не нужны. По уму, он обязан сам освободить арестованного, срок содержания под стражей которого истек, но он этого делать не будет. Двадцать лет Аббасов служит в милиции, из них девять — начальником ИВС. Горячку пороть не в его натуре, он мудрый азербон. На общей сходке, которую начальник УВД проводит, он ничего не скажет, не тот уровень. Но вот когда начальник МОБ оставит в зале только своих подчиненных, непременно поставит его в известность о нарисовавшейся проблеме. Начальник МОБ примет к сведению и озадачит того же Аббасова выяснить в прокуратуре: в чем загвоздка. Аббасов спустится с третьего этажа в свой кабинетик и позвонит в канцелярию прокуратуры.
Какая-то определенность образуется не раньше десяти, половины одиннадцатого.
«За четыре часа с ума можно спятить! Или начать ломиться?! Какого хера они меня незаконно держат в камере?!»
Андрейка заметался по крохотному пятачку от нар до двери. Два шага туда, столько же обратно.
Заворочался Проскурин, с кряхтеньем сел, потянулся.
— Ты чего, Андрон, со сранья скачешь, как слон? Орешь! Ночью спать не давал, вертелся веретеном!
— Гош, они мне могут срок продлить, когда дело закрыто? — Рязанцев впился глазами в помятое лицо бывшего следователя.
— Они все-о мо-огут, — широко зевая, ответил тот. — Сгоняют в областную прокуратуру, там продлят еще на месяц или на два-а.
— Но дело-то мое закрыто?
— Блин, вот заладил. Закры-ыто! Закрывают магазин на обед! А с тобой произвели важное процессуальное действие — ознакомление обвиняемого с материалами дела. Они — хозяева, как хотят, так и сдают.
— И как это? Так просто — съездили к областному прокурору и тот, не вникая, продлит мне стражу?
— Как преподнесут ему, так и он сделает. Вообще-то, в областную ездить стрёмно. За продления дерут в хвост и в гриву. Опять же полагается за десять суток до истечения срока с продлением приезжать. Ну я это тебе со своей ментовской колокольни говорю, а как у них, у прокурорских — не знаю, в прокуратуре не работал… Знаю только, что ворон ворону в глаз не клюнет… Ну чего, надо вставать, что ли?
Проскурин слез с нар, нашел свои резиновые сланцы и двинул к унитазу.
Пока его сильная струя журчала в сливном отверстии, Андрейка переваривал услышанное.
«В прокуратуре области за десять дней полагается срок продлевать. Его не продлили! Не может быть, чтобы рядовой следак, пусть и прокурорский, мог в любое время к начальству завалиться. Николаич, помнится, рассказывал, что областников всегда остерегался, старался им реже на глаза показываться. Не-ет, не поедет Винниченко срок продлевать, он и так, по ходу, не на лучшем счету. Жалился, что ничего не успевает. Нынче всё решится!»
За завтраком Рязанцеву кусок хлеба в рот не полез.
Третий сокамерник, Яшка, с удовольствием срубал Андрейкину пайку. Этого Яшку в своей хате Рязанцев и Проскурин обнаружили вчера, когда с тюрьмы спецэтапом приехали. Он сидел со второго января за грабеж. Пьянствовал с дружбанами в баре «Лель», второй день нового тысячелетия отмечал, пьяный был в хлам. Вышел за угол отлить, — в респектабельном «Леле» туалета не имелось. В подворотне разодрался с посетителем того же заведения. Мужик убежал с разбитым таблом, оставив слетевшую во время потасовки норковую шапку. Яшка, чтобы добро не пропадало, головной убор подобрал, сходил в знаменитый дом «семь-восемь» на улице Абельмана, загнал там трофей за три сотни самогонщице, после чего вернулся в «Лель» дальше отдыхать. И тут избитый мужик привел в бар ментов.
Яшка возмущался: зачем этот фофан сбежал, позабыв свою долбанную шапку? Не брось он шапку, ничего бы не случилось. Для Яшки ответ на вопрос «кто виноват?» был предельно ясным.
В «бээсную» камеру он попал потому, что в начале девяностых прослужил год водителем в роте ППС. После увольнения сменил множество мест работы. Шоферил, пока права за пьянку не отобрали, и подсобником на стройке вкалывал. В последнее время перебивался разовыми калымами.
— Стой на своем мёртво, и получится у тебя побои и кража, а не грабеж с насилием, — напутствовал Яшку юридически подкованный Проскурин. — Говори, что умысел на завладение чужим имуществом у тебя возник, только когда мужик убег, и ты на снегу шапку увидел. Похитил ее тайно! За побои и кражу получишь условно. Я — знаю!
За квалифицированную консультацию Яшка согласился убираться за Проскурина в камере. Сегодня по графику как раз следака была очередь дежурить. Андрейку это покоробило, но встревать в чужое он не стал, Яша — взрослый мужик.
Время тянулось невыносимо. Так как часов в камере не полагалось, Рязанцев то и дело обращался к постовому милиционеру. Раз на пятый постовому надоело, и он закрыл кормушку.
— Андрон, ты реально достал! — возмутился Проскурин. — Из-за тебя нам кислород перекрыли!
Следователь восседал на нарах, по-турецки скрестив ноги, читал потрепанную книжку из серии «Черная кошка».
Андрейка уперся кулаками в стену, начал отжиматься. Досчитал до пятнадцати и бросил. Лег на матрас, сразу вскочил. Стал копаться в пакете, где у него канцелярия хранилась, решил написать жалобу на произвол следствия. Устроился ближе к свету, написал в правом верхнем углу листа: «Прокурору города Острог». Зачеркнул последние два слова, перед «Прокурору» написал: «Генеральному», сзади — «РФ». В раздумье погрыз пластмассовый кончик ручки, затем жирно замарал написанное. Тщательно выводя буквы, вывел: «Президенту РФ Путину».
— Гош, как нового Президента зовут? — крутнулся юлой к Проскурину.
— Владимир Владимирович, как Маяковского, — ответил следователь. — Только он не Президент пока.
— Это не важно. Он — главный. Гош, как думаешь, лучше на чистом листке написать Президенту? А то я начеркал тут. Или сойдет? У меня бумаги мало осталось.
— Не занимайся ерундой, Дрон. По-твоему, Путину больше делать нечего, как твои жалобицы разбирать?
Когда, наконец, в личине замка заскрежетали ключи и громыхнул отодвигаемый засов, потерявший счет времени Рязанцев находился в угнетенном состоянии и не сразу среагировал на адресованную ему команду «на выход».
Охваченный равнодушием Андрейка с заложенными за спину руками пошел по коридору впереди постового милиционера. Свернул направо у стоявшего в углу стола дежурного, подле которого на табурете в одних трусах сидел оформляемый задержанный. Начальник ИВС Аббасов дожидался его в каморке, служившей дежурной смене бытовкой. Другого помещения, где можно было поговорить без посторонних ушей, в изоляторе не имелось.
Аббасов — крупногабаритный, шумный усач в камуфляже при виде понурого Рязанцева, округлил глаза и воскликнул:
— Э-э-э! Ты чего, такой кислый? Зуб болит, да?!
Андрейка отрицательно помотал головой, зуб у него не болел, душа у него нудела.
Аббасов наливал в эмалированную кружку чай, горячий, густо рубинового цвета. Гостеприимно подвинул парящую кружку по застеленному вытертой клеенкой столу.
— Пей! Хор-роший «кр-раснодарский»![87]
— Спасибо, Фархад Константинович, — поблагодарил Рязанцев, поднял тяжелую кружку, сделал осторожный глоток.
— Андрюша, я твоим вопросом плотно занимаюсь, — доверительно приблизившись к оперативнику, понизил голос начальник ИВС. — В прокуратуру звоню, спрашиваю, где документы на Рязанцева, у человека срок стражный закончился. Вы что?! Эля отвечает: «Не знаю, Фархад Константинович, дело у Кораблёва». Знаешь Сашу Кораблёва? Ну следователь, лет пять работает. Теперь он исполняющий обязанности заместителя прокурора. Растут люди, да. А где, спрашиваю, Кораблёв ваш. Эля говорит: «В область уехал рано утром». А где главный прокурор? Эля говорит: «По делам отъехал, к обеду точно будет». Я у нее спрашиваю, а мне что делать? Она не знает и никто не знает…
— Я знаю. Освобождайте меня, Фархад Константинович, — дуя на нежелающий остывать огненный чай, с кривой усмешкой сказал Рязанцев.
— Э-э-э, Андрюша, — сморщил смуглое лицо майор, — а кого крайним сделают, если что? Аббасова. Пинком под жопу дадут, скажут: «Ты, старый осел с седыми яйцами, зачем накосячил? Выслугу имеешь, вали на пенсию, на гражданку». А я еще поработать хочу. Мало ли где перечисление твое затерялось?
— Где оно затеряться могло, если секретарша не в курсах? — несколько глотков ароматной обжигающей жидкости взбодрили Рязанцева. — Она ведь почту отправляет!
— Я вот что решил, — начальник ИВС снова перешел на громкий заговорщический шепот. — Ты пока здесь посидишь. Чай будешь пить с баранками, «Русское радио» слушать. В камеру обратно не пойдешь. Как я тебя в камеру верну, если у тебя срок стражи кончился? Если я так сделаю, меня завтра самого в ту же хату посадят. Это превышение должностных полномочий! В общем, посидишь тут до двух часов, обед тебе принесут, а после обеда все прояснится.
— А если нет?
— Если нет, в восемнадцать ноль-ноль я тебя выпущу. Детьми клянусь! — Аббасов сделал красноречивый, чисто кавказский жест рукой.
— Фархад Константинович, я старую смену просил адвокату моему позвонить.
— Все сделали, Андрюша. Я самолично звонил. Владимира Николаевича в кабинете не было, все передал соседке его, Ираиде Ароновне. Может, в суде он сейчас заседает, вот и не может подойти.
— А нашим не скажете? Ну Титову или Маштакову. Пусть кто-нибудь ко мне спустится.
Начальник ИВС, наклонив кудрявую седеющую голову к покатому плечу, с минуту разглядывал бледное лицо оперативника. Потом громко цокнул языком и резко поднялся с табурета, зашуршав камуфляжем.
— А скажу! Ты ведь не в камере уже сидишь. Так? А в изолятор опер по работе зайти может. Только если что, я не при делах.
Аббасов ушел, прихватив со стола тупой кухонный ножишко и алюминиевую вилку. Дверь он оставил открытой, в проеме моментально, как чертик из табакерки, возник постовой.
Маштаков примчался буквально через пять минут. Андрейка слышал, как он бежал по лестничным маршам, прыгая через ступеньки. Наткнувшись на преграду в виде зарешеченной двери, нетерпеливо потряс ее руками, залязгала сталь.
— Дежурный, отпирай!
Дежурный, бурча под нос насчет борзости оперов, открывал замки.
Маштаков залетел в бытовку, обнял поднявшегося с табуретки Рязанцева, крепко хлопнул по спине.
— Привет, брат! Как ты?
— На измене я, Николаич, конкретно, — признался Андрейка.
Маштаков вернулся к двери, закрыл ее, но она сразу с тихим скрипом приотворилась. Тогда он сорвал со стены прикнопленный листок с прошлогодним графиком дежурств, сложил в несколько раз, сунул в притвор и потянул ручку двери на себя.
— Вот теперь можно говорить. Рассказывай! — Миха сел напротив напарника.
Рязанцев, пока излагал последние события и свои соображения, отметил, что за десять дней, прошедшие после того, как он последний раз видел Маштакова, тот заметно посвежел. Без сомнения тому способствовала аккуратная стрижка и новый приличный джемпер бежевого цвета.
«Не пил в праздники», — сделал вывод Андрейка и поймал себя на стыдной мысли, что бодрое состояние Николаича ему не по душе. — «Из-за его родни все закрутилось».
Миха внимательно выслушал Рязанцева, подвинул к себе креманку для мороженого, служившую ивээсникам пепельницей, достал сигареты, зажигалку, закурил. Раздумчиво окутался клубком белесого дыма.
— Вне зависимости от результата на этом этапе, вывод — один. Будем барахтаться дальше. Заминка означает, что противник в смятении. Было бы все по делу чисто, они бы еще в декабре его в суд загнали. Лишняя палка под конец года ой как нужна! Чего будем делать? Ждать. Аббасов, старый змий, правильно рассуждает. Можно, конечно, волну поднять. Беззаконие! Отпустите! Только вернуть в камеру и с улицы могут, и из дома. Если бы ты на рывок рассчитывал, тогда да, тогда есть резон ломиться. Но мы бежать ведь, Андрейка, не собираемся? Правда? Ну не кисни, не кисни, брат…
Рязанцев попробовал вымучить улыбку — не получилось. Наоборот, к глазам подступила влага, он отвернулся к стене. Маштаков раздавил в креманке загорчившую вдруг сигарету.
— Я сейчас в прокуратуру подскочу, повожу там жалом. Может, чего и удастся разузнать. У моря погоды ждать — занятие паршивое, я знаю. Но ты уж держись, давай. Лады?
Андрейка, не поворачиваясь, кивнул. Миха услышал его всхлип.
Осторожно, как будто боясь разбудить кого-то, Маштаков прошел к двери, толкнул ее, сложенная бумажка выпала, стукнулась об порог. Стоявший у входа в биндейку постовой чертыхнулся: «Мусорят тут!» и подобрал с пола бумагу.
Рязанцев уткнулся лицом в сложенные на крышке стола руки и не поднимал головы до тех пор, пока у него не просохли глаза.
Во время обеденного перерыва Оля Соболева решила сбегать за кофе и шоколадкой. От здания городской администрации, в отделе природопользования которой она работала, до магазина самообслуживания «Грошик» рукой подать. Чтобы не нарушить прически, Оля решила обойтись без головного убора. Морозец в семь градусов ее не смутил. С самого утра день выдался солнечным и безветренным. После жёстких холодов, установившихся в последнюю декаду декабря, сегодняшняя погода казалась подарком небесных сил.
Оля торопилась, бодренько похрустывая шпильками сапожек по утрамбованному снегу тротуара. Она была в новой мутоновой шубке цвета капучино, идеально сидевшей на ее стройной фигуре. Двое встретившихся мужчин, как по команде, оглянулись на красивую шатенку, ей это польстило. Оля улыбалась, на щеке её играла милая ямочка.
Завтра они с Сашей Кораблёвым собирались подать документы в ЗАГС. Собственно, знаменательное мероприятие планировалось ещё на вторник, но сорвалось из-за Сашиной занятости. Не удалось ему вырваться со службы и сегодня. По четвергам в ЗАГСе документы не принимали, но для дочки Валентина Борисовича Соболева заведующая пообещала сделать исключение. Чрезмерная занятость жениха вызвала у Оли раздражение, пока тихое. Неужели для него работа — важнее любимого человека? В череде переносов девушке почудилось, что Кораблёв колеблется. Казалось, его терзают сомнения относительно того, правильно ли он поступает, решаясь на столь ответственный шаг. Всё это вызывало у Оли беспокойство, которое, скорее всего, привело бы к выяснению отношений, а возможно, даже и к ссоре, если бы не мама, посоветовавшая любимой дочке не проявлять недовольства и ни в коем случае не давить на Сашу.
Наряду с тревогами неосязаемого характера, назревали проблемы материального плана. Свадьба сопряжена со многими организационными хлопотами и немалыми затратами. Папа практически решил вопрос с рестораном, под них в банкетном зале «ВИП-клуба» зарезервировали конкретный день. Но если не получится подать документы на этой неделе, регистрация перенесется на более позднюю дату, а следующие две пятницы за намеченным днём заказаны другими людьми. А ведь кроме «ВИПа» в Остроге нет ни одного пристойного заведения.
Оля не отличалась суеверием, но в приметы верила. Поэтому ей не хотелось, чтобы плохие предчувствия сбывались. Саша Кораблёв ей очень нравился: симпатичный, следящий за модой, хорошо одевающийся, остроумный. Не инфантильный мальчишка, а вполне самостоятельный молодой мужчина.
У него в постоянном пользовании имелся автомобиль. Импонировало также, что он работает на серьезной должности в прокуратуре, ожидает скорого продвижения по службе. Папа сказал, что это повышение можно считать состоявшимся, а папа не привык разбрасываться словами. У Саши довольно приличные родители, хотя и простоватые. Конечно, есть у него и недостатки. Так, он может позволить себе выпить лишнего. Он не начитан, не разбирается в искусстве, из музыки предпочитает примитивный шансон. Но он определённо поддается дрессуре, если его пообтесать, за него не будет стыдно.
В этом зачуханном Остроге днём с огнём не сыщешь партию достойней!
Ой, как не хотелось Оле после пяти лет жизни в столице, где она училась в престижной Академии управления, возвращаться в провинцию. Но по-другому не получилось: на приобретение квартиры в Москве, даже однокомнатной, даже в спальном районе папа, несмотря на все его возможности, не тянул. А без квартиры нет регистрации. А без регистрации нет работы.
Может быть, Оля отважилась остаться в Москве и с временной пропиской, другие живут в съёмном жилье, и ничего, но ее подкосила личная драма. Человек, которого она полюбила, которому она доверилась и с которым связывала свои планы на будущее, оказался мерзавцем. Неожиданно выяснилось, что он изменял ей и пользовался услугами проституток. Больше того, этот гламурный выродок, одевающийся в шмотки от Versace и Brioni, умудрился заразить её хламидиозом. Оля едва не умерла от стыда, обнаружив подозрительные симптомы. Хорошо еще, что они быстро проявились, и все обошлось без осложнений. Курс лечения оказался недолгим, доктор заверил, что последствий не будет. Но душевная травма оказалась чудовищной, Оля впала в депрессию как раз накануне госов. Она не могла заставить себя покинуть комнату, ей казалось — на улице прохожие смеются над ней, показывают пальцами. Спасла мама, сердцем почувствовавшая беду за сотни километров. Она взяла на работе неделю без содержания и примчалась в Москву. Оля рассказала ей всё, папе нервный срыв дочери объяснили переутомлением перед госэкзаменами. Неделю мама провожала Олю от общежития до учебного корпуса и обратно, постоянно находилась рядом. Славу богу, кошмар остался в прошлом. В родном Остроге Олю дожидались чистая, спокойная, по провинциальным меркам хорошо оплачиваемая работа и обустроенный быт в родительском гнездышке.
К Олиному возвращению в ее комнате сделали ремонт. По замыслу продвинутого дизайнера помещение превратилось в залитую солнцем поляну с островками зелени. Девиз оформления «затерянный мир» должен был создать наиболее благоприятную среду для отдыха в их панельной пятиэтажке.
От тех страшных апрельских событий Олю отделяло почти девять месяцев, однако последствия стресса нет-нет да и напоминали о себе. Первое время она замкнулась в своей раковине. Знакомство с Сашей произошло в июне перед защитой диплома, она приехала в Острог на выходные. Познакомились банально — в гостях. Саша вызвался проводить девушку до дома. Отношения развивались не в современных традициях, первая близость произошла только пятнадцатого сентября. Оля боялась вновь обжечься.
Естественно, она заметила, что Саша нравится женщинам. О его прошлых похождениях Оле в красках доложили подруги. Даже если их россказни на три четверти состояли из фантазий на почве зависти, оставшаяся четверть информации, выглядевшая правдоподобной, заставляла задуматься. В то же время, за все полгода, что они встречались, Саша не дал ни одного повода для ревности. А полгода по нынешним меркам — серьёзный срок.
Оля взбежала по ступеням магазина «Грошик», единственного в городе супермаркета. По сравнению со столичными аналогами «Грошик» выглядел убожеством по всем параметрам: интерьер, ассортимент, обслуживание… Но для районного центра и эта пародия являлась прогрессом. Супермаркет относился к известной сети магазинов самообслуживания, быстро распространявшихся по стране благодаря относительной дешевизне товаров.
Оля сразу прошла в торговый зал, пластмассовую корзинку для продуктов брать не стала. Несмотря на будний день и дневное время, покупателей в магазине было много. В расположенном слева от входа отделе фруктов и овощей у весов образовалась очередь человек из пяти. Оле пришлось проскальзывать бочком, чтобы никого не задеть, она не выносила случайных чужих прикосновений. Но всё равно, когда девушка поравнялась со стеллажами с соками и минеральной водой, её довольно грубо потеснили в сторону. Оля быстро оглянулась, удалявшийся работник магазина в синей безрукавке, украшенной на спине фирменным логотипом, толкал вглубь зала тяжелую платформенную тележку с упаковками муки.
— Осторожнее, пожалуйста, молодой человек, — укоризненно сказала Оля, оглаживая шубку на боку, в месте, куда пришлось касание.
Убедившись, что ее не испачкали, Оля взяла с полки маленькую банку кофе Arabica. Затем прошла к другому стеллажу, на котором выбрала плитку шоколада Alpen Gold с орешками.
В магазине из имевшихся четырех касс работало всего две, в каждую выстроились очереди. Выбрав ту, в которую стояло поменьше людей, Оля встала за тучной женщиной в пуховике, державшейся за ручку хромированной тележки, затаренной до отказа. Поверх горы других покупок в тележке рядком лежало несколько бутылок водки «Лось», продававшейся сегодня по акции ниже обычной стоимости.
«Зря я в эту кассу встала», — подумала девушка, беспокойно поглядывая на соседнюю, в которой очередь двигалась явно быстрее.
Оля посмотрела на наручные часики, до конца обеда оставалось всего семь минут, опаздывать не хотелось. Решившись, сделала шаг к другой кассе. Неожиданно путь ей преградил вывернувший из-за турникета охранник, невысокий, бесцветный, как моль, экипированный в черную форму. Водянистые пустые глаза его буравили Олю.
— Девушка, — подрагивавшим от напряжения голосом произнес охранник, кашлянул в кулак и повторил решительнее: — Девушка, а почему вы корзинку не взяли на входе?
— Зачем она мне? — двигаясь к кассе, пожала плечиком Оля.
Маленький охранник продолжал препятствовать ее движению. Белесый хохолок на его затылке подрагивал на уровне плеча девушки.
— А вы что-нибудь еще взяли, кроме кофе и шоколадки? — было непонятно, к чему он клонит.
— Нет, — Оля насторожилась, — в чем дело, мужчина?!
— А мне кажется, вы еще что-то взяли и положили себе в карман.
— Глупость какая! — вспыхнула девушка. — Да пропустите вы меня! Я на работу опаздываю.
— Девушка, может, вы просто забыли? Подумайте! — настырный охранник повысил голос.
Окружающие уже обратили на них внимание. Толстая женщина в пуховике, явно рыночная торгашка, жадно смотрела на дармовое представление. На перепалку обернулся сухонький седой пенсионер, за которым Оля намеревалась занять очередь.
Девушка почувствовала, что краснеет, жар волной прилил к её щекам.
— Ничего я не забыла. Пропустите, — сказала она как можно тверже.
— Вы посмотрите у себя в кармане, вот в этом, в левом.
— Мне незачем смотреть.
— Нет, все-таки посмотрите, — настаивал охранник.
— Артем, проблемы? — из зала спешил сутуловатый рабочий в синем жилете.
Этот был постарше, лет тридцати пяти, с испитым рябоватым лицом. За собой он катил пустую дребезжащую платформу.
— Да, вот сунула в карман товар, хотела вынести, — охранник поддернул рукава куртки, на одном из которых красовался желтый пластиковый шеврон с изображением орла.
— Да-а?! А с виду такая приличная, — рабочий в жилете подошёл к ним, упер руки в боки.
— Вы за это ответите! — негодуя, воскликнула Оля. — Что я спрятала? Где?! Ну?!
Торопясь, она сунула руку в левый карман шубы и сразу наткнулась на твердый продолговатый предмет в скользкой бумажной упаковке. Сердце у нее на миг обмерло, а потом заколотилось по-заячьи суматошно. Очень медленно девушка вытянула наружу непонятно как оказавшуюся в её кармане вещь.
Это был шоколадный батончик Snickers с жареным арахисом.
— Во как! — изумился рабочий и подмигнул охраннику. — Как по телику в рекламе говорят? «Не тормози — сникерсни!»
— Вот так мутоновые шубы и покупают! — радостно затрясла огромной мясной мордой торгашка. — Ни стыда тебе, ни совести!
— Проходите рассчитываться, женщина! Не задерживайте очередь! — окрикнула ее кассирша.
Торгашка, продолжая громогласно возмущаться нравами современной молодежи, толкнула вперед свою нагруженную тележку, в которой звякнули стеклом бутылки.
— Милицию надо вызывать, — сурово сказал седой ветеран. — Я свидетель воровства.
Он покинул свое место в очереди, демонстрируя желание порадеть за справедливость.
— Ваши данные можно записать? — охранник выхватил из нагрудного кармана истрепанный блокнотишко с вложенным в него карандашом.
— Всегда пожалуйста. Петухов Владилен Федотович. Двадцать седьмого года рождения. Проживаю…
У Оли подкашивались ноги, кружилась голова, она совершенно растерялась. Происходившее напоминало идиотский розыгрыш.
— Пройдемте в кабинет менеджера, — предложил охранник.
На всякий случай он придерживал девушку за локоть. Словно опасался, что она попытается сбежать.
Оля вяло подумала, что никуда из зала уходить не следует, но тут она увидела проходившую через турникет свою учительницу по русскому языку и литературе Веру Николаевну. Мысль, что секунду спустя Вера Николаевна увидит бывшую ученицу, медалистку, в окружении возбужденных работников магазина и граждан, с начавшим подтаивать шоколадным батончиком в руке, показалась невыносимой. Девушке захотелось провалиться сквозь землю.
— Куда мне идти? — чуть слышно спросила она у охранника.
— Туда, — коротким пальцем ткнул тот в сторону металлической двери слева от шеренги касс.
Стуча каблуками по глазурованной плитке пола, Оля быстро пошла в указанную ей сторону, коротышка охранник едва успевал за ней.
Кабинет менеджера оказался четырёхметровой каморкой без окон. Из меблировки тут имелся стол, два стула и офисный шкаф, всё бывшее в употреблении. Современным был только монитор компьютера. На стене висел плакат Майкла Джексона, на котором улыбающийся король поп-музыки молитвенно сложил перед лицом узкие ладони.
Оля опустила на стол злосчастный Snickers и встала возле стены.
— Да вы присяживайтесь, девушка, — охранник поднял за спинку стул, рукой смахнул с сиденья крошки, поставил рядом с Олей.
— Благодарю, я постою, — отказалась девушка.
Круглые настенные часы показывали четверть второго. На работе уже начали возмущаться вслух опозданием с обеда нового специалиста, дочки начальника управления коммунального хозяйства города.
Охранник уселся за столом, отодвинул в сторону стопку чужих бумаг и документов, выложил перед собой блокнот, деловито пролистнул его.
— Как вас зовут? Прошу представиться, — он занес над клетчатым листком карандаш.
— Зачем вам мое имя? — Оля ещё надеялась обойтись без огласки.
— Как зачем? — едва заметные белесые бровки у охранника удивленно вздернулись. — Разбираться будем. Вы хищение совершили.
— Ничего я не совершала.
— Здра-асти! А откуда у вас в кармане батончик появился?
— Не знаю. Я не брала.
— Де-евушка, — развел руками охранник, — вы, наверное, в институте учились, соображать должны. Вы сами из своего личного кармана этот батончик вынули. Это раз. Дедуля в свидетели записался. Это два. Чего еще надо?
— Можно мне позвонить? — Оля расстегнула шубу, вынула из висевшего на шее замшевого футлярчика мобильник.
— Да сколько угодно, — охранник демонстрировал свою уверенность.
Оля воодушевилась, она предполагала, что ей не позволят воспользоваться связью. Над тем, кому звонить, папе или Саше, она не раздумывала. Безусловно, папе, его в городе знают все, он решит вопрос. И папа ни на секунду не усомнится в том, что его дочь не способна на воровство. А Саша? Саша ей, конечно, поверит, но не зародится ли у него зерно сомнения…
Мобильный телефон у папы был отключен. Тогда Оля позвонила на городской, трубку взяла секретарь.
— Здравствуйте, будьте любезны Валентина Борисовича.
— А кто спрашивает? — вышколенная секретарь не собиралась соединять начальство со случайными абонентами.
— Это его дочь.
— А, Олечка, добрый день, — сменив официальный тон на приязненный, медово пропела женщина, — Валентин Борисович на экономическом совещании при заместителе губернатора области.
«Точно, — вспомнила Оля. — Папа готовился вчера допоздна, говорил, ему придется с докладом выступать».
— А позвать можно? — все-таки спросила девушка, не надеясь на положительный ответ.
Она его и не получила. Секретарь, сожалея, сообщила, что с совещаний подобного уровня отлучаться не полагается.
— Извините, — сказала Оля и отключилась.
Охранник, внимательно слушавший ее переговоры, просиял водянистыми глазами.
«Рано радуешься, олигофрен», — Оля набрала номер жениха.
Сотовым телефоном тот обладал меньше суток. Вчера вечером, уже около восьми, они вместе ездили в торговый центр, где выбрали приличный, правда, дороговатый Samsung. Сашин телефон работал на прием, но владелец его не отвечал. Оля повторила вызов, результат оказался аналогичным.
«Где его носит?! Почему не берет трубку?!» — негодовала девушка.
Охранник, оставшийся удовлетворенным от потерпевших неудачу попыток жертвы обратиться за помощью, перешел в наступление.
— Я долго не могу тут с вами рассиживаться, девушка, мне на пост надо возвращаться. Сколько можно названивать?
— Чего вы от меня хотите? — Оля выглядела совершенно поникшей.
— Как чего? Платите за товар плюс штраф в пятикратном размере от стоимости сворованного или я милицию вызываю.
— Сколько это в пятикратном размере?
— С учетом стоимости батончика, шестьдесят три рубля пятнадцать копеек.
Оля достала кошелек, расстегнула его.
— У меня при себе только пятьдесят. Но я еще вот кофе и шоколад взяла.
— Как же вы, девушка, за покупками идете, а только полтинник на кармане имеете? — такой поворот охранника явно не устраивал.
— На кофе и шоколад у меня как раз хватает.
— Вот вы Snickers-то в карман и сунули, раз на него не хватало денежек, — логика охранника была дубовой, но убийственной.
— Я ничего никуда не совала, — отчеканила в ответ Оля. — И вообще, никакой штраф платить я не буду. Вызывайте милицию.
Такое решение пришло к ней неожиданно. Здесь в тесном кабинетике она вдруг сконцентрировалась, решив доказывать свою невиновность.
«Я не крала. Я не буду признаваться в том, чего не совершала», — убеждала себя девушка.
Охранник сделал последнюю попытку уладить конфликт неофициально:
— Вам же так будет лучше. На работе не узнают. Давайте кофе и Alpen Gold мы вернем
— Штраф платить я не буду. Я не воровка. — Лицо девушки превратилось в красивую застывшую маску.
— Ну милицию, так милицию, — с деланным вздохом сожаления охранник подвинул к себе телефонный аппарат и набрал двузначный номер.
Экипаж группы немедленного реагирования прибыл через пять минут. В кабинет деловито прошли двое экипированных в бронежилеты сотрудников, вооруженных коротенькими автоматами. Старшей была женщина с погонами прапорщика, с обветренным широким лицом, плосконосая, стриженная под мальчика.
Охранник складно изложил все события. Женщина-прапорщик с презрением рассматривала красивую ухоженную девушку в дорогой шубе, с крутым сотовым телефоном, всю в золотых украшениях.
— Понятно, — прокуренным голосом подвела черту прапорщица, — мелкое хищение, статья сорок девять КоАП РСФСР. Будем протокол составлять.
Отпустили Олю через полчаса. На зеленоватом бланке протокола об административном правонарушении в графе «объяснения» она написала, что кражи не совершала, объяснить, как попал ей в карман шоколадный батончик, не может, с протоколом не согласна.
Прочитав ее собственноручные пояснения, старшая экипажа хрипловато хохотнула:
— Ага. Раньше только вафли летали, а теперь еще и сникерсы.
Оля брела по проспекту в обратном направлении, не представляя, как она объяснит свое отсутствие в течение часа на работе. Её знобило, она подняла воротник шубы и рукой сжала его у горла.
Остановившись у аптеки, она вынула телефон и набрала Сашу. Тот откликнулся сразу, но его было плохо слышно, в динамике гудело и завывало, звук прерывался.
— Я… в город… возвраща… по трассе еду, — голос жениха пропадал.
— Позвони мне сразу, когда приедешь! — выкрикнула Оля и надавила на кнопку «отбой».
Заходя в отделанное серым камнем трёхэтажное здание городской администрации, девушка отметила, что практически спокойна и удивилась этому.
Четвёртого января сорока на хвосте принесла начальнику РУБОПа известие о том, что ночью в город с египетского курорта Хургада вернулся Сергей Альбертович Катаев, генеральный директор ООО «Наяда ЛТД».
У Давыдова имелось к нему несколько вопросов и все срочные. Поэтому он, не откладывая, после обеда позвонил Катаеву, чтобы договориться об аудиенции. Сергей Альбертович на звонок ответил, разговаривал с приязнью, однако от немедленной встречи уклонился, сославшись на неважное самочувствие после перелёта. Но согласился выкроить полчаса в своём напряженном графике в первой половине следующего дня. Условились, что Давыдов подъедет в офис «Наяды» к одиннадцати часам.
— К вам исключительно по повестке и с адвокатом, — в полушутливой форме Катаев извинился за нежелание явиться в милицию.
Начальник РУБОПа не настаивал, его вполне устраивала возможность посетить резиденцию Сергея Альбертовича. Последний раз он был там год назад, и то только в кабинете начальника службы безопасности.
После Нового года Давыдов получил в области результаты технических мероприятий по телефонам своих подопечных, в том числе Катаева. Под техникой находились мобильный, домашний и служебный телефоны лидера ОПГ. Внимательно изучив многостраничные сводки, майор подчеркнул зеленым фломастером только пять строчек.
Двадцать девятого декабря в одиннадцать часов семнадцать минут был зафиксирован трехминутный разговор Катаева с неизвестным мужчиной. Звонок был входящим. Говорили про отправку дверей в Сочи, бегло обсуждали другие рабочие вопросы.
Интерес представляли последние фразы:
М — Отдыхайте спокойно, Сергей Альбертович. Все сделаем без вас. Ювелирно.
К — Попробуй только по другому. Полный расчёт после доставки груза.
М — Двухсотого?
К — Чего ты мелешь?
М — Извините, Сергей Альбертович.
Реплики, отмеченные в сводке прописной буквой «М», принадлежали неизвестному мужчине, буквой «К», понятно, Катаеву.
Давыдов несколько раз прочитал это место. В контексте разговора про перевозку в Краснодарский край дверей, изготовленных в терентьевском леспромхозе, входящем в корпорацию Катаева, сказанное звучало вполне естественно. Подчиненный желает начальнику хорошего отдыха, тот дает ему последние указания перед отлетом. Но странновато выглядела фраза про полный расчет после доставки груза. Если продукт поставляет Катаев, то это с ним должны рассчитываться клиенты, причем он, как любой здравомыслящий бизнесмен заинтересован в предоплате. А здесь он напомнил своему человеку, что с расчётом торопиться не следует. Получалась какая-то несуразица. И в связи с этой неувязкой бросалась в глаза реплика неизвестного мужчины про «двухсотого». В кружеве разговора это определение он привязал к катаевскому слову «груз». «Груз 200», — открытым текстом зарядил собеседник Катка. Речь явно шла о покойнике, за которого следует рассчитаться только после «доставки». Доставка? Ликвидация! В этом смысле истолковывались и обещания мужчины сделать всё ювелирно.
Давыдов поделился своими соображениями с и.о. начальника криминальной милиции.
Птицын надел очки. В последнее время при чтении мелкого шрифта подполковник не мог без них обходиться.
— А кассету тебе «отээмщики»[88] не дали, Денис? — спросил он, ознакомившись со стенограммой.
— Да у них чистые кончились, переписать не на что было. В следующий раз получу.
— Нужно прослушать сам разговор. Важно, с какими интонациями они говорят. Может, одно словечко «отээмщики» не разобрали, а оно все меняет. Или исказили что-то в спешке.
— Обязательно послушаю, Вадим Львович, — кивнул Давыдов и поинтересовался: — Какое ваше мнение?
Птицын выбил пальцами по столу «Спартак — чемпион», аккуратно подравнял лежавшую перед ним стопочку листов с распечатками.
— Зачем Катаеву влезать в чужие дела? На рынок он не претендовал и по имеющейся информации не претендует. Не вижу его интереса. Он разрулил проблемы Клыча? Не царское это дело, да и не такие у них отношения. Но разрабатывать это направление продолжай. Запрос на мужика, что с Катаевым разговаривает, забил?
— Так точно. Завтра увезу своим в управление, чтоб быстрее протолкнули.
И.о. начальника КМ выдвинул ящик стола, достал пачку LM, посмотрел на нее с сожалением и бросил обратно в ящик.
— Надо установить, была ли отправка партии дверей в Сочи перед самым Новым годом. Прикинь, как это можно узнать достоверно, но не привлекая внимания. Ты, кстати, с Павловым когда в последний раз встречался?
— С Андреем Семёновичем, директором леспромхоза?
— С ним самым.
— Честно говоря, давненько, Вадим Львович. В начале, что ли, декабря. Руки никак до него не дойдут, вдвоем с Пашкой крутимся — то одно, то другое.
— А когда у тебя Асмолов выйдет? Чего-то он загулялся в отпуске.
— Через неделю.
— Ситуацию с Павловым, Денис, надо держать под контролем. Сам знаешь, какую недостачу на него Каток повесил. Пятьдесят штук!
— Пятьдесят пять, — уточнил Давыдов.
— Тем более. Сроку он ему давал три месяца, и срок этот на исходе. А мы чего знаем? Сколько он отдал? Сколько осталось? Включил ему Каток счётчик или нет? Ни хрена мы не знаем. Может, он созрел уже, и готов на босса своего заявление написать?
— В выходные попробую его выцепить, Вадим Львович. Раньше не получится.
— Денис, хороший ты парень, мы давно с тобой работаем. Но тебе надо учиться быть руководителем. Ну вот чего ты все пытаешься делать лично? Поставь по Павлову задачу Комарову, ему нужно оперативный кругозор расширять. Чего ты его все на «кушать подано» держишь? Он оперативник со стажем, целый капитан. Если ты его так использовать будешь, я его обратно в розыск перетащу. И не улыбайся, с повышением он перейти согласится, там должность начальника ОЗО[89] вводится. Вспомни себя! Если б я тебя так мариновал, что бы из тебя получилось?
— Критику принимаю, Вадим Львович, буду работать над недостатками, — очень серьёзно ответил Давыдов.
— Прикалываешься, Денис? — подполковник пристально глянул в лицо рубоповцу.
Тот не выдержал, улыбнулся, в глазах его плясали озорные бесенята.
— Нет, я в самом деле всё понял. Век за вёсла не держаться!
В Остроге между подразделением РУБОПа и территориальной криминальной милицией отношения сложились на зависть другим районам области. Давыдов, возглавляя малочисленный, но не подчинённый местным отдел, не жаждал самостийности и не рвался в свободное плавание. Он признавал авторитет и опыт Птицына, своего наставника и недавнего начальника. В свою очередь у Вадима Львовича, пять лет руководившего отделом по борьбе с оргпреступностью и понимавшего задачи, стоявшие перед Давыдовым, хватало ума и такта не загружать рубоповцев несвойственной им работой и не пытаться командовать ими напрямую. Собственно из-за того, что службы не мерялись достоинствами, у кого оно круче, и не тратили время на междоусобные интриги, результаты работы давали о себе знать. Не напрасно братва считала Острог красным городом. Здесь гангстеры не устраивали, как в граничившем с московской областью Григорьевске, перестрелки из автоматического оружия на центральной площади. До последнего времени столичный криминалитет не совал носа в Острог, все бандиты были доморощенными, в достаточной степени контролируемыми, а поступки их — в целом предсказуемыми.
Вторжение в город москвичей сулило серьезные проблемы.
Пятого января без четверти одиннадцать тёмно-зелёная рубоповская «шестёрка» с тонированными стеклами и длинной антенной на крыше подкатила к воротам высокого кирпичного забора, ограждавшего периметр офиса ООО «Наяда ЛТД». При советской власти здесь располагался детсад механического завода. В начале девяностых в Остроге, как и по всей стране, многие детские учреждения стали дружно перепрофилироваться под всевозможные учреждения, государственные и муниципальные, а также продаваться в частные руки. Благодаря мудрой политике демократических властей перспективный предприниматель Катаев по сходной цене приобрел в собственность детский сад, расположенный на тихой и тенистой улице Красногвардейской всего в пяти минутах от центра города.
Давыдов кулаком нажал на сигнал и не отпускал его до тех пор, пока из калитки не вышел крепкий охранник в зимнем камуфляже. В руке он держал портативную рацию.
Денис опустил стекло и внятно сказал напрягшемуся в ожидании охраннику:
— Я начальник РУБОПа майор милиции Давыдов. Сергей Альбертович нас ждет.
Охранник приблизился к автомобилю вплотную. Незнакомое неброское лицо, славянин, возраст около двадцати пяти лет.
— Предъявите, пожалуйста, документы, — мягкий выговор показался неместным.
Майор достал удостоверение, раскрыл и из своих рук дал ознакомиться охраннику. Склонившись к окну, тот внимательно изучил документ, бросил цепкий взгляд на лицо водителя «шестерки», сличая с фотографией.
— Подождите, пожалуйста, — охранник удалился через калитку на огороженную территорию.
— Вежливый. — Давыдов, пригнувшись, рассматривал забор и ворота. — Понастроили, понимаешь, укреплений. Завалиться бы сюда с санкцией на обыск да с СОБРом[90], перевернуть все это кубло вверх тормашками. А, Паш?
— Классно, — согласился Комаров и отметил: — По всему периметру, Владимирыч, колючая проволока. На ворота направлена видеокамера.
— Не заметил, что у часового на шевроне написано?
— Не смог, он не поворачивался левым боком. Заметил, что ЧОП[91] какой-то…
— Я тоже не рассмотрел. Но ЧОП явно не местный. Правильно, Паша, Вадим Львович нас журит: много в этом датском королевстве изменилось, а мы с тобой ни ухом, ни рылом.
Минуту спустя обе створки ворот плавно стали отворяться внутрь. Рубоповская «шестерка» въехала во двор. Охранник указал место где припарковаться, по соседству с громадным чёрным джипом Grand Cherokee Limited с номером из трех семерок.
Когда рубоповцы вылезли из своего автомобиля, Давыдов с самым серьезным видом предупредил охранника:
— Машина у нас оперативная, дорогу-ущая. Прошу обеспечить полную сохранность.
— Конечно. — Чоповец замедлил шаг, чтобы идти рядом с гостями.
На матерчатом щите, нашитом на рукаве его камуфлированной куртки, скалилась мордочка хищного зверька, под которой шла надпись «Мангуст».
Двор ООО «Наяда ЛТД» содержался в образцовом состоянии, снег был вычищен до асфальта, под аккуратными округлыми сугробами угадывались контуры клумб, с обеих сторон пешеходной дорожки стояли шеренги стилизованных под старину фонарей с круглыми матовыми светильниками.
На крыльце рубоповцев встречал другой охранник, клон первого, только рыжей масти. Этот «мангуст» сопроводил посетителей на второй этаж, в приёмную гендиректора. Там их ожидали секретарь-референт, приятная дама в районе сорока лет, в деловом костюме с узкой юбкой и бритый наголо атлет при галстуке. Последний оперативникам был известен: боксер Коля Головкин, креатура Рога, местный, пока не судимый. В личных телохранителях Катка он ходил не меньше двух лет.
— Сергей Альбертович вас ожидает, господа, — учтиво сообщила секретарь.
Катаев, гостеприимно улыбаясь, шёл по застеленному ковровым покрытием полу кабинета навстречу рубоповцам.
— Какие люди! Денис Владимирович, — он пожал руку начальника РУБОПа двумя руками, выказывая двойное радушие. — Мне кажется, вы стали еще выше и шире в плечах! Матереете!
Давыдов застенчиво улыбнулся.
— Павел Викторович, приветствую! — Комаров удостоился обычного пожатия, но с титулованием по имени-отчеству.
Хозяин «Наяды» демонстрировал свою осведомленность.
Оставив верхнюю одежду на вешалке, справа от входа, оперативники расположились в зоне отдыха кабинета, на небольшом кожаном диванчике и огляделись. Катаев опустился в мягкое кресло напротив, от гостей его отделял низенький журнальный стол.
— Хорошо устроились, Сергей Альбертович, — оценил Давыдов интерьер помещения.
— Эргономичность, удобство, эстетическая привлекательность, ничего более. — Заметно было, что Катаев скромничает; он отличался тщеславием, любил понты.
— Как ваш Grand Cherokee? — начальник РУБОПа решил не хватать с ходу быка за рога.
— Вы знаете, Денис Владимирович, впечатления двоякие. Машина стоит на улице и заводится нормально, только греется долго. А ведь какие морозы были две недели, под тридцать. Первые двадцать тысяч километров очень нравилась — и расход, и динамика, и салон, и шумоизоляция. Потом появился такой неприятный стук в коробке при наборе скорости с нуля. Ещё из минусов — плохой обдув переднего стекла, очень плохой. Передние стойки мешают. Одним словом, склоняюсь к тому, чтобы поменять в ближайшее время.
Во время этого обстоятельного рассказа открылась входная дверь, в кабинет вошла секретарь-референт с подносом в руках. Выверенными движениями, она выставила на столик три чайных прибора, пузатый заварной чайничек, вазочку с цукатами и блюдце с тонко порезанным лимоном.
Катаев сделал жест гостеприимного хозяина:
— Покрепче не предлагаю, не привык государевых людей на службе искушать, а чайком не побрезгуйте. Чаек интересный, египетский. Каркадэ! Лепестки суданской розы! Регулирует давление, улучшает работу печени.
— Благодарю, Сергей Альбертович. — Давыдов взял чайник, наполнил свою чашку жидкостью, имевший насыщенный красный цвет.
У каркадэ оказался приятный вкус — сладковатый с кислинкой.
Майор, отхлебнув, одобрительно кивнул: «Отлично». Катаев просиял, как будто он сам вырастил и собрал урожай этого диковинного чая.
— Сергей Альбертович, — вернув чашку на стол, начал Давыдов, — мы вообще-то по делу к вам.
— Слушаю вас, — Катаев сменил беззаботное выражение лица на предельно внимательное.
— Тридцатого декабря в городе убиты двое ранее судимых граждан. Убиты из автоматического огнестрельного оружия. Вы, наверное, уже знаете об этом происшествии?
— Не стану отрицать. Меня проинформировал о разговоре с вами мой заместитель по безопасности… — Катаев стрельнул глазами на шнурованные грубые берцы Паши Комарова, диссонировавшие с респектабельной обстановкой кабинета. — Ужасно, просто ужасно. Молодые русские ребята, в прошлом перспективные спортсмены. Отбыли наказание, впереди — целая жизнь, и вдруг такая трагедия. Но Денис Владимирович, я не понимаю, какие в связи с этим… э-э-э… с этой переделкой у вас могли возникнуть вопросы ко мне? Деятельность убиенных пролегала вдали от сфер моих интересов.
— Сергей Альбертович, мы думаем, что вы наравне с нами заинтересованы в сохранении стабильной обстановки в городе. — Давыдов взял чашку, сделал подряд два глотка, и прикрыв глаза, показал: вкусно.
— Стабильность — залог успеха любого бизнеса. Это азбука, — согласился Катков.
— Так вот, весь баланс может нарушиться. Разборки с трупами никогда не обходятся одним эпизодом. Сейчас за Зябликова с Калининым пойдет ответка, на нее будет другая и так до тех пор, пока серьёзные потери не заставят стороны договариваться. Ну а мы вынуждены будем реагировать на этот беспредел жестко, используя весь комплекс законных средств. Возникнут проблемы у многих, в первую очередь у тех, у кого есть реальный бизнес.
— Я догадываюсь. Кстати, Павел Викторович, — Катаев скупым жестом указал на хмурого Комарова, — уже рисовал подобные неприятные перспективы перед моим замом. Я проникся важностью момента, я не юродствую, поверьте. Но одновременно недоумеваю: чем же я могу помочь правоохранительным органам?
— Сергей Альбертович, вам знакома ситуация по Первомайскому рынку?
— Только на уровне слухов, повторять которые не считаю нужным, чтобы не вводить вас в заблуждение. Говоря по совести, у меня слишком много своих забот.
— Скажите, а по дошедшим до вас слухам Калачёв Владимир Дементьевич может быть причастен к этому убийству?
— Некорректный вопрос, Денис Владимирович, крайне некорректный. С Калачёвым я знаком, отнекиваться глупо, общаюсь с ним эпизодически. Вынужден общаться для предотвращения возможных проблем, мелких, но всё равно нежелательных. Вы знаете, я другого поля ягода…
Начальник РУБОПа согласно кивнул, поощряя собеседника к продолжению беседы. Он действительно не приравнивал Катаева к Калачеву, числил их фигурами разновеликими, Сергей Альбертович был гораздо многограннее, а посему непонятнее и опаснее. Нельзя было не считаться с укрепляющимися день ото дня связями Катаева в среде городского руководства, в том числе и в силовом блоке. Дальновидный Сергей Альбертович вел активную работу и по проникновению в органы власти, его шансы победить на предстоящих выборах в Законодательное собрание области сведущие люди оценивали достаточно высоко.
Отличался он от Клыча и внешне, причём не ценниками на предметах гардероба (Калачёв тоже покупал дорогие шмотки), а умением себя в них преподнести. Солидный, убелённый благородными сединами Катаев походил на учёного в ранге доктора технических наук. В действительности Сергей Альбертович в сорок лет с трудом получил диплом заштатного местного политеха. Сделал это для того, чтобы указывать в анкете — образование высшее. В молодые годы он трижды отчислялся из института за академическую неуспеваемость и непосещение занятий. Ветреный был, увлекающийся, в других университетах постигал науки.
Сравнение Катаева с Калачёвым напомнило начальнику РУБОПа картинки в детском журнале «Мурзилка», на которых нужно найти десять отличий. Между Катком и Клычём можно отыскать сто десять отличий, но одна общая примета останется, и она основная: оба они — профессиональные преступники, бандиты и убийцы.
— Мне, честно говоря, забавно наблюдать, как Володя пытается заняться легальным бизнесом. Настолько всё это неуклюже и по-дилетантски, — разговорился Сергей Альбертович. — Станция техобслуживания его хиреет, не выдерживает конкуренции с тем же Смоленцевым. Под магазин он сдаёт площади на Малеевке, это рабочая окраина, посещаемость там невысокая. Привокзальные таксёры ему платят, ну это вообще анахронизм. Не сейчас, так через месяц его ребята обидят кого-то из бомбил, те адреснутся к вам, вы в один момент прикроете эту богадельню. О! Недавно он торговлей недвижимостью решил заняться. Это тоже бесперспективно, на легальную у него не достанет размаха, а чёрная — опять криминал и снова встреча с вашей конторой… Что, про риелтерство не слышали? Ну как же, так называемый офис у него на Лазо, в доме напротив гимназии, а риелтор некий Вадик Окошкин или Окрошкин… Смешная какая-то фамилия…
Давыдов мотал на ус, Катаев явно неспроста завел речь про риелтора.
— Ну а с рынка «Первомайского», Сергей Альбертович, он ведь каждый месяц по сто штук снимал. Деньги не маленькие! — начальник РУБОПа решил развить интересовавшую его тему.
— Для Острога действительно деньги, несмотря на инфляцию, — согласился Катаев. — Но мне кажется, эта сумма существенно преувеличена. Мое мнение, что таким образом Володя поднимает свой статус. Хотя расходы его в последнее время заметно возросли… Денис Владимирович, ей-богу, вы меня ставите в неловкое положение. Давайте сменим предмет разговора. Лучше скажите, когда вы, наконец, дадите ответ на мое предложение?
— На какое? — начальник РУБОПа притворился, что не понял вопроса.
— Возглавить службу безопасности «Наяды».
— А начальником надо мной Рожнов Олежка будет?
— Зачем Рожнов? Мы расширяемся, у нас появляются новые направления. Вот в настоящее время бьюсь с чиновниками за открытие автозаправки в северной части города. На весь «Текстильщик» одна-единственная заправка, постоянные очереди, нервы, конфликты. Вы себе не представляете, как трудно сейчас что-то пробить. Уровень бюрократизма вырос до фантастических размеров. Подумайте, Денис Владимирович, хорошенько подумайте. Вы — взрослый мужчина, не ваша вина, что государство не в состоянии заслуженно воздать за ваш нелегкий труд. У вас, кстати, никогда не возникало ощущения, что он сродни Сизифову? Павел Викторович, кстати, мое предложение распространяется и на вас. Несмотря на вашу молодость, я слышал о вас достаточно лестных отзывов.
На этой оптимистической ноте встреча завершилась. Ровно в половине двенадцатого секретарь-референт напомнила Катаеву, что через четверть часа у него запланировано совещание в союзе малого и среднего бизнеса. Сергей Альбертович извинился, высказал сожаление по поводу невозможности продолжения содержательного разговора со столь уважаемыми и интересными собеседниками. Рубоповцев проводили обратно до стоянки.
Указав взглядом на внедорожник Катаева, Давыдов посоветовал Комарову:
— Не бери, Паша, Grand Cherokee. Сплошной гемор. Слышал? Обдув переднего стекла ни к черту! Порули хорошей машинкой. Поддержи отечественный автопром.
Комаров принял у начальника ключи от «шестерки», опера втиснулись в салон. Двигатель завелся практически сразу, не опозорил представителей власти. Зарычав, ВАЗ-2106 стрельнула клубком копоти из выхлопной трубы и выехала за пределы обитаемого островка капитализма.
— Ну чего, Паш? Сюда скрытно не проникнешь, — начал подводить итоги визита Давыдов. — Все огорожено, забор высокий, поверху колючка натянута, охрана серьезная, видеокамер понатыкано… Я четыре насчитал.
— По ходу, ночью территория охраняется сторожевыми собаками, на углу здания табличка висит, — вставил Комаров, выворачивая на проспект.
— Да? Вот к чему собаки гавкали. А я подумал — соседские. Гляди-ка, собачек еще держат. Крепкое какое хозяйство. Не, скрытно не проникнешь и технику не воткнешь. А столько в этом логове разговоров интересных происходит, жуть. Давай крюка на Лазо, проедемся потихоньку, посмотрим, что там за риелтор поселился.
Действительно, на четырёхэтажном доме под номером три по улице Сергея Лазо над дверью, где прежде была швейная мастерская, а ещё раньше — обувной магазин, висела вывеска «Операции с недвижимостью». Таких вывесок по городу — десятки.
— Почему нам, Владимирыч, про этого риелтора Абакум не осветил? Какой ему резон темнить? — спросил Паша, свернув с Лазо на родную улицу Ворошилова.
— Может, свое чего-то выкруживает, — потер тяжёлый подбородок Давыдов. — Но Катаев не просто так нам за риелтора слил. И за сервис Смоленцева тоже не между прочим языком шлёпнул. Он, сука хитромудрая, просто так слова вслух не скажет. Давай-ка послушаем повнимательней место, где он
Начальник РУБОПа откинул полу бушлата, вынул из бокового кармана пуловера портативный диктофон, на кнопку записи которого он нажал при подъезде к воротам «Наяды». Перекрутив микрокассету назад, Давыдов нажал на воспроизведение, прислушался. Лентопротяжный механизм работал, кассетка крутилась, а из динамика доносилось только слабенькое потрескивание.
— Что за фигня? — майор перемотал еще дальше назад, надавил на «play».
Диктофон безмолвствовал. Следующие попытки воспроизвести запись также окончились пшиком.
— Паша, этот нехороший человек использовал подавитель диктофонов, — констатировал Давыдов.
— Глушилку? Круто! Это ж спецтехника! Где он ее надыбал?! — Комаров заерзал на сиденье, как настёганный крапивой.
— Были бы деньги… За деньги ядерную боеголовку можно купить, не то что глушилку, — в голосе начальника РУБОПа явственно слышалась досада.
Он тяжело замолк, вспоминая, нажал ли он в нужный момент на клавишу записи. Может, забыл, задумавшись? Нет-нет, точно нажимал…
Саша Кораблёв торопился вернуться в Острог. Весь шестидесятикилометровый отрезок трассы Москва-Уфа он гнал под сотню, снижал скорость лишь перед засадами ГИБДД, о которых миганьем фар его предупреждали встречные автомобили. Непонятный звонок Оли, из которого он смог понять, что у девушки что-то случилось, накрутил его ещё больше.
Впереди кораблёвской «девятки» по полосе мотался от обочины к осевой «Москвич 412» ядовито-зеленого колера, не позволяя обойти. Когда Саша, прибавив газу, пошел на обгон, водитель «Москвича», дедок в очках с толстыми стеклами, тоже притопил. Кораблёв, водитель с десятилетним стажем, хорошо знал, что первый признак идиота за рулем — прибавлять скорость, когда тебя обгоняют. Впереди на горке показался встречняк — груженая фура, за ней — ещё одна. Саша не стал рисковать, сбавил скорость, дав деду оторваться, и снова пристроился за ним. Так за этим ископаемым «Москвичом» он и пилил километра два до самых Соломинских Двориков, где на развилке сделал левый поворот на Острог. Площадка перед стационарным постом ГИБДД пустовала. Кораблёв глянул на часы, они показывали двадцать минут четвертого, дежуривший на посту наряд убыл в город сдавать смену.
Саша возвращался из областной прокуратуры не солоно хлебавши. То ли Олег Андреевич, реализуя свой иезуитский план, настроил вышестоящих товарищей против своего и.о. зама, решившего посоветоваться по делу Рязанцева, то ли по природе своей они были такими злобными. Конструктивного обсуждения не получилось, Кораблёва банально опустили ниже плинтуса.
Для начала над ним поглумился зональный прокурор отдела по надзору за следствием, дознанием и ОРД[92] Хоробрых Андрей Леонидович. Брезгливо пролистав длинными суставчатыми пальцами пухлый том уголовного дела, пробежав по диагонали постановление о привлечении Рязанцева в качестве обвиняемого и протокол его допроса, Хоробрых, глядя сквозь сидевшего напротив Кораблёва, тихим, пропитанным зловещими интонациями голосом поинтересовался целью приезда собеседника.
Саша ответил, что они с прокурором разошлись во мнениях по поводу перспективности дела. Олег Андреевич считает, что оно пройдёт в суде, а он сомневается. Его сомнения поддерживает и старший помощник прокурора Веткин Александр Николаевич. Фамилию Веткина Кораблёв назвал специально, Александр Николаевич работал в системе давно, в областной его знали многие. Однако для Хоробрых не существовало авторитетов среди тех, кто занимал нижестоящие должности, в общении с ними из всей палитры красок он различал только чёрный цвет.
— А когда вы дело возбуждали, вы с нами советовались? — безгубый рот Хоробрых находился в постоянном движении.
Настрой его определился с первых минут аудиенции. Битых полчаса скрипучим негромким голосом он сверлил в Сашиной голове дырку, растолковывая азбучные истины о разграничении функций между районными прокуратурами и областной инстанцией. Из этих нравоучений следовало, что ни при каких обстоятельствах работники нижнего звена не должны перекладывать свои прямые и непосредственные обязанности по объективному расследованию уголовных дел на сотрудников областного аппарата, в обязанности которых входит осуществление надзора за принятыми — в этом месте он со значением воздел острый указательный палец к потолку, — принятыми! — процессуальными решениями.
Кораблёв крепился изо всех сил, кляня себя за то, что приехал. Тратить время, которого и так катастрофически не хватало, силы, нервы, а также собственный бензин на то, чтобы его банально поимели, было идиотизмом высшей степени.
Воспитание молодого и.о. заместителя прокурора не закончилось общением с зональником. Хоробрых отконвоировал Сашу в кабинет начальника отдела Ворониной Генриетты Саркисовны.
Кораблёв шел по коридору за сутулым зональным прокурором с тяжелым сердцем. Воронину отличал истеричный характер, самой употребляемой фразой в её лексиконе было: «лишить ежемесячной надбавки за сложность и напряженность».
Генриетта Саркисовна, женщина с худым нервическим лицом, выглядевшая гораздо старше своих сорока с совсем небольшим, вместо «здравствуйте» метнула восточными глазищами молнию в возникшего на пороге ее кабинета Кораблёва.
— Опять Острог! Только с Коваленко вашим разобрались! Когда же у вас порядок наступит?!
Правильного ответа на этот вопрос Саша не знал, поэтому счёл нужным промолчать. Хоробрых монотонно, как пономарь, доложил ситуацию по уголовному делу, с которым без согласования приехал Кораблёв. Начал старший прокурор отдела с того, что еще накануне по данному делу истек срок содержания обвиняемого под стражей.
— Кто расследовал? — у глаза Ворониной дернулся живчик.
— Винниченко, — сказал Саша.
— Как надоел этот разгильдяй! Этот неряха! Десять лет работает следователем и ничему не научился! В народное хозяйство гнать таких бездельников надо! — бушевала Генриетта Саркисовна.
Кораблёв смотрел на нее и думал, что нудила Хоробрых гораздо опасней, чем эта климактеричка. Саша воспользовался приемом, рекомендованным ему Веткиным, он отстранился от происходящего и мысленно отключил звук. Вопли, изрыгаемые Ворониной, пропали. Осталась только измученная, явно не имеющая нормальной личной жизни тетка, беззвучно разевающая рот, в котором мелькали неровные желтоватые зубы и покрытый белесым налетом сизый язык.
— Напишите объяснение по поводу допущенных вами нарушений закона! — последние звуки, изданные на особенно высокой ноте, смогли прорваться сквозь защитную сферу.
Кораблёв учтиво попрощался с начальником отдела, прошел в кабинет к Хоробрых, где аккуратным почерком написал объяснение из трёх строчек о том, что обязанности заместителя прокурора он исполняет с четырнадцатого декабря прошедшего года, и что срок содержания под стражей обвиняемого Рязанцева А. В. истёк четвёртого января текущего года.
Потом он не спеша оделся, посмотрелся в зеркало, спустился по лестнице, вышел из здания, сел в свою «девятку» и закурил.
— Козлы! — ожесточенно выкрикнул он, сделав первую затяжку.
Несколько минут Саша яростно матюкался. Выбравшись из города на трассу, он вдавил в пол педаль акселератора. Он так и не мог определиться, какое решение следует принять по делу Рязанцева. Его бросало из одной крайности в другую. То он мысленно рубал шашкою, зарекаясь, что сто пудов вернет эту тухлятину на допрасследование. Развивая мысль, он формулировал в голове конкретные убедительные доводы, препятствующие направлению уголовного дела в суд. Внезапно его пробивало, какие последствия повлечет этот демарш. Кроме того что он мгновенно попадет в немилость к прокурору, который на примере с Коваленко показал, как он поступает с теми, кто не желает с ним мирно сосуществовать, его нанижут на вертел областные щелкоперы. Незаконное содержание под стражей — серьезнейшее нарушение, замечанием или простым выговорешником здесь не отделаешься, только строгач! И никто не заступится, не скажет, что парень жужжал последние две недели как электровеник, раньше десяти вечера с работы не уходил. Бессменно дежурил в качестве ответственного от руководства, выезжал на все происшествия, подпадающие под приказ Генерального, составлял и сдавал годовые отчеты, проверял милицейские дела, которых под конец отчетного периода в прокуратуру нанесли больше тридцати… А разве кто прошлые заслуги вспомнит? Шесть полных лет он отпахал следователем, и всю дорогу на хорошем счету! Никто доброго слова не промолвит в его защиту, в течение часа щелкоперы спроворят приказ о наказании, подсунут прокурору области, — а тому в кайф подчиненных плющить, — и по факсу скинут для ознакомления. Объяснение уже написано, процедура соблюдена. При желании можно даже организовать проверочку в порядке статьи сто девятой УПК РСФСР, на предмет установления, не содержится ли в действиях исполняющего обязанности заместителя межрайонного прокурора признаков должностного преступления, повлекшего существенное нарушение конституционных прав гражданина…
Кораблёв тряс головой, отгоняя черные мысли, убеждал себя, что зря заводится, что до проверки в отношении него не дойдет, однако дурные предчувствия упорно продолжали лезть в голову.
По пути к прокуратуре он завернул к городской администрации. Надо было выяснить, что случилось у его девочки. Парковка у серого здания, бывшего горкома КПСС, обсаженного голубыми елями, ожидаемо оказалась забитой автомобилями разных марок. Пришлось пробираться дальше по улице и притулиться на обочине, у сугроба. Там Саша извлек из подставки купленную вчера красивую игрушку — мобильник — и набрал единственный пока имеющийся в записной книжке номер.
— Да, — Олин голосок, раздавшийся из решеточки динамика, показался обиженным.
— Привет, зайчонок, — тепло произнес Кораблёв, думая, какой второстепенной ерундой он забивал себе мозги целых полдня. — Я рядом. Не сможешь выглянуть на минутку?
— Конечно.
Его «девятка» стояла багажником к зданию, поэтому Саше пришлось повернуться на сиденье, чтобы наблюдать через заднее стекло за выходом. Вскоре из массивной двери на крыльцо выскользнула знакомая стройная фигурка в накинутой на плечи шубе. Оля осматривалась по сторонам, выискивая взглядом автомобиль жениха. На улице уже прилично стемнело, поэтому Саша дважды мигнул фарами и коротко посигналил. Девушка заметила его и сбежала со ступенек. Чтобы меньше ей было месить по снежной квашне, Кораблёв осторожно сдал назад, сокращая расстояние.
Гибкой змейкой прошмыгнув в приоткрытую дверь, Оля обвила жениха руками за шею и поцеловала. Касание губ было долгим, одурманивающим и волшебно-мягким, от ненавязчивого лилейного аромата парфюма закружилась голова.
Не оставляя объятий, девушка быстро рассказала о недавнем происшествии в супермаркете «Грошик». Говоря, она несколько раз тяжело вздохнула, совсем как ребенок, доверивший взрослому свои беды.
Дослушав, Саша отстранился, чтобы увидеть Олино лицо.
— Ты чего? Не смотри, я некрасивая, — трогательно надула она губки, отворачиваясь.
Свежих слёз Кораблёв не увидел, но припухлость вокруг глаз была заметной, значит, до этого она все-таки плакала.
— Не понимаю, как этот проклятый батончик оказался в моём кармане, — всхлипнула девушка.
Саша слышал о таких подставах в больших городах.
— Подельник охранника незаметно подсунул. Было такое, что тебя толкнули или прижали там как бы случайно?
— Ой, да! Когда я входила, в овощном отделе очередь стояла, вот к ней меня притерли… Ты думаешь, тогда?! — Оля прикрыла рот ладошкой.
— Суки! Гондоны! — Кораблёв ударил руками по рулевому колесу.
За все время знакомства он впервые выругался в Олином присутствии.
Выпустив первую порцию пара, Кораблёв выспросил у невесты приметы охранника. Внутри его продолжало клокотать, словно в вулкане. Проблема, происшедшая с любимым человеком, ускорила процесс брожения дрожжей от утреннего унижения в прокуратуре области. Подкатывало желание немедленно лететь в этот гребаный «Грошик» — придумают же название — сгрести за грудки ушлёпка-охранника и разбить в кровь его хориную морду. Но выдохнув носом, Саша сумел унять прилив агрессии. Во-первых, он не имел привычки и навыков драться, во-вторых, и в главных, от подобной выходки будет только хуже. Милиция собрала материал, составила протокол, в Олиных действиях, если основываться на собранных доказательствах, налицо состав мелкого хищения, ее взяли, что называется, с поличным. Но опускать руки, мириться с провокацией нельзя, надо раскручивать эту шарагу. Они, пацаки, еще не знают, с кем связались.
— Ты чего молчишь? — девушка коснулась Сашиной руки.
— Думаю. Ты Валентину Борисовичу рассказала?
— Не успела, он на совещании.
— Собираешься?
— Обязательно.
— Правильно, умница. Надо всегда говорить правду, — Кораблёв белозубо улыбнулся, потом подмигнул невесте: — Иди, зайчишка, дорабатывай, меня тоже на службе заждались, вечером встретимся.
Оля прильнула к нему с поцелуем:
— Я люблю тебя, Санечка.
— А я тебя еще больше…
Несколько минут спустя Саша, стоя у входа в торговый зал супермаркета «Грошик», проводил рекогносцировку на местности. Охранника, плюгавого альбиноса, он по описанию узнал сразу — такого дрища не перепутаешь. Преисполненный важности тот стоял, заложив руки за спину и расставив ноги шире плеч, около стеллажа с ячейками, в которых покупатели оставляли свои сумки. Ячейки были оборудованы самыми примитивными запорными устройствами, отомкнуть которые можно при помощи гвоздя. На боку стеллажа висело объявление: «За сохранность имущества, оставленного в камере хранения, администрация магазина ответственности не несет».
«Все в лучших отечественных традициях, — хищно усмехнулся Кораблёв. — С поклажей не пускают, краж боятся, а за оставленные по их же требованию вещи граждан отвечать не желают».
Толкнув преграждающую штангу турникета, он вошел в зал. Над планом действий Саша заморачиваться не стал, решив, что будет ориентироваться по ходу пьесы.
У свободной кассирши он деловито поинтересовался, где можно найти заведующую. Его приличный прикид, дипломат в руке и серьезное выражение лица внушили кассирше доверие. Она без лишних расспросов указала пальцем на дверь левее стеклянной витрины с элитным алкоголем. Кораблёв поблагодарил и прошел в нужном направлении, оказавшись в квадратном, скудно освещенном подсобном помещении. Там он быстро осмотрелся и без стука вошел в маленький кабинет без окон.
За столом сидела коротко стриженая брюнетка средних лет в синей синтепоновой куртке. Оторвавшись от экрана монитора, она встретила посетителя по-острожски любезно:
— Что вам надо, мужчина?! Вы чего врываетесь, как к себе домой?!
Она говорила в нос, будто у нее полипы.
Саша отработанным небрежным движением распахнул перед лицом женщины красную книжечку служебного удостоверения:
— Прокуратура! Вы заведующая?!
Женщина приподняла нарисованную смоляную бровь:
— Вообще-то, я менеджер отдела. А в чем, собственно, дело?
В скромной меблировке кабинета имелся еще один стул, на который Кораблёв присел без приглашения. Свой дипломат Саша по-хозяйски выложил на стол, подвинув им лежавшие с краю бумаги.
— В моем производстве находится заявление гражданки Соболевой О. В. на действия ваших сотрудников, которые незаконно ограничили свободу заявительницы и обыскали ее.
Саша смотрел на менеджера в упор, многозначительно постукивая пальцами по красноватому, под крокодиловую кожу боку дипломата.
Женщина стушевалась:
— Это недоразумение. Наши охранники хорошо знают свои права, обыскивать им категорически воспрещено.
— Не знаю, заявительница пишет, что ее подвергли досмотру, причем это сделал мужчина. Кто у вас сегодня дежурит?
— Артем. Он опытный работник, на подобное не способен, — брюнетка, очевидно, имевшая немалый опыт работы в торговле, оправилась от первого напора.
— Пригласите его сюда, — Кораблёв решил обойтись без волшебного слова.
Менеджер отдела на секунду задумалась, потом произнесла: «Ага», поднялась из-за стола и вышла. Саша обвел глазами помещение. Спартанскую обстановку рабочей каморки скрашивал большой глянцевый плакат с Майклом Джексоном на стене.
Из подсобки донеслись приближающиеся шаги и перебивающие друг друга голоса, персонал «Грошика» на ходу обсуждал нештатную ситуацию.
Брюнетка вошла, гундосо тараторя:
— Оказывается, все не так было, товарищ следователь… извините, не запомнила вашу фамилию. Гражданка ваша украла шоколадный батончик, мы вызвали милицию, милиция приезжала…
— Минуточку! — прервал ее трескотню Кораблёв. — Следствие во всем разберется…
— Нет, а почему вы только эту воровку слушаете, а нас игнорируете?! — заставить замолчать работницу торговли со стажем оказалось задачей не из лёгких.
Саша, не вставая, повернулся всем корпусом к охраннику, остановившемуся в проеме двери.
— Ваша фамилия, имя, отчество.
Охранник хмыкнул с вызовом:
— Ну, Камыш. Ну, Артем Леонтьевич. И чего?
«Сокращено КАЛ», — мысленно сложил заглавные букв в аббревиатуру Кораблёв. — «Вот почему ты такой говняной, Артем Леонтьевич».
Щелкнув замками дипломата, Саша открыл крышку и достал серый бланк повестки. Заставляя себя не торопиться, он ладонью смел со столешницы возможные крошки, провел указательным пальцем, проверяя результат, и только затем положил бланк и заполнил его.
— Завтра ожидаю вас к девяти ноль-ноль. Адрес прокуратуры и номер кабинета в повестке указан, — протягивая листок, официальным тоном отчеканил Кораблёв.
— Я завтра,
— Там все написано. Ваша явка обязательна, в случае неявки будете подвергнуты принудительному приводу. Кроме того, предупреждаю вас об административной ответственности за невыполнение законных требований следователя. Распишитесь в получении.
Саша подвинул к краю стола неровно оторванный корешок повестки. Охранник склонился, взял ручку и, сосредоточенно сопя, очень медленно вывел корявыми печатными буквами «КАМЫШ». Неразработанность почерка свидетельствовала о наличии у него в лучшем случае неполного среднего образования, а также об отсутствии навыков к письменной работе.
От охранника так едко и остро пахнуло потом, что Кораблёв отодвинулся вместе со стулом, проскрежетав ножками по бетонному полу.
«И этот скунс глумился над девочкой моей любимой», — усилием воли Саша удержался, чтобы не дать Камышу совет почаще мыться и желательно с мылом.
Подобная фраза могла выдать его личные мотивы, тогда как следовало создать полное впечатление, что вмешательство прокуратуры носит сугубо официальный характер.
— У вас видеозапись ведется? — Кораблёв едва не забыл уточнить столь важную деталь.
— В первом квартале планируем установить, — по реакции менеджера стало ясно, что ей наступили на любимую мозоль. — Удовольствие, знаете, не из дешевых. Пока не можем себе позволить.
— Как не можете? А камера в зале? В самом конце, где бытовая химия? Я видел.
Брюнетка замялась, в куриную гузку сжала губы.
— Извините, а нельзя еще раз на ваш документ взглянуть, — женщина успела занять свое место за столом. — Мне надо будет руководству сообщать о «чэпэ». У нашей сети магазинов безупречная репутация по всей России.
— Так с камерой-то что? Чего вы в сторону уходите? — Саша настаивал на ответе по существу.
— Вы понимаете, на бытовой химии муляж установлен, чтобы, значит, покупатели думали, что как бы наблюдение ведется, — женщина говорила с запинкой, очевидно, сомневаясь, правильно ли она поступает, раскрывая служебную информацию.
Кораблёв молча принял сообщение к сведению, повторно извлек из внутреннего кармана дубленки удостоверение и, раскрыв, приблизил к лицу брюнетки. Та торопливо переписала данные на листок.
— Простите, Александр Михайлович, а юрист первого класса — это как? Должность такая? — менеджер стремилась к тому, чтобы предстоящий доклад начальству был максимально содержательным.
— Это классный чин, соответствует званию капитана. Должность моя — старший следователь.
— Да, да, да. Понятно, — кивала головой женщина.
Саша односложно попрощался с присутствующими и решительно двинул на выход. Охраннику пришлось отпрянуть в сторону, чтобы пропустить государева человека. Гонора у мелкого явно поубавилось, усмешки на его крысиной мордочке уже не заметно было.
«Завтра я тебя, родной, покручу у себя в кабинете. Наизнанку через сфинктер выверну», — мысленно пообещал Кораблёв, шаркнув все-таки плечом охранника, хотя тот и прижимался к стене.
На улице Саша без промедления закурил. Он физически ощущал вброс адреналина в кровь, чувствовал, как мобилизовался, ввязавшись в авантюру. У него прибыло сил, теперь он знал, что и в какой последовательности следует делать.
Вечером он отберет у Оли заявление на имя городского прокурора о том, что в супермаркете «Грошик» ее обыскали и незаконно лишили свободы. Саша добуквенно объяснит ей, как и что нужно написать. С ублюдками, способными на подобные гнусные провокации, надлежит бороться их же методами.
«Оля говорила, что треклятый батончик она вынула из кармана сама. Кроме охранника это наблюдали: грузчик, вероятно, кассирша (если и не видела, будет утверждать обратное, одна шайка) и дедок-покупатель. Скучно старому дома сидеть, ходит-бродит по городу, развлечений ищет… Дед — это плохо, это так называемый независимый свидетель, на старика не надавишь и к разуму его не взовешь. Старый люди — в подавляющем большинстве упрямые, как черти, а если этот еще из разряда правдоискателей, так его вообще лучше не трогать. Вывод: ситуацию в зале оставляем как было, а вот в биндейке менеджера, где события происходили с глазу на глаз, конфигурацию изменим в свою пользу. Именно здесь охранник, превысив свои полномочия, обыскал Олю и удерживал в течение длительного времени, не позволяя покинуть кабинет, закрыв при этом дверь на шпингалет… Нет, про шпингалет — лишнее, я не обратил внимания, какое на двери запорное устройство. На этой детали можно проколоться. Да и “гэбээровцы” скажут, была дверь открыта, когда они приехали, или нет, или прямо перед ними её кто-то открывал. Идем дальше, по формальной стороне проверки… Олино обращение с заявлением именно в прокуратуру выглядит вполне естественным, тут комар носа не подточит. Статья 127 УК РФ: незаконное лишение свободы относится к прокурорской подследственности, правда, прокуратура расследует только квалифицированные ее составы, первая часть — в компетенции милиции. Но это частность, для того чтобы квалифицировать действия лица, как раз и требуется провести доследственную проверку. Больше риска в том, если выяснятся наши с Олей отношения, хотя это маловероятно… В светской хронике сообщение о нашей помолвке не проходило, в связи с отсутствием соответствующей рубрики в местных газетках… Фамилии у нас разные, к тому же я обычных торгашей собираюсь раскручивать, у них мозгов не хватит выявить нашу связь… Заявление заштампуем сегодня, сам себе его я списывать не буду, лучше завтра с утра шефа попрошу резолюцию наложить. Ему такие непринципиальные мелочи по одному месту… Скажу, обратилась женщина на личном приеме, а на “Грошик” этот медный и раньше граждане жаловались. Вот чего! Нужно срочно запросить в милиции всю административную практику по супермаркету, проанализировать ее и с гражданами, которых привлекли за мелкое хищение, встретиться. Хотя бы с парочкой. А вдруг такие же подставы всплывут, просто люди сломались и не захотели связываться. Еще надо у
К зданию прокуратуры Кораблёв подъезжал настроенный по-боевому. Припарковавшись под окном своего кабинета, он подхватил «дипломат», сунул под мышку пакет с почтой, полученной в области, и вбежал в здание с заднего входа, громко хлопнув дверью. Курившая в тамбуре секретарша Эльвира, завидев его, чуть не подпрыгнула.
— Ну наконец-то вернулся! — Эля, как бабочка крыльями, хлопала загнутыми кверху накладными ресницами.
— А чего такое? — достоверно знавший причину беспокойства девушки, Саша решил тем не менее прикинуться шлангом.
— Да с этим Рязанцевым мне милиция весь мозг взорвала! Аббасов каждые пятнадцать минут звонит, хоть трубку не бери! Два раза сюда приезжал! Срок прошел, а перечисления — нет! — Девушка порывисто затягивалась.
— Сопроводиловки у тебя хоть напечатаны? — Саша достал из бокового кармана дубленки пачку «Золотой Явы», небрежно сунул сигарету в рот.
— Хо-оть! Давно уже! Со вчерашнего вечера! — возмущенным тоном ответила Эля, поднося следователю зажженную зажигалку.
— Ну так чего ты ждешь? Раскуриваешь тут в рабочее время. Неси давай на подпись, — Кораблёв смачно прикурил.
У него вдруг обнаружилось игривое настроение.
Секретарша стартовала с высокого старта и умчалась, рассыпав по коридору стремительную дробь каблучков. Саша свернул за угол; кабинет его располагался очень удобно, первым от запасного выхода. Открыв замок, Кораблёв вошел в темное помещение. Он успел только включить свет и наполовину вылезти из рукавов дубленки, а проворная Эльвира уже была тут как тут. От быстрого бега на ее скулах сквозь косметику проступил естественный румянец.
— Хорошо выглядишь, мать, как яблочко наливное, — вешая дублёнку на плечики во встроенный шкаф, сделал Саша комплимент девушке.
— Да ла-адно уж, — поморщилась та. — Куда мне до некоторых.
Намёк был более чем прозрачным. Их трёхлетним отношениям пришел конец с появлением в жизни Кораблёва Оли Соболевой. В Эльвире Сашу устраивало многое. Она обладала лёгким характером, умела прощать обиды, имела отдельное жилье в виде комнаты в коммуналке, доставшейся после умершей бабушки. Не по душе было единственное — Эля слишком хотела женить его на себе. В последнее время это желание сделалось у нее идеей фикс. На тему узаконения отношений девушка говорила даже во время секса. В результате Саша стал уклоняться от свиданий, ссылаясь сперва на занятость, после — на плохое самочувствие, затем — на скверное настроение, пока в один из воскресных дней они не столкнулись нос к носу в парке культуры и отдыха ордена Ленина экскаваторного завода. Кораблёв фланировал по центральной аллее под ручку с броской, модно и дорого одетой девицей, а Эля покупала племяннику сахарную вату на палочке. В первый рабочий день с Сашиной стороны последовали объяснения, перемежавшиеся со сдержанными извинениями, а с Элиной — слезы в три ручья, базарные ругательства и страшные проклятия. С тех пор прошло полгода, страсти поулеглись, Эльвиру после работы стал встречать какой-то кекс на белой «четверке», но Кораблёв чувствовал, что в ней ещё теплится надежда реанимировать их связь. Пару раз, крепко подвыпив, он звонил ей по ночам. Один раз разбуженная соседка зло гаркнула, что Эли нет дома, и Саша шибко озадачился, у кого она может ночевать. В другой раз, по осени, Эльвира подошла к телефону, они проговорили почти час, вдохновленный Кораблёв заявил, что сейчас приедет, возражений со стороны девушки не последовало. Однако перед поездкой Саша решил для восстановления сил прилечь на пятнадцать минут — и продрал глаза лишь в девять утра, опоздав на работу. Потом он извинялся за навязчивое поведение, за ночной звонок, клялся, что больше такого не повторится, а Эля кусала губы и смотрела в сторону, думая, что прощения просить подлецу нужно за то, что она как дура прождала его до самого утра, не сомкнув глаз.
Теперь, общаясь на службе с Эльвирой, Кораблёв беспрестанно юморил, используя шутливый тон в качестве средства самозащиты.
— Ну, давай свои сопроводы, — устроившись за столом, Саша сдёрнул колпачок с гелевой ручки.
Эльвира подсунула три сопроводительных письма. Одно уйдет вместе с уголовным делом в суд, второе — в ИВС, им содержащийся под стражей обвиняемый перечислится за судом, а третье вошьётся в
Кораблёв подписал вчерашним числом, четвертым января, сопроводиловки, а затем — три экземпляра обвинительного заключения по делу Рязанцева. Он торопился, словно боялся передумать. Итак, выбор сделан. Неизвестно, куда выведет его кривая дорожка, на которую он ступил, но движение по ней дает определённую свободу маневра, тогда как ход в противоположном направлении моментально заведет в тупик. Сейчас у Саши на первом месте находилась ситуация, в которую угодила его Олечка. Нужно было неотложно разруливать эту проблему.
«Сколько можно чужие вопросы решать? Один раз и на себя поработать не грех», — убеждал себя Кораблёв, доставая из «дипломата» увесистый том уголовного дела по обвинению Рязанцева А. В. в совершении преступления, предусмотренного пунктом «а» части 3 статьи 286 УК РФ.
— В суде канцелярия до пяти работает? Успеваем? — он передал дело и сопроводиловки Эльвире.
— Сколько сейчас?
— Без четверти пять, — поддернув рукав пиджака, Саша глянул на циферблат часов, — успеем добежать до канадской границы[94].
— Развизжатся там девки.
— Пусть визжат, рабочий день еще не закончен. Пятнадцать минут еще. Лети! Вещдоки Боря передал?
— Ага. А в милицию кто перечисление отнесет? Факсом они не примут, нужен подлинник.
— Боря и отнесёт, проблемы-то и его тоже. Пойдем, печать шлёпнешь. На вот еще почту из областной захвати.
Эля, прижимая к груди дело и конверт, унеслась. Кораблёв направился вслед за ней в канцелярию, там залез в стоявший в углу обшарпанный сейф. Вынул из верхнего отделения гербовую печать и стукнул ею по сопроводительному письму, предназначавшемуся для личного дела следственно-арестованного.
Тем временем Эльвира, прихватившая в придачу к уголовному делу журнал исходящей корреспонденции и сверток с вещественными доказательствами, в накинутой на плечи каракулевой шубке, вылетала из приемной. На крутом вираже она успела распахнуть смежную дверь в кабинет прокурора.
— Олег Андреевич, можно Валера меня в суд свозит?! Надо стражное дело срочно отвезти! — выкрикнула она и, не дожидаясь ответа, умчалась, оставив дверь открытой.
Саша поздоровался из приемной с шефом, сегодня они не виделись, Кораблёв уехал в прокуратуру области рано утром, прямо из дома.
Трель ответил подчиненному сдержанным кивком, он находился в кабинете не один. За приставным столом спиной к Саше сидел корпусной мужчина в переливчатом костюме. Незнакомый складчатый загривок лежал на вороте пиджака посетителя.
Кораблёв вернул печать на место, закрыл сейф и покинул приемную.
Боря Винниченко был на рабочем месте, допрашивал пожилую женщину. Предложение немедленно прервать следственное действие и бежать в милицию с подписанной сопроводиловкой энтузиазма у следователя не вызвало, равно как и у допрашиваемой.
— Мне внука из садика забирать, — категорично заявила женщина. — Я ждать не буду. Знаете, как воспитательницы злятся на детишек, которых последними забирают?
Саша проявил иезуитскую настойчивость:
— Борис Сергеевич, я ведь могу и другое решение принять. Ситуация стрёмная, сам знаешь…
Боря, ворча, что канцелярия в корень оборзела, не хочет выполнять свои прямые обязанности, стал собираться в путь. Свидетельницу он перебил на завтра, на это же время. Кораблёва, уже открывшего рот, чтобы предложить коллеге свои услуги по завершению допроса от его имени, такой вариант вполне устроил.
«Всё равно я не знаю, о чем они говорили», — нашел объяснение Саша нежеланию выполнять чужую работу.
Он вернулся в свой кабинет, включил компьютер и в один присест набрал два запроса в милицию. Один — на материал об административном правонарушении, составленный в отношении Оли, который в настоящее время должен был находиться в дежурной части. Второй — на всю адмпрактику по супермаркету «Грошик» за истекший девяносто девятый год. Такую информацию могла предоставить только группа ИАЗ. Здесь быстро не получится, через ГИАЗ[95] проходят тысячи материалов, придется девчонкам вручную по журналам открыживать. Но запросы в канцелярию УВД нужно успеть закинуть непременно сегодня, чтобы бумаги раньше начали свое неспешное движение от центра к периферии и обратно.
Распечатанные на принтере документы Кораблёв отвёз в милицию, естественно, сам. На обратном пути, проезжая через ворота из двора УВД, он посигналил выходившему из будки КПП Винниченко. Боря замедленно повернул голову в сторону сигналившей красной «девятки», переварил, что обращение адресовано ему и подошёл к машине. С первого раза открыть дверь старшему следователю не удалось, пальцы его огромных перчаток, напоминавших мотоциклетные краги, не пролезали под ручку. Саше пришлось, перегнувшись, дотянуться изнутри до пассажирской двери и приотворить ее изнутри.
Боря неуклюже влез в салон и громко саданул дверью. Кораблёв поморщился на подобное варварское обращение с техникой, однако от совета потренироваться дома на холодильнике удержался.
Спросил он про другое:
— Ну чего, отдал?
— Аббасову лично в руки, он разорался, как этот… — Винниченко говорил, насупившись. — Задолбали орать все кому ни попадя… Как будто нормально нельзя разговаривать… Они, Сашк, это самое, Рязанцева уже из камеры подняли с вещами… Он у Аббасова в кабинете сидел, чай пил… До шести они ждали… В шесть хотели выпускать сами, срок-то истек… А тут я заваливаюсь… Да-а-а… У Рязанцева прямо губы задрожали, когда я перечисление отдал… Надеялся, что выйдет… Минуты считал…
Кораблёв молча выруливал на улицу Советскую, из-за высоких сугробов видимость была паршивой.
Боря не снял свои краги и в салоне. Нелепо великанские, они лежали у него на коленях, едва прикрытых короткими полами заношенного китайского пуховика.
— Чё-то, Сашк, мы с тобой с Рязанцевым этим не то сотворили, — трудно выталкивая из себя нескладные слова, продолжил Винниченко. — Паршиво у меня на душе…
Кораблёв стиснул зубы и резко выдохнул носом. Бросил злой косой взгляд на неувязанного пассажира.
«Зря его подобрал, пускай бы пешком шкандыбал по метели. Разнылся… тоже мне, праведник! “Мы-ы с тобо-ой, Са-ашк…” Это ты, чудо гороховое, дело три месяца расследовал, следак с десятилетним стажем, самостоятельное процессуальное лицо! Мне готовое отдал на утверждение, перед фактом поставил», — внутри Саши все клокотало.
Разнервничавшись, он поздно среагировал на парня, вздумавшего перебегать проезжую часть в неположенном месте. Пришлось ударить по педали тормоза, машина дернулась и резко встала. Не ожидавшего экстренного торможения Борю мотнуло вперед, он заткнулся на полуслове. Опытный водитель Кораблёв остался сидеть ровно, прислонившись лопатками к спинке сиденья. Придурок в короткой жёлтой курточке ни на секунду не озадачился мыслью, что едва не оказался под колесами, беспечно отсчитывал с ладони мелочь у окошка киоска «Роспечати».
Зато Саша получил законный повод освободиться от накопившегося раздражения с помощью длинной матерной тирады. После этого ему стало легче и, просветлённый, он вспомнил, что надо застолбить сегодняшним числом у Эльвиры в книге регистрации сообщений о происшествиях и преступлениях место под Олино, не написанное еще заявление.
Тревожась, что какое-то новое событие может перебить этот обязательный ход, Кораблёв вознамерился незамедлительно позвонить в канцелярию по мобильнику. Но цапнув себя за карман, передумал. Ни к чему Эле раньше времени узнавать его номер. Соблюдение элементарных правил техники безопасности еще никому не приносило вреда.
Титов с Маштаковым надеялись на чудо до последнего. Когда замнач ИВС Капустин позвонил им по внутренней связи и сказал: «Принесли, пидарасы», опера сникли. Даже ругаться сил у них не осталось, перегорели мужики в томительном ожидании.
Миха взял с подоконника табличку на подставке с надписью «Уважаемый бандит! Вас сегодня разводит оперуполномоченный Рязанцев А. В.», повертел в руке, кисло усмехнулся, вернул обратно. В брежневские времена такие таблички из оргстекла выставлялись на прилавках магазинов и общепита.
— На кой хрен тогда втянул я вас в эту бодягу, — с глухим отчаянием завел заезженную пластинку Тит. — Говорил ты мне, Мишка, не ковыряй, оно и не завоняет. Так и вышло… Рог на свободе, Андрейка — в тюрьме, под суд пошел. Ну быком безмозглым я был, быком, видно, и на пенсию пойду!
Маштаков закурил, хотя никотин уже грозил из одного места закапать. Серёга Капустин сообщил им также, что сопроводиловку подписал и.о. заместителя прокурора Кораблёв.
«Эх, Саня, Саня! А я ведь тебя за близкого держал, думал — мы одной масти. Ты же профессионал, ты же видишь, что состава преступления здесь и рядом не стояло, что дело по беспределу в суд пихают. Почему ты скурвился, Санёк? Неужели так невтерпеж должность зама занять? Но ведь бог не фраер, он правду видит!» — Михины мысли тоже крутились по кругу.
От Веткина ему стало известно о результатах вчерашнего совещания в прокуратуре. Предварительно Александр Николаевич взял с приятеля клятвенное слово, что тот никому не расскажет, даже под большим секретом. Маштаков и не думал говорить, понимая, что за слив информации такого уровня Веткину не поздоровится. Аргументированная позиция ветерана прокуратуры в части того, что дело Рязанцева судебной перспективы не имеет, обнадёжила Миху. Он понял, что окончательно еще следственную квалификацию не растерял и способен просчитывать ситуацию. Маштаков рассчитывал, что в прокуратуре области сразу увидят, что дело с душком, что в скором будущем оно принесет серьезные проблемы стороне обвинения. Однако, вернувшись из областной, Кораблёв немедленно подмахнул обвиниловку. Неужели вышестоящая инстанция поддержала авантюру Треля? Новую начальницу отдела по надзору за следствием и дознанием Миха не представлял даже внешне, в его времена отделом рулил Павел Константинович Горцев, земля ему пухом. Мудрый и справедливый был мужик, сейчас таких не делают.
Какое-то время оперативники сидели молча. Титов, чтобы занять себя, принялся перебирать бумаги на столе. Перетасовав стопку тощеватых оперативно-поисковых дел, заведенных по фактам грабежей и разбоев, совершенных в последние два месяца, Леха отложил одно и углубился в его изучение.
— Брат, — неожиданно эмоционально сказал он минут через десять, — я тут подыскал Андрейке нашему работенку.
— Чего такое? — Маштаков оторвался от разукрашивания листка настольного календаря и поднял глаза на напарника.
Титов горделиво расправлял большим пальцем на стороны свои рыжие бармалейские усищи.
— С Андрейкой в бээсной хате сидит Яшка Тряпицын за грабеж в «Леле». А тут смотри-ка я нарыл похожий эпизод. Двадцать седьмого ноября в том же гадюшнике обули посетителя, когда он отлить вышел. Нарезали по башне, сняли нутриевую шапку и кожаную куртку. Злодеев было двое, первый похож на Яшку: маленький, кругленький, второй — здоровый лоб. Эпизод один в один, как у Якова. Тот же почерк!
— Неповторимый, сугубо индивидуальный, — не удержался от подкола Миха.
Тем не менее он встал со своего места, обогнул стол, подошёл к Титу и, наклонившись, пролистал ксерокопии протокола допроса потерпевшего.
Что встречается не так часто, по этому грабежу имелся даже субъективный портрет одного из преступников, как раз «маленького», который за несколько минут до нападения у входа в бар попросил у пострадавшего закурить.
— Похож ведь на шельмеца Яшку, а?! — Титов пальцами разглаживал измятый серый листочек с отпечатанным на матричном принтере фотороботом.
— Несколько сходств имеется точно. У обоих по два глаза, по одному носу и по одному рту. — Маштаков дотянулся до пачки «Балканки».
— Завязывай дымить! — воспротивился его намерению Леха. — Прокурил весь кабинет насквозь.
— Можно подумать, ты меньше куришь! — Миха обнаружил, что пачка пустая, скомкал ее и кинул в урну, попал. — Дай лучше сигаретку.
— Не дам, пока не оценишь мой план.
— А я никакого плана не слышал пока.
— Завтра с утра я поднимаю Яшку, загружаю его по грабежу от двадцать седьмого ноября, а ты в это время с Андрейкой пообщаешься, введёшь его в курс дела. Яшка возвращается в камеру, ему надо с кем-то поделиться, он — к Андрейке, тот выслушивает и ненавязчиво советует ему написать явку.
— Красиво, а самое главное — оригинально.
— Да ну тебя, — обиделся Тит. — У нас с тобой пятнадцать уличных грабежей с насилием на этот год перешло. Шесть разбоев! Глухарь на глухаре сидит и глухарем погоняет! А тут хоть как-то пораскачивать можно. И Андрейка отвлечется, не будет за свое без конца гонять.
— А я чего? Попытка — не пытка, правда, Лаврентий? — последнюю фразу Маштаков произнес, имитируя кавказский акцент товарища Сталина.
— Терпилу подтянем, он Яшку на раз-два опознает, — Лёха развивал тему.
— С учётом того, что к моменту нападения он засадил водки литр и два пива, он тебе кого угодно опознает. Наш человек.
— Вот следачка безголовая, что ей говорят, то и пишет. Какое потом у товарищей судей к таким показаниям доверие возникнет?! — возмутился Титов.
— А кто допрашивал?
— Богданова, по дежурству.
— Ну чего ты хочешь, Леш? Стаж работы три месяца.
— Зато там такая попка, брат, — мечтательно заулыбавшись, Рыжий Ус нарисовал в воздухе своими клешнятыми ручищами две полусферы. — Как у этой, как ее… Ну ты всех артисток знаешь, брат… Смуглая такая…
— Дженифер Лопес.
— Точняк! Надо к этой Дженифер Богдановой присмотреться на досуге.
— Смотри, Люська твоя узнает, она тебе устроит досуг. А мы чего про связи Тряпицына знаем? Есть там мужчина огроменного роста?
— А кто его связями занимался? Его ж по горячему взяли. Не вопрос, давай займемся, нам все равно второй подельник нужен, а то раскрытия не будет.
— Леш, а чего в свое время Тряпицына из ментуры поперли? Случаем не за то, что пьяных у «Леля» обувал?
Титов тяжело вздохнул, щелчком выбил из пачки «Петра» две сигареты, одну — себе, вторую — напарнику. Лёшка служил в милиции с конца восемьдесят пятого года, первую пятилетку отмантулил в ППС.
— Я его плохо помню, я уже в розыск перевелся. Тогда в начале девяностых штаты увеличивали, всех подряд брали, лишь бы судимости не было. Вот и Яшка из таких пассажиров, тем более он водилой был в батальоне. Пьяную бабу они в городе подобрали, в пойму увезли и трахнули там.
— Не помню я такого дела. Какой год? Девяносто первый? Девяносто второй?
— До прокуратуры не дошло. Сами разобрались, бабе проплатили и по собственному написали. А вообще-то Яшка парень неплохой, компанейский, незлой… Я думаю, что найду с ним общий язык.
— Яшка парень неплохой, только ссытся и глухой, — задумчиво продекламировал Маштаков.
В этот момент его осенила мысль насчет Андрейкиного дела, и он высказал себе претензии за то, что раньше не допетрил про такой простой ход.
— Та-ак, я полетел к Озерову, пока он не смотался. Пусть выпишет разрешение на встречу с Яшкой. — Титов стал быстро рассовывать оперативные дела по полкам металлического ящика.
Габариты крохотного кабинета в совокупности с длинными руками майора позволяли делать это не поднимаясь со стула.
Лёха был уже в дверях, когда на подоконнике заверещал внутренний телефон. Маштаков посмотрел на часы, до официального окончания рабочего дня оставалось шесть минут. Почесав шею над воротом джемпера, Миха осторожно взял трубку.
— Слушаю. Маштаков.
— Товарищ капитан, тут к вам гражданин Сидельников явился! — звонивший с КПП милиционер закричал так оглушительно, что опер отстранил руку с трубкой от уха. — Говорит, что вызывали!
— Пропустите, — на эту вводную имелся единственный вариант ответа.
— Кто там? — Тит нетерпеливо вздернул подбородок.
— Житель столицы нашей Родины гражданин Сидельников В. И., — ответил Миха, возвращая в нормальное состояние перекрутившийся шнур телефона.
— Пошла движуха, — старший группы по тяжким звонко щелкнул пальцами. — Он-то нам и нужен. Он на Малеевке каждую собаку должен знать. Озадачь его, брат, по связям Тряпицына. Ну ладно, я к — Ушастому.
Вскоре в дверь кабинета раздался осторожный стук.
— Да, да! — ободряюще крикнул Маштаков.
В дверь снова чуть слышно постучали.
— Да открыто же! Входи!
Поочередно скрипнули двери — наружная, потом внутренняя — и в кабинет проскользнул Витек Сидельников. Взглянув на его унылую физиономию, Миха сразу понял, что его человек попал в
— Привет, — Маштаков привстал, протянул руку.
Ладонь у Витюхи оказалась холодной, мягкой и неприятно сырой. Миха удержался, чтобы инстинктивно не вытереть руку о джемпер, этот жест мог обидеть агента. Он мог подумать, что им побрезговали.
— Я попал, Николаич, — усаживаясь на стуле, хрипато сообщил Витек.
Он сложил губы, вытянул их вперёд и, подняв, прикольно прижал к носу. Его гуттаперчевому лицу позавидовал бы любой цирковой клоун.
— Рассказывай, — без реверансов предложил Миха.
— Пять капель не набулькаешь?
— У меня после праздников голяк, — отговорка показалась убедительной, хотя Маштаков не брался за рюмку уже несколько недель.
Избегая искуса, он не держал спиртного ни дома, ни на работе.
— Пра-аздники, — горестным эхом откликнулся Витек, — лучше бы их не было…
Рассказ его не отличался свежестью сюжета, но развязку имел довольно неожиданную. В канун Миллениума Витя решил на недельку скататься в столицу в надежде подзаработать. О способе подзаработать он умолчал, сказав лишь, что рассчитывал приподняться без криминала. По Витюхиным меркам отсутствие криминала проявлялось в мошенничестве (какой криминал, когда лох сам отдает бабосы?), и в игре на деньги краплеными картами (а кто лохам, Николаич, запрещает
— И чего, они первую форму[98] не запросили? — Маштаков, не удержавшись, перебил повествование.
— Запросили, да у нас в дежурке факс не работал, — Витька трескуче, как в кастаньеты, прихлопнул в костлявые ладоши. — В Москве, Николаич, не как здесь. Менты там никакие. Дознавательша меня допрашивала молодая, ей все по одному месту, кроме собственного маникюра…
— А опера не было?
— Был, но с угару лютого… Второе января, сам представь… Потом, для них все ясно, палку на халяву срубили, а навару с меня никакого…
— Но тебя откатали[99]? По учетам пальцы пробьют и ты — в ауте.
Витек впервые за время разговора резиново улыбнулся, обнажив голые бледно-сиреневые десны:
— Не-а! Не откатали. Николаич, я тебе говорю, такой лошни как в Москве нигде не встретишь.
— Дело возбудили?
— Сразу. Сто шестьдесят первая, первая, через тридцатку[100].
Маштаков удивлялся действиям столичных коллег. За покушение на грабеж с поличным задержан человек, не имеющий не только регистрации в Москве, но и документов, удостоверяющих личность. На физиономии задержанного написано семь смертных грехов, он с бодунища, мятый, грязный. И его не задержали по «сотке», хотя санкцией статьи предусмотрено до четырех лишения свободы, не оформили по «мелкому», не закрыли на десять суток, как бомжа по Указу восемнадцать-пятнадцать[101]. Сотрудников милиции не смутило то, что у назвавшегося несудимым Витька все пальцы синели татуированными перстнями. Может, у них прокуроры другие? Не позволяют ментам ни на миллиметр отойти от буквы закона? Но из какой бы галактики они ни прилетели, законных оснований для изоляции такого нарядного субъекта как Витек имелось предостаточно, хотя бы до получения документальных данных о личности. Из разных источников Миха много слышал об особенностях московской милиции, Витькин рассказ оказался новой дикой деталью.
Маштаков не испытывал ни малейших угрызений совести от того, что он пальцем не шевельнет, чтобы оказать содействие коллегам в изобличении преступника. Помогать дуракам, лентяям и дилетантам было не в его правилах. Не умеют работать головой, пусть работают другими местами. В раздаче козыри были на руках у милиции. Витька имел ноль шансов выкрутиться, но тем не менее сейчас он, слегка загашенный, сидел нога на ногу в кабинете курирующего опера за триста километров от златоглавой, вместо того чтобы париться в одном из столичных следственных изоляторов. В «Матросской тишине» или в «Бутырке».
— С факсом реально повезло. — Миха взял со стола напарника чёрную коробочку «Петра», положил перед Витьком. — Кури, чего ты.
Сидельников немедленно чиркнул зажигалкой, окутался сизым дымком, закашлялся.
— Кхм…кх…укх… Хоть раз в жизни подфартило… Чего теперь ждать, Николаич?
— Ты какие документы подписывал?
— Все подряд, какие подсовывали. Протоколы, подписку о невыезде…
— Дознаватель запросит на тебя, то бишь, на свояка твоего характеризующий материал и вызовет повесткой знакомиться с делом. Чего он будет делать, когда повестку получит?
— Да уж всяко в Москву не поедет! — В глазах Витька, представившего как Валюхин брат, кондовый работяга, читает повестку, в которой он именуется подозреваемым, мелькнули лукавые искры. — Вот он забздит, конь педальный!
— Он не приедет — его объявят в розыск, меру пресечения изменят на арест, — продолжал оперативник. — Месяца через два-три их розыскники пришлют задание по месту жительства скрывшегося подозреваемого. Наши
— Э-э-э, Николаич, — забеспокоился Витёк, не желавший свояку таких последствий, — у них фотка моя на руках, они меня сфоткали как полагается: фас, профиль… Они ж, когда первую форму его получат, увидят, что морда другая… Должны они первую форму запросить или как?
— Я бы обязательно запросил, за них не знаю. Так или иначе, когда они со свояком твоим работать будут, ему имеющуюся фотокарточку предъявят, он тебя опознает и назовет твои данные.
— А если не назовет?
— Он у тебя такой духарной? Не расколется?
— Раско-олется, — согласился приунывший Витька, — его и прессовать не надо, селянина. Сколько времени, Николаич, думаешь, я прокантуюсь?
— От москвичей зависит. Если побыстрее будут бумаги писать, месяца через два на тебя выйдут, чесаться не будут — полгода твои. Но ситуевина сама не рассосется, не надейся.
— Да я зна-аю… — Витек щепотью выудил из пачки несколько сигарет, затем, запустив вторую руку за пазуху, вывернул из внутреннего кармана куртки затёртую пачку «Примы», аккуратно поместил в неё трофеи. — Не возражаешь, Николаич?
— Травись на здоровье, это всё равно Лёхины.
— Николаич, ты только рыжему про мои гонки не рассказывай. Лады?
— Могила.
Сильным толчком распахнув дверь, в кабинет шумно ворвался легкий на помин Титов.
— Ну как, задача ясна? Вопросы?! Предложения?! — с порога насел он на Витька.
Тот непонимающе обернулся за подсказкой к Маштакову.
— Я еще до задания не дошёл, — пояснил Миха.
— А чего вы тут полчаса тележите? — Леха быстро сунул под стекло на столе заполненный листок требования на вывод из ИВС. — В коридоре Ушастика поймал за рукав, еле уломал вернуться. Говорит: «Возвращаться — плохая примета, пиво в “Славянке” будет бавленное». Ну так чего вы тут интригуете, господа миссионеры?
В последнее время к Титову привязалось это звучное словечко. Маштакову всякий раз хотелось поинтересоваться у напарника, известно ли тому его точное значение. Но не спрашивал, опасаясь обидеть высокомерием.
— Политику обсуждаем, — давя равнодушную зевоту, пояснил «миссионер» Миха.
— Чего ее обсуждать? Мочить теперь всех будем в сортирах! — Тит сграбастал коробочку «Петра», тряхнул, с неудовольствием отмечая, что за время его отсутствия она заметно полегчала, после чего убрал в карман.
Миха в нескольких фразах растолковал Витьку ситуацию с грабежом в баре «Лель», довел, что в преступлении подозреваются Яшка Тряпицын и его друг-верзила.
Выслушав, агент стал привычно препарировать ситуацию, рассуждая вслух:
— Яшка, Яшка — красная рубашка… Красная подкладка… Знаю такого, кто его не знает… Маленький, курчавенький, на еврейчика похож, ментенок бывший… А с ним великан, хм? Гм… Водится там один жираф малеевский, Сабонис — погоняло. Около «Синеглазки» часто трётся, но вместе я их не замечал. Хотя времена меняются и пристрастия тоже… Николаич, только меня терзают сомнения, где «Лель», а где — Малевский поселок? У нас на Малеевке полно заведений, зачем через весь город переться?
— Тоже мне расстояния! — вмешался Титов. — Ты вон в Москву мотаешься то и дело, и ничего. А тут, прыгнул на «тройку» и через двадцать минут ты уже на Абельмана, по бульвару гуляешь.
— Яшку взяли второго числа в «Леле», — пояснил Маштаков.
— А я чего, Николаич? Я разве алиби им делаю? Я просто рассуждаю… Чужой район и все такое… Есть у Яшки корефан лепший, Гога из Острога… И подход к нему к нему я, считай, придумал, только тугрики нужны, — Витек выразительно потер большой палец об указательный.
— Ну вы тут кубатурьте, а я полетел, меня ждут великие дела, — Леха пожал напарнику руку, Витька хлопнул по плечу и умчался, саданув на прощанье дверью.
— По «девятке» финансирование еще не открыли, Вить, — Миха принялся шарить по карманам, выкладывая на стол всю свою наличность, бумажную и металлическую. — В России живем, не где-нибудь…
Сидельников грустно смотрел, как оперативник подсчитывал несколько купюр мелкого достоинства и горстку монет.
— Шестьдесят семь рублей тридцать пять копеек, — суммировал Маштаков. — Делим по честному. Червонец я оставляю себе на курево, остальное тебе. От Валюхиной январской пенсии что-нибудь осталось?
— Она в завязке второй месяц, Николаич. Ремонт затеяла, — с гордостью сказал Витек, сгребая со стола деньги.
— Вот и правильно, бери пример с супруги.
— Николаич, ты это… — Агент замялся, взгляд его выцветших глазок был по-собачьи предан. — Не сможешь мне маякнуть, когда из Москвы задание на свояка придет? Я отработаю, ты знаешь.
Миха, для того чтобы повысить цену вопроса, выдержал серьезную паузу, как бы раздумывая. На самом деле с технической стороны он не видел проблем. Он предупредит начальника ОРО[103] Муратова, что когда придет телетайп из Москвы насчет такого-то жулика, рыть землю не нужно, пострадает его, Маштакова, человек. Орошники, не выходя из кабинета, напишут рапорта, что несколько раз выходили утром, днем, вечером и ночью в такой-то адрес, по которому никто не проживает, установить место нахождение разыскиваемого в результате проведенных ОРМ не представилось возможным. Москвичам на их телетайпограмму отобьют формальный ответ. Что дальше? Соберутся московские розыскники в командировку в Острог за жуликом, скрывающимся по первой части грабежа, или нет? Вероятность такой поездки с учетом пустячного характера преступления представлялась маловероятной.
С морально-этической стороной вопроса Миха тоже знал как договориться.
— Посмотрим на результаты твоей разведдеятельности, — серьёзно объявил он Витьку.
Лучшего стимула для агента придумать было трудно.
— Не подведу, Николаич, — мотнул заросшей головой Сидельников. — Я отчаливаю. Позвони на КПП, чтобы меня не тормозили.
— Позвоню. Не пропадай. — Маштаков протянул руку.
— Завтра к вечеру по любому отзвонюсь. — Пожатье Витьково снова было студенистым, влажным.
Когда за агентом закрылась дверь, Миха вытер ладонь листком бумаги и стал собираться.
Вечер он планировал посвятить домашним делам, намереваясь помочь по истории Даше, а Маришке — почитать «Волшебника изумрудного города». Но под конец рабочего дня его пробило, что именно сегодня он обязан встретиться и принципиально поговорить с Виктором Петровичем Коваленко.
Заместитель прокурора, написавший рапорт о переводе в областной аппарат, с середины декабря лежал с хроническим бронхитом в пульмонологическом отделении медсанчасти. У него, помнится, и раньше были проблемы с легкими, а тут скрутило так, что стационара избежать не удалось.
В сентябре прошлого года Коваленко обратился к Маштакову с просьбой неслужебного характера. Требовалось скрытно записать на видео одну бандитскую встречу. То, что зампрокурора решил заняться несвойственной ему работой, Миху, конечно, удивило, но он тогда отнёс это к чудачествам Коваленко, любящего поиграть в шпионов. Отказаться от сделанного предложения Маштаков не смог, так как в то время в отношении него проводилась проверка по сбежавшему из здания УВД убийце Фадееву, а заместитель прокурора напрямую влиял на ее результаты. Контролируемая встреча происходила в так называемом «поселке нищих», отстроенном на окружной дороге.
Особняк, похожий на средневековый рыцарский замок, принадлежал гендиректору ООО «Наяда ЛТД» Катаеву. Миха наблюдал и вел видеозапись из окна второго этажа недостроенного коттеджа, расположенного по соседству. В гости к Катку с перерывом в пять минут прибыли местный авторитет Клыч и местный прокурор Трель. Задокументировать на видео удалось только сцену встречи во дворе, но и из этих пяти минут явствовало, что носила она весьма неформальный характер: шутки, улыбки, объятия, рукопожатия. Лица всех перечисленных персон удалось запечатлеть крупным планом, равно как и госномера их иномарок. Присутствовал на мероприятии и Олежка Рожнов, правая рука Катка, этот был на подхвате у больших мужиков. Видеокассету с записью Маштаков на следующий день передал Коваленко со словами: «Если со мной что-то случится, у вас, Виктор Петрович, будет хорошая версия». Как распорядился зампрокурора компроматом, Миха не ведал, такого условия не оговаривалось изначально. Непосредственному начальству Маштаков о своей самодеятельности не доложил.
Вскоре Рожнов совершил вымогательство, было возбуждено дело, следователь Самандаров, специализирующийся на делах об оргпреступности, тормознул его по «сотке»[104], однако Рога освободили из камеры по письменному указанию межрайпрокурора Треля. Потом настырные рубоповцы доказали, что Рог в ходе следствия оказывает давление на потерпевшего, вменили ему ещё две статьи и доставили в прокуратуру на арест. Трель уклонился от рассмотрения постановления следователя, санкцию дал его заместитель Коваленко. Но Рожнов просидел недолго, суд удовлетворил жалобу на избранную меру пресечения, заменив заключение под стражу на денежный залог. Прокуратура опротестовывать решение судьи в кассационном порядке не стала, хотя по ведомственному приказу обязана была. События эти, поистине беспрецедентные, бурно обсуждались в милицейских и прокурорских кругах. Немного погодя Трель наехал на своего строптивого заместителя, подставив его под дисциплинарное наказание и, по всей видимости, склонив к написанию рапорта о переводе.
Маштакова удивляло, что, имея на руках такой сильный козырь как видеозапись, на которой око государево неформально общается с лидерами ОПГ, Коваленко сдался без боя. Миха допускал, что существовали какие-то иные, неизвестные ему обстоятельства, не позволившие Виктору Петровичу пустить компромат в ход.
Но теперь, когда ушло в суд уголовное дело по обвинению Андрейки Рязанцева, судьбу которого ломал через колено тот же Трель, Маштаков счел необходимым поговорить с заместителем прокурора относительно видеокассеты. В конце концов, Миха тоже немало рисковал, вписавшись в авантюру с наблюдением за домом Катаева.
Навещать Коваленко в больнице было не совсем удобным, но любой другой вариант приводил к затяжке во времени. Выключив компьютер, свет и обогреватель, Маштаков закрыл кабинет и спустился в дежурку. Узнав там, что в ближайшее время в сторону медсанчасти оказии не ожидается, он быстрым шагом двинул к троллейбусной остановке.
К вечеру похолодало, резкий северный ветер посвистывал недружелюбно, гнал белесую поземку, завьюживал, порывисто толкал в спину, хорошо еще, что попутный выдался. На очищенном от снега прямоугольном подиуме остановки в неоновом пятне света, падавшем от фонаря, пританцовывала, стуча одним сапожком об другой, тоненькая девушка в короткой желтой куртке с капюшоном. Она обернулась на приближавшееся к остановке похрустывание шагов по заснеженному тротуару, потерла варежкой щеку и улыбнулась. Это была дознаватель Олеся Семёркина.
— Здравствуйте, Михаил Николаевич, — сказала она приветливо.
— Приветствую, — ответил Маштаков, с удивлением отмечая приязненный тон девушки, а также то, что она запомнила его имя и отчество.
— Как дела? — спросил он, чтобы не молчать.
Семёркина пожала плечиками:
— По-разному. Сегодня вот материал по нашему с вами Деду Морозу в прокуратуру отправила.
— Понял, буду там его ловить.
— Деда Мороза? — по наивной интонации девушки Миха не сумел определить, шутит она или спрашивает серьезно.
— Материал, конечно.
— А с Дедом Морозом глухо? Никого похожего не установили?
— Нет, — у Маштакова отсутствовало желание развивать тему, по этому сообщению он после новогодних праздников не работал.
С учетом того, что пострадавшая написала заявление об отсутствии претензий к напавшему на нее мужчине, смысла заниматься материалом не имелось. Зачем работать на корзину? Все равно прокурорский следователь вынесет постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Правда, до настоящего времени встречное заявление лежало в левом ящике Михиного стола, он специально не приобщил его к материалу, чтобы не потерялось, намереваясь вручить в руки конкретному следаку.
«Кстати я эту Олесю встретил, — подумалось Маштакову. — Завтра надо обязательно заяву в прокуратуру закинуть, а то они сгоряча возбудятся, а нам потом расхлебывать».
— Хожу вот теперь и трясусь, вдруг какой дурак нападет, — сообщила Семёркина.
— Наш, похоже, только раз в год активизируется, — неубедительно успокоил девушку Миха.
Чувствуя непонятную неловкость, он шагнул на проезжую часть дороги, вглядываясь в конец улицы. Привычного громоздкого контура кабины троллейбуса на горизонте не виднелось.
— Не едет?
— Скоро будет, — Маштаков рукой указал на подрагивавшие провода троллейбусной линии.
Такой способ приближения рогатого общественного транспорта он освоил еще в школьные годы.
— Ой, а мне Марина Сергеевна столько про вас рассказала, — в голосе Семеркиной не скрывалось восхищение. — А вы правда раньше в прокуратуре работали?
— Пра-авда, — Миха ответил на нелюбимый им вопрос односложно.
Обычно следующим следовал: «А почему вы в милицию перешли?»
На это Маштаков отвечал с многозначительной задумчивостью: «Видишь ли, Юра…» Смотревшие многосерийный телефильм «Адъютант его превосходительства», жутко популярный в семидесятые годы, понимающе улыбались на этот предельно конкретный ответ. Но таковых было меньшинство. Реакция остальных напрямую зависела от коэффициента деликатности интервьюера.
Сейчас от возможных расспросов выручило приближение к остановке троллейбуса второго маршрута. Войдя в заднюю дверь, Маштаков и Семёркина предъявили кондуктору удостоверения и встали в угол у поручня. Даже на каблуках дознавательница оказалась Михе с его неправофланговыми ста семьюдесятью пятью сантиметрами лишь по плечо. Они стояли почти лицом к лицу. Цитрусовый аромат духов девушки терялся в никотиновой горечи, пропитавшей её одежду и волосы. Вошедшие на следующей остановке пассажиры потеснили их, Олеся приблизилась к Маштакову, слегка соприкасаясь теперь с ним рукой и бедром. Миху это неожиданно взволновало, очевидно, сказывалось ведение им монашеского образа жизни. На площадке троллейбуса произошла перегруппировка сил, кто-то протискивался к выходу, кто-то препятствовал этому, боясь быть вытесненным на улицу. Неохватный, благоухающий алкоголем работяга, тяжело мотнувшись, толкнул Семёркину, она ойкнула. Маштаков свободной рукой потеснил верзилу в сторону, обозначая границы его территории, и под предлогом оберега от давки, оставил руку на талии девушки. Она отреагировала совершенно спокойно, выворачиваться не стала. Михе даже показалось, что он разглядел проблеснувшие в её глазах искорки азартного интереса.
Еще через две остановки Семёркина спросила:
— А с вами нельзя по одному материальчику посоветоваться, Михаил Николаевич? Такой… весь… бр-р-р… запутанный, по хулиганке с молотком, — она понизила голос до шепота. — У нас никто не знает, чего с ним делать, а в прокуратуре сейчас и обратиться-то не к кому. А у меня срок в пятницу.
В распоряжении Маштакова имелся единственный вариант ответа:
— Какие проблемы?
Договорились, что дознаватель заглянет на консультацию сразу после обеда. Олеся, попрощавшись, вышла на остановке «Улица Комсомольская», возле бывшего магазина «Спорттовары». Пока не закрылись двери, Миха смотрел ей вслед, размышляя, что ещё несколько дней назад, общаясь с Семёркиной на суточном дежурстве, считал ее задавакой и пустенькой дурочкой, а сейчас видит, что она приятная и вполне сообразительная для своих лет девчонка.
«Такой недостаток как молодость, к сожалению, слишком быстро проходит», — вспомнился избитый штамп.
Лично у него среди разнообразия неискоренимых недостатков указанного выше не имелось давно. Недолгое общение с молодой девушкой благоприятно повлияло на настроение оперативника. Оставшийся отрезок дороги до медсанчасти он мечтательно улыбался, предаваясь нескромным фантазиям, в связи с чем едва не проехал нужную остановку.
Из троллейбуса Маштаков десантировался с риском быть зажатым закрывавшимися дверьми. Засветив «ксиву», через вахту зашёл на огороженную территорию медсанчасти механического завода, более известную среди горожан как больничный комплекс или просто «комплекс». Медсанчасть была отстроена в рекордные сроки в конце семидесятых при активном содействии тогдашнего министра обороны СССР маршала Устинова Дмитрия Федоровича, числившегося депутатом от Острога в Верховном Совете. Троллейбусы, кстати, тоже в городе пустили благодаря маршалу, хотя они и не полагались районному центру по статусу.
В огромном фойе медсанчасти, именуемом «Курским вокзалом», против обыкновения оказалось немноголюдно. Время посещения больных закончилось, по больничному распорядку дня был ужин. В стационаре действовал пропускной режим, достаточно строгий для обычных граждан. Хорошо знакомый со здешними порядками, Маштаков уверенно прошел к закрытому гардеробу, открыл шпингалет, изнутри запиравший врезанную в стойку дверцу, и прошел в угол. Здесь всегда самостоятельно переодевались сотрудники милиции, прибывавшие в комплекс по служебным вопросам. Оставив на вешалке верхнюю одежду, Миха облачился в больничную накидку с завязками на груди и одноразовые полиэтиленовые бахилы.
Переход-галерея к главному корпусу в связи с поздним временем не функционировал, и Маштакову пришлось спуститься в цокольный этаж. Двигаясь по длинному плохо освещенному подземному коридору, он отметил, что по мере приближения к цели решимости на принципиальный разговор с заместителем прокурора у него становится все меньше.
«Блин горелый, иду к больному человеку фактически на разборку… А вдруг у него состояние тяжелое? Вдруг он вообще под капельницей лежит? Или родственники у него дежурят? А я иду, как… как миссионер к туземцам, не зван, не ждан, даже без гостинца… Может, повернуть пока не поздно? Выпишется Виктор Петрович из больнички, позвоню ему предварительно, как у нормальных людей положено… Встретимся где-нибудь на нейтрале», — Миха знал за собой способность находить веские причины, позволяющие уклоняться от проблемных поступков, к которым не лежала душа.
Татьяна в таких случаях высмеивала мужа, называла трусом. Воспоминание неприятно укололо самолюбие, и Маштаков прибавил шагу. Уже сознательно продолжая сеанс стимуляции совести, он восстановил в памяти, как при последней встрече в ИВС Андрейка Рязанцев по-стариковски беспомощно сутулился и втягивал голову в плечи, как глаза его наполнились дрожащей влагой…
«Молодому парню жизнь калечат, а я вместо того чтобы помочь, рефлексирую! Разве не трус?» — разозлился на себя Миха.
Пульмонология располагалась на третьем этаже. Маштаков прошел в отделение, раньше ему тут бывать не приходилось, но планировка всех отделений медсанчасти была типовой, поэтому он сориентировался без труда. Подойдя к посту, он предъявил удостоверение сидевшей за стеклянной перегородкой дежурной медсестре и спросил, в какой палате может найти больного Коваленко Виктора Петровича.
— А вам зачем? — деловито поинтересовалась сестра, перекатив языком за щекой леденец.
В пульмонологическом отделении, в отличие от травмы, нейротравмы и реанимации милиция была редким гостем.
— По служебной надобности, — Миха ответил коротко и предельно серьезно.
Медсестра проводила оперативника в конец коридора, постучала в дверь палаты под номером два и, не дожидаясь ответа, заглянула.
— К вам из уголовного розыска.
— Что такое?! — услышав громкий удивленный возглас, скрип кровати, а затем шарканье тапочек по линолеуму, Маштаков понял, что заместитель прокурора, хвала аллаху, не лежит под капельницей.
— Разрешите, Виктор Петрович? — Миха шагнул за порог палаты с замиранием сердца, как на экзамен.
— Маштаков? — Коваленко озадачился. — Вы как тут? П-проходите…
— Благодарю, — оперативник тщательно вытер ноги о коврик и огляделся.
Зампрокурора занимал люкс, небольшой по площади, но оборудованный всем необходимым. Кроме кровати и тумбочки, полагавшихся обычным больным, наличествовали два стула, кресло, а также холодильник «Свияга», на котором стоял маленький телевизор Sony. В коридорчике слева от входа имелась дверь, ведущая в помещение с удобствами.
Коваленко был в тренировочных брюках и белой футболке, обтягивающей плотный торс. Как всегда аккуратно причесан, редкие рыжие волосы в положенном месте, над правым виском разделяла линейка пробора. Без привычных узких очков в золотой оправе внешность теряла в значительности, а провалившиеся, близорукие глаза казались растерянными. Вообще, он заметно спал с лица, в связи с чем не так выделялся острый птичий нос.
По своему обыкновению заместитель прокурора руки не протянул, правда, предложил присесть, пододвинув стул.
— Слушаю вас, — манера общения у Коваленко осталась прежней; экономя время, он сразу норовил взять быка за рога, будто в коридоре выстроилась очередь из посетителей.
Миха, расстегнув куртку, осторожно опустился на край стула.
— Как здоровье, Виктор Петрович? — поинтересовался для порядку.
— Не дождетесь, — модной заготовкой ответил Коваленко и сел на скрипнувший под ним второй стул, оставив мягкое кресло свободным. — Слушаю.
— Вы меня извините, Виктор Петрович, что я набрался наглости к вам в больницу заявиться, — Маштаков мялся, не зная, с чего начать.
— Уже извинил. Давайте по сути.
Мысленно перекрестившись, Миха бросился в разговор, словно в холодную воду.
— Виктор Петрович, я по поводу той видеозаписи, которую сделал по вашему поручению… Помните?
Реакции не последовало, зампрокурора сверлил посетителя немигающим взглядом, оказавшимся настолько тяжёлым, что оперативник заерзал на сиденье.
— Сегодня ушло в суд дело по нашему сотруднику Рязанцеву. Он обвиняется в превышении служебных полномочий с насилием. Дело это, на мой взгляд, да и не только на мой, полностью дутое. За десять лет работы в Остроге таких дел по милиционерам не было. Рязанцев мой напарник, мой товарищ… Он простой русский рабочий парень, в органы пришёл, чтобы бороться с преступниками… У него пожилая мать… Три месяца он сидит под стражей… Мы думали, что его арест просто акция устрашения, что новый прокурор так демонстрирует милиции силу и власть… Акция удалась, мы трепещем… Дело — в суде… Что дальше? Реальный срок? Искалеченная из-за чьих-то амбиций судьба? А в то же время бандит Рожнов, ранее судимый, активный член катковской ОПГ, обвиняемый в вымогательстве и ещё по двум статьям, отпущен под залог…
— Кто утвердил обвинительное по Рязанцеву? — Коваленко прервал эмоциональный монолог Маштакова.
— И.о. зампрокурора Кораблёв.
— Понятно, — едва заметно кивнул Виктор Петрович.
Миха ждал развития реплики, её не последовало. Коваленко, по всей видимости, настроился работать только на приём.
— Инициатор и вдохновитель этих побед — прокурор города Трель, — раздражаясь от отстраненности собеседника, продолжил Маштаков. — В сентябре я передал вам видеокассету, на которой он целуется в десны с бандюками. Думаю, вы мне ставили задачу не для того, чтобы положить кассету на дальнюю полку. Я прошу вас, Виктор Петрович, сказать мне, когда будет реализовано это видео. Не можете назвать точные сроки, назовите, пожалуйста, хотя бы приблизительные.
Он замолчал. За спиной у заместителя прокурора завибрировал пластмассовым корпусом холодильник, мерно задрожал стоявший на нем телевизор, задребезжала чайная ложечка в чашке, оставленной на холодильнике.
— У вас всё? — поинтересовался Коваленко.
Миха утвердительно склонил голову: «Так точно». После того как он выговорился, колотивший его мандраж сменился азартным возбуждением.
— Я мог совсем ничего не объяснять вам, а просто указать на дверь, — медленно заговорил зампрокурора. — Но из уважения к вашему опыту и заслугам я скажу, что собранная вами информация передана в компетентные руки. По ней ведется работа. Как сотрудник оперативной службы вы должны понимать специфику.
Примерно такого ответа Маштаков и ожидал, а потому был готов к нему.
— Э-э-э, Виктор Петрович, в том и дело, что я сотрудник. Мне известно, как проводятся установочные мероприятия. А самодеятельность, что мы с вами сотворили — из репертуара крутых детективов, — Миха указал на лежавший на кровати кверху обложкой роман Леонида Словина «Отстрел». — И явно выходит за рамки ведомственных приказов. Потом, про компетентные руки я в курсе. Меня товарищ в красивом галстуке, фамилия которого начинается на последнюю букву алфавита, предупредил строго-настрого, чтобы я рот на замке держал насчет кассеты.
— Так что вам ещё надо? Оказывается, вы все знаете. Проблемой занимаются.
— Виктор Петрович, мы с вами в органах работаем примерно одинаково. У меня в последние годы кругозор, конечно, поуже вашего, но благодаря прокурорскому прошлому, я в ситуации ориентируюсь. Сколько смежники[105] будут вести свою разработку? Год? Два? Да к тому времени Рязанцев просидит в Тагиле полсрока из той трехи, что ему по суду нарежут.
— А вы полагаете, что по коррумпанту такого уровня как Трель реализацию можно спроворить за неделю? Вы знаете, какие у него связи в Генеральной прокуратуре? Знаете, чей он племянник?
— Чей?
— Вам лучше не знать, целее будете.
— Может быть, — не стал спорить Маштаков, — но чтобы свалить, как вы выразились, коррумпанта, существуют и другие способы.
— Например?
— Центральная пресса, телевидение. Давайте зашлем кассету Андрею Постовому в «Час расплаты»?
На бледном лице Коваленко отразилась гримаса, вероятно, означавшая улыбку.
— Михаил Николаевич, — он впервые назвал собеседника по имени-отчеству, — сначала вы говорили вещи просто наивные и эмоциональные. А сейчас, извините, сморозили глупость. Какой Постовой? Какой «Час расплаты»? Неужели вы не догадываетесь, что любой критический сюжет там проплачивается заинтересованной стороной? И потом, разговор наш беспредметный, у меня нет видеокассеты, я передал ее…
— В компетентные руки, — закончил за Виктора Петровича фразу Миха. — Я понял вашу позицию, закругляюсь. Извините ещё раз за беспокойство. Поправляйтесь побыстрее.
— Что-то слишком быстро вы сдаетесь, — с подозрением сказал Коваленко. — Что вы задумали?
— Да что я могу задумать, Виктор Петрович? Я мелкая сошка, — поднимаясь со стула, успокоил заместителя прокурора Маштаков.
— Кто адвокат у Рязанцева? — Коваленко сменил тему.
— Догадин Владимир Николаевич.
— Не слабоват? Инициативы у него мало. Я встречался с ним в процессах. Какой-то он неубедительный, блёклый.
— Зато старой школы, не будет двойную игру вести.
— С кем? С прокуратурой?
— Угу. — Миха отметил про себя, что Коваленко вольно или невольно дистанцировался от органа, в котором служит.
— А нет желания из другого города адвоката пригласить?
— Иногороднего по деньгам не потянем. — Маштаков шагнул к выходу, пустой разговор начал его тяготить, ему предстояло ещё не меньше получаса с пересадкой, на двух троллейбусах добираться до дома.
— Надо надеяться на лучшее, Михаил Николаевич. — Выражая сочувствие, Коваленко, по всей видимости, пытался извиниться за своё нежелание содействовать главному вопросу.
От его сочувствия ни жарко, ни холодно. Застёгиваясь, Миха обернулся к лежавшему на постели детективу:
— Как вам Словин? Нравится?
Коваленко неопределенно шевельнул плечами гребца:
— Не знаю, на мой вкус, сложно усваивается. Изложение рваное, язык какой-то телеграфный.
— А я давний поклонник его творчества. Такие виртуозные комбинации выстраивает, есть чему поучиться. До свидания, — Маштаков откланялся окончательно.
По пути к троллейбусной остановке он поднял воротник куртки и натянул на уши шапку, потому как ветер рассерчал еще больше против прежнего, пронизывал насквозь, щеки ледяным наждаком обжигал. Миха не мог определиться: с пользой он потратил личное время на визит к Коваленко или впустую. Как говорится, отсутствие результата — тоже результат. Или еще на эту тему: некоторые трудности мы не решим, но они сделают нас сильнее, если мы не сдадимся. В правильности данных изречений Маштаков искренне сомневался.
Зато он достоверно знал, что у него дома на антресолях в чемодане со старыми вещами спрятана видеокассета формата VHS, на которую он, прежде чем вернуть видеокамеру Коваленко, скопировал запись встречи уважаемых людей. И теперь Миха почти придумал, как этой компрой ему следует распорядиться.
Валера Петрушин шёл на работу как обычно, пешком. График движения был расписан у него по минутам, а маршрут отшлифован годами. Ровно в восемь пятнадцать, шагая по проспекту Ленина, Валера завернул в стекляшку «Рябинка», расположенную около приземистого обшарпанного здания посадских бань. «Рябинка» представляла собой заурядную забегаловку, имевшую, тем не менее, ряд неоспоримых достоинств. Она начинала функционировать с восьми утра, крепкие спиртные напитки, имевшиеся в её ассортименте, были доступны по ценам простому народу: трудящемуся и праздному. Валеру здесь знали как преданного завсегдатая и как сотрудника милиции, поэтому шанса нарваться на палёную водку у него не имелось.
— Приветствую, — мрачно поздоровался Валера с работавшей эту неделю «в утро» ярко наштукатуренной, золотозубой Клавой.
— Доброго здоровьичка, товарищ капитан, — когда в стекляшке не было других посетителей, барменша позволяла себе обращаться к Петрушину по званию; в детстве у нее имелась мечта выйти замуж за офицера, впоследствии не сбывшаяся.
Не задавая ненужных вопросов, Клава налила в стопку пятьдесят граммов «Русской» и выложила на картонную тарелочку бутерброд с черным хлебом, маслом и селедкой. Валера, не отходя от прилавка, молча выцедил стопку (наблюдавшая за лечебной процедурой барменша морщилась сильнее его), закусил, вытер губы и пальцы салфеткой, расплатился без сдачи, сказал «благодарю» и покинул заведение.
В восемь двадцать, пыхтя сигареткой, он переходил через Николаевский мост, где у центрального почтамта брала начало улица Ворошилова, на которой располагался территориальный орган внутренних дел. В восемь тридцать Валера, смешавшись у троллейбусной остановки с сотрудниками, предпочитавшими утреннему моциону давку в общественном транспорте, подходил к КПП. Мерно двигая челюстями, он жевал мятный «Стиморол». Приняв в «Рябинке», Петрушин ощущал себя бодрым и на несколько лет помолодевшим. По верхней части груди его до диафрагмы разлилось уютное тепло, а сердце перестало напоминать о себе нытьем. Бывалый Валера знал, что действие лекарства не носит системного характера. Поэтому следующий поход у него состоится в одиннадцать часов, именно к этому времени ему снова сделается некомфортно. В одиннадцать он покинет здание УВД и наискось пересечет проезжую часть улицы Ворошилова. Выйдя за пределы обзора из окон милиции, занырнет ровно на пять минут в «Экспресс-закусочную», расположенную в первом этаже дома дореволюционной постройки. В «Экспрессе» Петрушин продублирует те же доведенные до автоматизма действия, что и утром в «Рябинке», только Клава будет другая и зажует он бутербродом с пошехонским сыром. В течение рабочего дня Валера ещё дважды навестит эту забегаловку: в тринадцать часов, следуя на обед в столовую «Водоканала», и в шестнадцать. При этом в тринадцать, в преддверии обеда он пренебрежёт закуской, а в шестнадцать часов запьет водку стаканом томатного сока.
Среди посвященных отлучки Павлушина именовались походами в аптеку. Поэтому, если следователь прокуратуры, позвонив в МРО в поисках Валеры, слышал от Сутулова или Ковальчука, что тот ушёл в аптеку, то он (следователь) понимающе говорил «а-а-а» и клал трубку, чтобы перезвонить через пятнадцать минут. К этому времени Петрушин уже, как правило, находился на боевом посту и был готов решать рабочие вопросы. По Валере, когда он употребляет по системе, невозможно определить, что он вдетый, по нескольким причинам. Во-первых, у него большая телесная масса, за центнер, во-вторых, он флегматичен и малоразговорчив, а лицо его небогато на мимику. И потом, целый день Валера трудится: беседует со свидетелями, крутит и колет злодеев, пишет справки и рапорты.
В последнее время, всё более привязываясь к графику посещения аптеки, Петрушин предпочитал не удаляться далеко от базы, поэтому незапланированные выезды на место происшествия, особенно в район, воспринимал болезненно. В пределах Острога он перемещался более охотно, так как в городе имелась разветвленная сеть «фармацевтических пунктов», наподобие упомянутых «Рябинки» и «Экспресс-закусочной».
По вечерам в будние дни, если не случалось выезда на криминальный труп, Петрушин возвращался домой в девятнадцать тридцать. После развода он проживал в родительской квартире с матушкой, батя еще в восемьдесят пятом помер от цирроза печени. За ужином Валера выпивал с устатку на радость матушке всего стопочку из бутылки, стоявшей в холодильнике. Потом он уходил в свою комнату, садился в кресло и смотрел по телевизору канал НТВ или видик. На колени ему запрыгивал, уютно урча, кот Котофеич, перс дымчато-серой масти. До отбоя Петрушин втихую усиживал «маленькую»[106], которую прикупал по дороге домой в магазине «Посылторг». Ложился спать он в одиннадцать, опять же, если ничего не случалось по его линии. Таким образом, на буднях у него выходило на круг поллитра в сутки. Пару раз в неделю, обычно в крайний день и в субботу, Валера закладывал серьёзно. В пятницу — с мужиками на работе, на следующий день — с мужиками в гараже.
Придерживаясь изобретенной им системы, Петрушину удавалось избегать запоев. Он не срывался с нареза уже побольше года, аж с декабря девяносто восьмого, в связи с чем оставался довольным своим поведением. Валера, как и Маштаков, был приписан руководством к так называемой «группе риска», ежеквартально с ним проводил беседы штатный психолог УВД, которому Петрушин вешал на уши лапшу относительно своего образа жизни. Кроме того, с той же периодичностью Валера предъявлял для проверки тетрадь индивидуальной подготовки заместителю начальника УВД по личному составу и кадрам. Психолог и кадровик отмечали незначительную, но в целом положительную динамику поведения в быту капитана милиции Петрушина.
В июле Валере стукнул сороковник, до минимальной выслуги по смешанному стажу ему оставалось четыре с половиной года. Он поздно пришёл в милицию, почти в тридцать лет. После восьмилетки, техникума транспортного строительства и службы в Советской армии Петрушин трудился фрезеровщиком на электромеханическом заводе. Работал по четвёртому разряду, пока в конце восьмидесятых оборонка не задышала на ладан. Неожиданно кончились заказы, начались простои, зарплату сперва стали выплачивать не вовремя, а потом и совсем перестали давать, пошли сокращения. Валера, как и все заводские нестарые мужики, ходил дежурить в ДНД[107], за это полагались отгулы. В одно из дежурств узнал от начальника штаба дружины, что из заводчан набирается рабочий отряд содействия милиции. Сокращенно именовавшийся РОСМом, а в народе непонятно почему — черной сотней. За росмовцами сохранялась средняя заработная плата по месту работы. Петрушин поступил в РОСМ, откуда спустя год перевёлся в батальон патрульно-постовой службы, а ещё через полгода — младшим инспектором в уголовный розыск, где прижился. Впоследствии получив заочно среднее милицейское образование, был назначен на офицерскую должность оперуполномоченного. В межрегиональном отделении по раскрытию умышленных убийств Валера трудился семь лет. Пиком его карьеры стала должность старшего опера по особо важным делам, но потом её забрали в областной аппарат, и он стал просто старшим опером. Периодически Петрушин показывал приличные результаты раскрытия преступлений по своей линии, а временами — холостил. Как рыба в воде чувствовал себя в среде маргиналов, основной клиентуры их подразделения. Сослуживцы никогда не видели его в милицейской форме — в погонах, в кителе мышиного цвета и брюках с красным кантом. Ражего, цыганистого, с запущенными чёрными усами и отёкшим лицом его гораздо легче было представить сутулящимся у шаткого столика пивной перед двумя-тремя кружками «жигулёвского» и разобранным на мятой газетке вяленым лещом.
Убийство Зябликова и Калинина было совершено на обслуживаемой Валерой «северной» зоне города, поэтому оперативно-поисковое дело пришлось заводить ему. Обычно заведение ОПД откладывалось оперативниками до десятого, последнего по ведомственному приказу дня после совершения преступления, когда становилось ясным, что раскрыть его по горячим следам не удается. Но сейчас дожидаться крайнего срока не стали, потому как предпосылок поднять двойной огнестрел в короткие сроки не имелось, да и начальство теребило, обоснованно отнеся преступление к категории резонансных. В оперативно-поисковом деле, аккумулировавшем все результаты работы, пока преобладали справки и рапорты участковых и оперов, составленные по результатам проведённых поквартирных и подворных обходов. До сих пор в деле отсутствовали копии необходимых следственных документов, в частности Петрушин так и не сумел выбить из Бори Винниченко копию протокола осмотра места происшествия, Боря до настоящего времени не собрал подписи всех участников процессуального действия и каждый раз зло огрызался, когда Валера спрашивал с него протокол. Под грифом «секретно» в ОПД, кроме собственно постановления о его заведении и плана ОРМ[108], имелись пока только две агентурных записки. Одну составил начальник РУБОПа Давыдов, вторую высосал из пальца сам Петрушин, оперативных позиций в бандитской среде не имевший. Его агентура была другого пошиба: уголовное отребье, дешёвые проститутки, полубомжи. Из рубоповской информации следовало, что убийство организовано лидером одной из территориальных ОПГ, ранее неоднократно судимым Калачёвым В. Д. из-за раздела сфер экономического влияния. Впрочем, конкретики документ не содержал, Давыдов попросту не доверял профессионалам МРО, считая, что имеет для этого достаточные основания.
На предпраздничный день шестого января Валера запланировал работу с документами, нужно было привести бумаги в порядок. Птицын десять раз на дню требовал от него проанализировать кипу разношёрстного справочного материал, написанного неразборчивыми почерками, и составить внятную справку-меморандум по результатам первоначальных оперативно-следственных действий. Работа по заказному убийству предполагала большой объем документирования, чего Петрушин, как и большинство розыскников, не выносил.
Приближаясь по сложному лабиринту коридора старой части здания УВД к сорок девятому кабинету, занимаемому МРО, Валера с тоской подумал, что прежде чем попасть на рабочее место, ему предстоит повозиться с неисправным дверным замком. Новый замок, малеевский «секрет», они достали на заводе месяца три назад, и с тех пор не могли выкроить времени, чтобы его врезать.
Однако, подойдя к кабинету, Петрушин к своему вящему удовлетворению обнаружил его открытым. Задачу по проникновению в помещение решил Володя Сутулов, пришедший сегодня на службу раньше напарника. Майор находился в кабинете не один, из приоткрытой двери, кроме его резкой, спотыкающейся речи, доносился игривый женский голосок.
— Приветствую, — заходя из предбанника в кабинет, сумрачно сказал Валера корреспондентке «Уездного обозрения» Голянкиной, отхлебывавшей кофе из кружки за его столом.
— Здравствуйте, Валерий Гербертович, — остроносая тощенькая журналистка встретила усача самой лучезарной из своих улыбок.
Петрушин выложил на стол одна на другую две пачки «Есаульских»: нераспечатанную и полупустую, сверху пристроил зажигалку. Молча сняв верхнюю одежду, убрал ее во встроенный шкаф. Он не выносил, когда люди лыбились без причины, демонстрируя показные приязнь и жизнерадостность.
«Чего ты, галка, с утра зубы тут сушишь? С понтом, рада мою похмельную морду видеть?» — Валера закурил, пришло время.
— В…в-вот, В-валерий Г-гербертович, у н-нас гл…г-главный по э-этому у-убийству, он т-тебе в-все и ра…ра…расскажет, — переведя стрелки на напарника, Сутулов свалил на утреннюю сходку к начальству.
Он считался в отделении за старшего, хотя они с Петрушиным и состояли в равных должностях. Межрегиональное отделение лишилось ставки начальника в девяносто четвёртом году, когда угорел на трёх эпизодах мошенничества хороший парень Ваня Пшеничный. Сутулову, выпестовавшему у себя под носом коррупционера, едва не дали под жопу коленом. Отделавшись понижением, он сначала радовался, но потом, когда испуг прошёл, поддав, начинал нудеть, что зря согласился написать рапорт о переводе на нижестоящую должность, теперь ему сроду не получить «подполковника». Валера признавал над собой номинальное начальство Сутулова. Как-никак, тот имел за плечами Горьковскую высшую школу МВД и пятнадцать лет оперативной работы.
— Разрешите? — Валера выметающим жестом обозначил Голянкиной намерение занять своё законное рабочее место.
— Конечно, конечно, — журналистка выскользнула из-за стола.
Усевшись, Петрушин оторвал листок от перекидного календаря, вытер им сырой полумесяц, оставшийся от кружки Голянкиной на оргстекле, покрывавшем столешницу. Затолкал листок в переполненную мусором пластмассовую корзину. Туда же вытряхнул пепельницу.
— Валерий Гербертович, — корреспондентка пристроилась сбоку на стуле для чистых посетителей.
Пьяной урле и прочим бродягам, частым гостям сорок девятого кабинета, предназначался стоявший в углу низкий из-за отсутствия ножек диванчик, обтянутый вытертым кожзамом непонятного цвета.
— Валерий Гербертович, — Голянкина смотрела умильно, — а мне Владимир Борисович сказал, что вы можете сообщить несколько слов по поводу динамики раскрытия двойного убийства.
Петрушин очень медленно повернул крупную голову в сторону журналистки. Выражение лица его оставалось непроницаемо-мрачным. Он поднес к усам сигаретку, затянулся и равнодушно переспросил:
— А чего Владимир Борисович сам не рассказал про эту, как ее… динамику?
— Так вы же работаете по этому преступлению!
— По нему много кто работает, — Валера придвинул к себе пепельницу, сплюнул в неё, после чего макнул в слюну окурок, который коротко прошипел.
— Тогда хотя бы подтвердите или опровергните информацию о причастности к этому убийству авторитета по кличке Клыч? — Голянкина впилась глазами-буравчиками в лицо опера, пытаясь не пропустить его реакцию на услышанное.
Но с Валерой Петрушиным такие дешёвые номера не проходили, он остался погружённым в природную флегму. Можно даже было предположить, что он задремал, причем надолго. У непоседы журналистки не нашлось контрманипуляции против толстокожего Валеры, она вскочила, стала закручивать вокруг шеи длинный вязаный шарф с бахромой.
— Спасибо, капитан, вы очень любезны! Вот вам свежий номер нашей газеты с программой. Ещё вот чайку можете попить или кофейку, я принесла вам тут, не побрезгуйте… До свидания! Пойду к вашему начальству… А что делать?
— Попутного ветра, — Валера остался сумрачен.
Но как только за Голянкиной стукнули двери, сначала — кабинета, потом — тамбура, он поднялся, прошел к тумбочке, втиснутой между столом Сутулова и диваном для жуликов, и воткнул в розетку вилку электрочайника. Вынул из нарядной коробочки пакетик чая Akbar, сосредоточенно сопя, размотал нитку, опустил «утопленника» в кружку. Потыкал указательным пальцем в золотистые пакетики кофе «Петровская Слобода».
«С паршивой овцы хоть шерсти клок», — рационально подумал.
Заварив чай, Петрушин от конца к началу пролистал «Уездное обозрение». Прочитал столбик анекдотов, ни один из которых не сподвиг его на улыбку. Из гороскопа узнал, что Ракам на следующей неделе нужно сосредоточиться на карьере, а физические нагрузки могут оказаться для них стимулом к самодисциплине. В части карьеры Валера отнесся к прогнозу скептически, но что касается физических нагрузок, тут звезды зрили в корень. В субботу он планировал расчистить снег у ворот гаража и скинуть его с крыши.
Листая газету дальше, Петрушин наткнулся на большую статью под названием «Чёрный передел или белая стрела?». Из заголовка публикации и фотоколлажа, на переднем плане которого омоновец в камуфляже и маске крутил руки стриженному наголо братку с толстой цепурой на шее, явствовало, что она посвящена криминальной теме. Валера углубился в чтение.
«Смотри-ка, раньше ей фамилия “Н. Прохоров” была, а сейчас “П. Никандров” стала. Замуж, что ли, снова вышла? Ну, Голянкина! Ну, наплела мокрощелка!» — Петрушин, всерьёз не воспринявший прочитанную ересь, снисходительно усмехнулся.
Горячий чай восстановил тепло в Валериной груди. Самочувствие его было вполне приличным, и даже неизбежность ненавистной писанины почти не портила настроения. Нахождению в тонусе способствовало осознание того, что сегодня крайний день, короткая смена. А вечерком они с Вовой собирались закатиться в одно хитрое место, отметить наступающее Рождество Христово. Ванька Пшеничный проставлялся в честь своего устройства на хорошую работу. Петрушин сложил газету на заметке «Черный передел или белая стрела?» и, привстав, метко бросил на стол напарника.
В половине десятого в кабинет пришел Сутулов, был он хмур и озабочен.
— Затрахали! — первое слово он выпалил, не заикнувшись, зато следующие выталкивал из себя в несколько приемов, с искривленным от напряжения лицом. — У н-нас с-свое на…начальство есть! Н-ни в одном ра…р-районе не п-помыка…каю-у-ут так у-у-убойщиками!
— Чего случилось? — Валера, видя, что Сутулов закуривает, толкнул к нему пепельницу.
Нервно затягиваясь, майор рассказал, что Птицын, который ещё даже не назначен начальником криминальной милиции, и под большим вопросом: будет ли назначен, наехал на него на сходке чисто по беспределу. Обвинил, что сотрудники МРО, которые должны идти первым номером в раскрытии сложного резонансного убийства, пытаются загрести жар чужими руками. В частности, РУБОПа и розыска. Информации у МРО — ноль целых, хрен десятых.
— Т-твою и-информацию, Ва… Валера, он с-сказал, ч-чтобы т-ты н-на г-гвоздик в т-толчке по…повесил! — кипятился Сутулов, раздувая побелевшие ноздри.
Еще и.о. начальника КМ предъявил «мрошникам» претензии по поводу того, что те до сих пор не выяснили, в каком адресе установлен стационарный телефон, по которому, как следовало из распечатки, Зябликову звонили вечером накануне убийства. Оправдание Сутулова, что распечатку они надыбали только вчера после обеда, в качестве уважительной причины принято не было. В результате МРО была дана «цэуха» сегодня же получить в районном узле связи сведения о телефоне, своими силами провести установку по месту его нахождения и побеседовать с вдовой Зябликова, которая могла слышать интересующий разговор.
— Т-так ч-что, Ва…Валера, езжай в РУС с за…запросом. Я — к С-Светке Зяблик-ковой п-почапал…
— Зашибись, — сказал Петрушин, — я ж аналитикой собирался заниматься. Мне ж Птицын всю плешь проел, что в ОПД — бардак.
На это Сутулов сообщил, что с документами Валера вполне сможет поработать восьмого числа, в субботу, объявленную Птицыным рабочим днем.
— Я в субботу не могу! — Кроме уборки снега в гараже у Петрушина был запланирован поход на хоккей.
На открытой площадке стадиона «Металлист» в тринадцать ноль-ноль «Гальваник» принимал лидера областного чемпионата — григорьевский «Символ». Валера, по молодости отыгравший пять сезонов за «Гальваник», не имел права пропустить принципиальную встречу. А в воскресенье с утра ему предстояло по графику заступать на суточное дежурство.
— В-вот т-ты ему с-сам и с-скажи, — посоветовал Сутулов.
— Чей-то я? Ты — у нас бугор, тебе и флаг в руки, — барометр настроения Петрушина повернул на «пасмурно».
Опустив глаза, он заметил, что подушечки пальцев и ладони у него испачканы чёрным. Сообразив, откуда дровишки, принялся оттирать руки концом заскорузлой, с нови не стираной занавески.
— Почитай, Вова, на досуге газетку. Там твоя подруга расписала всё под дуб и под ясень… «Белая стрела» Зябликова с Калининым замочила, а мы тут уши ломаем. Только поосторожней, газетка пачкается шибко.
Закурив, Валера стал прикидывать, кто ему подпишет запрос в узел связи. К Птицыну идти было влом, и без его радио голова шумела. За собственной подписью сведения могут не дать, кто для начальника РУСа старший опер… От Бори Винниченко полдня будешь добиваться бумажки. Остановился Петрушин на кандидатуре начальника розыска. Написав от руки на листе формата А4 запрос, Валера поднялся к Борзову, тот подмахнул не глядя. В канцелярии секретарь шлепнула на документ угловой штамп, в который вписала исходящий номер.
Когда Петрушин вернулся в свой кабинет, Сутулов бушевал по поводу прочитанной заметки:
— К-какой а-арсенал?! К-какие к…к…к-контрольные выстрелы? К-кто ей, п-прошмандовке ра…рассказывал? Её т-там и б-близко н-не б-было! Н-ноги ее т-тут б-больше н-не будет!
Петрушин, вынимая из шкафа тяжёлое пальто на овчинной отстегивающейся подкладке, поинтересовался, с ехидцей кривя чёрные усы:
— А кто нам, Вова, чайку тогда подгонит?
В РУС, расположенный на другом конце города, на улице Чехова, Валера отправился на троллейбусе. Закрепленная за МРО служебная «пятёрка» с прошлой весны ржавела в гараже неисправная. С транспортом в отделении не заладилось сразу после того, как отняли ставку водителя. Мудрое начальство присоветовало закрепить автомобиль приказом за одним из оперативных сотрудников. Выбор пал на Юру Ковальчука как на самого молодого. Но тот воспротивился всеми фибрами, предвидя, чем закончится этот замысел. Он будет всех целыми днями катать как личный шофер, обслуживать машину, заправлять её, мыть, при этом об уменьшении нагрузки на основном участке работы не велось и речи. Предполагалось, что раскрытием убийств на своей «зоне» он будет заниматься в свободное от исполнения обязанностей водителя время. Юра не согласился, поэтому «мрошники» стали водить «пятерку» по очереди, благо у всех имелись водительские права. В начале марта в выходной день Вова Сутулов поехал в деревню проведать тещу. За Ильино на скорости его кидануло в ледяную колею, пробило колесо, машину занесло и крутануло на боку. Из гнезда вместе с массой вырвало аккумулятор, который прошиб топливный фильтр. Под капотом загорелась проводка, чудом Вова не пострадал сам. Теперь нужно было менять всю проводку, аккумуляторную батарею, катушку зажигания и реле стартера, плюс еще кузовные работы… Сутулов, несмотря на то, что был виноват на все сто, отказался ремонтировать машину за свой счет, сказав, что дочка Абрамовича его не спонсирует. Так как в момент ДТП он был трезвый, он чувствовал себя уверенно, знал — за такое не увольняют. Начальство денег не выделило, резонно заявив: «Сами расхерачили почти новую машину, сами и делайте». Поиски спонсоров зашли в тупик. Тогда Вова предложил скидываться с каждой зарплаты на ремонт. Петрушин и Ковальчук поворчали с неделю, но без колес эффективность работы убойщиков снизилась, по меньшей мере, вдвое, и они, скрепя сердце, с двух получек отжалели по три сотни, сам же Вова кинул с барского плеча на ремонт штуку. На эти деньги они купили аккумулятор и еще кое-что по мелочи. Потом начались отпуска, потом Сутулов сходил на «больничный», за ним — Ковальчук. Тема постепенно затухла. Ходить клянчить транспорт в розыск было неприятно, каждый раз Борзов с подколами интересовался, когда наконец они свой «икс-пятый» сделают. Иногда Валера задумывался: а не использовать ли в служебных целях личный «Урал М-67» с коляской, но поразмыслив, отказывался от этой затеи, так как она не вписывалась в его схему посещения «аптеки».
В районном узле связи Петрушину понадобилось всего полчаса, для того чтобы получить официальную справку о том, что телефон с абонентским номером 3-42-64 установлен по адресу: город Острог, улица Сергея Лазо, дом 3, квартира 17 и находится в пользовании Кокошина Вадима Алексеевича, 1959 года рождения.
С чувством выполненного долга Валера двинулся частным сектором по протоптанной меж сугробов извилистой тропке в сторону парка культуры и отдыха механического завода. При входе в парк располагался кабачок «Услади друзей», который Петрушин не уважал из-за дороговизны, но других конкурентоспособных заведений поблизости не имелось. На часах было десять часов сорок пять минут. Пройдя в «Услади друзей» стандартную процедуру, Валера решил прогуляться пешком до следующей остановки. Мысль его работала продуктивно.
Фамилия Кокошин ничего не сказала старшему оперу. Услышь раньше хоть раз такую смешную, словно из стихотворения Корнея Чуковского, фамилию, он запомнил бы ее наверняка. Как это там в «Мойдодыре»? «Он с Тотошей и Кокошей по аллее проходил…» Зато дом номер три по улице Сергея Лазо Петрушин представлял отчетливо. Эта четырехэтажная «сталинка» располагалась в Северной части города, на его «зоне», прямо напротив школы-гимназии. От неё до места обнаружения расстрелянной «девяносто девятой» было десять минут ходьбы прогулочным шагом под горку.
Убийца, хорошо знакомый с Зябликовым и Калининым, мог попросить подбросить его до дома. Действительный адрес киллера жертвам известен не был, они могли знать только район его проживания. Необременительная просьба показалась им естественной. Близость укрытия имела для преступника большое значение. Он сильно нашумел и имел при себе автомат, с которым почему-то предпочел не расстаться сразу. Ему нужно было срочно залечь на грунт. Квартира на Сергея Лазо идеально подходила в качестве пути отхода, её можно было достичь в считанные минуты, прежде чем поднимется шум в случае быстрого обнаружения трупов. В то же время этот адрес достаточно удален от места убийства, чтобы не попасть в сектор, который будет подвергнут милицией поквартирному обходу.
Достигнув улицы Сергея Лазо, Валера уже не сердился на и.о. начальника КМ, который прогнал их с Вовкой на улицу, освободив тем самым от необходимости заниматься бестолковой аналитикой и утомительной писаниной. Благотворное воздействие на настроение Петрушина стопаря, выпитого в кабачке «Услади друзей», продолжалось. План действий пришел на ум легко, опер одобрил его и утвердил.
Вразвалочку Валера прошёлся мимо третьего дома по противоположной стороне улицы вдоль серого здания школы-гимназии, построенного еще в начале двадцатого века. Внутри этого учебного заведения, считавшегося в городе элитным, Петрушину бывать не приходилось. Он в свое время закончил восемь классов в девятнадцатой школе, расположенной в «Черёмушках», на рабочей окраине. Там же сейчас учился его сын. В гимназии, по всей видимости, только что прозвенел звонок на перемену. Из тяжелых дверей выпорхнула шумная стайка девчонок, класс шестой-седьмой. Валере с высоты своих сорока лет сложно было определить действительный возраст гимназисток: развитых телесно, модно одетых и накрашенных. Кроме одной, светленькой, все были в обтягивающих джинсах. Блондиночка в короткой расклешенной юбке, едва поспевала за подругами, рискованно семеня на высоких шпильках по наледи. Забежав за угол здания, гимназистки встали в кружок и дружно закурили.
Петрушин, подружившийся с сигаретой в двенадцать лет, мимоходом отметил, что в свое время они с пацанами тоже, набираясь взрослости, дымили в школе на переменах, но при этом прятались от взрослых реально. А из девчонок в их восьмом «гэ» курила только одна, оторва Марина Твердохлебова, выросшая в полупритоне, и сгоревшая в тридцатник от палёной водяры.
Судя по вывеске «Операции с недвижимостью», красовавшейся на фасаде дома номер три, на месте магазина «Обувь» теперь функционировала какая-то риэлтерская фирма.
Валера прошел во двор дома, имевшего два подъезда. С учётом наличия в правом по фасаду крыле здания нежилого помещения, искомая семнадцатая квартира должна была располагаться во втором подъезде на втором этаже. Если это «однушка» или «двушка», окна её выходили во двор. Подойдя к обитой деревянной рейкой двери подъезда, Петрушин обнаружил на ней преграду в виде кодового замка. Это не обескуражило старшего опера. Осмотрев замок, он увидел, что металлические кнопки с цифрами 2, 4 и 8 затёрты больше остальных семи. Их конфигурация образовывала равнобедренный треугольник. Нажав одновременно на нужные кнопки, Валера услышал желаемый щелчок запорного ригеля. Оперативник потянул дверь на себя, и она, оборудованная пружиной, подалась с послушным усилием. В подъезде были высоченные потолки, в проплешинах отвалившейся штукатурки которых местами виднелся решетчатый каркас дранки.
Неторопливо поднявшись на второй этаж, Петрушин подметил, что около двери семнадцатой квартиры, в отличие от остальных трёх, выходивших на площадку, отсутствовал коврик для ног. Это могло говорить о том, что в квартире не проживали или о нерадивости хозяев, а могло — ни о том, ни о другом. Дверь была грубой, из листового металла-«пятерки», небрежно выкрашенного серой краской, оборудованной гаражным замком. Глазка дверь не имела, что было Валере на руку. Разумеется, в пути следования он не забыл проверить почтовый ящик квартиры, который оказался пуст и запорного устройства не имел. На деформированной табличке со списком жильцов сквозь мутные наслоения побелки ему удалось разобрать: «Кв. 17 — К…р… енко И. П.» Судя по фактуре таблички и шрифту, она была изготовлена в канувшие в лету благословенные застойные времена, поэтому принимать во внимание указанные на ней данные смысла не имелось.
Петрушин, неслышно ступая, приблизился к семнадцатой квартире и прижался ухом к прохладному металлу двери. Тишина внутри жилища приближалась к абсолютной. Валера вывернул из внутреннего кармана пальто ежедневник в затёртом ледериновом переплёте с вложенной в него авторучкой, и уже не таясь, поочередно нажал на кнопки дверных звонков в восемнадцатую, девятнадцатую и двадцатую квартиры.
За бронированной дверью последней моментально отозвался басовитый собачий лай, заставивший Петрушина инстинктивно отступить в центр площадки.
— Кто там? — поинтересовался старушечий голос из двери квартиры под номером восемнадцать.
— Кабельное телевидение! — громко произнес Валера. — Откройте, пожалуйста.
Заскрежетали замки: один, второй, третий. Одновременно распахнулась дверь квартиры напротив, в проеме возник трёпаный жизнью мужичок от сорока до пятидесяти, в тренировочных с пузырями на коленях и застиранной армейской рубашке. Аккуратная старушка в платочке высунула нос из дверной щели восемнадцатой квартиры. В двадцатой продолжала бесноваться псина.
— Хм, это самое, мы тут планируем в марте ваш дом каблировать, — объяснил Петрушин мужику и бабушке. — Обхожу вот жильцов, выясняю кто желает, а кто — нет. Желаете вы к кабельному телевидению подключиться? Двадцать две программы.
Задав вопрос, Валера держал ручку, занесенной над раскрытым ежедневником, с понтом делая записи.
Старушка закачала головой, запричитала:
— Двадцать две программы, господи сусе, рази их пересмотришь…
Мужик в линялом хаки, явно обрадовавшийся случайному собеседнику, принялся выспрашивать:
— А сколько в месяц платить? Спортивный канал будет казать? У вас Витя Кабаев, шуряга мой, случаем не работает? Он тоже по этой части…
Опер отвечал с ленцою, как бы от набившей оскомину необходимости без конца повторяться:
— Абонентская плата — пятьдесят пять рублей. НТВ-Плюс «Спорт» кажет и еще три спортивных канала импортных… Кабаев? Витька? Мордатый такой, здоро-овый? Так он в «Спектре» работает, а мы, хм, это самое, конкуренты ихние, ООО «Антенна»… Ну так чего, будем подключаться? Бабусь, вы как?
— Я прямо не знаю, надо у дочки спросить…
— Ну я вас, бабушка, запишу под знаком вопроса. А на неделе еще раз зайду. А вы? — Петрушин полуобернулся к мужику.
— Пиши. Квартира девятнадцать. Гвардии прапорщик в отставке Меркушев Степан Тимофеевич. Полтинник — не деньги, меньше на вино истрачу. Пенсию теперь не задерживают вроде.
— Соседей из двадцатой нету? — Валера указал ручкой в направлении бронированной двери, за которой не смолкал яростный лай.
— Рабо-отают
— Серьезная у них собачка.
— Овчарища, как в концлагере фашистском. Вот такая! — мужик обозначил рост животного на уровне своего плеча. — Людоедина!
— А в семнадцатой не знаешь, когда бывают? — теперь опер небрежно ткнул хвостиком ручки себе за плечо. — Звонил, не открывают.
Воспаленный взгляд военного пенсионера подобрел:
— Алексеич тут редко появляется. Только когда ляльку приведет, чтобы, пф-ф, — обеими руками он сделал на уровне бедер короткое насаживающее движение. — Да ты в офис к нему спустись. У него офис в нашем доме, где раньше «обувной» был. Алексеич — человек, всегда займет…
— Загляну на обратном пути, — Петрушин не проявил интереса, расспросов не продолжил.
Старший опер знал грань, за которой любопытство сначала настораживало собеседника, а потом становилось подозрительным. Для разговора с истосковавшимся по душевному общению пенсионером требовалась иная обстановка. С глазу на глаз, на его прокуренной холостяцкой кухне, за стаканом портвейна. Петрушин отложил этот замысел на ближайшее будущее. После праздников можно было заглянуть к хорошему мужику Степану Тимофеевичу под предлогом повторного посещения квартир с пузырём «ноль-семь» в кармане.
— Ну давай, Стёп, не хворай, — Петрушин пожал отставному прапору руку и, видя, что тот не закрывает дверь, придерживаясь за поручень, неспешно двинул на третий этаж.
Внезапный уход из подъезда подвел бы под монастырь всю комбинацию с кабельным телевидением, которая, несмотря на свою бесхитростность, дала результат. Поэтому ещё полчаса Валере пришлось звонить в двери квартир двух верхних этажей дома, вести с жильцами пустые разговоры насчет предстоящего
К возвращению напарника Сутулов, коротая время, успел пару раз попить халявного кофе и покурить. Сегодня, накануне Рождества, всё ему удавалось на удивление легко. Свету Зябликову майор застал дома, на Фигнера, шесть, куда он удачно подскочил на машине дежурной части, отвозившей группу на кражу в двадцать первой школе. Разговор с Зябликовой получился беспроблемным. Свету уже допрашивал следователь прокуратуры, но вопросы о телефонных звонках ей не задавались. После похорон, немного отойдя от шока и действия седативных препаратов, она многократно прокручивала в голове события дней, предшествовавших убийству мужа. Поэтому сразу связно рассказала Сутулову, что поздно вечером двадцать девятого декабря на трубку Роману позвонил его знакомый. Они ложились спать, значит, времени было около одиннадцати. Кто конкретно звонил, она не знает. Муж разговаривал по мобиле при ней, называл собеседника Серым. Разговор шел о помощи в приобретении фискарса[109]. Что это такое, Свете неизвестно. Как она поняла, её Рома должен был помочь Серому. Мужчины договорились о встрече на следующий день в семнадцать часов у посадской бани. Среди знакомых мужа по имени Сергей она знала только Рубайло, но к нему Рома никогда не обращался как к Серому, всегда говорил «брат» или «Серёга». К предстоявшей встрече муж отнёсся с легким раздражением. Сказал, что на ходу пообещал одному кексу помочь, с помощью не получается, а его теперь теребят.
Чтобы сразу закрепиться, Сутулов допросил Зябликову в качестве свидетеля: коротко на полторы страницы рукописного текста, но по всем основным вопросам.
— Н-ну т-тебя, В-валера, только за…за-а смертью п-посылать! — набросился майор на Петрушина, который, войдя в тамбур, оббивал перчатками снег с носков и задников сапог.
Валера в бесплодную полемику вступать и не подумал. Пройдя в кабинет, он бросил на свой стол сложенный вчетверо «Спорт-Экспресс», купленный по дороге. Пристально взглянул на часы, прикидывая, стоит ли ему раздеваться или лучше сразу идти на обед. Однако настырный Сутулов заставил его незамедлительно ознакомиться с протоколом допроса Зябликовой. Петрушин читал, хмурясь в белесом дыму воткнутой под усы сигареты. Добравшись до конца документа, он достал из ежедневника сложенную вдвое справку из районного узла связи по телефону, с которого Зябликову звонили накануне убийства, и протянул ее пританцовывавшему от охотничьего азарта Сутулову. Тому хватило тридцати секунд, чтобы прочесть и осмыслить текст. Затем Валера неспешно затушил окурок в пепельнице и поведал о результатах отработки квартиры номер семнадцать дома номер три по улице Сергея Лазо.
— В-валера, мы с т-тобой вышли на р-реальный след киллера! — от охватившего его возбуждения старший убойной группы почти перестал заикаться. — Идем к П-птицыну!
Не желавший срывать планового посещения столовой «Водоканала» с попутным заходом в «Экспресс-закусочную», Петрушин этой авантюрной затее воспротивился. Он прекрасно знал, что на обсуждение собранной информации уйдет верных полчаса, потом еще столько же — на переливание из пустого в порожнее, а закончится все тем, что начальство напридумывает разных мудреных вводных, которых за неделю не переделаешь.
— Чего шашкой махать? Пожрём по-человечески, потом доложим, — увещевал Валера Сутулова.
Но тому не терпелось уесть и.о. начальника КМ за обидный наезд на их отделение на утренней сходке. В итоге Петрушин сдался, и они гуськом отправились по длинному коленчатому коридору к Птицыну.
Тот, водрузив на нос очки, с остро заточенным карандашом в руке штудировал статью П. Никандрова «Черный передел или белая стрела?».
— Читали?! — встретил он вопросом заходивших в его кабинет «эмрэошников», гневно тряхнув зашуршавшей газетой.
— Ч-чего ее чи…читать-то, В-вадим Львович? — белозубо осклабился Сутулов. — Э…э…эта п-прости господи, Ве…ве…вероничка и не то…того по…анапишет, лишь б-бы г-газетку и…ихнюю п-покупали…
Подполковник сразу отреагировал на сиявшую, как у именинника, физиономию старшего группы МРО.
— Что-то путное нарыли? Да вы не стойте, будто в гостях, присаживайтесь.
Убойщики расселись по бокам шаткого приставного стола. Сутулов вручил Птицыну протокол допроса Зябликовой и справку из районного узла связи. И.о. начальника криминальной, вчитавшись, пододвинул к себе телефонный аппарат, набрал пятизначный номер и сказал ответившему на звонок человеку одно слово: «Зайди». Потом ту же операцию повторил.
Закончив с чтением, жестом остановил открывшего было рот Сутулова:
— Подожди минутку, Володя, сейчас Борзов с Давыдовым подойдут.
Сутулов пытливо заглядывал в глаза подполковнику:
— К-как в-вы н-нас се…с-сегодня п-прижучили, В-вадим Львович, а? Ч-что м-мы жа…жа…жар чу-чужими р-руками за…загребаем…
Птицын отреагировал со спокойным дружелюбием:
— Цель достигнута, значит, критика подействовала. Можете ведь, когда захотите. Молодцы.
С промежутком в несколько секунд в кабинет прибыли начальник ОУРа и начальник РУБОПа. В двенадцатиметровом помещении, собравшем пятерых немаленьких мужиков, сделалось тесно. Борзов и Давыдов, взяв стулья от стены, присели в торце приставного стола. Птицын убавил звук александровского «Рекорда-В312», установленного в нише самодельной стенки из древесно-стружечной плиты. Телевизор работал в кабинете весь рабочий день напролет из соображений безопасности против записывающих устройств. В связи с этим кое-кто в УВД считал, что у Птицына произошел бзик на почве шпиономании; недоброжелатели делали вывод: значит, есть ему чего бояться; третья же категория полагала, что Львович, битый опер, поступает правильно, действуя по принципу: береженого бог бережет.
Сутулов с Петрушиным поочередно изложили свои утренние наработки. Борзов и Давыдов слушали их внимательно, делая пометки в записных книжках, просмотрели документы.
— Серый! — блеснув золотой фиксой, живо включился начальник розыска. — Я в том районе знаю одного подходящего. Серегин Сергей Викторович, шестидесятого гэ рэ, судимый за убийство.
— Подожди, Сан Саныч, не егози, — остановил подчиненного Птицын. — Серый — кличка распространенная. Пробейте по «Кругу-2»[110] для интереса, только распечатывать Ларисе бумагу свою дайте. Не меньше полсотни всяких-разных Серых она вам выдаст. Давайте лучше начнем с фискарса. Денис Владимирович, кто сейчас из бандитов лесом занимается?
— Катаева считать?
— В уме держать. Это уровень другой.
— Ну тогда Паша Комендантов. У него свой «КамАЗ» с фискарсом, два лесовоза. Остальные по мелочи гребешат, — прикидывал начальник РУБОПа. — А вы это к тому, что кто-то из блатных решил прикупить фискарс, а Зябликов в эту тему вписался…
— О-обманул, е-его з-за это и в…ва…в-вальнули, — встрял Сутулов, победно поглядывая на остальных.
— Маловероятно, хотя психопаты разные встречаются, — исполняющий обязанности начальника криминальной свернул разговор в нужное ему русло. — Денис, ты как считаешь: Серым может быть Рубайло?
— Рубайло бизнес один знает: отнимать и делить. Он — налётчик, коммерческих задатков за ним сроду не замечалось. Как Зябликова под протокол рассказывает, не похоже, что ненаглядный Рома её с Рубайло по этой теме общался. Тут какое-то шапочное знакомство, случайное…
— Какая у вас информация о наличии у Рубайло оружия? — Птицын взял со стола пульт управления телевизором и, очевидно машинально, прибавил звук.
— Две гранаты Ф-1. Приобретены еще до посадки. Хранятся в тайнике в лесу. Расположение тайника неизвестно, — Давыдов ответил развёрнуто.
— Огнестрельное оружие?
— Они с Пандусом после освобождения искали по городу ствол. Любым интересовались, лишь бы надежным, даже самоделкой. Искали активно, не исключено, что прикупили. Мы работаем в этом направлении, Вадим Львович.
— Ясно. Всем службам развивать тему с фискарсом. Это вещь специфичная, если человек реально искал технику, он не к одному Зябликову адресовался… Если, конечно, это не предлог был, м-да… Поставьте задачи негласному аппарату. Сан Саныч, на розыске — беседа с Пашей Комендантовым, он должен знать, кто собирался или собирается ему конкуренцию по переработке ворованного леса устроить. Сан Саныч, ты меня слышишь ли, дорогой?
— Слышу, товарищ подполковник, — Борзов, до этого вывернув шею читавший лежавшее на столе у Птицына «Уездное обозрение», встрепенулся.
— Кто у тебя Комендантовым займется?
— Да я сам его выдерну. Он у меня во где! — начальник розыска сжал мосластый кулак. — Я его,
— Ты в своем репертуаре. Почему снова сам? Ты — руководитель, твоё дело — думать, организовывать, контролировать и спрашивать с подчиненных. Повторяю вопрос: кто у тебя займется Комендантовым?
— Если мне запрещаете, Вадим Львович, тогда — группа по тяжким. Титов с Маштаковым.
Птицын поморщился:
— У них своя линия сыпется. Сколько у тебя по году раскрываемость по грабежам?
— Тридцать семь целых, девять десятых процента. — Начальник ОУР цифирью владел.
— То-то и оно. А сколько по январю планируешь сделать?
— Тридцать восемь.
— А чего не сорок, Сан Саныч? Сегодня только шестое число, ещё можно три недели по ушам ездить, авансы раздавать направо и налево. Останешься, отдельно поговорим за январскую перспективу. Группу по тяжким не трогай. Пусть зональники с «севера» Комендантова покрутят. Под твоим неусыпным контролем, понятное дело. Заодно хоть познакомятся с авторитетом. Всё, оргвопросы закрываем, не за этим собрались. Переходим к главному. Телефон, с которого вечером тридцатого был входящий звонок на мобильник Зябликову, оформлен на Кокошина Вадима Алексеевича. Установлен он по адресу… по адресу… Денис Владимирович, дай-ка справку… Та-ак… Сергея Лазо, три, квартира семнадцать. То есть в непосредственной близости от места обнаружения трупов… Володь, возьми документ, к ОПД своему приобщите…
— З-захерачил о…обоих, д…д-дворами п-поднялся п-по Ва-аснецова и в люлю уп-пал, — Сутулов продолжал изумляться простоте проявившейся схемы.
— Владимир Борисович, гляжу, никак не нарадуется, — Птицын позволил себе легкой снисходительности по отношению к майору. — Сейчас, Володя, тебе ещё интересней будет. Денис, доведи до коллег свою информацию по Кокошину.
Давыдов кашлянул в кулак:
— Кхм, извините… По нашей информации, Кокошин В. А., занимающийся риэлтерской деятельностью, является близкой связью гражданина Калачева В. Д. и работает с ним на один карман. Только по данным паспортного стола, Кокошин прописан в другом адресе, на Разина, с вами, Вадим Львович, по соседству…
— В-вот ж-же с-спра…авка оф-фициа…альная, С-сергея Л-лазо, т-три, К-кокошин В-вадим А…а-алексеевич, на н-нем т-телефон, — Сутулов по полированной столешнице резко подвинул к рубоповцу бумагу, полученную в узле связи.
— Володя, не кипятись, — необидно вмешался Птицын, — одно другому не противоречит. Кокошин купил на Лазо квартиру, в которой был телефон. Он перевел его в РУСе со старого хозяина на себя, нового собственника. А прописанным сам остался на Разина, сейчас так можно. Вопрос в другом. Смотрите-ка, как мозаика подбирается, стеклышко к стеклышку… Против друга нашего Клыча уже не только слова, сотрясение воздуха, против него — факты. У него — жёсткий конфликт с Зябликовым на почве того, что тот стал работать с москвичами, перехватившими у Вовы денежный поток с рынка. Это раз. Кокошин — подручный Клыча. Это два. Из квартиры Кокошина по телефону Зябликову забивается стрелка не на какое-нибудь другое время, а прямо перед его убийством. Это три. Слушаю ваши предложения, господа сыщики.
— Н-надо с-срочно о…обыск н-на Л-лазо в се…се…семнадцатой к…к…к-вартире пра-аводить, — заторопился Сутулов.
Борзов развил идею:
— И в офисе, и в офисе.
— Что искать будем? — поинтересовался и.о. начальника КМ.
— Оружие, боеприпасы, наркотики, другие предметы, изъятые из гражданского оборота, — Борзов высыпал стандартный набор оснований для производства обыска.
— Д-да, н-на м-месте с-сориенти…тируемся, — теперь старший убойной группы поддержал начальника розыска, приняв у него подачу.
— По уму сначала бы телефоны Кокошина на прослушку поставить. Проведем обыска, с ним самим поработаем, пойдут круги, будем информацию снимать, — высказался Давыдов.
— Правильно говоришь, Денис Владимирович, под технику Кокошина ставить нужно, но ведь это всё время, и не малое… — Птицын вертел в руках сложенные очки в металлической оправе. — Валерий Гербертович, а ты что как в рот воды набрал? Или тебе неинтересно?
Валера Петрушин, в связи с сорвавшимся посещением аптеки сидевший с более сумрачным видом чем обычно, ответил чисто по-острожски:
— Почему неинтересно?
— Потому что витаешь где-то за облаками. — Птицына, тоже коренного жителя города, риторический вопрос не смутил. — Говори по сути.
Валера шевельнул смоляными усами, демонстрируя незаслуженную обиду, выдержал паузу, после которой произнес неспешно:
— Можно по этой семнадцатой квартире установочку провести. Там сосед один на контакт идет. Пенсионер, прапор отставной, целыми днями дома.
— Что нам это может дать? — задавая очевидный для себя вопрос, подполковник пытался растормошить казавшимся сонным опера.
— Ну как что? Не видел ли он в квартире Кокошина в последнее время посторонних. Я так понимаю, убийца мог там проживать несколько дней.
— Согласен! — Птицын взглянул на часы, на которых натикало уже половина первого; чтобы не остаться без обеда, надо было закругляться. — Кто будет проводить установку?
— Ну я могу, раз уж был там, — в Петрушине начисто отсутствовала строевая косточка, он говорил, как бы делая одолжение начальству.
Птицын посмотрел на него с укоризною, но от воспитательной реплики воздержался, не позволяло время. Задачи распределили следующим образом: документы на прослушивание телефонов Кокошина готовит РУБОП, установку в адресе проводит МРО, они же пробивают в прокуратуре обыски в квартире и в риэлтерской фирме, в обысках участвуют все службы. Крайним сроком с учетом праздников установили четырнадцатое января.
— К обыску нужно будет обязательно привлечь эксперта. Надо искать пальчики чёрта, который был в квартире. Телефон обработать в первую очередь и все остальное, — добавил порцию собственных дельных соображений и.о. начальника криминальной. — Я после двух сам позвоню прокурору, совсем что-то они утухли, никаких идей. Не узнаю родную прокуратуру…
— А к-кто т-там о…остался? — Сутулов презрительно скривился. — О-один Б-боря В-винниченко, да…д-да и тот х-ходит, как в шта-аны насрал.
Птицын, не поддержав неконструктивного разговора, поинтересовался у старшего убойщика совсем о другом:
— Когда у тебя Ковальчук выйдет? Интересную, мужики, вы взяли моду, по месяцу на больничном гулять.
— Н-не по м-месяцу, — Сутулов не удержался, чтобы не заспорить.
— Ну по три недели, какая разница? Ковальчук — молодой парень и постоянно сваливает на больничный. Не хочет работать, устал, пусть рапорт подает и идёт на все четыре стороны. Когда он выйдет?
— О-обещал, ч-что се…сегодня за…закроет б-больничный, — уверенности в голосе майора было немного.
— Все свободны. Не забывайте, восьмого — рабочий день, рассчитывайте силы в праздник, много не поднимайте. — Птицын встал со своего хлипковатого крутящегося кресла.
Оперативники вразнобой задвигали стульями, поднимаясь. Борзов потянул со стола начальника «Уездное обозрение».
— Разрешите, Вадим Львович, позаимствую. Тут гляжу, как раз про наших мальчиков заметка есть.
— С отдачей только. Или нет, ксерокопию статьи мне сделай, а газету можешь себе оставить.
В дверях Сутулов, скалясь, гулко похлопал начальника ОУР по широкой спине, обтянутой лохматым индийским свитером:
— П-почитай, Са…ан Саныч, т…та…там В-вероника в-всё ра…аскрыла. В-валер, т-ты к ОПД с…статью при…п-приобщил?
Петрушин не поддержал пересмешника. Он хмуро размышлял, что его неутешительные прогнозы сбылись. С обедом он пролетел, как фанера над Парижем, теперь придется обходиться одноразовой вермишелью «анаком», чаем и «курятиной». Пропущенный в тринадцать часов прием микстуры давал о себе знать: во рту было сухо, несмазанные вовремя мозги скрипели, поколачивал озноб, особенно чувствительный в верхних конечностях, под конец совещания пробило в пот.
Кроме того, приближаясь к своему сорок девятому кабинету, Валера думал: хорошо ещё Птицын не вспомнил про документы на прослушку телефона директора «Первомайского» рынка Шушарина. К написанию постановления от имени генерала на проведение ОТМ[111] Петрушин до сего времени не приступал.
«Если после обеда идти к Барину отпрашиваться на послезавтра, он обязательно вспомнит про Шушарина. Всё у этих начальников по одному мановению делается, забыли, как простыми операми по земле бегали, язык на плечо высунув».
В субботу с девяти утра дисциплинированный Паша Комаров приступил к выполнению поставленной ему задачи по отработке директора терентьевского леспромхоза Павлова. Подходов к подчиненному Катка у рубоповцев не имелось, поэтому, перебрав возможные варианты действий, они с учетом цейтнота выбрали самый безопасный с точки зрения утечки информации, и в тоже время, самый зыбкий в плане гарантии скорого результата. Положившись на оперскую удачу, Комаров сел в служебную «шестёрку» и без приглашения двинул к Павлову в гости. Оставив автомобиль за квартал от дома фигуранта, Паша до адреса прошелся пешком. Не имевший наклонностей к рефлексии, старший опер не парился насчет того, что Павлова в выходные может попросту не оказаться дома, и он понапрасну прокатается через весь город от УВД до больничного комплекса.
«Будем решать проблемы по мере их поступления!»
Паша шагал бодрой пружинящей походкой. Накануне в Рождество он принципиально исключил из рациона горячительные напитки и обильные закуски. Напротив, первую половину дополнительного выходного посвятил лыжной пробежке. Этой зимой Комаров впервые достал из кладовки лыжи, поэтому впечатлениями от загородной прогулки оказался переполнен. Он стартовал на окраине в районе улицы Машиностроителей. Экономно расходуя силы, прошёл мерным одношажным ходом до села Троицкого, сделал там петлю и вернулся на родную Машинку. Маршрут был знаком Паше со школьных лет, тогда они с пацанами бегали по нему каждые зимние выходные. Вчерашний день, как по спецзаказу, выдался в меру морозным, солнечным и почти безветренным. Воздух, пронизанный мерцавшими снежными пылинками, искрился. Звенящую тишину нарушал только тонко посвистывавший шелест лыж. Пару раз Комаров, отталкиваясь палками, тревожно спохватывался, обнаруживая отсутствие привычной тяжести табельного «пээма» подмышкой. Но в следующую секунду включалась голова, и от сердца отлегало: «У меня же выходной, ствол — в сейфе, сейф — на шифре».
Сейчас Паша физически ощущал, как после классной лыжной прогулки по зимнему лесу лёгкие прочистились от вязкой никотиновой смолы, затхлой казенщины кабинета, густого смрада допросной ИВС, других аналогичных ароматов, неизбежных спутников полицейской работы. Тягучая боль в мышцах ног и спины, получивших вчера непривычно большую физическую нагрузку, совсем не раздражала. Встав по будильнику в шесть утра, Комаров героически преодолел желание поваляться ещё полчасика в постели, сделал полноценную зарядку с гантелями и эспандером, принял контрастный душ и докрасна растёрся полотенцем. В связи с этим Паша испытывал чувство гордости за свою незаурядную силу воли.
На встретившегося у трансформаторной будки в хлам пьяного парня, сосавшего из яркой алюминиевой банки коктейль «Ягуар», Комаров взглянул с брезгливым превосходством. В ушедшем году эти чертовы слабоалкогольные коктейли стали пользоваться просто бешеным спросом, вытесняя привычное пиво. Они были доступными по цене, пились как компот и давали поистине убойный эффект. У здоровых мужиков срывало колпаки после двух банок, особенно на старые дрожжи. Дёшево и сердито! Никто не задумывался, как адская смесь газировки, клубники и спирта терзает сердце, разъедает почки, печень и поджелудочную. Раз, попробовав за компанию, Паша зарекся не прикасаться к этому фруктовому ацетону. Пусть гопники лакают свою «ягу». Бр-р-р…
«Как вспомнишь, так вздрогнешь!»
Директор леспромхоза Павлов проживал с семьёй в типовой блочной пятиэтажке, которыми район, соседствующий с больничным комплексом, был застроен в восьмидесятых годах. Массив, располагавшийся на южной окраине города, имел как свои преимущества: отсутствие предприятий, тишина, близость леса, относительно чистый воздух, так и недостатки: плохое транспортное сообщение, неразвитая социальная инфраструктура и тэ дэ. Официально микрорайон был наречён «Хвойным», однако вечнозелёное название не прижилось, и именовали его в народе просто «Комплексом». В последнее время люди посостоятельнее и порасторопнее переезжали отсюда в более престижные районы города. Удивительно, что Павлов не оказался в их числе.
Дверь в подъезд, в котором обитал директор, имела кодовый замок, но он находился в нерабочем состоянии. Комаров расценил это как добрый знак, а то бы пришлось ему стучать по подоконникам квартир первого этажа или мерзнуть, ожидая, пока кто-нибудь из жильцов надумает покидать подъезд либо наоборот, входить в него.
Второй сюрприз ожидал его непосредственно у двери квартиры фигуранта. Нажав на кнопку звонка, Паша отмерил три вежливых трели и представил дверному глазку свою смуглую физиономию с почти сросшимися у переносицы бровями. Внутри жилища звучно, как ласты, прошлепали босые ноги, подошедший рывком нажал вниз ручку, отчего дверь отворилась внутрь, буркнул: «Набегалась» и ушлёпал по коридору. Комаров для приличия подождал пару секунд, соображая, что бы все это значило, потом перешагнул через порог.
— Есть кто живой?
В квартире стоял одуряющий кумар после удавшейся многолюдной гулянки: замес от съестного, частью уже закисшего, злой табачной вони, алкогольного перегара и навязчивой парфюмерии.
«Праздник удался», — подумал Паша, знакомясь с обстановкой.
— Ой, а вы кто? — В застеклённых дверях, ведущих в большую комнату, возник мужик в одних трусах.
Фигурой он капитально походил на тюленя — голова переходила сразу в округлые плечи, розовое студенистое брюхо перевешивалось через резинку полосатых семейников. Лицо казалось ещё более заплывшим, оттого что он сощурил в щёлки глаза, пытаясь идентифицировать личность гостя.
— Простите, — говорящий тюлень, показывая навыки дрессуры, повернулся всем корпусом направо и со шлепком прыгнул в комнату.
Комаров, расстегнувший бушлат при входе в подъезд, опустил от воротника к полам замочек молнии кофты, освобождая на всякий случай доступ к скрытоносимой кобуре. Сегодня Паша не катался на лыжах.
Хозяин вернулся в коридор, облачённый в длинный махровый халат рискованного по нынешним временам голубого цвета. Брюшко его было перевязано длинным поясом. Напоминавший картофелину нос был оседлан дужкой очков, судя по позолоченной оправе и дизайну, явно не дешёвых. Глаза сквозь сильные линзы смотрели уже без тюленьего прищура, но зато косовато, как говорится — в кучу.
— А я подумал, жена вернулась, — в интонации хозяина явственно читались вина и разочарование.
— Здравствуйте, — незваный гость в раскрытом виде продемонстрировал удостоверение, — старший оперуполномоченный РУБОП капитан милиции Комаров. А вы Павлов Андрей Семенович?
— Да, а в чём, собственно, дело? — хозяин ожидаемо встревожился.
— Мне надо с вами поговорить. Буквально десять минут. Где удобно? — опер прикидывал, как сподручнее использовать глубокую абстиненцию собеседника, не способствовавшую продуктивной мыслительной деятельности.
Павлов в замешательстве оглянулся в сторону зала:
— Простите ещё раз, вчера гости были… Рождество, сами понимаете. Пойдёмте лучше на кухню.
На кухне тоже наблюдались последствия масштабного гульбария. Мойка была завалена горой грязной посуды, батарея разнокалиберных бутылок в живописном беспорядке выстроилась на предметах кухонного гарнитура. На столе — до отказа нафаршированная бычками пепельница, несколько хрустальных бокалов с остатками выдохшегося вина, бронзовый канделябр под старину с оплывшими огрызками свечей. Хозяин вперевалку прошлепал к окну, привстав на носки, открыл форточку, после чего сделал слабую попытку навести порядок на столе. Перенося ближе к мойке бокалы с недопитым содержимым, нюхнул содержимое одного из них и передёрнулся с неожиданной для его текучих форм резкостью:
— Г-гадость!
Комаров, не церемонясь, присел у входа. Павлов, тем временем, заглянул в двухкамерный холодильник, обнаружил там полторашку минералки, скрутил пробку и присосался к резьбе горлышка. Хлебал Андрей Семенович фанатично, пластмасса хрустела в мясистой пятерне.
— Уф-ф, — сообщил он, с трудом оторвавшись от источника влаги.
— Не поможет. Махните лучше пятьдесят грамм водки, — посоветовал Паша.
— Вы полагаете? — Павлов обессилено опустился на табурет около холодильника.
Переводя дух, прислушиваясь к своему естеству, он поглаживал тугое пузцо, в которое только что закачал поллитра газированной, солёной на вкус «Суздальской» воды.
— Уф… А что, дело вам в ОБЭП передали? Я ведь уже Иван Иванычу давал показания. И документы ему бухгалтерские на двери тоже отдал… Ох, мама дорогая, чего же мне так херовско?
Паша в момент смекнул, что директор леспромхоза с похмельных глаз перепутал на слух созвучные аббревиатуры РУБОП и ОБЭП. Служба по борьбе с экономическими преступлениями была для хозяйственника Павлова более понятной субстанцией. Ещё Комаров ухватил, что в природе существует какое-то дело или материал по леспромхозовским дверям, которым занимается какой-то Иван Иваныч…
«Стоять, Зорька, — Паша разгадал и эту часть ребуса, — Иван Иваныч это участковый терентьевского ПОМа. Всё так, территория его, ему и флаг красный в руки. Ну давай, Андрей Семенович, поиграем в подкидного дурачка, подсними, я сдам».
— А когда вы ему документы передали? — с металлом в голосе спросил Комаров.
— Перед праздником, уп… — подавляя икоту, ответил Павлов. — Извините, уп…
— Ничего не понимаю, почему он их тогда не приобщил? Вы на все двери документацию-то отдали Иван Иванычу?
— Естественно, на все четыре. При наших масштабах это тьфу, плюнуть и забыть. Да и дверьки были — шпон, эконом-класс. Но отчётность куда денешь? Я же не могу просто так списать четыре двери! — Буря внутри организма Павлова на время улеглась, пользуясь этим, он разговорился.
— А может, они у вас ушли с другой партией, перед Новым годом там… — Паша ощупью пошел к нужной цели.
Хозяин посмотрел на него со снисходительной горечью:
— Извините, не запомнил с первого раза вашего имени и отчества…
— Павел Викторович.
— Мы с вами почти тёзки, вы — Павел, я — Павлов… Это, определенно, знак. — Андрей Семенович, не вставая, открыл дверцу холодильника и стал изучать его содержимое. — С какой другой партией? Да у нас с конца ноября не было вывоза, с транспортировкой — проблемы. Склад затоварен под завязку, поэтому и пришлось часть готовой продукции распихать по всяким халабудам. Говорите, лучше пятьдесят граммов?
Павлов раздумчиво вертел в руках бутылку «Гжелки» с красивой сине-белой этикеткой:
— Тут главное: ограничиться этими пятьюдесятью граммами…
Судя по всему, проблема количественного контроля имела для него актуальность.
— Не составите компанию, тезка? — Хозяин, наконец, определился со своей линией поведения на начавшийся выходной день.
— Я за рулём. — Паша избрал самую простую мотивацию отказа.
Свою задачу он выполнил, выяснив, что к директору леспромхоза имеется подход, который не вызовет подозрений у его криминального окружения. Павлова можно будет вызвать в милицию по факту хищения дверей на предприятии. А в закрытом кабинете, в располагающей обстановке, с глазу на глаз начать разговор по душам на интересующие рубоповцев темы. Первый раз Андрей Семенович, не ожидая подвоха, явится без адвоката. В ходе беседы станет ясно, будут их отношения иметь перспективу или отнюдь.
— Ладно, свяжусь с Иван Иванычем, выясню, куда он ваши документы задевал, — Комаров закруглял разговор. — Если понадобитесь, я вам позвоню… Телефончики скажите, на всякий случай…
Павлов, не отрывая взгляда от стоявшей на самом краю стола стопки водки, продиктовал мобильный, служебный и домашний. Опер на прощанье посоветовал хозяину быть осмотрительнее со здоровьем и заспешил на свежий воздух.
Вернувшись в УВД, Комаров сразу пролистал в дежурке пухлую канцелярскую книгу, в которую ежедневно подклеивались сводки о происшествиях, и нашел нужное сообщение КУП № 178 от 05.01.2000 о тайном хищении четырёх филенчатых дверей на сумму 3200 рублей с охраняемой территории Терентьевского леспромхоза. Материал находился в производстве участкового инспектора Левченко И. И., срок по нему истекал четырнадцатого января.
Паша поднялся к себе на третий этаж и по телефону связался с поселковым отделением милиции. Дежурил Венька Кирсанов, всезнайка и активный бездельник, прошедший половину милицейских служб. Кирсанов радостно отрапортовал, что Иваныч на территории обрабатывает семейную заявку, но он его разыщет в два счета и велит срочно связаться с «шестым» отделом.
— С вами попробуй не свяжись, — меленько похохатывал дежурный.
Старослужащий старлей не забыл времена, когда в обязанности подразделения по борьбе с организованной преступностью, именовавшегося тогда ОРБ, входила разработка коррумпированных сотрудников милиции.
Также Вениамин сообщил, что материал этот по пропаже леспромхозовских дверей — мутный, поэтому сразу и не стали передавать его в следствие на возбуждение.
— Паш, ты ж был у них на территории. По всем периметру — глухой забор три метра ростом, поверху — колючка, собаки по проволокам бегают, на вахте — мордовороты со спецсредствами. Ну кто, скажи, может туда пробраться незаметно и двери их кособокие потырить? Или кто-то из своих, или химия какая-то… Ну у Иваныча там есть зацепки, ты ж его знаешь, он хлопец
В кабинет шумно вошел Давыдов, в жёлтой оперативной сбруе поверх пуловера, румяный, улыбающийся.
— На боевом посту? — пожал он руку оперу, с которым сегодня ещё не виделся.
— А разве есть варианты? — отозвался Комаров. — Ты чего, Владимирыч, такой веселый?
— Да Вадим Львович развеселил сейчас. Посулил «эмрэошникам» устроить хронометраж рабочего времени. У них Валера забил на работу, сказал: «Сегодня выходной, а завтра мне на сутки заступать», и не вышел. Вот Львович воспитывал сейчас при мне Вову Сутулова. Ты бы слышал… А у тебя чего? Есть подвижки или вхолостую сгонял?
Старший опер поделился своими новостями, включая те, что минуту назад узнал от дежурного Терентьевского ПОМа.
— Класс! — сказал начальник подчиненному и повторил. — Просто класс, Паша. Получается, что мы можем, не шифруясь, залезть в бухгалтерию леспромхоза и копаться там, сколько нам заблагорассудится? В их самом что ни на есть грязном нижнем белье! В самом что ни на есть вонючем! Неужто Каток дал добро на то, чтобы Павлов по этим дверям несчастным в милицию с заявкой обратился? Такой-то хидромудрый черт? Такой-то гроссмейстер? Или умный Павлов сам решение принял? Неосмотрительно это с его стороны. Ох, и подставился он… О-ох, подставился капитально…
— А ты не думаешь, Владимирыч, что он сам эти двери двинул налево, а на кражу хочет списать? Три тысячи двести — себестоимость, в розницу легко за пятерку можно задвинуть. Пятёрка тоже на дороге не валяется с учетом того, что он полтинник хозяину должен. Потом, по ходу дела, он квасит не дуром, — высказал свои предположения Комаров.
— Почему бы и нет? Значит, говоришь, с конца ноября с леспромхоза продукция никуда не отправлялась? О какой же отправке дверей в Сочи господин Катаев двадцать девятого декабря, перед тем, как в Египет улететь, с мистером Иксом перетирает? Паш, в понедельник тебе или мне надо в управление лететь, там нам ответ лежит по телефону, с которого Катку этот самый мистер Икс звонил. Сделаем так, я поеду, а ты будешь Павлова крутить. Паша, я уже чую знакомый запах вербовки! Заряжай ему в лоб, мол мы знаем, что это он четыре двери закрысил, а уж Сергею Альбертовичу дражайшему мы через того же Рога преподнесем про его крысятничество так, что он непременно нам поверит… А что с крысами делают? Их гоняют табуретками по кубрику!
Рубоповцы подкрепились кофейком и крекерами, помыли кружки. Паша не спеша, с чувством честно исполненного долга перекурил. Потом Давыдов распределил обязанности на ближайшее время. Ему как руководителю выпало идти к другому руководителю для участия в мозговом штурме в свете собранной Комаровым информации. Последнему было предложено занятие более прикладное — набирать на компьютере начатое Давыдовым постановление на прослушку телефонов Кокошина, которое должно было уехать в областное УВД с ближайшей оказией.
Сведения, принесенные начальником РУБОПа, оказали седативное воздействие на настроение Птицына, раздосадованного саботажем Валеры Петрушина и пререканиями Сутулова, грудью вставшего на защиту права на отдых своего напарника. Переварив свежие известия, и.о. начальника криминальной немного отошел от праведного гнева.
— Вот видишь, Денис, правильно я тебе сказал: поручи Комарову самостоятельно поработать с Павловым. У парня получилось, и он теперь поймет, что способен мыслить творчески, а не только тупо жуть на жуликов нагонять.
— Разве я спорил, Вадим Львович? — ямочка на щеке Давыдова добавила лукавства его физиономии.
Птицын определился, что проверочный материал по дверям, пропавшим из леспромхоза, он в понедельник спишет в ОБЭП. С кадрами у «бэпников» была как всегда напряженка, но ради такого дела проведение проверки он обещал поручить самому добросовестному оперативнику.
— Лучшему из худших! Но чтоб двойной тягой с твоим Комаровым!
— Само собой. Про новогоднюю-то отгрузку партии дверей на юга, выходит, дезу Катаев прогнал! Не было никакой отгрузки. Не зря, значит, дядя, который ему звонил, про груз двести заикнулся, — рубоповец вернулся к содержанию разговора, попавшего под технику.
— Не кажи гоп, Денис! В активе у нас пока только трёп полупьяного Павлова. Подтвердится это документально, разговор будет другой. Потом, они вполне могли левую, неучтенную отгрузку обсуждать…
— А смысл, Вадим Львович? Они сами себе хозяева. Какой им резон не показывать свою работу?
— Может, от налогов укрываются. Может, продукция из ворованного сырья изготовлена. Да в их башках столько схем мошеннических крутится, им одним понятных, нам с тобой сроду без подсказки не додуматься. Асмолов у тебя когда из отпуска выходит?
— Одиннадцатого, — Давыдов, прежде чем ответить, глянул на настенный календарь.
— Одиннадцатого? Во вторник? А чего не с понедельника?
— Вадим Львович, разве вы Асмолова не знаете? Андрей Сергеевич своего не отдаст. У него ж отпуск по десятое включительно.
— Чем планируешь его озадачить?
— Будет по Рожнову дело сопровождать. Следователь обижается, что плохо помогаем, а у него там срок на исходе, надо дело в суд загонять.
— И только? Жалеешь ты его, Денис.
— Вадим Львович, на него где сядешь, там и слезешь. Одни разговоры и понты.
— Спрашивай с него каждый день.
— Я спрашиваю, а что толку. Невозможно заставить его работать так, как мы с вами привыкли. А наказывать его не за что. На работу ходит каждый день, не пьет, не дебоширит. В области, между прочим, к нему хорошо относятся. Преподнести себя он, стервец, умеет: метла подвешена, и в бумагах — порядок. Одна надежда — на повышение заберут. — Тема про лентяя Асмолова была не новой и весьма болезненной для начальника РУБОПа.
— Всё везде упирается в человеческий фактор, — глубокомысленно заключил Птицын, постучал пальцами по столу и добавил: — Но надо работать с теми людьми, которые есть, других не пришлют.
Серега Рубайло по жизни отличался упертостью. Не в его привычках было сдуваться, столкнувшись с проблемами. Всю дорогу он добивался своего — в спорте, в делах братанских, в зоновских тёрках, в хороводе с бабами.
Когда третьего января судья, подстилка ментовская, по беспределу нарезала ему десять суток административного ареста, Серега зарекся, что по любому подорвёт из
Со временем мусора потеряли к нему интерес и перестали тягать к себе в сорок девятый кабинет, уразумев, что пытаться развести его — пустая трата времени. К середине недели из хаты съехало[113] двое невзрачных татуированных личностей, несколько раз ненавязчиво подкатывавших к нему с расспросами за житье-бытье. В этой сладкой парочке Серега заподозрил камерных наседок, хотя достаточных оснований предъявить бродягам у него не имелось. Еще менты хотели подключить его проводами к детектору лжи, как в американском боевике. Тут Рубайло слегка замандражировал, а ну как взаправду красные узнают, где он полощет уши[114]. Но очкастый ботаник, что обслуживал умную машину, глянув на приведенного к нему клиента, который трясся как эпилептик и глаза под лоб закатывал, отказался с ним работать.
Больше всего Серега опасался, что его будут колоть на почтальонку, которую они со Славяном по осени нахлобучили в серебряковском районе. Однако за эту делюгу менты не завели и речи. По ходу, ничего конкретного предъявить ему вообще не могли, и к светлому празднику Рождества Христова Рубайло воспрял духом.
В последние два дня, в пятницу и субботу, когда дежурный, реагируя на его жалобы, звонил по «03», опера в спецприемник уже не спускались. Но заинструктированные ими постовые не забывали предупреждать приезжавших медиков, что арестант здоров как слон, и внаглую косит.
Девятого января с утра на смену заступил молодой прыщавый сержантишко, которого Рубайло раньше здесь не видел.
«Или новенький, или из другой службы прислали на подмену, — решил Серега. — Порядков здешних не знает, салабон».
По календарю было воскресенье,
В кормушку высунулся сокамерник Андрюха, измождённый палёным бухлом работяга, получивший пять суток за то, что поджог соседский почтовый ящик.
— Командир! Эй! Где ты, нах?! — хрипло заорал Андрюха. — Тут человеку плохо!
Сержант притопал сразу, открыл дверь, вошел и обнаружил одного из подопечных ему суточников свернувшимся в клубок на краю нар. Дежурный потряс его за плечо, Рубайло медленно, с понтом через силу, повернул бледное окаменевшее лицо.
— С-сердце! — вытолкал он из себя еле слышно. — «Скорую»… П-пжалуйста…
Бригада подъехала достаточно быстро, через полчаса.
— Чего опять стряслось? — громко спросил, заходя в предбанник спецприемника, пройдошистого вида фельдшер.
Серега, навалившийся грудью на торец стола дежурного, ответил с одышкой:
— В грудине жжет, доктор… И в башке всё плывет… Как в тумане все… ни… ни…хера…
Рыжий фельдшер с помощью тонометра измерил Рубайло давление, заставил его открыть рот и высунуть язык, задал несколько вопросов, правильные ответы на которые Серега знал.
— В левую лопатку отдает… Рука… рука, сука, немеет…
— Чего делать? — угреватый сержант выглядел растерянным.
Зорко следивший за ним из-под смеженных век Серега понял, что инструкций насчет него дежурный не имеет. Развивая успех, Рубайло задышал прерывисто и начал заваливаться на бок. Сержант едва успел подхватить его.
Фельдшер станции скорой медицинской помощи Мухин, в течение последней недели дважды приезжавший в УВД по вызовам этого откровенно бандитского вида мужика, конечно, помнил, какие наставления давали присутствовавшие при прошлых осмотрах сотрудники уголовного розыска. Но сейчас оперативников в спецприёмнике не было, тогда как внешние симптомы говорили чуть ли не о предынфарктном состоянии больного. И артериальное давление объективно было выше нормы, пусть ненамного, но выше.
Мухин вполне резонно подумал: «А если он не симулирует, вдруг в самом деле у него сердечко прихватило? Если с ним чего случится, меня сделают крайним. А оно мне надо? Пусть ему в отделении кардиограмму снимут».
В милицейском журнале вызовов «скорой» помощи фельдшер сделал запись: «Нуждается в осмотре специалиста-кардиолога».
— Спасибо, брат, — поблагодарил Серега медика, едва ворочая языком.
— Не булькает, — собиравший чемодан фельдшер на секунду встретился глазами с арестантом и поспешил отвернуться, наколовшись на волчий взгляд.
Дальше всё пошло поехало как по подтаявшему сливочному маслу. Сержант по телефону доложил о поступившей вводной начальнику дежурной смены, тот, чертыхнувшись, что придётся по ерунде гнать машину на комплекс, выделил транспорт и сопровождающего. В приемной медсанчасти оказалась длинная очередь из страждущих. Назначенный сопровождающим увалень-капитан из ОБППР[115], сказал Рубайло «посиди тут», а сам пошёл договариваться с врачом, чтобы их приняли без очереди. Когда наивный «обэпээровец» вернулся в коридор, там и дух Серегин простыл.
Покинув быстрым шагом территорию больничного комплекса, Рубайло пересёк проезжую часть и углубился в жилой массив. В лабиринтах «спального» района, застроенного серыми панельными пятиэтажками-близнецами, он почувствовал себя в безопасности. Головного убора у Сереги в наличии не имелось. Подняв воротник куртки, он двигался дворами, резал микрорайон по диагонали по направлению к частному сектору, к «Салтанихе». От студёного воздуха свободы голова шла кругом, но сейчас Рубайло в ней и не нуждался. Он перемещался в пространстве на автопилоте. Конечной целью его маршрута, выверенного за долгие семь суток, проведенных в спецприемнике, была Варька Овечкина, проживавшая на Эстакаде. Из всех своих тёлок Серега выбрал Варьку по нескольким причинам. Она обитала на собственной жилплощади, отличалась покладистым характером, и около неё Рубайло не засветился. Шукать его у Варьки сто процентов не будут. Серёга надеялся, что искать его менты особо рьяно не станут вовсе, он же не побег из-под стражи заделал, а всего лишь с суток сдернул. Конечно, для порядку мусора сегодня прокатятся по нескольким известным им адресам, напишут бумажки, что не нашли сбежавшего и махнут рукой. Мало, что ли, у них других забот, поважнее?
Пока Рубайло добрался до Варькиной «хрущёвки», продрог он, как бобик бродячий. Не май месяц стоял на дворе, градусов пятнадцать верных, да еще ветерок посвистывал. Без шапки, шарфа и перчаток прогулка через полгорода — не в жилу.
«Только бы эта дура деревенская дома оказалась», — заклинал Серега, яростно оттирая на ходу замерзшие уши.
Варька оказалась дома. Его неожиданному приходу она обрадовалась.
— Здравствуй, любимая, — целуя в дверях женщину, сказал Рубайло. — Со всеми прошедшими тебя!
Они не виделись с первой декады декабря. Тогда Серёга закружил с козырной парикмахершей Оксаной, с ней старый год провожал и новый встречал.
Рубайло вел себя так, как будто всего на полчаса отлучался. Стащил куртку, повесил на вешалку, сбросил тяжёлые ботинки, с наслаждением пошевелил окоченевшими пальцами. По крохотной прихожке в момент расползлась удушливая вонь от сопревших носков и немытой плоти.
— Варюш, я прямиком с кичи, прикинь… Ничего, если я у тебя на пару дней кости брошу? Сделай тогда ванну погорячее, приготовь пожрать чего-нибудь горяченького, жиденького…
Из-за спины хозяйки опасливо высунулась белобрысая мордочка с двумя хвостиками, Варькина соплячка.
— Привет, мелкая, — подмигнул девочке Рубайло. — Чего тебе Дед Мороз подарил?
Не дожидаясь ответа, Серега продолжил инструктаж:
— Мелкую сплавь пока к матери. И ещё это, водки купи нормальной литр, две пачки «Мальборо» красного, пару носок на сорок пятый размер и бритвенных станков одноразовых.
Предполагалось, что денег у Варьки, работавшей приёмщицей в химчистке, в избытке.
Хозяйка засуетилась, словно казака с германского фронта дождалась. Зажгла на кухне газовую колонку, намыла ванную, пустила воду, стала собирать дочку, которая, узнав, что мама собирается отвести её к бабушке, заревела басом. Рубайло сморщился: и тут, бл*дь, покоя нет, прошел в ванную, совмещённую с туалетом и, присев на унитаз, начал раздеваться. Продырявившиеся, колом стоявшие носки брезгливо бросил в угол, это — на выброс. По уму туда же следовало отправить и трусы с майкой, однако запаса у него не было. Трусы, рубашку и майку Серега покидал в эмалированный таз под ванную. Варьке сегодня предстоит постирушка. Джинсы, которыми он неделю полировал шконку спецприемника, тоже нуждались в стирке, но если их простирнуть, они не высохнут до вечера, поэтому придется довольствоваться тем, что Варька почистит их сырой щеткой.
Оставшись без одежды Рубайло, осмотрел себя, досадливо кривясь. Запаршивел он, благо, весь в расчесах и прыщах. Под левой ключицей след от укусов клопа, ровно, как на швейной машинке простроченный, проходил поверх вытатуированной в центре круга из колючей проволоки свастики, знака центрового отрицалы. Под второй ключицей напорюха синела также авторитетная: в перекрещенном прямоугольнике — заглавная буква «З», свитая из колючки. Эта наколка свидетельствовала, что её обладатель осуждён за вооруженные нападения. Напорюхи — заслуженные, не как у многих фуфлыжников, на любом сходняке Серега ответит за свои партаки. Грудь, спина, руки и ноги у Рубайло поросли черной курчавой шерстью. После зоны он так и не отъелся, мослы торчали наружу. Ну это ладно, салом обрастать ни к чему, а вот подкачаться, в спортзал походить, грушу постучать следует. Надо себя в форме держать, работы впереди — море. И с хмурым[116] пока подвязать нужно.
Проверив рукой воду, Серега залез в успевшую на четверть наполниться ванну. Вытянулся, ноги на стенку задрал, туловище погрузил в горячую воду.
— Кайф!
Деликатно постучав, заглянула уже одетая в пальто Варька.
— Сережа, можно зайти?
— Чего тебе? Прикрой за собой, дует.
— Я чего подумала, Сережа, — Варька, цокнув каблуком по кафелю пола, сделала короткий шажок к умывальнику и из пластмассового стаканчика достала изогнутый бритвенный станок голубого цвета. — Станок-то может не покупать? У меня есть, новый… почти…
— Чего?! — Рубайло сел рывком, колыхнув своими девяносто килограммами воду, она плеснулась через край ванной. — Ты чё, дура?! Опарафинить меня хочешь? Ты станком этим манду себе
Варька оторопело ресницами коровьими захлопала. Серёга, увидев, что глаза у бабы на мокром месте, заставил себя попридержать характер, бикса эта ему нужна сегодня, хотя за такую заявку стоило разок ей в хавальник сунуть.
— Ладно, проехали, — смилостивился Рубайло.
Накосячившая Варька покидала помещение на цыпочках. Серега, покопавшись на полочке, висевшей в углу, вытащил зеленую пластиковую бутылочку с шампунем. Отвернув крышку, понюхал, пахло свежим яблоком. Ему понравилось, и он вылил под струю, бьющую из крана, половину бутылька. В ванной немедленно начала расти белоснежная пахучая шапка.
Отмокая в душистой пенной воде, Рубайло стал проворачивать планы на вечер и дальше. Если с ближними вопросами всё было внятно, с дальними, куда более серьезными, не вытанцовывалось. Его мобильник, в который он вбил номер телефона московского положенца Арчила, остался на вещах в спецприемнике. И это было хуже херового. Диктуя при встрече свой номер, положенец велел его запомнить, но Серёга был тогда крепко на кочерге, и побоялся забыть спьяну. Подумал ещё: «Не к спеху». Ограничился тем, что в записной книжке зашифровал Арчила как Аню. В трубке у него десятка три всяких-разных телефонов вбито, по большей части — бабских.
«Менты, к гадалке не ходи, первым делом в мобильник сунулись, уроды. А ну как они по своим каналам установят Арчилов номерок и на прослушку его поставят? Или с моего сотика позвонят ему. “Здравствуй, Аня, — скажут, — Привет тебе от Сережи”. Положенца, ясный красный, так дешево на кукан не насадишь. Но он увидит, с какого номера ему звонят. И что он про меня подумает? Что я — лошара? Или хуже того — сявка подментованная? Арчил этот — чел серьёзный, по повадкам видно. А за ним — вор пиковый, Дато. Москва, она, сука, шутить не будет. Бля, хотя с другой стороны, за Ромку с Петрухой, которые подписались на них работать, москвичи ответку Клычу так и не кинули, хотя по понятиям полагается. Решили рамсы с кудрявым разводить, базар вести. Это за двойную-то мокруху? За кровь братскую? Или насрать на нас москвичам с высокой колокольни? Кто мы им? Селяне? Перхоть подзалупная? Ладно, объяснюсь Арчилу по-честному, сменит симку и все дела, не бедный, поди. Хуже, что сам позвонить ему теперь не смогу. Арчил после десятого числа наказал прозвониться, после того как мы на рынок к Шушаре заплыв сделаем, прощупаем, чем он, барсук, дышит, не воткнул ли заднюю? Через кого ж номерок-то пробить? Ромка знал, да у него уже не спросишь… Мобилу мою менты никому не отдадут, скажут: ”Пусть хозяин сам приходит”. Нашли дебила! Матери бы отдали, да она снова в Вологду свою умотала, старая перечница. Сестра ей сына родного дороже. А если адвокат в мусарню заявится? “Так, мол, и так, — скажет, — вот ордер на защиту, отдайте-ка, господа легавые менты, частную собственность гражданина РФ Рубайло Сергея Михайловича, пока я на вас жалобу главному прокурору не накатал!” А чего? Адвокат — это мысль путная…»
Порадовавшись, как у него ловко башка варит, Серега начал башку эту намывать яблочным шампунем. Три раза намыливал и столько же под душем смывал. Сначала вода с головы стекала чёрная, как нефть, потом — пегая, мутная, и только на третий раз пошла прозрачная.
Так бы и прописался тут в ванной, да дела ждать не будут. И так, наверное, кое-кто в городишке позабыл про него, треба напомнить. Рубайло намылил жёсткую пластмассовую мочалку и принялся тереть истосковавшееся по гигиене тело. Как следует вымывшись и вычистив зубы, он вылез из ванной и сдернул с крючка большое банное полотенце, которое ему приготовила Варька. Проверил, свежее ли, и энергично, с удовольствием растерся. Мокрое полотенце бросил на залитый водой пол, оглянулся — по бокам и на дне ванной, из которой через сливное отверстие ушла вода, остались грязно-серая слизь, спутанные волосья, жирные мыльные ошметки. Споласкивать за собой ванную Серега и не подумал. А баба тогда на кой, спрашивается?
В комнату прошлёпал голяком, распаренный, уморившийся от чистоты, рухнул на диван. Голову на покатую спинку откинул, разбросал в стороны руки, приступил к разглядыванию потолка, испятнанного причудливыми лишаями от облупившейся водоэмульсионки.
Варька, успевшая и соплячку свою к матери забросить, благо та через дом жила, и в магазин сгонять, уже вовсю кашеварила на кухоньке. Заглянула через хайло — проём, отделявший комнату от кухни и прихожей, — хихикнула блудливо:
— Ой, мужчина, а вы почему такой голый?
— Нудист я, — не поднимая головы, ответил Рубайло.
Варька с пониманием хохотнула, хотя наверняка и слова такого не слыхала, деревня.
— Спортивный костюм дай, — распорядился Серега.
На этой хате хранил он свой фирменный «Адидас» чёткого темно-синего цвета с белыми полосками. Классика! А в щель за плинтусом в своё время предусмотрительно заныкал две пятисотенных с серебряковской делюги. Теперь пригодятся эти последки!
Варька принесла аккуратно сложенный спортивный костюм, держа его в вытянутых руках, как хлеб-соль, передала с поклоном. Потом запустила твердые ноготки в шерсть на широкой Серегиной груди, пощекотала.
— Волосики!
Рубайло не понаслышке знал, что биксы тащатся от волосатых мужиков. От него не укрылось также, какими глазами Варька косилась на его балдометр[117], лежавший на ляжке.
«Сучка в охоте», — удовлетворенно думал Серега, надевая на голое тело спортивные брюки.
— Подотри там, в ванной, бриться пойду, — отстранил он ластившуюся Варьку.
Через пару минут, распечатав хрусткую упаковку с одноразовыми станками Gillette, Рубайло в маленькое настенное зеркальце разглядывал свою угрюмую физию, почти до глаз заросшую дикой черной щетиной. Критически огладил неряшливо отросшие на висках волосы. Прикинул, что завтра надо выкроить время и к Оксане в парикмахерскую заскочить, пусть сделает все по масти: причесочку, укладочку. Помазка и крема для бритья не имелось, по жидкой мыльной пене, нанесенной рукой на лицо, бриться было несподручно, несмотря на то, что станок был нулёвым. Разрекламированная смазывающая полоска над лезвием оказалась полной туфтой. С грехом пополам, изматерившись и порезавшись в двух местах, Серега все же побрился. Из-за отсутствия бальзама или лосьона после бритья и даже банального одеколона, выскобленную морду пришлось попросту обмыть тёплой водой из-под крана. Кожу остро пощипывало. Рубайло, поглядывая в зеркало на себя помолодевшего и вроде даже похудевшего, обеспокоился, как бы не пошло по роже раздражение.
В комнату вернулся к накрытому столу. После концлагерных харчей спецприемника щи, пельмени да капустка солёная показались барскими разносолами. Серега немедля ухватисто взялся за бутылку «Графини Уваровой», обнаружил, что за полчаса водка не успела в холодильнике остудиться до нужной кондиции. Критически посмотрев на пузатые хрустальные стопочки, повелел Варьке принести ему стакан. И только махнув водяры, хрусткой свойской капустой зажевав, он, наконец, ощутил, что после недельного мурыжева его децл отпустило. По груди разлилось вольготное, мягкое тепло, мозги приятно размякли. Жидковатые Варькины щи Рубайло хлебал и нахваливал, магазинных пельменей с майонезом умял глубокую тарелку. Перед каждым блюдом, само собой, причащался, но уже по полтинничку.
— Добавки, Серёжа? — Варька ежеминутно заглядывала в глаза.
Сережа утробно отрыгнул, взял женщину за мягкий подбородок, слегка сдавил, отчего губы у нее смешно, в форме цифры «восемь» расквасились.
— Снимай трусы, вставай раком! — скомандовал Рубайло.
У Варьки вид стал виноватым. Был бы сзади хвостик, она бы завиляла им. — Сережа, у меня это… ну как его… это самое… критические дни пришли… Серега уставился на женщину со злой укоризною, словно та умышленно нарушила свою физиологию под нежданный его приход. Всю неделю, полируя бока о деревянный настил нар, он как живую представлял широкую Варькину задницу, приподнятую кверху, сочные ломти половых губ, изготовившихся для жаркого харева. С сильной похмелюги желание обостряется до звона, о чем ни думай — перед глазами неотвязно стоит одна картинка: рабочий станок Варькин. Узнав о подвохе, Рубайло озадачился. Наблюдать, как болт хлюпает в менструальной крови, желания он не имел, несмотря на то, что брезгливостью никогда не отличался. В рот Варька брала, но чавкала при этом, как колхозница, и давилась, а ещё отказывалась глотать сперму. Поэтому минет также не годился.
— Сходи подмойся и постели чего-нибудь на диван, чтоб не испачкать, — определился Серега.
Настроение, конечно, уже было не то, что пять минут назад. Трахнув Варьку в миссионерской позе, Рубайло сбегал в ванную и, не опуская глаз, под краном сполоснул член.
Возвратившись в комнату, заглотил ещё пятьдесят капель и отдал очередные указания:
— Выстирай мое шмотье, кроме штанов. Выстираешь, повесь на батарею сушиться. Штаны вычисти как следует щёткой. Ботинки тоже почисти. Чёрный крем обувной есть у тебя? Найдешь, в общем. Сейчас час дня, я ложусь спать. Не шуметь мне тут. Разбудишь ровно в четыре. Шмотки мои к четырем должны быть сухими и поглаженными. Поняла?
— Поняла, Сережа, — Варька смотрела на мужчину своей мечты влюблёнными глазами.
Воскресный день Паша Комаров посвятил делам житейским. Свояк Никита уговорил его помочь в ремонте квартиры в доме на улице Коммунистической. У Никитоса приболел напарник, а хозяева, планировавшие новоселье к Восьмому марта, торопили. Никита, инженер-конструктор в прошлой жизни, вертелся на рынке отделки квартир года три, набил руку на доморощенных евроремонтах, стал по Острожским меркам хорошо зарабатывать. Взял Mazda Xedos 9 девяносто пятого года выпуска в приличном состоянии, супругу одел с головы до ног в фирму, скирдовал деньги на квартиру. Глядя на него, жена стала тыкать Пашу в Никиткин положительный пример, говорила: «Увольняйся из своей милиции, просись к Никите в бригаду, будем жить как люди». Комаров старался не обращать внимания на нравоучения, отшучивался. Ленка дулась на его шуточки и, положа руку на сердце, причины у нее для этого наличествовали.
Самым больным местом был у них квартирный вопрос. В двухкомнатной «брежневке» Паша проживал с женой, сыном-первоклассником и матерью. Жильё это батя, царствие ему небесное, получил в семьдесят первом году от завода. Квартира имела планировку «вагончиком», в проходной комнате на диване размещались Паша с женой, а в маленькой обитали Ванька с бабушкой. Комаров понимал, что вчетвером им на двадцати семи квадратах тесно, что Ваньке для нормального развития нужно собственное пространство, своя комната необходима, но выхода из ситуации не видел. Он, само собой разумеется, стоял в очереди на улучшение жилищных условий по месту работы, но за все девять лет его службы в милиции квартиры в УВД получили человек пять и все, как на подбор, начальники. Совершить обмен на трехкомнатную с доплатой также было нереально, доплату эту самую скопить не удавалось. Жили от зарплаты до зарплаты. Даже с учётом того, что «рубоповцы» состояли в штате областного аппарата, и оклады у них были побольше, чем у оперов районного УР, ежемесячное Пашино жалованье на государевой службе редко когда превышало шесть тысяч рублей. И это с учетом специального звания «капитан милиции», надбавки за выслугу лет, пайковых и эпизодически случавшихся премий. Жена работала рядовым бухгалтером на заводе, оклад имела смешной, а у матери, наоборот, пенсия была одни слёзы. Хорошо ещё, что за коммунальные платежи в связи с Пашиным милицейством пока платили в половинном размере, да на общественном транспорте он бесплатно ездил. Пока, потому как в последнее время упорно стали циркулировать слухи, что вскоре ментовские льготы отменят. Очевидно, мудрым правителям державы показалось, что у милиционеров в каком-то месте лишний жирок завязался. Спору нет, многие жили ещё хуже, но Ленка категорически отказывалась на них равняться.
Вторым незатухающим очагом напряженности, прямо производным от первого, являлось наличие на одной кухне двух хозяек. Критика неумехи-невестки со стороны свекрови носила тотальный характер. Сначала Ленка молча выслушивала нравоучения, но потом ей надоело, и она начала отвечать. В большинстве случаев ссоры происходили в Пашино отсутствие. После стычек женщины не разговаривали друг с другом неделями. В эти фазы атмосфера в доме накалялась до такой запредельной степени, что казалось, если в воздухе вдруг проскочит малейшая искорка, вся зыбкая конструкция их сосуществования с грохотом разлетится на атомы и молекулы. С проблемами на работе, казалось бы, куда более сложными, Комаров справлялся, а вот от домашних неразрешимых заморочек у него дымились мозги.
Паша относился к категории идейных сотрудников, малочисленной во все времена, а в нынешние смутные вообще подлежащей занесению в Красную книгу исчезающих видов. Простой парень из рабочей семьи, хорошо умеющий отличать белое от чёрного, он пришел в милицию после срочной службы вполне осознанно. Начинал там, куда его определил кадровик, — инспектором в отделе по делам несовершеннолетних, через полтора года перевелся в уголовный розыск по смежному профилю, в группу по малолеткам. Там (Острог — город маленький) был замечен начальником РУБОПа Птицыным, которому приглянулись солдатская исполнительность, упертость и работоспособность смуглого лейтенанта, внешне напоминавшего героев фильмов киностудии ДЕФА про индейцев. Вадим Львович предложил Паше попробовать себя в качестве сотрудника подразделения по борьбе с организованной преступностью. Было это первого июня девяносто шестого года. Комаров дал согласие не раздумывая, о таком предложении он мог только мечтать.
В то время рубоповцы заслуженно считались элитой оперативных служб МВД, отечественным аналогом ФБР. Освобожденные от рутинной текучки, суточных дежурств и «отказных» материалов, они имели возможность сконцентрироваться на разработках лидеров преступных группировок. По многим позициям РУБОП давал фору органам госбезопасности, пережившим в девяностых череду болезненных реорганизаций. Со дня своего образования межрайонный отдел с дислокацией в городе Остроге ходил по области в передовых. Результативность малочисленного подразделения, состоявшего всего из пяти оперативных сотрудников и водителя, удивляла людей, сведущих в борьбе с криминалом. Рубоповцы сажали бандитов планомерно, прореживая их разросшуюся популяцию. Сами того не подозревая, они воплощали в жизнь догмат основоположника ленинизма о неотвратимости наказания за каждое совершенное преступление. И братва уверовала в то, что если за кого-то взялся «шестой» отдел — можно сливать воду, посадка неизбежна. Проносясь ночами по улице Ворошилова на крутых и не очень иномарках, бандосы видели как светятся окошки рубоповских кабинетов на третьем этаже УВД. От этой картины в стриженых башках зарождались тревожные мысли, что опера из «шестого» отдела никогда не спят и круглые сутки мутят поганку против честных пацанов. Так работало нехитрое ноу-хау Птицына, предложившего, уходя с работы, оставлять включённым свет в кабинетах, занимаемых отделом. В ту пору для РУБОПа существовал единственный показатель — сажать участников ОПГ по любым поводам: за хулиганку, за угрозы убийством, за самоуправство, лишь бы наказание оказалось реальным. Оказавшись в изоляции даже на год, бандиты утрачивали связи, их авторитет на воле расшатывался. Это теперь умные головы в Москве, не работавшие на земле в современных условиях, постановили, что РУБОПу для оправдания своего предназначения в зачёт должно идти исключительно выявление преступлений, совершенных организованными группами. При этом они не желали понимать, что другие, ещё более умные головы — законодательные, изобрели столь замудрёную конструкцию орггруппы, что составы преступлений с подобным квалифицирующим признаком сделались непроходимыми в судах.
Но это всё рабочие моменты, простым людям неинтересные. Как любит говаривать Давыдов Денис, сменивший Вадима Львовича Птицына на должности начальника отдела: «А разве кто обещал, что будет легко?». Паша Комаров и не надеялся, что с небес вдруг упадет манна, он любил свою оперскую работу: рискованную, азартную, понятную лишь посвященным. В другом качестве Паша себя решительно не мыслил.
Поэтому, подсобляя сегодня Никитке укладывать ламинат в квартире коммерса, занимавшегося изготовлением плёнки для парников, Комаров изумлялся: как пресно живется его свояку. Тот автоматически выполнял давно освоенные операции, доходчиво объяснял Паше технологию монтажа покрытия с Click-замками, её преимущества перед укладкой клеевого ламината. Комаров, у которого руки росли из нужного места, схватывал наставления на лету, прикидывая, что, попрактиковавшись ещё с полдня, в следующий раз эту работу сможет выполнить самостоятельно. За помощь в укладке ламината, — а сегодня они рассчитывали положить его в двух комнатах, — Никита посулил свояку шестьсот рублей, то есть десятую часть зарплаты старшего опера. Паша попытался представить, как он каждый день будет стелить в чужих квартирах ламинат или линолеум, навешивать двери, монтировать встроенную мебель и замотал головой, отгоняя наваждение.
— Ты чего, Пахан? — наблюдавший за ним Никита встревожился. — Палец, что ли, прищемил?
— Да нет, в спину вступило. — Комаров поднялся с коленок, потянулся, раскинув в стороны руки.
— Это с непривычки, — знающе определил Никита. — Перекури минут пять, разомнись. А я пока панельку располовиню под следующий ряд.
Паша, захватив сигареты с зажигалкой, двинул на кухню, курилку устроили там. По пути заглянул в зал, в котором отделочницы клеили потолочные обои.
— Девчонки, подымить не желаете?
Девчонок было двое, старшей, тете Фае — под полтинник, младшей, Лене — вдвое меньше. Во время предыдущих коротких перекуров Комарову показалась, что кареглазая смешливая Лена заигрывает с ним. Он охотно принял игру, ему нравились курносые.
— Ленке муж курить не разрешает, — валиком нанося клей на расстеленную по полу полосу обоев, отреагировала тетя Фая.
— А мы ему не скажем, — Паша подмигнул Лене, — айда!
Та, состроив за спиной напарницы уморительную гримаску, жестами красноречиво показывала, что на этот раз курнуть у них не получится, работа. Даже сквозь мешковатый синий комбинезон можно было различить, что у девчонки ядрёная фигурка: грудь, попка — все округлости на месте. Комаров подморгнул девушке ещё раз и быстро прошёл на кухню.
Всё в этой квартире вызывало у Паши черную зависть. Три просторные светлые комнаты, прихожая, в которой можно в футзал[118] играть, кухня шестнадцать квадратов, высокие потолки, две лоджии. Живут же люди! Комарову такая житуха не светила, он полиэтиленовую пленку для парников не производил. По роду службы Паша знал, что в числе других счастливых обитателей элитного дома значились прокурор Трель и активный участник катковской группировки Рог.
Комаров курил возле окна, наблюдая с четвёртого этажа за гостевой стоянкой перед подъездом. Прокурорская Renault Logan 1.4 темно-зелёного цвета, с тонированными стеклами и блатным номером «100», припорошенная снежком, скромно стояла в ряду других иномарок.
«Достойный выбор, — с точки зрения потенциального автовладельца оценил Паша Renault, — за четырнадцать секунд до сотни разгоняется. Ласточка! Расход топлива приемлемый. В оснащении все прибамбасы: АБС, гидроусилитель рулевого управления, центральный замок, полный электропакет, подушки безопасности фронтальные и боковые…»
Стоимость Renault начиналась от пятисот тысяч рублей. Чтобы приобрести такую красавицу, Комарову нужно было восемь лет кряду работать, трамбовать деньги в чулок, не расходуя ни копейки. По большому счету, в собственных колесах Паша нуждался еще больше, чем в отдельной квартире.
В шестнадцать лет отец обучил его рулить четыреста двенадцатым «Москвичом», верою и правдой служившим их семье четверть века. Перед армией Паша выучился в ДОСААФе на права. Срочную Комарову безо всякой волосатой лапы повезло служить дома, в Острожском дивизионном учебном центре. По молодости в автобате он валтузил на бортовом «Урале-375Д», зато на втором году, как белый человек, возил на «УАЗике» комбата. За два года напрактиковался в автоделе неслабо. Дембельнувшись, Паша эксплуатировал неприхотливый отцовский «Москвичок» целых пять лет, не обращая внимания на подколы окружающих. Но в девяносто шестом трудяжка «М-412», выработавший свой ресурс на триста процентов, превратился в источник повышенной опасности, и Комаров вынужден был продать его на запчасти. С тех пор приобрести взамен хоть какую-нибудь бэушную классику «Жигулей» не удавалось.
Сегодня у Паши созрела идея во время очередного отпуска, который по графику был у него в марте, поработать в Никиткиной бригаде. При условии, конечно, если тот согласится. Потом ещё в июне во время сессии можно выкроить недельку. И Комаров и Давыдов учились на юрфаке, на заочном отделении, подчинённый — на втором курсе, начальник — на четвёртом. Обоих убедил учиться Птицын, игнорируя отмазки, что «Мы и без высшего образования, Вадим Львович, до подполковников дослужимся». Правда, в отделе не имелось моды брать учебные отпуска; зачёты и экзамены рубоповцы сдавали наездами в областной центр, институт был ведомственный, преподаватели всегда входили в положение действующих сотрудников. Но ради поставленной цели разок можно сделать исключение из правил.
«Владимирыч сам водитель, поймёт, — прикидывал Паша. — Будет у меня своя тачка, буду снова по службе ее использовать, с бензином решу вопрос. Мобильность у нас сразу возрастет!»
— Пахан, ну где ты пропал! — укоризненный окрик Никиты, донесшийся из необъятных глубин квартиры, вернул Комарова с небес на землю.
— Иду, иду, — дернув последнюю тягу, Паша, затушил докуренную до фильтра сигаретку о край стеклянной баночки из-под майонеза, приспособленной под пепельницу.
Следующие два с половиной часа, работая в паре со свояком, внимательно перенимая его навыки и запоминая последовательность операций, Комаров параллельно кубатурил, сколько он сможет закалымить во время отпуска на ремонте квартир с учетом, если будет работать без выходных и получать по шестьсот рублей, как сегодня. Сумма получалась весьма внушительной.
«Остальные займу», — развивал идею Паша, перебирая в голове возможных кредиторов.
В пятнадцать ноль-ноль сделали перерыв на обед. После долгого ползания на четвереньках Комаров разогнулся с трудом, но виду не подал. Обедали полным составом, вчетвером, сервировав застеленную газетой табуретку, другая меблировка в квартире отсутствовала. Трапеза не отличалась изысканностью: варёная картошка, сосиски, солёные огурцы, любительская колбаса, нарезной батон.
Никита, хрустя тёти Фаиным нежинским огурчиком, вслух планировал завтрашний день. Ему с утра раннего предстояло с хозяином квартиры ехать на мелкооптовую базу заказывать внутренние двери и фурнитуру к ним, тогда как к девяти часам из магазина «Строитель» сюда на квартиру привезут плитку для ванной, оплаченную неделю назад.
У тёти Фаи на утро был талончик к зубному.
— Чё хочешь, начальник, делай, — говорила она, осторожно поглаживая распухшую щеку, — третью ночь не сплю, на стенку лезу. Пусть хоть мышьяк положат, у-у-у…
Оставалась одна Лена, которой явно было не по силам поднять на четвертый этаж, пусть и при помощи лифта, десять тяжёлых коробок с дорогущей итальянской плиткой фабрики Dado Ceramica.
— Давай я подскочу, — предложил Паша свояку.
Тот глянул с недоверием:
— А ты сможешь? Завтра ж рабочий день?
— Ну на полчаса-то вырвусь, если ничего сверхъестественного не случится.
Лена внимательно посмотрела на стоявшего напротив крепкого молодого мужика со смуглым симпатичным лицом. Комаров приглянулся ей с первого взгляда. От Паши не укрылось то, как девушка заговорщически сузила серые глаза. Ее верхняя, вздернутая губа была испачкана в кефире, который она отхлебнула из пластикового стаканчика. Комаров за кончик вытянул из кармана носовой платок и протянул девушке.
— У тебя тут, — он пальцем показал на себе, — кисломолочный продукт.
Наблюдая, как отделочница краешком платка кокетливо промокает губы, Комаров философски отметил, что в этой жизни ему определённо везёт на Ленок.
Продрав глаза в половине пятого, Рубайло сел на диване и начал соображать где находится. Допетрив, что
Хлопнув для бодрости полстакана «Графини Уваровой», мозги сорокоградусной прочистив, Рубайло сноровисто собрался. Выстиранные Варькой белье и рубашка, несмотря на то, что она их сначала на батарее центрального отопления сушила, а потом — и утюгом, оказались влажноватыми. У трусов неприятно сырила резинка, у батника — манжеты с воротом.
«Ничё, на мне досохнет», — заправляя подол рубахи в джинсы, подумал Серега.
— Во сколько ужин греть? — поинтересовалась наблюдавшая из прихожей за его сборами Варька.
Рубайло хотел привычно послать ее на хутор бабочек ловить, но отметив деликатную форму, в которую был облечен вопрос, вернется ли он сегодня, а если вернется, то в какое время, дружелюбно потрепал женщину по щеке.
— Часам к двенадцати стопудово объявлюсь.
Другого запасного аэродрома для ночевки с халявной кормежкой и бухлом у Серёги не имелось. Пока, по крайней мере.
Костеря по всякому ментов, оставивших его без мобилы, Рубайло попёрся по намеченному им маршруту наобум. На улице тормознул частника на сером «ВАЗ-2110», с которым за тридцатник сторговался доехать до улицы Фигнера.
В тёмном салоне Серега ни с того, ни с сего озадачился.
— Отец, — адреснулся он к седому, в очках с роговой оправой, бомбиле, — не просветишь, чё за перец этот Фигнер?
Частник, с неодобрением наблюдавший, как развалившийся на переднем сиденье его ухоженной «матрёшки» уголовной наружности парень сорит пеплом мимо пепельницы, сдержанно ответил:
— Партизан. Герой войны восемьсот двенадцатого года.
— Во-он оно чего, отец. Благодарствую. А я всю дорогу кино крутил[119] за то, что он революционер какой. Ну как Абельман. Фамилия-то тоже жидовская.
Когда подъехали к четвёртому подъезду дома номер шесть по улице Фигнера, Рубайло огорошил бомбилу известием, что у него пятисотка.
— Посмотрите, пожалуйста, купюру помельче, — попросил мужчина.
— Мельче не держу, отец, — нагловато хохотнул Серега.
В самом деле, в кармане у него имелась полусотенная, которую он, уходя, занял без отдачи у Варюхи. Ей он прогнал, что после ментовки пустой, как ведро. Не мигая уставившись на ветерана, Рубайло надеялся, что старый махнет рукой, мол, тридцатник не деньги, в следующий раз сочтемся, и они разойдутся, как в море корабли. Но дед оказался скупердяистым, порулил к ларьку на углу дома. Там Серёга, сдерживаясь, чтобы не засветить крохобору промеж глаз и не вывернуть у него карманы, разбил банкноту на пять сотенных. С сотни водитель сдал ему мятыми, грязными червонцами. Один, с надрывом посередине Рубайло забраковал.
— Втюхаешь кому поветошнее[120]. Поэл?
Напрягшийся мужик не чаял распрощаться с тревожным пассажиром, но тот влез в салон, велев доставить его к исходной точке маршрута, к нужному подъезду. Преодолев на тачке отрезок в пятьдесят метров, Серёга снова вылез и вместо пожелания «счастливого пути» со всей дури саданул дверью.
Света Зябликова, к которой Рубайло прикатил на удачу, сидела дома. Открыла, не спросив кто пришел, и даже глазок вниманием не удостоила.
— Здравствуй, Серёжа, — бесцветным голосом прошелестела она, увидев на пороге гостя.
— Привет. Ты одна? — Серега на всякий случай стерёгся.
— Одна. Я теперь одна, — казалось, что Зябликова разговаривает сама с собой.
— А меня вот только с ментуры нагнали, — заходя в квартиру, объявил Рубайло. — Из-за этих бл*дей на девять дней не попал. Как прошло? Где делали? Кто был?
Света принялась монотонно перечислять кто из знакомых приходил помянуть Рому. Серега слушал женщину вполуха, а потом перебил, ему приспичило отлить.
— Почки, что ли, в ментовке застудил, — растирая ладонями поясницу, объяснил он. — Которая дверь у тебя — сральник?
Зябликова указала на туалет, Рубайло нырнул в нужную дверь. С наслаждением облегчился, забрызгав ярко-жёлтой мочой пластмассовое сиденье унитаза, поднять которое не затруднился. Потом посетил ванную. Споласкивая под краном руки, огляделся. На леске, натянутой над ванной, сушились женские трусики разных цветов. Серега плотоядно осклабился: сеанс… Его внимание привлёк флакон шампуня невиданной им ранее марки, стоявший на стиральной машине. Взяв флакон в руки и обнаружив, что он полон, Рубайло прочел название: «Пантин Про-V» и засунул шампунь в карман джинсов.
«Задарю Варьке, пусть порадуется дуреха», — рассудил Серёга.
Выйдя в комнату, осмотрелся. Откинувшись с зоны, по осени он пару раз наведывался в гости к Ромке, но оба раза или бухой или вмазанный, посиделки запомнились смутно. А квартирка оказалась чистенькой, заботливая женская рука чувствовалась во всём: в цветочках на подоконнике, в кружевной льняной скатёрке на круглом журнальном столе, в рубиновой изогнутой вазочке на тумбочке у телевизора, экран которого был завешен чёрным платком с бахромою.
— Свет, чего-то я запамятовал, а хата чья у вас? — проваливаясь в велюровое кресло, спросил Рубайло.
— Съёмная, — отозвалась Зябликова, — как платить теперь, ума не приложу.
Гость кивнул, соглашаясь. Света работала закройщицей в ателье, зарабатывала мало, добытчиком в семье был Ромка, правда, недолго. Освободился он в марте прошлого года.
— Ты, наверное, голодный, Сережа, — голос вдовы оставался тусклым.
— Пожрать бы не мешало, — охотно согласился Рубайло. — Отощал за хозяином.
Зябликова стала собирать на стол. Двигалась она, будто в замедленном кино. Серега подгонять не стал, в гостях все-таки. Света принесла глубокую тарелку со студнем, «оливье», блины, розетку с медом. Всё — заветренное, не первой свежести.
«Остатки с девяти дней, с поминок, — догадался Рубайло. — Не пронесло бы с отвычки».
С беспокойством он подмечал, что женщина не торопится выставить на стол бутылку. Упершись руками в подлокотники кресла, приподнял себя с мягкого сиденья, чтобы напомнить застрявшей на кухне хозяйке о правилах гостеприимства, но та вовремя вернулась в комнату с поллитровкой. Серега срочно налил в рюмки по золотистый ободок, поднял свою.
— За Ромку! Земля ему пухом! Такого кента у меня уже не будет!
Играючи, проглотил водку, Света пригубила.
Уминая густой студень, сплошь мясной, щедро приправленный чесноком, Серега поинтересовался с набитым ртом:
— Где сейчас, интересно, душа его бродит?
Женщина, присевшая на краешек второго кресла, стоявшего по другую сторону стола, ответила смиренно, давя вздох горечи:
— Теперь душе его показывают мучения и ужасы ада, прежде чем на сороковой день ей назначат место, где она будет ожидать воскресения мертвых и Страшного суда.
Рубайло с нескрываемым удивлением поднял на Зябликову глаза, — раньше за ней подобных закидонов не замечалось.
«Чешет, как по писаному!»
Впрочем, Серега знал её мало. Ромка сошелся с будущей женой по переписке, отбывая срок в Мордовии, куда его загнали после кипежа на «четвёрке». Расписались в зоне, Света три года ждала мужа с дальняка[121], с понтом дела, честная.
Махнув ещё рюмаху и подъев салат, Рубайло вернулся к земным проблемам.
— Димон Смоленцев был ли на поминках?
— Дима больше всех помогал. Не знаю, что бы я без него делала.
«А хрен ли ему не помогать? Набил карманы капустой, пока мы чалились. Строит теперь из себя Исусика», — у Сереги внутри нарастала неприязнь к бывшему подельнику.
Даже то, что за время его нахождения в спецприемнике Смоленцев единственный озаботился тем, чтобы дважды подогнать[122] жратвы и курева, не оправдывало Димку в глазах Рубайло. Ему казалось, что корефан с его бабками мог бы греть и получше.
— А он ничего не говорил тебе за Ромкину доляху? — Серёга прожевал, достал из нагрудного кармана рубашки пачку «Мальборо». — Где у вас курят?
— Рома на кухне курил или в туалете. А я не курю, — новое воспоминание о погибшем муже вызвало у женщины слезы на глазах. — Да ты кури здесь, Серёжа, я сейчас пепельницу принесу.
— И огнива тоже, а то я зажигалку посеял.
Закурив, Рубайло повторил вопрос. Зябликова не въехала в суть, пришлось ей, как маленькой, растолковывать, что раз Ромка был соучредителем в автосервисе, то ему принадлежит третья часть всего бизнеса.
— Теперь его долю надо на тебя, Свет, переоформлять. Ты ж — законная жена, единственная наследница. Вступишь в права, будешь процент свой получать.
— Но я ничего не понимаю в этом, — на сером, скуластом лице женщины не проявилось ни единой эмоции, озвученная тема ее не заинтересовала.
— Хочешь, я твои эти, как их, черт… интересы первое время буду представлять. У меня, правда, своих делов по кадык, но кто тебе ещё поможет… Ты как?
Зябликова неопределенно пожала плечами, не ответив. Серёга на жест не обратил внимания, а молчание воспринял как знак согласия.
— Ну и ладушки. Накину завтра Димке, как он насчет Ромкиной доли меркует. Давай по третьей, такое горе…
Рубайло разглядывал женщину, остававшейся в прежней неудобной позе, на самом краю кресла. Света была в чёрной водолазке, в чёрных шерстяных брюках. Без косметики, с собранными на затылке в пучок волосами, с раскосыми глазами, худенькая, она напомнила Сереге ткачиху из Средней Азии, которые в советское время по вербовке работали на фабрике. Во время учебы в «тэухе» они с пацанами регулярно навещали их в общаге на Северном проезде. Узкоплёночные шкурки халявный портвейн жрали только в путь и долбились, как прялки: маленькие, тощенькие, горластые, злоеб*чие. Рубайло почувствовал, как его налившийся от приятных воспоминаний градусник[123] толкнулся во флакон с шампунем, засунутый в карман брюк. Возбуждения добавилось от всплывшей перед глазами картинки трусиков, сушившихся в ванной. В одних, желтых, узеньких Серега представил Свету, наклонившуюся раком к креслу, и едва контроль над собой не потерял.
Ошарашил рюмку, свернул в трубочку блин, сунул в рот, принялся жевать. По груди от водки огонек разлился.
«Решу вопрос с её долей в сервисе, сама ляжки раздвинет, никуда не денется, — определился Рубайло. — Можно и сейчас её завалить, но уж больно морда у нее несчастная, рассопливится, а я слякоть не люблю».
— Сваргань, Светуль, кофейку, да я порысачу, дела, — Серёга дотянулся до коленки женщины, приручая, погладил, та кивнула головой.
Серега выдул две чашки Jardin, каждую — под сигаретку, наказал хозяйке, не откладывая в долгий ящик, сыскать все документы, которые у Ромки имелись по автосервису и обсказал в подробностях, как и в какие сроки он в лучшем виде обустроит ее дела.
В половине восьмого Рубайло, не забыв хватить на ход ноги, отчалил восвояси. В прихожей, уже в куртке, обнял Свету как бы жалея, к широкой груди прижал. Женщина не реагировала, вела себя словно кукла бессловесная, тряпичная.
На восемь вечера у Сереги была договорена встреча с Пандусом, у которого семь суток административного ареста истекали сегодня в девятнадцать ноль-ноль. Они забились пересечься на нейтрале, у магазина «Спорттовары». Держали их со Славяном в ментуре, само собой, в разных камерах, но спецприемник — не ИВС, изоляция там — одно название, кормушки всегда нараспашку, перекрикиваться можно без опаски, да и на оправку по несколько человек разом выводят. Так что у них имелось вдоволь времени добазариться о нескольких вариантах встречи на воле. Рубайло не сомневался, что соскочит раньше намеренного судьей срока, не думал только, что в один день с кентухой. В Славяне он уверен был как в самом себе,
Покинув подъезд, Серега обнаружил, что под вечер погода совсем озверела, ветер норовил с ног свалить, к непокрытому затылку ледяной компресс пришлёпнул, уши прижёг. Поднятый воротник куртки не спасал ничуть. Прохожих почти не наблюдалось, добропорядочные граждане в тёплых своих квартирах готовились к началу рабочей недели, праздники закончились… Перебежками, от дома к дому, Рубайло преодолел расстояние до двухэтажного «Универсама», перед которым обычно гужевались таксёры. Сговорился с одним, белесым, похожим на выдавленный угорь, за сороковник до Комсомольской, на меньше тот не соглашался.
— Чего вы после Нового года вконец охренели?! — уже в дороге предъявил Рубайло водителю.
Тот, преувеличенно деловитый, рыская змеиной головкой вправо-влево, объяснил, жвачкой чавкая:
— А бензин с первого января подорожал, гадский потрох! Таксисты
Славка, как пингвин на льдине, приплясывал перед заваленным снегом фонтаном у погруженного во мрак магазина «Спорттовары». Позёмка обдувала его с посвистом, вокруг ног завьюживаясь. Серёга, наказав водиле подождать, выскочил из тачки, раскинул руки.
— Братское сердце!
Пандус упруго подался навстречу, парни обнялись.
— Давно здесь? — Рубайло крепко стукнул дружилу по чугунной спине. — Змэрз?
— Норма-ально! — Славка тер настёганную ветром заросшую щеку.
— Духман от тебя, брателло, конкретный! — Серега, отпустив приятеля, похлопал его по плечам.
Пандус нюхнул рукав своей кожанки.
— В натуре, зэком пахнет. Так я ж прямиком из мусарни, брат.
— Голодный?
— Есть малёхо.
— Ну давай заскочим в лавку, затаримся да к Прохору зарулим, разговеешься! — Рубайло не мог нарадоваться встрече, щерился.
Откликавшийся на Толяна бомбила отвез парней на мызу, где в крайнем доме возле речки обитал Прохор, одинокий мужик лет пятидесяти, приходившийся Серегиной матери седьмой водой на киселе. Лысый Прохор по молодости оттянул трояк за бакланку, много лет нигде не работал, жил с огорода, рыбалки, грибов да ягод, имел лодку «Казанку» с мотором. Промыслы его носили сезонный характер, зимой оставался только подледный лов, да еще сети он плел на продажу. По заслуживавшим внимание рекомендациям Прохор от случая к случаю привечал гостей, имевших нелады с милицией, и что примечательно, ни один из его постояльцев не угорел. Здесь, на мызе, Рубайло с Пандусом гасились после серебряковского дела с почтальоншей.
— Во сколь заканчиваешь, керя? — поинтересовался у Толяна Серёга, расплачиваясь за поездку в два места с заездом в магазин.
Сейчас он не жался, накинул сверх тарифа.
— До утра работаю, — ушлый Толик уразумел, какого замеса у него пассажиры, за базаром следил.
— Покатаемся?
— Без проблем.
— Подъезжай сюда к двенадцати. — Рубайло ловко вертел в пальцах помятую коробочку «Мальборо». — Только без звону, нам реклама ни к чему, мы не «сникерсы». Поэл?
Толян понимающе кивнул, дождался, когда парни освободят салон его «девятки», и стал сдавать по глубокой колее назад. Развернуться на нерасчищенной от снега улице Бутовой возможности не было. Когда автомобиль скрылся из виду, Рубайло и Пандус прошли ещё ниже по тёмному проулку и постучались в металлическую калитку, врезанную в полотно распашных металлических ворот, окружённых двухметровым глухим забором. Из двора немедленно взвился басистый злобный лай.
Рубайло передернул плечами:
— Вот ведь зверюга! Как забрешет, у меня яйца сразу сжимаются.
За воротами протяжно скрипнула дверь, и высокий мужской голос выкрикнул с порога:
— Кого еще там нелёгкая принесла?!
— Открывай, Леший, свои, — отозвался Серега, подмигивая нахохлившемуся Пандусу.
— А-а-а, ребятушки, — хозяин сменил интонацию на приветливую, проворно спустился с крыльца, залязгал запорами. — Вам всегда рад, проходьте в мое бунгало.
— Волкодава своего только на цепь посади, — Рубайло не спешил переступать через порог отворившейся калитки.
— Вы проходьте, а я придержу. — Прохор за ошейник, натужившись, оттащил продолжавшего бесноваться огромного лохматого кавказца в сторону, к сараю. — Сидеть, Карай! Сидеть, кому сказал!
Парни с опаской преодолели несколько метров, отделявших ворота от крыльца дома. Когда за ними закрылась входная дверь, в приделке перевели дух.
— Ты чем его кормишь, Леший? Человечиной? — спросил Рубайло вошедшего следом хозяина.
Тот, расценивая слова гостя как комплимент, хриповато захехекал в ответ, в груди у него засвистело.
— Кавказец в караульном деле, Сережа… с-с-с… наиполезнейшая собачка. От природы чуткая, к постороннему люду недоверчивая. А жрет взаправду много, все подряд мечет. До человечинки… с-с… дело покамест не доходило, врать не буду, не в моих обычаях… с-с-с… врать-то, — обстоятельно объяснял Прохор, обметая огрызком веника снег с валенок.
Холостяцкое жилище скудно освещалось единственной лампочкой на семьдесят пять ватт. Крохотную кухоньку от комнаты отделяла русская печь, за которой стояла кровать с панцирной сеткой, застеленная засаленным ватным одеялом, в девичестве имевшим красный цвет. Ещё из меблировки присутствовали пара грубо сколоченных некрашеных табуреток, старомодный комод и самодельный стол, на котором был разложен хитрый инвентарь для вязанья сетей: челнок с продетой нейлоновой нитью, дощечка-шаблонка. Кусок сети-жаберки, сплетённый в косую клетку, лежал расстеленным на полу. С улицы после очищенного морозом воздуха в «бунгало» было не продохнуть, Рубайло аж закашлялся.
— Ну Леший у тебя и кумар! Хуже чем в камере!
— Хорошо, тепленько, — хозяин прижал ладони к белёному боку печки.
Одетый в стеганую безрукавку поверх клетчатой фланелевой рубахи, ватные брюки, заправленные в коротко обрезанные валенки, Прохор косил под безобидного старичка-лесовичка. Но Серега, не понаслышке знавший повадки Лешего, давно не велся на выставляемые тем напоказ загорелую ленинскую лысину, физиономию печеным яблочком, наивные выцветшие глазки и благообразную бороду. Прохор старым прикидывался, по жизни был он жилист, резок и каверзен. Имел в собственности пару охотничьих ружей хорошего боя. Одну из двустволок, незарегистрированную, Рубайло с лета подбивал Лешего переделать на обрез, но тот в своей манере включал дурака, зубы заговаривал. В сарайке прохоровской, в надёжном тайнике последнее время парни хранили свой арсенал — две «эфки» и самодельный шестизарядный револьвер под «мелкашечный» патрон.
— Убирай нах свои приспособы браконьерские, — махнул рукой Серега. — Славян, а ты суму разгружай, не тормози.
Пандус выкладывал из пакета на стол водку, пакеты с пельменями «Медвежье ушко», хлеб, сыр, батон любительской колбасы с жирком, до которой был большой охотник.
— Хлеб-то уж могли бы и не покупать, — бормотал Прохор, освобождая стол. — Хлебушек-то есть у меня, чай, уж не совсем нищий.
Хозяин выставил глубокое эмалированное блюдо, почти тазик бочковых огурцов и квашеной капусты, после чего удалился в кухню варить пельмени. Баллонный газ он экономил, варганил на плитке, благо электричеством пользовался бесплатно, накинув два провода на линию. Парни забросили куртки на лежанку печи, Пандус под рукомойником вымыл руки и принялся кромсать острейшим прохоровским кесарем колбасу. Не смог удержаться, первый отхваченный кусок, жопку, сунул в рот, стал жевать жадно.
Пока пельмешки варились, мужики накатили. Прохор со Славкой — по сто пятьдесят, а Рубайло, чувствовавший, что от выпитого у Зябликовой его повело, лишь пятьдесят себе позволил. Пандус осоловел в момент, глаза у него закосили, он тяжко навалился плечом на стенку.
— Закусывай, братское сердце, — Серега подвинул ему тарелку с благоухающими ломтями колбасы, — забалдеешь с отвычки без закуси да в духоте.
Сам Рубайло хрустел огурчиком. Отменные огурчики у Лешего водились, свойской, бочковой засолки, пупырчатые, твердые, один к одному. В магазине Серега осознанно взял только два пузыря водяры, включать дизель он не намеревался, не время было косорезить.
Разговор вязался необременительный. Намолчавшийся в своей одиночке Леший рассказывал, как он с утреца славно порыбалил на затоне.
— Шестнадцать вот таких окуньков нацакал, — рубил он ребром одной своей клешни по основанию второй ладони, похожей на заскорузлое конское копыто.
— Ну и где улов твой, дядя? — благостно подкалывал хозяина Рубайло, затягиваясь вкусной сигареткой.
Тот, извиняясь на каждом слове, объяснял, что устроил себе жарёху на обед из рыбех что покрупнее, а мелочевку отдал своему коту, Ученому.
Котяра, головастый, лохматый, изжелта-белый, раз за разом запрыгивал хозяину на колени, пытался со стола шматок колбасы слямзить. Прохор сталкивал упиравшегося наглеца, котище соскакивал на все четыре лапы, громко, как слон стукаясь о половицы.
Серегу, разглядевшего, что кот Ученый той же палевой масти, что и борода у Лешего, пробило до икоты на ха-ха.
— Вы… ик… братья, что ли?! И-ик…
— Близнецы, — согласно кивал бородой Прохор, не обижался на молодежь.
Потом Рубайло попенял хозяину на его дремучесть, на то, что живет он без телевизора.
— А на кой он мне? — отмахивался Леший. — Этот… как его? Зомбоящик! У меня вон… радиоприемник имеется «Вэф-222». Сделано в СССР!
Пандус, после тарелки горячих пельменей еще больше размякший, молча крутил в руке перекидные четки зоновской работы, атрибут правильного пацана.
— Чего, и «болтушки»[126] тебе менты вернули? — Серега спросил с завистью, свой скарб, подрываясь, он на вещах в спецприемнике оставил.
— А куда бы они гады делись? — снисходительно ответил Славян. — «Болтушки» не в запрете.
Рубайло, чувствуя, что его тоже клонит в сон, резко встал с табурета, встряхнулся, наведался в кухню к жестяному рукомойнику. Стукнув снизу по штоку, набрал в ладони воды, плеснул в лицо, фыркнул.
— Леший, дай-ка сюда ключ от сарая, — сказал он, вернувшись в комнату.
Хозяин без слов вытащил из кармана большой ключ на замызганном тряпичном шнурке, с пристуком положил на стол. Сразу присоединил к нему длинный китайский ручной фонарь.
— Посветишь.
Рубайло одним движением сгреб фонарь с ключом, после чего отдал Прохору следующее короткое распоряжение:
— Зверя своего подальше отведи.
Леший проскрипел подшитыми кожей валенками к выходу. Серега шагнул за ним, но у самой двери, щелкнув пальцами, крутнулся.
— Славк, захвати пакет.
Пандус взял с подоконника скомканный пластиковый пакет, в котором они принесли жратву и бухло, вывернул его на лицевую сторону, встряхнул за углы и, не задавая вопросов, последовал за кентом на улицу.
Подождав, когда исступленный собачий брех удалился за угол дома, парни прошли к сараю. Рубайло светил фонарем себе под ноги; желтое, плохо сфокусированное пятно света скакало по истоптанному снегу. Трижды провернув ключ в тяжеленном висячем замке, с усилием вынул дужку из проушин, осветил ближний угол строения.
— На месте.
Пандус потеснил плечом приятеля, заглянул в сарай. Мутный свет фонаря падал на стопку силикатных кирпичей, сложенную подле верстака.
— Кинь в пакет половинок шесть.
Славка глянул на Рубайло непонимающе, но спрашивать снова ни о чем не стал, зная, что братуха понапрасну ничего не делает. Зайдя в сарай, положил в пакет несколько кирпичей, выбирая половинки и четвертинки. Прикинул на вес, выдержат ли ручки, добавил еще.
— Не порвется? — деловито спросил Серега.
— Крепкий вроде.
— Приставь к калитке, отваливать будем, захватим.
За десять минут до наступления полуночи парни под аккомпанемент лая сторожевого пса покинули гостеприимное убежище.
Провожавший их Прохор не сдержал любопытства, поинтересовался:
— Вернетесь нынче, соколики? Или можно старику на боковую?
— Как масть пойдет. Чуть чего, в ворота стукнем, у тебя вон какой будильник, мертвого поднимет, — съюморил нагнувшийся, чтобы не чиркнуть макушкой о притвор калитки, Рубайло.
Поднявшись по тропе на соседнюю Бутовую улицу, кенты увидели у третьего дома, там, где они вечером расстались, включенные габариты автомобиля. В салоне мерцала багровая точка, водитель курил в ожидании.
— Уважаю точность, — произнес Серега, усаживаясь на переднем сиденье.
Пандус, держа тяжеленный пакет обеими руками снизу, — нести за ручки он все-таки поостерегся, — усаживался сзади.
— Куда едем? — рыская вправо и назад маленькой, как у рептилии, головой, бомбила профессионально оценивал состояние ночных пассажиров.
Свежим алкоголем от обоих наносило отчетливо, однако выглядели они вполне мирными, пальцы веером не гнули. Хотя промышлявший пятый год извозом Толян знал случаи, когда спокойные с виду пассажиры в поездке хреновее тревожных оказывались. Но без риска в его деле копейку не срубишь.
— Кафе «Лада» знаешь? — поднося зажженную зажигалку к сигарете, спросил Рубайло.
— Так оно закрыто уже. Сегодня до одиннадцати, — водила назубок знал график работы злачных мест.
— Я там покажу куда дальше, номер дома запамятовал, — последовавшее объяснение выглядело достаточно естественным. — Только, командир, езжай под «трубочкой», на проспекте всегда менты пасутся.
Дав кругаля через «трубочку», бетонированный тоннель под железнодорожной насыпью, разделявшей город на две неравные части, старую северную и новую, густонаселенную южную, Толян доставил пассажиров к кафе «Лада», располагавшемуся на первом этаже стандартной хрущевской пятиэтажки. По соседству громоздилось здание колледжа транспортного строительства, у входа которого горел единственный фонарь, другого освещения не наблюдалось на весь квартал.
— Продерни на угол, командир, — осматриваясь, распорядился Серега. — Там подождешь. Мы щас посылочку приятелю передадим и дальше поедем кататься. Держи расчет и не стремайся.
Рубайло протянул водителю сотню, тот без слов принял, убрал подальше, во внутренний карман куртки.
Кореша вышли из машины, «девятка», почихивая глушителем, отъехала к перекрестку. На улице было пустынно, как не в городе. По покрытому снегу асфальту бесшумными белесыми волнами проносилась поземка. Пандус, прижимая к груди пакет, с выпирающими из него углами силикатных кирпичей, вопросительно глядел на Серегу.
— Вперед, — выдернув из пакета две кирпичных половинки, Рубайло резко двинулся к кафе.
Приблизившись метра на три, он замахнулся и бросил кирпич в середину огромной стеклянной витрины. Наружное полированное стекло разбилось со страшным грохотом, огромные куски полетели вниз. Внутреннее стекло устояло, метательный снаряд пробил в нём неровную дыру, упав в зале заведения.
Казалось, что от звона и грохота, умноженных полночной тишиной, должна была вся округа проснуться. Серега инстинктивно втянул голову в плечи, заозирался. Матеря себя за страх, метнул второй кирпич, с левой руки. Новое громыханье обрушившегося на тротуар витринного стекла, толщиной не меньше «восьмерки», выбило из оцепенения. Рубайло охватило радостное злорадство.
«Будете знать, бл*ди, как ментам шестерить!»
Славян Пандус, не теряя времени, мощно послал кирпичину во вторую по фасаду витрину. Потом, как заправский гранатометчик, запулил в цель остатки боезапаса. Витрины недавно пережившего капитальный ремонт кафе «Лада» зияли теперь черной пустотой, по краям проемов торчали зловеще заостренные, похожие на зубы гигантского дракона, осколки стекла.
— Ходу! — любоваться результатами времени не было.
Парни ринулись к перекрестку, где их поджидала «девятка». Запыхавшиеся, спринт не был их профилем, мешками попадали на сиденья, вразнобой хлопнули дверями. Толян рванул с места так, что только снопы снежных брызг из-под задних колес брызнули.
— Давай на «Текстильщик», на Северный проезд, к общаге! Знаешь? — Серега говорил с зажатой в зубах сигареткой, чиркая зажигалкой, совсем некстати закапризничавшей.
Приникший к рулю водила кивнул: знаю. Рубайло удалось все же прикурить. Сделав несколько сильных, со всхлипами затяжек, он перевел дух и по-свойски пихнул бомбилу локтем в бок.
— А ты боялась! Не бздюмо, Толячий, прорвемся! Только не вздумай метлой полоскать, найдем на раз, голову отшибем и скажем, что так и было. Поэл?
Водитель вновь кивнул пулевидной головой. Понял, не дурак, был бы дурак, не понял.
В понедельник с утра Паша Комаров, как и обещал, подскочил к элитной девятиэтажке на улице Коммунистической, чтобы перенести в ремонтируемую квартиру керамическую плитку, доставка коей из магазина ожидалась в девять ноль-ноль. Начальство Паша честно предупредил, что по шкурным делам отлучится. Он рассчитывал уложиться в час, отводя время также и на приятное общение с отделочницей Леной. То, что с курносой не обойдется одними разговорами, он понял вчера по многообещающему взгляду, которым девчонка одарила его на прощание.
Комаров не парился, что намечавшаяся связь может отразиться на его семейных отношениях. Жена его устраивала вполне, о разводе он никогда не задумывался — у них же подрастал сын, Ванька. Периодически возникавшие у Паши отношения с молодыми женщинами, свободными или наоборот, замужними, ни разу не становились ему в тягость. Годы оперативной работы развили привычку к риску, а посему впрыск адреналина в кровь стал потребностью. Необременительные связи с женщинами полностью укладывались в схему поведения крутого парня. Не раз и не два подруги становились источниками информации, порой достаточно ценной. В жизни путного опера рабочее и личное всегда переплетается очень тесно, но служебный интерес, как правило, преобладает.
Комаров отставил служебную «шестерку» во дворе, за квартал от элитного дома, машина была слишком приметной для некоторых его обитателей, в особенности для Рога. Паша эпидермисом кожи чувствовал, что они сегодня должны столкнуться с бандитом нос к носу в подъезде или возле него. Хорошо бы это не произошло в тот момент, когда он будет заносить в лифт коробки с плиткой. Впрочем, не отличавшийся мнительностью Комаров урезонил себя мыслью, что он же не милостыню на паперти просит и не голым во дворе «цыганочку» пляшет. А Рог если и срисует, пусть гоняет, что вокруг его хаты «шестой» отдел какую-то поганку замучивает. Пусть будет на стрёме, — ему, чертиле, полезно.
Приблизившись к дому, Паша остановился за строительным вагончиком, ещё неубранным после недавней сдачи в эксплуатацию второй секции дома, и окинул цепким взглядом подходы к нужному подъезду.
Профчутье не подвело рубоповца. Раздался характерный ноющий звук сработавшего замка домофона, дверь открылась, и из подъезда быстрым шагом вышел, почти выбежал опер группы по тяжким Маштаков. Комаров отступил назад вдоль стенки вагончика, но Маштаков двинулся в противоположную сторону, к арке, откуда можно было напрямик пройти к парку культуры и отдыха механического завода. Имевший стопроцентное зрение Паша отчетливо разглядел, что это был именно Маштаков Михаил Николаевич. Лицо, фигура, походка, одежда — всё принадлежало ему.
Комаров озадачился: появление здесь рано утром коллеги оказалось неожиданным. Паша знал, что Маштаков живет на Эстакаде, в местном «Гарлеме», на самой окраине. По уму, в данное время он должен был находиться в актовом зале на утренней сходке перед ясными очами начальника УВД. Впрочем, он мог отдыхать после суток. А еще он мог с ведома руководства уголовного розыска заскочить в нужный ему адрес по делам, повестку кому-нибудь вручить, побеседовать с кем-нибудь… мало ли забот у сыщика с земли. Или к родственнику мог забежать, или к знакомому, он же Острожский, у него полгорода в друзьях-приятелях.
Могло существовать сто разнообразных уважительных причин прихода Маштакова в этот адрес, но Комаров с ходу увязал засвет с Рогом. Маштаков имел к бандиту личные счёты, потерпевший по делу о вымогательстве приходился ему зятем, это раз. Группа по тяжким вязала Рожнова с поличным, при задержании молодой напарник Маштакова Рязанцев применил силу к дружку Рога — Костину по кличке Скелет. За стопудово законные — за это Паша голову был готов отдать на отсечение — действия Рязанцева прокуратура по беспределу навесила на него двести восемьдесят шестую статью. Рязанцева сразу закрыли, на прошлой неделе его уголовное дело прокурор с легким сердцем подписал в суд. А это — два. В силу понятных причин группу по тяжким от оперативного сопровождения по делу Рога отстранили, вымогательство раскручивали рубоповцы.
Комаров знал замудренные зигзаги маштаковской трудовой биографии и непредсказуемость его поступков в периоды, когда он срывался с резьбы.
«С виду вроде трезвый. Одет опрятно, чисто, не качался, — прикидывал Паша. — Но зачем он под арку нырнул? В парк ему зачем? Сегодня рабочий день, если ему — в УВД, он через двор должен был пойти, к остановке троллейбусной. Надо сразу про эту непонятку Владимирычу рассказать, у него голова большая, пусть думает».
Комаров поспешно закруглил свои размышления, потому как к первому подъезду подъезжала грузовая «Газель». Оперативник приблизился к машине в тот момент, когда покинувший кабину водитель, сверяясь с бумажкой, которую он держал в руке, занёс палец над вызывной панелью домофона.
— Вы в шестнадцатую? Плитку привезли? — окликнул Паша.
Водитель обернулся, у него было приметное лицо, красное, в глубоких оспинках.
— Dado Ceramica. Десять коробок. А вы хозяин?
— Я грубая рабочая сила. Набирайте один-шесть, в квартире должны ждать.
Уже на второй распев вызова из динамика откликнулся быстрый женский голосок:
— Да-да?!
— Лена, открывай, это Павел. Плитка приехала, — реакцией на голос девушки у Комарова оказался холодок внизу живота.
Перетаскав в стремительном темпе десяток тяжелых упаковок сначала в кабину лифта, а оттуда, поднявшись на четвертый этаж, и в квартиру, Паша не то чтобы устал, но запыхался неслабо. Основная нагрузка легла на предплечья.
Строго следуя инструкциям Никиты, Комаров вскрыл все коробки до единой, удостоверился, что дорогостоящие импортные стройматериалы, хрупкие при транспортировке, доставлены в целости, и только после этого расписался в накладной за получение. Водитель, недовольный дотошностью клиента, заполучив листок, удалился, буркнув: «Забодали, блин».
Паша с Леной остались в квартире одни. Сразу возникла необъяснимая звенящая атмосфера неловкости. Чтобы не стоять, как первокласснику под дверью учительской, Комаров приискал себе занятие. Сняв куртку, он отошел к окну и ладонью стал отряхивать белесые помарки пыли, оставшиеся после переноски упаковок. Девушка приблизилась к нему неслышно, обхватила сзади руками, прижалась к спине живой упругой грудью, ее дыхание щекотно и горячо обдало ухо. Паша, уронив куртку, резко повернулся. Они принялись целоваться, будто ненормальные, одновременно расстегивая друг на друге застёжки одежды. Наткнувшись на рукоять пистолета, торчавшую из кобуры подмышкой оперативника, Лена отдернула руку. Комаров сказал ей: «Не бойся» и несколькими движениями, пластично шевельнув плечами, освободился от сбруи, которая с весомым стуком также заняла место на полу рядом с курткой.
Змейкой выбравшись из сложной конструкции комбинезона, девушка переступила через него, оставшись в майке и белых трусиках с кружевными вставками. Она уперлась руками в подоконник, оттопырив аккуратную попку и предоставляя мужчине полную свободу действий. Но Паша за руку увлек её от окна к стене: «С улицы видно».
Секс получился яростным и коротким, оба сгорели в считанные минуты. Потом, сидя на полу, они расслабленно курили. Лена улыбалась и косилась на посерьезневшего вдруг Комарова.
— Ты правда замужем? — спросил он, выискивая, куда можно стряхнуть пепел.
— Да как тебе сказать? То сходимся, то разбегаемся. Стряхивай на пол, я подмету.
— А сейчас как? Какая стадия?
— Сейчас живем.
— Понятно, — разбираться в хитросплетениях женской логики Паша не стал, зная, что это занятие пустое.
— А ты в самом деле в милиции работаешь? — наступила очередь встречных вопросов.
— Разве не видно? — Комаров пяткой толкнул валявшуюся на полу желтую кобуру с табельным «пээмом». — Мобильник у тебя есть, курносая?
— Не заработала еще! — Девушка встала, игриво подтянула трусики.
Тонкая ткань, обтянув лобок, глубоко врезалась между половыми губами, образовав вертикальную расщелину, «верблюжью лапку».
Глядя на принявшую соблазнительную позу Лену, Паша подумал, что она готовилась к сегодняшней встрече, нижнее белье на ней явно не на каждый день. Подавляя возвращающееся желание, он пружинно поднялся, решительно взялся за одежду.
— Уже всё? — Лена надула губки.
— На сегодня. Так как с тобой связаться?
— Позвони Никите, он мне передаст.
— Пусть грузин передаст, — рассеяно кивнул Комаров, посвящать в их отношения посторонних, тем более брата жены, он не собирался.
— Ты чего? Какой грузин? — девушка озадачилась.
— Да это анекдот старый. — Паша уже надевал куртку.
— Расскажи.
— Он не смешной и пошлый.
— Ну-у, расскажи-и, я люблю пошлые анекдоты, — Лена, продолжая капризничать, тянула опера за рукав.
— В следующий раз.
— А когда он будет — следующий раз? Завтра?
— Нет, завтра я не смогу. — У Комарова шевельнулось раздражение, девушка попалась навязчивая, ему был знаком такой тип.
— На этой неделе? Обещай, что на этой неделе!
— Хорошо, на неделе объявлюсь, — экономя время, сдался Паша.
Расставанию предшествовал изнуряющий долгий поцелуй, в процессе которого Комаров едва не отказался от решения немедленно уходить по делам службы. Но все же тренированный разум победил. Сбегая по лестничным маршам, Паша, словно пёс, выбравшийся из воды на берег, яростно тряс головой, отряхиваясь от зависшей перед глазами картинки «верблюжьей лапки» на выпуклом лобке девушки.
Начало рабочей недели Олег Андреевич Трель ознаменовал посещением плавательного бассейна. Череда надоевших зимних праздников утомила его, в рождественскую же бездельную трёхдневку он изнемог окончательно. Прокурор — фигура публичная, политическая, способная решать многие насущные вопросы, поэтому местная родоплеменная знать всеми фибрами стремилась заполучить её на свои праздничные ассамблеи. Программы всех застолий не отличались разнообразием: изобильная жратва, оголтелая выпивка, сумбурные разговоры, ненормально жаркая баня, входящее в моду пьяное пенье под караоке, трескучий фейерверк. Олег Андреевич, искусно лавируя, смог избежать ряда начальственных гулянок, но в два места пришлось-таки ехать. Генеральным директорам механического и электромеханического заводов, отцам города, постоянно оказывающим родной прокуратуре спонсорскую помощь, Трель отказать не посмел. На этих празднествах он старался пропускать тосты и поменьше есть, но люд за столами подобрался лейб-гвардейский, вязкий, способный уболтать мёртвого. И дабы не обижать многоуважаемых хозяев, слуге государеву приходилось вместе с другими гостями опрокидывать рюмки и отведывать приготовленные искусниками-поварами не поддающиеся подсчету разносолы, вкуснейшие и калорийнейшие.
Встав дома на электронные весы, Олег Андреевич к своему неудовольствию обнаружил, что за последние дни он прибавил в весе целых полтора килограмма. Результат получился бы ещё кошмарней, проведи он в Остроге и новогодние каникулы. Слава Богу, тогда он уезжал к родителям в подмосковную Коломну, где общался с людьми более просвещёнными, тяготеющими к здоровому образу жизни. Выпив две таблетки Digest natural, эффективно очищающего желудочно-кишечный тракт при переедании и алкогольной интоксикации, Трель лёг спать. Сны приходили цветные, тревожные, почему-то на военную тематику. Поднявшись в шесть утра, Олег Андреевич сделал необременительную гимнастику, после которой принял водные процедуры. Завтрак предварил стаканом минеральной воды без газа. Кишечник сработал по графику, стул получился обильным, но жидковатым и с излишне резким запахом, объективно сказывались последствия недавних излишеств.
Супруге прокурор позволил поспать, собирался на службу самостоятельно, благо, отглаженные сорочка и костюм были приготовлены с вечера. Покидая квартиру в семь часов, Трель поцелуем разбудил вторую половину.
— Бельчонок, не проспи. Я пошёл трудиться.
— Давай никуда не пойдем, Олежа! — Теплые полные руки обвили прокурорскую шею, он освободился с улыбкой.
Уходя, он оставил в спальне включенным свет, увеличил громкость телевизора, а пульт от него перенёс на журнальный стол подальше от постели. Софья была ярко выраженной «совой», ложилась за полночь, а по утрам вставала с трудом, особенно в будни.
Свой Renault Logan 1.4 Трель оставлял на гостевой стоянке возле дома. Желание иметь автомобиль под рукой преобладало над риском понести имущественные потери. Машина, естественно, была застрахована, но любые возможные проблемы грозили нерациональной тратой нервов, а самое главное, времени. Из ежедневно ложившихся к нему на стол милицейских сводок о происшествиях прокурор, по роду своей работы, был в курсе о сложной криминогенной обстановке в городе. Каждые сутки регистрировалось до десяти преступлений. В их структуре преобладали уличные грабежи и кражи из подвалов, угоны автомобилей совершались реже, но с определенной регулярностью, примерно раз в неделю. Олег Андреевич знал об этом, но скрепя сердце, продолжал оставлять свою красавицу на ночь на улице. Ну ничего, недолго осталось, — на одной из рождественских посиделок он принципиально решил с главным архитектором вопрос о строительстве в шаговой доступности от дома личного гаража, просторного, с паровым отоплением, погребом и смотровой ямой.
Пока прогревался двигатель, Олег Андреевич щеточкой смел примерзший снег с лобового стекла и капота Renault. Начав движение, сразу отметил неприятный хруст в передней подвеске. Ощущение возникало такое, будто резина терлась о налипший на подкрылках лёд. Подобная заморочка случалась этой зимой не впервые, каждый раз по утрам и вызывала беспокойство. Трель подумал, что надо сегодня же проконсультироваться с компетентным человеком и педалировать вопрос с гаражом.
«Целыми днями чужие проблемы решаю, а до личных руки не доходят! А ведь машине только второй год пошел. Пробег всего двадцать тысяч! Скверно как хрустит!»
Дверь бассейна межрайонный прокурор открыл в семь двадцать.
— Скоро уж ночью начнете приходить, — дружелюбной репликой встретила его бабушка-гардеробщица, принимая дубленку и норковую шапку.
Оставив остальные предметы одежды и обувь в оборудованном хлипким запорным устройством ящике раздевалки, Олег Андреевич экипировался в плавки и резиновую купальную шапочку и через душевую прошел в пустое гулкое помещение бассейна. Здесь гуляли рискованные сквознячки и сильно пахло хлоркой. Вода имела неестественно насыщенный голубоватый цвет, похожий на окрас жидкости «незамерзайки» для омывания стекол автомобиля. В связи с ранним временем, из имевшихся под высоким потолком светильников горела лишь третья их часть, в углах зала лежали серые тени. В совокупности всё это создавало обстановку несколько сюрреалистическую и таинственную.
Трель спустился по лестнице в воду. Как и следовало ожидать, в воде оказалось теплее. Поднырнув под пенопластовый разделительный канат, Олег Андреевич вышел на поверхность на второй дорожке и поплыл уверенным классическим брассом. Достигнув через двадцать пять метров бортика, прокурор нырнул, развернулся под водой у дна, оттолкнулся ногами от стенки и продолжил мощным кролем. В школьные годы он пять лет посвятил плаванию, имел первый юношеский разряд, выступал на областных соревнованиях. Любовь к воде сохранил до настоящего времени, полностью соглашаясь с древними греками, считавшими неполноценным человека, не умеющего читать и плавать.
Меняя стили, Олег Андреевич без остановок проплыл по дорожке десять раз. Подустав с непривычки, отдохнул на спине, чувствуя приятную бодрую упругость во всем теле. Он твёрдо решил посещать бассейн регулярно, трижды в неделю перед работой. Квартальный абонемент ему в кабинет принес лично директор бассейна, услужливый амбал с лицом, не обезображенным интеллектом. Не стоит говорить о том, что услуга была бесплатной. Сегодняшние физические нагрузки после дней вынужденного обжорства пришлись особенно кстати, от полученного избытка углеводов следовало срочно избавляться.
Одолеть с первого раза километр, как планировалось, не получилось. Утомившийся Трель ограничился на сегодня пятьюстами метрами. Вылезая по металлической лестнице на бортик, он отметил дрожь в конечностях, сказывались нагрузки от заплыва.
В бассейн энергичной походкой вошла рослая плечистая женщина в сплошном спортивном купальнике. Встав на тумбочку, она присела и сильно бросила тело вперед, успев сгруппироваться в воздухе. В воду профессионалка вошла «ласточкой», почти без брызг, вынырнула на середине дорожки и поплыла скоростным баттерфляем.
«Русалка!» — залюбовался пловчихой Олег Андреевич.
Втянув живот и расправив плечи, он прошелся вдоль бортика. В целом он пребывал в неплохой форме, высокий, мускулистый, загорелый. Широкую грудь его густо покрывал смолянистый волосяной покров, по сильной шее полукружьем шла граненая золотая цепочка. Но жирок лишний, тем не менее, наличествовал, в особенности на боках.
«Будем с ним беспощадно бороться», — поклялся прокурор и, видя, что увлечённая оттачиванием техники плавания женщина, не собирается обращать на него внимания, направился к выходу.
С сегодняшнего понедельника он вознамерился нацелить работу вверенной ему межрайонной прокуратуры на единый конечный результат. В начавшемся году коллектив предстояло вывести в передовые. Истекший, девяносто девятый год был пристрелочным, в течение него Трель вживался в роль острожского государева ока. Чёрт оказался не таким страшным, как его малевали перестраховщики. Предрекавшие Олегу Андреевичу скорый провал недоброжелатели из числа пресловутых практиков, считавшие его выскочкой, остались с буратиньим носом. За девять месяцев прокурорства он сумел выстроить правильные отношения с городским властями, руководителями крупных предприятий, смог поставить на место милицию, разобраться со смутьяном-заместителем, а также упрочить позиции в областном аппарате. Взятый плацдарм был укреплён, наступило время для решительного удара.
Сонечкин дядя Родион Яковлевич, их добрый ангел-хранитель, занимает в Генеральной прокуратуре РФ пост начальника одного из ведущих управлений в чине государственного советника юстиции третьего класса[127]. Так вот, Родион Яковлевич предельно четко установил, что ему следует отработать в должности районного прокурора два года. То есть если все, тьфу-тьфу-тьфу, пойдет по плану, в середине первого года можно рассчитывать на перевод в Генеральную на подходящую должность. К тому времени на плечи лягут погоны советника юстиции, а послужной список будет выглядеть весьма внушительно. Правда, к тому времени ему исполнится целых тридцать пять лет. Половина жизни уже останется за плечами, а он только сделает первый шаг в дебри московских джунглей!
После окончания юридического факультета МГУ Олег Трель, родившийся и выросший в Подмосковье, против ожиданий родителей не стал искать работу в столице, а дисциплинированно убыл по распределению в арбитражный суд города Андреевска, центра области, граничившей с Московской. Все пять лет учебы Олег тяготел к хозяйственному праву, поэтому работа в арбитражном суде ожидаемо пришлась ему по характеру, размеренная, вдумчивая, преимущественно с документами. Вопрос со службой в армии решился попутно, апробированным многими думающими людьми способом. У неоднократного призера университетских спартакиад обнаружилось врожденное плоскостопие, категорически препятствующее призыву. Глупо, имея красный диплом юрфака МГУ, тратить целый год жизни на то, чтобы намотав вонючие портянки и вбив ноги в тяжеленные кирзачи, тупо маршировать по плацу, выкрикивая дебильную песню «Не плачь, девчонка».
В Андреевске Трель адаптировался благополучно. На работе его заметили сразу. Имея качественные базовые знания и покладистый характер, он не имел вредных привычек. С перерывом в два года Сонечка подарила ему замечательных детишек — рассудительного Аристарха и озорную Дианку. Как молодой специалист он вне очереди получил двухкомнатную квартиру в новом доме, правда, панельном и расположенном в спальном районе, в Щедром. Жизнь была стабильной и размеренной, но в какой-то момент сделалась нестерпимо пресной, на работе — бесконечное разгребание бумажных завалов, повторяющиеся изо дня в день операции.
На одном из семейных торжеств Олег посетовал на застой в вопросе карьеры Сонечкиному дяде, к тому времени прочно обосновавшемуся в Генеральной прокуратуре. Родион Яковлевич и вдохновил мужа любимой племяшки кардинально изменить жизнь и перейти на работу в представляемое им ведомство. Борясь с собственными комплексами и фобиями, Трель решился сделать ответственный шаг. Опыт его работы в арбитражном суде был оценен по заслугам, в то время в органах прокуратуры вырабатывали новые подходы к осуществлению надзорных полномочий. Олега Андреевича с ходу назначили на должность начальника только что созданного отдела по надзору за законностью решений, принимаемых арбитражными судами. Отдельчик состоял всего из трех сотрудников, считая начальника, но тем не менее, Трель сразу попал в категорию руководителей, что льстило его самолюбию.
Правда, вскоре выяснилось, что работа в областной прокуратуре мало отличалась от прежней. Та же неистребимая канцелярщина, а в зарплате против ожиданий он даже проиграл. Моментально взлетев в кресло начальника отдела, Трель застрял в нем на пять долгих лет. Путь на следующую ступень казался недосягаемым, на ключевых должностях плотно сидели зубастые волки, в прошлом матёрые следователи и районные прокуроры, все без исключения местные, повязанные круговой порукой. Инициатором нового хода по горизонтали был Родион Яковлевич, получивший к тому времени генеральский чин.
— Пора идти работать на землю, Олег, — авторитетно заявил он. — Хватит протирать штаны в аппарате. Надо делать себе биографию.
Трель снова доверился мнению профессионала. Вопрос с его назначением решился легко. Как по заказу освободилось место межрайонного прокурора в Остроге, третьем по численности населения городе области. Тамошний прокурор Данилов пошел на повышение. Конечно, кроме Треля имелись и другие желающие занять этот пост, тот же Коваленко, но прокурор области прислушался к рекомендациям Родиона Яковлевича, высказанным в вежливой, но твердой форме, и к назначению на должность был представлен Олег Андреевич. Ощутив вкус и возможности живой работы, Трель досадовал на себя прежнего, довольствовавшегося перебиранием бумаг в тиши кабинета. Уже на втором месяце прокурорства он получил ордер на трехкомнатную квартиру улучшенной планировки в центре Острога. Жильё в областном центре он сдавать не собирался. Мало того, что оно было приватизировано на супругу, для вящей надежности Олег Андреевич прописал в нём свою мать, имеющую заболевание опорно-двигательной системы, нуждающуюся в постоянном уходе. Теперь даже при большом желании у него не смогут отнять честно заработанную обитель. То, что мама в действительности проживает с отцом в Коломне, волновать никого не должно. В ближайших планах Треля стояла приватизация острожской квартиры, уже на себя и детей, а в перспективе чуть более отдаленной — продажа обеих квартир с целью приобретения жилья в Москве. Столичные цены на жилье, конечно, заоблачны, но определенным стартовым капиталом он уже располагал, а время и желание для того, чтобы заработать нужную сумму, у него имелись.
На данном этапе Олегу Андреевичу следовало зарекомендовать себя способным организатором. Этому и будет посвящен наступивший двухтысячный год. Трель твердо усвоил, что главными составляющими прокурорского успеха являлись количественные показатели, которые должны ежегодно расти, отсутствие чрезвычайных происшествий в коллективе, и расположение начальства.
Охваченный честолюбивыми замыслами, взбодренный утренним полукилометровым заплывом, Олег Андреевич прибыл на работу. На часах было восемь тридцать, в половине служебных кабинетов организации уже горел свет. В острожской межрайонной прокуратуре, как в любом правоохранительном органе, имелись сотрудники, постоянно являвшиеся на службу за час-полтора до официального начала рабочего дня, были такие, что принципиально приходили минута в минуту, но водились и систематически опаздывающие. В Остроге к подобным экземплярам относился старший следователь Винниченко.
Сегодняшний понедельник не оказался исключением. В девять часов сотрудники через приемную стянулись в кабинет к начальнику, а Бори не было и в помине. Все рассаживались по своим местам на стульях, расставленных вдоль стены. За приставным столиком, спиной к окнам, в профиль к шефу, лицом к прокурорской пехоте сел Кораблёв. Хотя до настоящего времени он числился исполняющим обязанности заместителя, все знали, что вопрос о его назначении решен окончательно, а потому он по праву занял место, традиционно отведенное заму, одесную[128] прокурору.
— Кто дежурил в праздники? Как обстановка? — Трель обвел взглядом усевшихся в рядок восьмерых своих подчиненных.
— Я дежурила, — бойко откликнулась помощник прокурора Дюжева, сдобненькая шатенка в плохо сидящей синей форме. — Два раза выезжала. На висельника и на парашютиста.
Олег Андреевич вопросительно вскинул красивую бровь.
Дюжева перевела:
— Ну мужчина с девятого этажа выбросился.
— Наталья Фёдоровна, я уже обращал на это ваше внимание. Извольте не употреблять жаргонных слов. Сказанное относится ко всем присутствующим. Вам понятно, Наталья Федоровна?
— Понятно, — Дюжева энергично мотнула стрижкой «каре» и, словно на уроке, подняла руку. — Можно сказать, Олег Андреевич?
— Говорите.
— На гражданина, выпавшего из окна, судика не смогли найти. Надо что-то делать с судиками, коллеги.
Коллеги дружно засмеялись, Дюжева, не понимая причины веселья, принялась озираться. Она служила объектом постоянных насмешек. Попавшая в систему волей случая, несостоявшаяся учительница русского языка в прошлой жизни, заканчивавшая в этом году юрфак невиданным способом — экстернатом, она бы не продержалась в прокуратуре и нескольких месяцев, не имей в активе отца, заместителя председателя областного суда. Ей тоже было предначертано папой стать судьей, занять чьё-то место, в прокуратуре она вырабатывала необходимый юридический стаж. Сверху была команда её не гнобить, используя на второстепенных участках.
— Вчера ещё был труп на Машиностроителей, — не обращая внимания на усмешки и перешептывания сотрудников — реакцию на выступление Дюжевой, — обращаясь к прокурору, делово сообщил Кораблёв. — Нас не поднимали. Молодой парень пришел домой пьяный, с кровоподтеками на лице. Ночью умер. Там пятьдесят на пятьдесят: ЧМТ[129] или отравление суррогатами.
И.о. заместителя информировал о происшествии также не вполне официальным языком, но в его адрес замечаний не последовало. Последовало «цэу».
— Проконтролируйте результаты вскрытия, Александр Михайлович.
— Я доложу вам.
В следующий момент тихонько приотворилась дверь, и в кабинет крадущейся походкой просочился Боря Винниченко. Судя по его взъерошенным лохмам и мятой физиономии, он снова бессовестно проспал. Боря имел неистребимую привычку смотреть по ночам видик.
Трель с преувеличенным вниманием наблюдал за маневрами своего чудаковатого подчиненного, очевидно, полагавшего, что окружающим они незаметны. Сначала следователь ткнулся к сидевшим вдоль стены коллегам, но обнаружив, что свободные стулья отсутствуют, стал растерянно озираться по сторонам.
Снова раздались сдавленные смешки. Старший помощник прокурора Говоров, высокий, худощавый, симпатичный, невероятно язвительный, громким шепотом подсказал Боре:
— Чего ты мечешься, встань в угол.
Странно, но Винниченко внял откровенно издевательскому совету и занял место в углу. При этом он приобрел совершенно дурацкий вид, как наказанный балбес-двоечник.
Тут не выдержал Веткин, не переносивший, когда глумились над слабым.
— Возьми стул в канцелярии и сядь, — сказал он жёстко.
Боря шаркающей походкой сходил за стулом и наконец уселся.
— Все, концерт окончен! — прокурору пришлось хлопнуть по столу ладонью, чтобы наступила полная тишина. — Борис Сергеевич, представьте письменное объяснение по поводу вашего очередного опоздания. К вам будут приняты меры материального воздействия.
Оперативка началась. Первым делом обсудили важный организационный вопрос. Двенадцатого января предстояло отметить профессиональный праздник, День работника прокуратуры. Дата не была круглой, двести семьдесят восемь лет (счёт в постсоветских традициях велся от указа Петра Первого), поэтому пышных празднеств не намечалось. Олег Андреевич озвучил, кто поедет с ним в среду в область на торжественное заседание. Он назвал фамилии Кораблёва и Говорова, для первого присутствие на подобных мероприятиях стало обязательным по должности, второй занял третье место в конкурсе профессионального мастерства среди помощников прокуроров.
— Александр Николаевич тоже мог бы в конкурсе гособвинителей почётное место занять, если бы удосужился представить аудиозапись и текст обвинительной речи по одному из своих громких дел, — укорил Трель Веткина.
— Да какие у меня громкие дела, так, бытовуха, — ответил старпом.
Олег Андреевич поморщился, но на реплику бородача реагировать не счёл нужным. Любящий умничать Веткин откровенно прибеднялся. Очевидно, мнил себя незаменимым специалистом, хотя таковых не существует в природе. Трель сделал в уме очередную зарубку, уверяясь в правильности своего замысла в текущем году расстаться с этим гарибальдийцем, выработавшим право на минимальную пенсию. Веткин разлагающе действовал на коллектив, к нему тянулась молодёжь, падкая на псевдопринципиальность. Но прежде следовало подыскать адекватную замену, при всех его закидонах старпом по отзывам знающих людей в судах выступал убедительно.
— Александр Николаевич, от вас как от старшего на судебном участке я хочу услышать предложения, как повысить процент поддержания государственного обвинения, — Олег Андреевич направил ход совещания в конструктивное русло.
Назначенный в июле прошлого года исполняющим обязанности Генерального прокурора выходец с юга, человек свирепой внешности и такого же нрава провозгласил, что прокуратура под его руководством теперь заработает на полную мощь и будет стремиться к обеспечению стопроцентного поддержания обвинения в судах, как это практикуется во всех цивилизованных странах. При этом вопрос о том, какими силами это предстоит делать, не затрагивался, и.о. генерального предоставил прокурорам на местах изыскивать резервы самостоятельно.
— Не слышу предложений, Александр Николаевич, — Трелю пришлось повторить обращение.
— Нужно увеличить штат помощников, — глядя честными голубыми глазами, выдал в ответ Веткин.
— Это демагогия, Александр Николаевич, — ровным голосом произнес прокурор, — я хочу услышать реальные предложения.
— Реальных не имею, только фантастические, — старпом говорил негромко и дружелюбно, но сарказм из его слов так и сочился.
Олег Андреевич сделал очередную мысленную зарубку в матрикуле[130] Веткина и перешел к изложению собственного плана действий.
— В первую очередь увеличим количество дел, по которым мы заявляем наше участие при утверждении обвинительного заключения. Александр Михайлович, какие дела указываете с участием прокурора?
— Обязательную категорию, все дела наших следователей, все тяжкие и там, где вину не признают, — перечислил Кораблёв.
— Отмечайте также дела о преступлениях небольшой тяжести, где наоборот, обвиняемые признаются. Процент поднимем на беспроблемной мелочевке. Для наглядности проиллюстрирую примером. Александр Николаевич, вы сегодня в суде участвуете?
— Я каждый день в графике стою, — опять Веткин ответил непросто.
— Сегодня какое у вас дело? — Трель сменил интонацию на ледяную.
— Фадеев-Петров, убийство плечевой проститутки в деревне Соломино на трассе. Фадеев от всех показаний, которые на следствии давал, отказался, валит все на Петрова, с явкой свидетелей проблемы, второй месяц дело слушаем.
— Когда будет приговор?
— Ну я не знаю, когда милиция свидетелей найдет. Сейчас не с чем на прения выходить.
— Вот видите, все сложные дела тянутся долго, и свой показатель участия в общую копилку вы положите ещё нескоро, — прокурор выказывал завидную выдержку, разжевывал старпому, как маленькому. — Значит, сегодня вы можете поучаствовать у другого судьи ещё в одном, а то и двух небольших делах, по которым сегодня же будут постановлены приговоры.
— Судьи на одно время дела назначают, кто меня из процесса отпустит? — Веткин, похоже, не намеревался соглашаться.
Но его милостивого согласия не требовалось, в прокуратуре действовал принцип единоначалия.
— Этот организационный вопрос решать буду я, — твердо произнес Олег Андреевич. — На уровне председателя суда. Судьи будут назначать дела в разное время.
— Не получится, они специально все назначают на первую половину, чтобы после обеда приговоры отписывать и пораньше с работы уходить, — продолжал упорствовать старпом, в арифметической прогрессии увеличивая число своих штрафных очков.
— Дискуссия окончена, — выставил крепкую ладонь прокурор. — И конечно, чаще будут ходить в суд помощники с других участков.
— А общенадзорные проверки когда проводить? По ночам? У меня семь заданий на руках, все контрольные, к десятому, к пятнадцатому, к двадцатому, — теперь возник Говоров, по распределению обязанностей отвечавший за общий надзор.
«Дух бунтарства заразен, — подумал Трель, — Он передается индуктивным путем. В этом Остроге что ни поп, то батька».
Говорову он симпатизировал, тот располагал к себе внешне, удивительно элегантно для провинциала одевался, давал весьма приличные показатели по своей линии. Олег Андреевич желал видеть его своей опорой в коллективе наравне с Кораблёвым. Посему усугублять обозначившуюся проблему не стал.
— Гляжу, праздники действуют на всех негативно, — примиряющее сказал прокурор. — Антон Евгеньевич, всё решим в рабочем порядке, не беспокойтесь. Неужели вы полагаете, что, вытаскивая хвост, я допущу, чтобы голова увязла? В суд будут ходить все. Сегодня я в процесс иду, а вы, Антон Евгеньевич, в графике сегодня не стоите, так что занимайтесь спокойно проверками. Задача ставится следующая — по кварталу выйти на пятьдесят процентов поддержания гособвинения, по полугодию — на шестьдесят. Понятно, Александр Николаевич?
Веткин кивнул, кисло переморщившись. По результатам работы за прошлый год они еле-еле натянули сорок процентов. Реально получилось даже меньше, с десяток дел пришлось в отчёте приписать, чтобы показатель, и без того худший в области, не выглядел совсем удручающе.
Трель меж тем перешел к проблемам следствия. И по этому направлению он выступил с программным заявлением.
— Главная задача следователя — выход дел. Это придумано не мною. Нагрузка — два дела в месяц. Это абсолютно реально. На днях, как только будет приказ на Александра Михайловича, сразу возьмем на работу нового следователя, он уже прошел тестирование. Умница парень, вторая группа профпригодности. Таким образом, свою миссию я выполнил. Теперь дело за вами, друзья. Борис Сергеевич, какие дела вы запланировали на окончание в январе?
Винниченко, таращивший глаза, чтобы не задремать, с хрустом поскреб впалую щеку, которую сегодня утром не потревожило бритвенное лезвие.
— Я, это самое, как его… хочу плотно двойным убийством заняться. Там работы немеряно.
Олег Андреевич улыбнулся снисходительно:
— Вот еще один атавизм. Следователь мнит себя Шерлоком Холмсом, распутывающим запутанные преступления века. В то время как раскрытие преступлений — задача уголовного розыска. А обязанность следователя — документировать и давать юридическую квалификацию действиям подозреваемого, которого перед его ясными очами должны поставить сотрудники милиции. С партизанщиной будем заканчивать! Сколько у вас дел в производстве, Борис Сергеевич?
— Десять… или одиннадцать, нет, десять… По Рязанцеву в суд ушло.
— И куда вы их копите, спрашивается? У вас их сто накопится, если вы ничего заканчивать не будете. Вы в школе решали задачу: в одну трубу вливается, во вторую — выливается? Так вот, у вас вторая труба забилась наглухо. У вас скоро через края польётся, если уже не льётся. Соседей затопите! Повторяю еще раз, последний, для лучшего усвоения: раскрывать преступления — это не есть служебная обязанность следователя!
Веткин, впервые за полные двенадцать лет работы в органах услышавший подобные утверждения, сделал большие глаза, ловя взгляд сидевшего напротив его Кораблёва. Но и.о. зама, делая вид, что не замечает, как ерзает на стуле приятель, отвернулся и смотрел на прокурора, кивая в такт его тезисам.
— Александр Михайлович, представьте к концу дня перспективу дел, которые будут закончены производством в этом месяце.
— Сделаю, — ответ последовал желаемо лаконичный.
Трель отогнул твердую манжету кремовой рубашки британской марки T. M. Lewin, взглянул на часы. Совещание благодаря пристрастию отдельных подчиненных к демагогическим демаршам неоправданно затянулось.
— По рабочим местам, — объявил прокурор.
Сотрудники, вставая, задвигали стульями. У выхода на треть минуты образовалась пробка, из которой донеслись обрывки фраз, сдавленные смешки.
— Боря, продавай трубку, ты теперь не Шерлок Холмс…
— Евгеньич, с тебя поляна…
— Наталья, у тебя надзорка по Терешкиной?
Винниченко, конечно, не удосужился унести стул, позаимствованный им в канцелярии.
— Эльвира! — громко позвал Олег Андреевич.
Секретарша возникла на пороге мгновенно, как чёртик из коробочки, в полной боевой раскраске, хлопнула загнутыми ресницами.
— Забери стул, — Трель сделал небрежное движение рукой. — И принеси мне не очень крепкого чаю с лимоном.
После трех дней гастрономического безумия он исключил из своего рациона любимый кофе. Но от того, чтобы закурить, воздержаться не смог. Оправдывая свою слабость, напомнил себе, что сегодня это у него первая сигарета.
С наслаждением затянувшись, Олег Андреевич откинулся на спинку кресла. Цокая десятисантиметровыми шпильками, вошла секретарша, бережно неся дымящуюся чашку. Ставя прибор, она покачнулась, выплеснув немного тёмно-красной жидкости на стол. Прокурор запоздало отъехал вместе с креслом к стене.
«Не хватало еще — на брюки нальет, безрукая!»
— Я сейчас, я сейчас, — засуетилась девушка.
Перегнувшись через шефа, она дотянулась до стеклянного поддона, выцепила из него пару листочков для записи, промокнула бумагой расплывающееся сырое пятно. Совершая стремительные манипуляции, на долю секунды она своим первым номером коснулась плеча Треля. А вот приторным облаком духов накрыла плотно, прокурору пришлось даже зажать ноздри двумя пальцами.
Эльвира, похоже, не заметила демонстративного жеста шефа, зрение она имела никудышное, предпочитая, однако, щурить глаза, вместо того чтобы носить очки.
— Олег Андреевич, — сообщила она озабоченно, — там столько граждан на прием пришло. Ужас! Полный коридор. Вы будете принимать?
— Рад бы, да в суд к десяти уезжаю, — популярно объяснил Трель. — Все приходится самому делать. Замкни прием на Говорова, скажи ему, что это мое указание.
Секретарша скомкала в ладошке мокрые листочки и удалилась, виляя затянутой в узкие полосатые брючки задницей.
«С этой шансонеткой надлежит быть осторожнее, — зарёкся Олег Андреевич, — В следующий раз она на коленки мне усядется. А шлейф какой после себя оставила! Обливается она, что ли, своим “Ландышем серебристым”? Соня унюхает, разговоров на пустом месте не оберешься».
Вспомнив о законной жене, прокурор позвонил ей; следовало проверить, не проспал ли его рыжий бельчонок на работу. Бельчонок не проспал, он скучал по своему пёсику, мучаясь над составлением очередного тупого договора поставки. Супругу Трель устроил юрисконсультом в местный политехнический институт, единственный ВУЗ в городе. Работа была низкооплачиваемой, зато чистой, необременительной и располагалась в пяти минутах от дома.
Затем Трель сделал звонок родителям в Коломну. Справился об их здоровье, поинтересовался, с каким настроением отправились в гимназию после зимних каникул Аристарх и Дианка. Кочевой характер нелёгкой государевой службы не позволял пока перевезти детей в Острог, где не имелось ни одного стоящего образовательного учреждения. Андреевск, по крайней мере, был областным центром, пусть и глубоко провинциальным, но там его отпрыски ходили в достаточно приличную школу с английским уклоном. Еще одним стимулом скорейшего переезда в Москву являлось воссоединение с детьми, которые должны расти в полноценной семье, с родителями.
Но однако, следовало поторапливаться, до начала судебного заседания оставалось всего семь минут. Сложив в дипломат надзорное производство по делу, уголовный и уголовно-процессуальные кодексы, Олег Андреевич покинул кабинет. В коридоре граждане, пришедшие в прокуратуру в поисках правды, переместились от дверей приемной к кабинету Говорова. Посетителей действительно было много, больше десятка. Завсегдатай прокуратуры Галина Борисовна Толоконникова, коренастая пятидесятилетняя женщина с грубым лицом, много лет неустанно судящаяся с соседями из-за двадцати сантиметров межи, разделявшей их земельные участки, оказалась начеку.
— Это
Трель, не вступая в дискуссию со знаменитой сутяжницей, через запасной выход покинул здание. В суд он поехал на служебной «Волге ГАЗ-3110». Водитель Валера Щукин, мордатый кудрявый парень, похожий на забубённого киношного махновца, предупреждённый о планах шефа вездесущей Эльвирой, ожидал в машине. От Валеры страшно воняло одеколоном, которым он, надо полагать, маскировал последствия вчерашней пьянки. Водитель достался Олегу Андреевичу от прежнего прокурора балованный, взявший за правило садиться за руль, хватив полстакана водки, да к тому же языкастый, как баба. Накануне Нового года Валера получил от начальника последнее предупреждение. Более того, заявление Щукина об увольнении по собственному желанию, написанное собственноручно, только без проставления даты, легло на дно прокурорского сейфа. Валере было объявлено: документу будет дан ход при первом же проколе.
Поэтому Трель, усаживаясь на неудобном сиденье «Волги», пристально глянул на старавшегося не дышать в его сторону подчиненного. Глаза у Валеры были в красных прожилках, но взгляд он имел вполне сфокусированный, был свежевыбрит и даже (трепещите, Юдашкин и Зайцев!) нацепил поверх красной в черную клетку рубашки форменный прокурорский синий галстук-регат, презентованный ему кем-то из оперативных сотрудников.
— Подлечился с утра?! — сурово сведя брови к переносице, задал вопрос прокурор.
— Что вы, Олег Андреевич! Я теперь — ни-ни. Вчера братан с женой в гости приходили, я сто грамм выпил, курочку покушал и на боковую.
Судя по удушливому запаху, пробивавшемуся сквозь обильный слой дешевого парфюма, выпил накануне Валера гораздо больше, но свежаком от него действительно не наносило, что было расценено Трелем в качестве положительной динамики.
— Поехали, — дал он барственную отмашку.
По пути успели обсудить необходимость срочной замены на служебном автомобиле печки, пока она не вытекла в салон.
— Мне вас ждать, Олег Андреевич? — спросил Валера, высаживая шефа перед входом в трехэтажное здание суда.
— Возвращайся в гараж. Когда освобожусь, позвоню в канцелярию, Эльвира даст команду, подъедешь.
Осторожно поднимаясь по обледеневшим ступеням суда, прокурор поднес к носу рукав фирменной канадской дубленки.
— Что же вы, туземцы, такие все душистые сегодня? Сговорились?
Примерно в тоже время в кабинете начальника милиции происходил разбор полётов по поводу воскресного побега Рубайло. Выпустивший пар в актовом зале на общем совещании Сомов, потирая ладонью левую сторону груди, налил из графина воды в стакан, отхлебнул, поплямкал губами.
— Пе-пе-пе-пе-пе, — произнес он нараспев, разглядывая висевший на стене плакат с портретами российских министров внутренних дел от графа Кочубея до действующего генерал-полковника с мефистофельской внешностью, не так давно удостоенного звания Героя России.
Сидевшие под красочным плакатом на краешках стульев штрафники — начальник дежурной смены Медведев и инспектор отделения по борьбе с правонарушениями на потребительском рынке Барышников — напряженно молчали в ожидании взбучки. Кадровик Коростылёв, дежуривший предыдущие сутки ответственным от руководства и формально обязанный разделить ответственность за происшествие, на скамью подсудимых из соображений субординации помещен не был.
Он разместился, как и полагалось руководителю его уровня, за приставным столом, напротив и.о. начальника криминальной милиции Птицына, единственного из присутствовавших одетого в гражданку. Начальник УВД, прекратив разглядывать изображения министров и надувать щеки, первым предоставил слово Коростылёву.
И тот, виртуоз служебных интриг, покатил баллон на дежурного и обэпээровца. С каждой фразой накал его обличительной речи нарастал. Однако Сомов достаточно бесцеремонно оборвал зама по личному составу, дав понять, что функций обвинителя на него не возлагалось.
— Приказы вы знаете, Вячеслав Валерьянович, я не сомневаюсь. Лучше всех нас вы приказы знаете, — склонив на бок седую, очень коротко стриженую голову, с ехидством произнес начальник милиции. — Но во время исполнения обязанностей ответственного от руководства вам следует почаще покидать кабинет и общаться с людьми. Дежурный, — выхватив из письменного прибора карандаш, Сомов направил его острое жало в сторону Медведева, который немедленно вскочил, взяв руки по швам. — Да сиди ты, Владимир Николаевич… Скачешь, как не буду говорить кто, а то обидишься. Так вот, дежурный закружился, пятьдесят одну заявку за сутки обработал, шесть дел возбудил. Надо было спуститься вам, Вячеслав Валерьянович, на первый этаж ножками, и вникнуть в ситуацию лично.
— Но я, товарищ полковник… — Коростылёв сделал попытку вклиниться с доводами в свою защиту.
— Я вам слова не давал! — начмил, чрезвычайно похожий на мордастого кота, в один миг превратился в кота рассерженного, оскалил зубы, короткой рукой, как лапой, упёрся в край стола, демонстрируя готовность к атаке.
Кадровик сдулся, напустив на породистое лицо положительного героя выражение несправедливо оскорбленного.
— Так вот, подвожу черту, — невидимая шерсть на мощном загривке Сомова улеглась, голос его стал ровным. — Готовьте приказ, Вячеслав Валерьянович, следующего содержания. Вам — строго указать на недостаточный контроль за действиями подчиненных. Оперативному дежурному за неправильную оценку ситуации снизить дифференцированную надбавку на десять процентов. Инспектору ОБППР Барышникову…
Нескладный, с покатыми плечами капитан при упоминании его фамилии с грохотом поднялся, сильно саданув в стену спинкой отодвинутого стула.
— Аккуратней, последнюю мебель мне поломаешь. Ну что ты как слон в посудной лавке, Барышников? — полковник презрительно сощурился, разглядывая неувязанную фигуру подчиненного. — Десять лет, наверное, уже служишь в органах внутренних дел, а форму носить не научился. Что у тебя из-под пятницы суббота торчит? Запра-авься. Скажи мне, Барышников, чего ты умеешь, кроме как за просроченные йогурты протоколы составлять да продавщиц в подсобках пердолить? Какой ты, на хрен, милиционер?! Какой преступник тебя испугается? Сади-ись, милиционер-супермен. Барышникову — выговор за отсутствие бдительности и оперативной смекалки.
Прервавшись, чтобы сделать глоток воды, Сомов метнул требовательный взгляд на начальника дежурной смены:
— Какие меры приняты к установлению места нахождения Рубайло? Сколько адресов проверено?
— Три адреса, товарищ полковник, — вновь пружинно выпрямившись, доложил Медведев, — место регистрации, а также места жительства его связей Смоленцева и Пандуса. По месту регистрации никто не проживает длительное время. Смоленцев пояснил, что Рубайло не видел со второго января, с похорон. Квартиру сотрудникам ГБР осмотреть не разрешил. Родители Пандуса находились в состоянии алкогольного опьянения, заявили, что никакого Рубайло знать не знают, а сын их арестован. При визуальном осмотре жилища фигурантов и следов их пребывания не обнаружено.
— Какие адреса ещё известны? — начальник УВД повернул круглую голову в сторону Птицына.
Тот, теребя пальцем шелковистую розовую закладку, выглядывавшую из ежедневника, счел нужным не давать развёрнутого ответа:
— Информация в стадии проверки, Евгений Николаевич. Разрешите, я доложу вам отдельно.
— Разрешаю! — Сомов откинулся на спинку кресла и вновь обратился к Медведеву: — А по кафе «Лада» чего дело не возбудили по дежурным суткам?
— Справки об ущербе нет, товарищ полковник.
— Вот тебе седьмой «глухарь» за сутки. Семь — ноль сыграл ты, Владимир Николаевич. Аргентина — Ямайка, семь — ноль! А не прохлопал бы Рубайло, не спел бы я тебе сейчас эту песенку. Рубайло витрины в «Ладе» высадил, а?!
— Необходимо проверить его на причастность к совершению данного преступления, — глухо ответил майор.
Судя по землистому цвету осунувшегося лица и красным слезящимся глазам, после двадцати четырех часов напряженного бдения начальник дежурной смены чувствовал себя не ахти.
— Я это в сводке прочитал, ты схвати его сначала, — ворчливо, но не зло произнес Сомов и подвел черту под затянувшимся разбирательством: — Все, кроме начальника КМ, свободны. Медведев, передайте по смене — поисковые мероприятия в отношении Рубайло и Пандуса продолжать во взаимодействии с уголовным розыском. Так, Вадим Львович?
Птицын согласно кивнул: «Так точно». Медведев и Барышников покидали кабинет поспешно, а Коростылёв, напротив, замешкался на полпути к выходу, вероятно, рассчитывая, что начальник остановит его.
Сомов заметил, что кадровик мнется.
— Вопросы ко мне, Вячеслав Валерьянович?
— Хотел обсудить кандидатуру на вакантную должность начальника службы участковых, товарищ полковник! — У Коростылёва, не привыкшего к критике в свой адрес, уши полыхали цветом перезревшей малины.
— В течение дня обсудим. Приказ о наказании представьте на подпись к шестнадцати часам.
Заместитель по личному составу, вздохнув, удалился.
— Переживает, — с нейтральной интонацией сказал Птицын, когда за кадровиком закрылась дверь.
— На здоровье. Личный состав плющить по всякой херне он горазд, а самому только пальцем погрозили — и расплакаться готов. — Начальник УВД подвинул к себе свежий номер журнала «Милиция», пролистнул, потом усмехнулся: — Тоже мне — Берия! Настоящий-то Лаврентий Палыч покрепче был! Ла-а-адно, шайтана не испортишь. Скажи мне лучше, Вадим, когда мы с тобой заказуху поднимем?
Птицын раскрыл в месте, заложенном ленточкой, ежедневник и кратко изложил мероприятия, запланированные на начавшуюся неделю с учетом наработанного в выходные. Сомов выслушал внимательно, сделав в своем рабочем блокноте несколько пометок.
— Какая помощь от меня требуется? — спросил он.
— Активизировать следствие, Евгений Николаевич, — и.о. начальника криминальной ответил без раздумий, — я свои возможности исчерпал. С прокурором говорил два раза в конце прошлой недели. Результат нулевой. Не помню, чтобы в Остроге прокуратура так вяло по резонансному убийству работала. Начальнику УУРа[131] звонил, обрисовал ситуацию, он обещал подтолкнуть в прокуратуре области.
— Да чего нам ждать, Вадим, когда дядя за нас слово замолвит? — Сомов вытащил из стопки документов, аккуратно сложенных на углу стола, телефонный справочник, начал энергично листать. — Мы не для себя просим, не христарадничаем на паперти. Ага, вот ты где у меня записан… Сейчас мы, Вадим, зампрокурора области товарищу Насущнову позвоним. Он за следствием смотрит, ему и красный флаг в руки.
Не отводя глаз от раскрытого справочника, он набрал межгород. Ответила секретарь.
— Добрый день, девушка, — напористо заговорил полковник, — это начальник УВД по городу Острогу и Острожскому району Сомов Евгений Николаевич беспокоит. С Николаем Николаевичем соедините меня, пожалуйста.
Секретарь попросила повторить имя и отчество.
Ожидая соединения, Сомов дотянулся до аппарата, нажал на кнопку громкой связи.
— Слушаю, — раздавшийся из динамика голос оказался богатым обертонами и деловитым.
— Николай Николаич, здравия желаю. Милиционер Сомов вас беспокоит. Помните такого? — полковник позволил себе каплю ёрничества.
— Слушаю, слушаю, Евгений Николаевич, — голос на другом конце провода остался сухим, — давайте сразу по существу, по существу, со временем напряженно.
— Понял. За содействием к вам обращаюсь, Николай Николаич. По преступлению одному работаем. Тридцатого декабря двоих братков у нас ликвидировали…
— Помню, помню. Два трупа в автомобиле, множественные огнестрельные ранения в голову. Дело на контроле в Генеральной. Какие проблемы?
— А не изыщете возможности, Николай Николаич, подключить к расследованию следователя областной прокуратуры?
— Чем вас территориальная прокуратура не устраивает?
— Гм, прокуратура устраивает, Николай Николаич. То, как дело расследуется, не устраивает.
— Конкретно?
— За следователем ходим, как козлы за морковкой. Людей таскаем на допросы, они часами у следователя под дверью стоят, потом надоедает им, они плюют и уходят. И снова — здорово, снова побежали псы легавые по городу тех же самых отлавливать. По неделе уходит на то, чтобы уговорить следователя обыск провести. Наработки, Николай Николаевич, скажу я вам, у нас серьезные. На этой неделе, тьфу-тьфу, выйдем на исполнителя, но надо ж параллельно все следственным путем закреплять, пока горячо.
— К прокурору обращались?
— Неоднократно, и начальник криминальной и лично я. Напрасно не стал бы вас, Николай Николаич, от государственных проблем отрывать. Объясненье слышим одно — следователи перегружены.
— В Остроге сейчас действительно сложная обстановка и с кадрами, и с нагрузкой. Но по такому убийству надо работать интенсивно, интенсивно. Разберусь. О результатах вам сообщат, сообщат, — у прокурорского имелась распространенная среди служивых людей привычка повторять в разговоре отдельные слова и короткие фразы.
— Приезжайте в гости, Николай Николаич. На боровую дичь, а? — Сомов целенаправленно задел нужную струну, зная, что у них с Насущновым имелась общая страсть — охота.
Заход сработал, заместитель прокурора области вышел из образа бюрократического механизма.
— А не холодновато, Евгений Николаевич?
— На рябчика-то «на лунках» в самый раз. Пока сезон, а?
Разговор завершили почти приятельски, условившись созвониться.
Положив трубку, начальник УВД посмотрел на Птицына, ожидая оценки своего разговора с большим человеком. Несмотря на маячивший не за горами «полтинник», Сомов порою был не чужд мальчишеской рисовки.
— Не выйдет нам боком, Евгений Николаевич, что мы на прокуратуру нажаловались? — подполковника озаботило другое.
— Во-первых, не мы, а я. Во-вторых, не жаловались, а попросили содействия. — Сомов повертел в руках глянцевый ведомственный журнал, со смачным шлепком увенчал им стопку документов. — Всё правильно сделали. Чего нам с тобой, тележного скрипа, что ли, теперь бояться?
— Предложу прокурорским собраться по убийству, надо совместное совещание провести, — утвердительно сказал Птицын, — а то предъявят, что мы информацию утаиваем.
— По таким делам надо каждый день курултай собирать. Раньше так и делали. Помнишь? А теперь у них забота другая, как побольше на нас телег накатать, — полковник начал было заводиться, но осёкся на полуслове, хлопнул себя ладонью по выпуклому лбу. — Вот я, склеротик старый, у меня ж для тебя добрая новость, Вадим Львович.
Птицын, давно ожидавший этого известия, узнавший о нём от своих источников в праздники, изобразил недоумение. Брови его вздернулись домиком, серые глаза округлились.
— Преподобный наш Петр Филиппыч наконец-то прошёл медкомиссию, вылежал вторую группу инвалидности и нынче с утра укатил в губернию с рапортом об увольнении на заслуженный отдых. — Сомов взглянул на настенные часы. — Сколько времени? Половина одиннадцатого? Должен уже в кадрах быть.
Речь шла о действующем начальнике криминальной милиции Дмитриевском, обязанности которого почти год исполнял Птицын, пока Петр Филиппович, решивший прирастить пенсионные выплаты за счёт надбавок, полагающихся сотруднику, подорвавшему здоровье на службе, вылеживал по госпиталям группу. В системе МВД увольнение за выслугой лет вообще процедура долгая, но у Дмитриевского она затянулась до неприличных размеров.
С уходом на пенсию Петра Филипповича пост начальника КМ заслуженно должен был занять Птицын. Других кандидатов не имелось, — ни местных, ни варягов.
Собственно, назначение могло состояться еще два года назад. Тогда Сомов активно перетягивал к себе Птицына, по общему мнению, засидевшегося на должности начальника межрайонного отдела РУБОПа, однако Вадим Львович предпочел прислушаться к мнению своего руководства и уйти в область заместителем начальника управления по борьбе с оргпреступностью. Там ему суждено было проработать только год. Управленческая команда играла по своим правилам, не пришедшимся Птицыну по душе. В управлении вовсю культивировались столичные традиции РУБОПа, главным среди которых стал лозунг, кинутый в массы еще в период НЭПа дедушкой Лениным: «Обогащайтесь!». Рубоповцы качнулись в сторону крышевания коммерсантов и возмездного разрешения споров между ними. Борьба с бандитизмом становилась делом второстепенным, её быстро научились имитировать, срубая «палки» и гоня наверх туфтовые цифры. Не желая перекрашиваться, осторожный Вадим Львович стал искать способ, как, не теряя лица, вернуться в родной Острог. В период его отсутствия Дмитриевского перестали выдавливать на пенсион, ветеран успокоился и заявил, что считает целесообразным доработать до круглой даты, до пятидесяти пяти лет.
В конце девяносто восьмого года в штат острожской криминальной милиции ввели должность заместителя начальника. Птицын согласился занять её без раздумий, понимая, что карьерный рост — вопрос времени. При условии наличия фарта в рисковой оперской работе, естественно. Время, отработанное в областной структуре, Вадим Львович, будучи человеком практической складки, не считал потерянным напрасно. Несмотря на душную атмосферу в головке РУБОПа, там он расширил кругозор, служебный и житейский, и по сроку получил специальное звание подполковника милиции.
И вот год, в течение которого он пахал в Остроге за себя и за того парня, кажется, подошёл к концу. Вадим Львович так долго находился в подвешенном состоянии неопределённости, что перегорел душой. Но чтобы не обидеть Сомова, он надел маску сдержанной мужской радости.
— Может, совместим проводы Филиппыча и моё назначение, если, конечно, оно состоится? — в очередной раз он проявил рациональный подход к жизни.
— Состоится, не заморачивайся, — хохотнул начальник УВД. — А отмечать, Вадим, будем по отдельности. На таких мероприятиях не экономят, примета плохая. Такой повод раз в жизни бывает!
Полутора часов хватило межрайпрокурору Трелю, чтобы в открытом судебном заседании положить на обе лопатки злодея, имевшего за плечами три судимости и обвинявшегося в совершении тяжкого преступления: квалифицированного хищения чужого имущества. Больших усилий, правда, не потребовалось: обвиняемый признавал вину полностью, корил во всех своих бедах проклятое вино, обливался горючими слезами и Христом-богом просил его не сажать. Кража случилась в глухой деревеньке на границе с Ивановской областью. Абориген-злодей, на третий день запоя испытывая потребность в денежных средствах, путем выставления рамы проник в дом к соседу-дачнику, откуда похитил переносной телевизор «Шилялис», килограмм гречневой крупы-ядрицы и бутылку растительного масла. Телевизор у другой соседки обменял на литр самогона, а гречу и масло употребил в качестве закуски. Приехавший на выходные дачник, обнаружив пропажу, заявил в милицию. Местный участковый раскрыл преступление по горячим следам. Телевизор изъял у скупщицы краденого, а злодея увез в поселковое отделение милиции.
Потерпевший, седой иссушенный годами пенсионер-отставник просил товарищей судей не наказывать сурово непутевого соседа, говорил, что «Шилялис» приобрёл еще в каком-то восемьдесят лохматом году, и что ущерб ему причинен незначительный. Тем не менее, Олег Андреевич, представлявший обвинение от имени государства, неуклонно следуя букве закона, в обвинительной речи предложил назначить наказание в виде шести лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.
Адвокатесса, участвовавшая в деле по назначению, сексапильная шатенка, во время процесса листала унизанными перстнями пальцами глянцевый журнал. В прениях она произнесла не более трёх фраз, умудрившись переврать фамилию своего подзащитного. Зато когда председательствующий объявил перерыв перед последним словом подсудимого, адвокатесса бегом бросилась к его столу, чтобы передать заранее заготовленное заявление об оплате ей судодня из государственных средств.
В перерыве прокурор посетил кабинет судьи и предупредил, что в силу большой занятости не сможет присутствовать на последнем слове, а в репликах выступать не будет. Судья Глазов, имевший простоватую внешность и такие же пролетарские манеры, протирая очки кусочком замши, в раздумье спросил, а не много ли — шесть лет реально.
— Вор должен сидеть в тюрьме, Станислав Владиславович! Там ему место! — белозубо улыбнувшись, ответил Трель. — На нем клейма ставить негде. Матёрый рецидивист!
— Да-а, судимости у него не погашены… — Глазов продолжал полировать стёклышки очков. — Ну я еще подумаю в совещательной комнате. А может быть, условно?
— Дадите условно, принесу протест на мягкость, — предупредил Олег Андреевич, протягивая ладонь. — Всего доброго, надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество.
Довольный тем, как он оперативно прогнал процесс, на деле, а не на словах доказав, что показатели можно делать быстро и красиво, прокурор покидал здание городского суда. Мерзнуть в ожидании служебного транспорта не пришлось, изо всех сил пытающийся загладить свою вину Валера уже выворачивал с перекрестка. Трель резонно рассудил, что возвращаться в контору преждевременно, ибо Говоров, отличавшийся не только скрупулезностью, но и медлительностью, вряд ли успел пропустить через свой кабинет даже половину жалобщиков. Предводительствуемые ужасной Толоконниковой, от баса которой у Олега Андреевича каждый раз мороз шёл по коже, правдоискатели, завидев возращение прокурора, сразу же атакуют его. Необходимо было соблюсти баланс между общественными интересами и личными. На дядю он сегодня поработал уже достаточно, нужно вспомнить о проблемах собственных. Поэтому Трель распорядился, чтобы водитель доставил его в городскую администрацию.
Там с целью решения гаражного вопроса он наведался к главному архитектору. После знакомства с этим господином Олегу Андреевичу первое время приходилось делать над собой усилие, чтобы не расхохотаться в голос в его присутствии. Так не соответствовал заносчивый вид и горделивый взгляд чиновника субтильной мальчишеской фигурке и карикатурной внешности. Демонстрируя собственное величие, архитектор первые десять минут встречи многословно вещал как сложно, практически невозможно в наше время получить земельный участок под гараж в центре города, и какое немыслимое одолжение делается гостю, учитывая его должность и поступившие ходатайства уважаемых людей. Отличавшийся в необходимых случаях долготерпением Трель слушал воробья, корчившего из себя горного орла, едва заметного из-за двухтумбового стола с огромным малахитовым письменным прибором, и думал, что всё-таки Острог — край непуганых идиотов.
«Полгорода про клоуна говорит, что он берёт сырым и варёным, а он мне, прокурору осмеливается лекции читать. Да он должен в зубах полный пакет документов принести и хвостиком при этом вилять!»
Заполнив бланк заявления, вежливо отказавшись от коньяку, виски, джина, водки, кофе и чаю с бергамотом, Олег Андреевич попросил ускорить движение его бумаг по инстанциям и раскланялся.
Из администрации он решил ехать на обед, было уже начало первого, смысла заезжать на работу не имелось. Покидая широкий и мрачный салон «Волги», вставшей напротив подъезда, Трель велел водителю проехать к политеху, дождаться там Софью Алексеевну, доставить её домой, а с обеда их забрать как обычно — без четверти два. Сонечка работала неподалеку, но зачем женщине бегать по двадцатиградусному морозу, если в распоряжении любящего супруга имеется служебный автомобиль с бездельником-водителем.
Войдя в подъезд, прокурор поднялся на площадку к почтовым ящикам. Периодики их семья не выписывала, Олегу Андреевичу хватало вороха официальной прессы, приходящей на работу, а Соня приобретала свои нарядные журнальчики, позитивное дамское чтиво, в киоске «Роспечати». Однако ящик Трель проверял ежедневно, следуя привычке к порядку во всех делах. Поэтому, обнаружив в ячейке объёмистый бумажный пакет, он удивленно хмыкнул и вытащил нечаянную корреспонденцию. Конверт был обычный, почтовый, формата С4, немаркированный, не имевший оттисков почтовых штемпелей и каких-либо пояснений в графах «кому» и «от кого». Сквозь тонкую бумагу проступали прямоугольные контуры помещённого внутрь твёрдого, достаточно легкого по весу предмета. Олег Андреевич осторожно потряс пакет. Предмет, соприкоснувшись со стенками, издал тихий пластмассовый стук. Вообще, содержимое по форме очень напоминало видеокассету.
Держа двумя пальцами за угол анонимное послание, прокурор ощутил острый укол тревоги в подвздошной области. А вдруг внутри — взрывное устройство или бациллы сибирской язвы? Мало ли больных людей в городе? Та же одержимая Толоконникова. Может, следует подстраховаться и милицию вызвать?
Трель заглянул в прорези ящиков соседей по подъезду, в большинстве они пустовали, в двух-трёх виднелись свернутые газеты.
«Подниму шум, а в конверте ерунда какая-нибудь обнаружится. Моментально растреплют на весь сраный городишко, народец тут как на подбор — болтливый, только повод дай языки почесать. Поднимут на смех, уроды. Посмешищем выставят. Нет, пожалуй, не стоит милицию задействовать».
Не выпуская таинственного пакета, прокурор на лифте поднялся к себе на пятый этаж, поочередно отпер сейфовый и цилиндровый замки бронированной двери и вошел в прихожую. Торопливо избавившись от дубленки и шапки, но не разуваясь, прошагал в кухню, где у окна ещё раз внимательно исследовал наружную поверхность конверта. Не обнаружив ничего нового, решительно выдернул из подставки кухонные ножницы и отрезал краешек пакета. Запустил внутрь пальцы и с осторожностью сапёра, разминирующего взрывное устройство, вынул видеокассету формата VHS, абсолютно новую, без наклеек. Перевернул конверт, потряс, из него выпорхнул сложенный вдвое листок писчей бумаги. Трель быстро нагнулся, поднял с пола лист, развернул. Надпись на нём, сделанная черным фломастером через стандартный пластиковый трафарет, гласила:
Г-Н ПРОКУРОР!
ПОСМОТРИ ВИДЕО, ЗАЦЕНИ СОДЕРЖАНИЕ.
ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ КРУТОЙ ОГЛАСКИ
(TВ, ИНТЕРНЕТ, АДМИНИСТРАЦИЯ
ПРЕЗИДЕНТА, ГЕНПРОКУРАТУРА И ПР.),
ЗАБЕРИ ИЗ СУДА ДЕЛО
О\У РЯЗАНЦЕВА И ПОХЕРЬ ЕГО.
СРОК ДО 14 ЯНВАРЯ С.Г.
ОТСРОЧЕК НЕ БУДЕТ.
ЭТО НЕ РОЗЫГРЫШ.
БЕЗБАШЕННЫЙ.
Печатные буквы зарябили в глазах Олега Андреевича, дрогнувшей рукой он достал из шкафчика тяжелый коктейльный стакан хайбол, наполнил его водой из-под крана и залпом выпил.
Утираясь ладонью, отмахнулся: «Блеф. Или дешёвая провокация! Ничего за мной нет и быть не может, я чту уголовный кодекс». Цитата из любимого романа Ильфа и Петрова улыбки не вызвала и уж тем более не принесла успокоения. Трель прошёл в комнату, включил телевизор, вставил кассету в приёмник видеомагнитофона, толкнул пальцем, нажал на «play». Картинка на сорокадюймовом экране Sony появилась быстро — большой двухэтажный дом из розового кирпича с островерхими башенками по углам, придающими строению сходство с декоративным рыцарским замком. Видеосъемка велась сбоку, в правом нижнем углу кадра была выведена её дата — 18.09.1999. Там же таймер показывал время — 17:50, мельтешили цифры секунд.
«Что за ерунда? И что это за шедевр новорусской архитектуры? Да я тут не был никогда!» — Олег Андреевич с облегчением выдохнул.
Но оказалось, что напрасно — следующие кадры, в которых статичная картинка сменилась действием, пришли на помощь памяти.
У ворот особняка сильно пропел автомобильный клаксон. Серебристый внедорожник Toyota Land Cruiser 100 осторожно заезжал в открывшиеся ворота. Камера, наехав, крупно показала блатной номер иномарки: три семерки. Во дворе из автомобиля не спеша вышел мужчина средних лет в светлом костюме. Ракурс, выбранный оператором, снимавшим сверху, делал мужчину и без того плотного сложения ещё шире по габаритам. Казалось, что его лысая лобастая голова с остатками кучерявой шевелюры на затылке и висках вбита в покатые плечи без использования шеи. Второй человек профессорской наружности, сошедший с крыльца, по поведению — хозяин помпезного замка, уже обнимался с гостем. По русскому обычаю мужчины расцеловались трижды. Разговора слышно не было, встроенный микрофон камеры смог зафиксировать лишь наиболее громкие звуки — смех, хлопки по спинам при объятиях, отрывистый лай пятнистой, куцехвостой собаки, возбужденно скакавшей по двору.
Как только прокурор вспомнил события и людей, запечатленных на видео, его окатила липкая волна паники.
«Чувствовал ведь тогда, что не стоит принимать приглашения! Уболтал трепло Катаев, полную конфиденциальность гарантировал. “Мой дом — моя крепость, в полном смысле этого слова. Калачев — предприниматель, достаточно серьезный. У него, конечно, в прошлом, имелись некоторые проблемы с законом, но у кого их не было?” — так он говорил. Что ж ты, сука, не предупредил, что этот твой Калачёв пять раз судим?! За убийство, за сбыт наркотиков, ещё черт знает за что! А сейчас подозревается в организации двойного убийства! Бр-р!»
Между тем, камера продолжала фиксировать события, съёмка велась с руки, изображение подрагивало. Свернув с дороги, к воротам коттеджа подъехал Renault Logan 1.4. Створки ворот быстро, будто по команде, отворил громоздкий стриженый парень. Камера приблизила его лицо: светлый ёжик на голове, глаза, глубоко упрятанные под мощные надбровья, приплюснутый боксёрский нос, массивный подбородок с глубокой ямкой.
«Рожнов! Сосед мой! Тоже судимый, тоже приписанный ментами к лидерам ОПГ, в настоящее время привлекающийся к уголовной ответственности за вымогательство! — Новый ушат ледяной воды обрушился на Олега Андреевича. — Вот ведь подставили, суки! Как будто я выбирал себе соседей по подъезду?!»
Оператор сделал крупный план номера въехавшей во двор Renault-100. Катаев и Калачёв радушно обступили автомобиль, хозяин дома выразительно жестикулировал, улыбался, указывал место для парковки. На себя, выходящего из Renault, Трель смотреть не смог, знал, что произойдёт в следующие минуты. Катаев поздоровается с ним как с давним добрым знакомым, представит Калачёва, они с приязнью протянут друг другу руки. Прокурор — преступному авторитету, убийце…
В этот момент раздался певучий сигнал домофона, означавший прибытие на обед Сони. Остановив пленку, Олег Андреевич прошёл в прихожую, где нажал на кнопку переговорного устройства домофона, дав сигнал электрическому замку подъездной двери. Затем загнанно заметался по помещению с пультом от видеомагнитофона в руке. Вслух выпалив: «Стоп!», понудил себя остановиться, пробуя собраться с мыслями. Попытка закончилась неудачей, мысли разбегались в стороны, как потревоженные яркой вспышкой света тараканы-пруссаки и, казалось, также мерзко шуршали.
«Ну встречался я с этими людьми… что дальше? Что дальше?! В городе я недавно, мне их представили законопослушными гражданами… Внешне они так и выглядели… На лбу у них не написано, что они судимые… Я просто встретился с ними один-единственный раз вне службы… Я признаю свою ошибку и не повторю ее впредь… Презенты… презенты этого, как его, Калачева-Клыча… Заколка и запонки… Где они лежат, чёрт?! Их нужно срочно уничтожить… Или надежно спрятать… По его просьбе я ничего не делал… Почти ничего, только два звонка в Мосгорпрокуратуру, ни к чему не обязывающий трёп с бывшим однокурсником… Это были просто звонки, ничего криминального…»
— Олег, что случилось? Почему ты не снял обувь? — раздавшийся за спиной голос жены переполняло недоумение, в их семье был диктат чистоты и порядка.
Потерянный взгляд супруга, его взъерошенные волосы и бледное лицо заставили Софью Алексеевну встревожиться.
— Что-то с детьми?! С Аристархом? С Дианой? Ну говори же скорей!
— С ними все в порядке. По работе у меня… проблемы… решаемые, — Трель улыбнулся, чувствуя, что получилось жалко, губы медузно задрожали.
Вернувшись в зал, он отпустил кнопку паузы, изображение вновь ожило. Трое уверенных в себе, хорошо одетых мужчин, переговорив у вычурного крыльца, взошли по ступеням и исчезли за стенами замка. Оставшийся во дворе стриженый амбал вразвалку двинулся по периметру вдоль высокого зубчатого забора. На миг он поднял глаза вверх, встретился угрюмым взглядом со зрачком видеокамеры и продолжил обход территории. Далее запись приостановилась, для того чтобы возобновиться глубокой ночью, когда участники теплой дружеской встречи, наобщавшись, надумали разъезжаться. Таймер видеокамеры показывал: «19.09.1999. 02:18». Во дворе особняка горели электрические фонари — стилизованные под старину, на ажурных стойках, дававшие тёплый желтый свет. Разговоров вновь было не разобрать, раздавались лишь отдельные бессвязные выкрики и гогот, по которым, в совокупности со ставшими нетвердыми движениями персонажей сюжета, можно было сделать вывод, что они не зря потратили восемь часов жизни. Больше остальных набрался Олег Андреевич, за руль его Renault втиснулся шкафообразный Рожнов, тогда как хозяин авто на четвереньках вползал на заднее сиденье.
— Что ты смотришь? — Соня в беспокойстве заглянула в комнату.
— Кто? Я? Ничего! — Трель нажал на извлечение кассеты, японский аппарат послушно сработал, выдав ее, а экран телевизора покрылся серой сухо шелестящей рябью.
Как будто тараканы по углам разбегались… ш-ш-ш…
«Кто? Какая мразь отважилась меня шантажировать?! Меня!!»
Саша Кораблёв реально не знал, за что схватиться. Законодательных умников, учредивших в январе кучу праздников, без сомнений, не волновало, как служивым людям в организациях, где работа подваливает каждый день, сложно разгребать завалы после длинных выходных. Наоборот — наверное, законодатели гордились, что простому народу хорошо сделали. А может, и не вспоминали они о простолюдинах, — о себе, любимых пеклись. Теперь, прихватив несколько дней между новогодними каникулами и рождественскими, слуги народа, следуя примеру цивилизованных государств, могли провести первую декаду месяца с семьями на Канарах или на Мальдивах. Вверенный же им пипл, в денежных средствах ограниченный, загнанный морозами в тесные квартирки, получил дополнительное законное время для праздничных возлияний. А российский народ, по этой части увлекающийся, меры блюсти не может, краёв не видит, потому количество пьяных происшествий и преступлений, совершенных в быту, заметно скакнуло вверх, добавив проблем органам.
Саша из трёх последних выходных трудился два, субботу и воскресенье главным образом обрабатывал текучку. У милицейских следователей по трем делам истекли сроки задержания подозреваемых в порядке статьи 122 УПК РСФСР, Кораблёв рассмотрел эти три ареста. Заключение под стражу двоих злодеев, грабителя и баклана, порезавшего соседа, не работавших, злоупотреблявших спиртным, имевших в прошлом проблемы с законом, Саша санкционировал влёт. Третьего, совершившего кражу солений-варений из подвала многоквартирного дома, пожалел. Восемнадцатилетний пацан, месяц назад достигший совершеннолетия, раньше ни в чем предосудительном замечен не был, жил с родителями, учился в ПУ-15 на каменщика. Повоспитывал его Кораблёв и оставил на подписке о невыезде.
Ещё он до отупения штудировал милицейские уголовные дела, оконченные производством — остатки от предновогодней штурмовщины, да несколько в просвет между праздниками принесли. Приученный в прокуратуре к порядку и аккуратности при производстве предварительного следствия, Саша поражался, как небрежно сляпаны дела коллегами из органа внутренних дел. Они довольствовались минимумом доказательств, в большинстве случаев собранных во время дежурных суток, по ряду дел обвинение представлялось вообще недоказанным. Юридическая квалификация содеянного преступниками вызывала сомнение в каждом втором случае, формулировки обвинений корябали глаз — в каждом первом. И самое главное: почти всё делалось тяп-ляп и абы как, практически все поданные к столу блины выглядели первыми, тяжёлыми, пригорелыми сверху и сырыми внутри, кушать их не хотелось.
Начальник СО Лаврова Людмила Гавриловна, полковник юстиции с двадцатипятилетним стажем, пробивная, как стенобитная машина, громогласно объясняла новоиспеченному и.о. заместителя прокурора при сдаче годовых отчетов:
— Александр Михайлович, у нас же конвейер, один — рукав пришивает, другой — пуговицу! Семьсот дел за год мы только в суд направляем, а возбуждаем — две с половиной тыщи! Поэтому не до красоты нам, Сань, нам лишь бы конвейер не останавливался, лишь бы продукцию выдавал!
Тогда Кораблёв, экономя драгоценное время, смолчал, зная, что характер не позволит ему мириться со сложившимся халтурным подходом к следственной работе.
Поэтому по результатам бдений в выходные дни исполняющий обязанности заместителя прокурора утвердил обвинительное заключение только по одному уголовному делу, в семь напихал закладок для исправления недочетов в рабочем порядке, а одно, в котором нарушения норм материального и процессуального закона оказались вопиющими, возвратил для дополнительного расследования официально. Саша предвидел реакцию Людмилы Гавриловны на «доп» в самом начале года, но зарёкся, что прощать такие косяки не будет. Иначе сядут на шею. Многоопытный Виктор Петрович Коваленко, в общем и целом положительно относившийся к милиции, во времена своего замства частенько повторял, что «мента, куда ни целуй, у него везде — жопа». Присказка была, конечно, не для ушей эстета, но во многом резонная.
На сваленную в углу кабинета гору дел, приостановленных производством в связи с неустановлением лиц, совершивших преступления, Кораблёв лишь с ужасом глянул, оставив их чтение на потом. Среди кипы «глухарей» имелось немало дел, раскрытых наполовину, по которым у следователей просто не хватило времени, чтобы довести их до ума. Решения о приостановления следствия по таким «глухарям» следовало отменять, возвращать дела в СО и контролировать ход расследования по каждому, потому как возвращаться к уже пройденному не в характере любого «гомо сапиенс», а уж тем более — стоящего у непрерывно движущегося конвейера и лихорадочно выполняющего операции по вновь совершенным преступлениям.
Сделал Саша несколько телодвижений и на другом участке прокурорского надзора: за законностью регистрации заявлений и сообщений о преступлениях. Традиционный способ укрытия преступлений от учёта заключался в принятии незаконных решений об отказе в возбуждении уголовного дела. Перед праздниками Кораблёв притащил из канцелярии в свой кабинет две тяжеленные вязки с милицейскими «отказными», в каждой пачке — по полсотни материалов. Просмотрел он только третью часть одной из вязок. Если исходить из требований, предъявляемых прокуратурой области, отменять нужно было каждое решение по причине неполноты проведённых проверок или плохо выписанных итоговых постановлений.
А что может выписать замордованный текучкой опер, окончивший парнокопытную среднюю школу милиции, или сельский участковый, в одиночку обслуживающий два десятка удаленных населенных пунктов?
И Саша закрывал глаза на нелепости в квалификации, на безграмотные юридические формулировки и чудовищные грамматические ошибки, на отсутствие объяснений от второстепенных фигурантов по материалам заведомо неперспективным. Но пять решений он отменил с направлением на дополнительную проверку, а из двух материалов недрогнувшей рукой возбудил уголовные дела, оба по кражам. Кораблёв знал, что милицейская верхушка незамедлительно проявит недовольство и по этому направлению. Сначала начальник МОБ, а затем и начальник УВД (тяжёлая артиллерия), примутся уговаривать молодого зампрокурора не портить им показатели, напирая на то, что год начался сложно (можно подумать, были случаи, когда он начинался просто). Саша настраивал себя на жёсткую бескомпромиссную оборону. Необходимо было сразу показать, что верёвки вить из себя он не даст.
Прокурорские следователи тоже трудились в праздники. Старательный Вася Максимов провел на рабочем месте две полных смены, многодетный Боря Винниченко — полторы. Максимов писал обвинительное заключение по бытовому убийству, которое было на выходе. Боря, пользуясь затишьем, назначал экспертизы по «двойнику»[132] на Васнецова. Из открытой двери его кабинета доносился тракторный гул допотопной электрической «Ятрани» и пулеметный треск очередей, издаваемых ее рычагами при взаимодействии с бумагоопорным валиком. Даже обалдуистый Гена Каблуков наведался на службу в первой половине воскресенья. Накануне Рождества Кораблёв предупредил его, что если он к Дню прокуратуры не разделается с долгами по материалам, у него возникнут проблемы. Каблуков, имевший в активе почти три года следственной работы и проблемы с дисциплиной, судя по всему, не воспринимал Кораблёва, такого же старшего следователя по должности, как и он сам, в качестве начальства. Гена нагло ухмыльнулся в ответ и спросил: «И чё будет?».
— Шашлык из тебя будет, — Саша взгляда не отвел, отозвался твердо.
Каблуков, прибежавший вчера на работу с опухшей физиономией, заплывшими глазами и удушливым запахом перегара, пробыл в кабинете не больше часа, и то навряд ли занимался делом. Проходя по коридору в направлении туалета и обратно, Кораблёв слышал, как Гена за дверью громко хабалился по телефону, хвастаясь, как круто он провел праздники с какой-то Фаей и какая классная у неё задница.
«Моё дело предупредить, — внушал себе Саша. — В понедельник спрошу у него материалы. Если сдвигов не обнаружится, пусть на себя пеняет».
Кораблёв знал, что война с Каблуковым в силу природной наглости противника будет непростой, но не боялся открытия военных действий, полагал, что Гена не устоит системному давлению по всему фронту.
Год назад на новогоднем корпоративе, когда все уже были хорошо загашенные, Каблуков в ходе словесной перепалки без предупреждений прилюдно заехал Саше кулаком в нос. Спор между ними шел, как у канадских лесорубов, на производственную тему «кто круче». Кораблёв, у которого от удара из обеих ноздрей кровь хлынула на белую рубашку, кинулся в ответку, но их разняли всполошившиеся коллеги. Для Саши это было кстати. Генка, — хотя тоже никогда серьезно не занимался спортом, — ростом превосходил его на полголовы, был массивен и длиннорук и, кроме того, имел навыки в уличных махаловках.
Потом Каблуков многословно извинялся по поводу случившегося, говорил, что у него, мудака, кукушка съехала от того, что водку с шампанским и с коньяком весь вечер мешал. В знак примирения он щедро проставился, Кораблёв выпил мировую. Со временем досада оттого, что ему при всех дали в морду, у Саши притупилась, но мерзкое послевкусие, кислое, будто от сильной изжоги, осталось. Не простил Кораблёв дуболома.
После утренней планерки у прокурора Саша сразу прошел к себе в кабинет, не подумав обсуждать с Веткиным и Говоровым программные заявления шефа. Конечно, с провозглашённым тезисом о том, что следователь не должен принимать участия в раскрытии преступлений, он был категорически не согласен. Произнести подобную галиматью мог только человек, не шарящий в следствии. Раскрытие неочевидного преступления, и в особенности убийства, совершаемого, как правило, один на один — процесс сложный, кропотливый и всегда коллективный. Опер со своим кулаком всего не решит. Отошли уже те времена, когда на выбитой сыщиками признанке из десяти корявых строчек можно было направить дело в суд. Роль объективных доказательств возросла многократно, а их обнаружение, фиксация, изъятие, грамотное назначение судебных экспертиз — всё это задачи следователя, нацеленные на одну точку: раскрытие криминала.
Потом, следователь в одном ведомстве с прокурором служит, приближен к нему. Переговоры с подозреваемым (обвиняемым), когда тот, предварительно подогретый оперативниками, начинает торговаться за светящий ему срок, куда сподручней вести следователю.
Сколько раз за последние шесть лет с Сашиным участием разыгрывался сценарий нехитрый, но действенный, и к разочарованию обывателей, напичканных СМИ страшилками о коварстве сотрудников правоохранительных органов, честный.
— Если бы вы, Александр Михайлович, гарантировали мне пять лет, то я бы подумал, может, и вспомнил бы чего…
— Пять лет за убийство при опасном рецидиве хочешь? Несерьезный разговор не стоит и начинать. Диапазон возможен от восьми до девяти.
— От восьми до девяти?!
— Но согласись, это не двенадцать и не тринадцать? Сейчас по новому УК по первой части сто пятой[133] санкция: от шести до пятнадцати. Ну ты лучше меня знаешь.
— А прокурор потом не кинет? На суде?
— А смысл? Обмануть человека можно только раз. Ну давай представим, что мы тебя кинули. Ты ведь моментом волны пустишь — в острожской прокуратуре двигают фуфло. По всем изоляторам, по всем зонам и пересылкам. Твое дело — не последнее. И как я по другим делам буду работать? Хочешь, я тебе встречу с прокурором устрою?
— А он придёт?
Старый прокурор Данилов Александр Васильевич в нужных случаях к жуликам в ИВС приходил, не брезговал. Вступая в переговоры, вёл себя достойно, опрометчивых авансов не давал, всегда исходил из объема доказательств по конкретному делу. Если с доказухой была напряженка, соглашался на компромисс: а почему бы и не попросить срок на пару лет меньше, санкция-то позволяет, всё законно. Фанат следствия Коваленко, имевший авантюрную жилку, несмотря на всю свою загруженность, не раз участвовал в рискованных комбинациях, затевавшихся по наиболее заковыристым делам оперативными службами вместе со следаком.
Действующий межрайпрокурор в подобные игры играть не сядет по причине незнания правил. Он никогда не испытывал куража, раскрывая запутанное злодеяние, он — цивилист. Ну ему оно и не надо, он принадлежит к другой формации. Но он — прокурор, и будет им в обозримом будущем. По всей видимости, не очень долго — этот пост для него лишь очередная карьерная ступень наверх.
Кораблёв определил для себя, что данный отрезок времени следует пережить, ведя гибкую внутреннюю политику, но с сохранением собственного достоинства. По возможности, конечно, хм… После приказа о назначении на должность зама, который, как ему по секрету сообщили в кадрах, прокурор области для пущей торжественности подпишет послезавтра, в профессиональный праздник, тогда же приказ будет и оглашен, наступит некоторая стабильность. Саша избавится от зыбкой приставки «и.о.», и для того чтобы отнять у него новую должность, понадобятся весомые основания, одним росчерком пера этого уже не сделаешь.
Возвращаясь ко дню сегодняшнему, Кораблёв рассудил, что за исключением вышеупомянутого заявления шефа о роли следователя в раскрытии преступлений, все его остальные январские тезисы были толковыми. Выход уголовных дел нужно срочно ставить на плановую основу, а то к концу первого квартала пузыри пустим! Официальных нормативов по количеству дел, которые следователь должен окончить производством в течение месяца, не существовало. Но по сложившимся традициям, изустно передаваемым в прокуратуре из поколения в поколение, следователь обязан сдавать по два дела каждый месяц. Требование не самое умное, потому как все дела разной сложности и объема, но считаться с ним приходилось, ибо неписаные традиции, как известно, являются одним из основных регуляторов общественных отношений.
Мысленно завернув витиеватую формулировку, Саша в очередной раз удивился свойствам человеческой памяти. Теорию государства и права он изучал на первом курсе университета, одиннадцать лет назад, а строчка из учебника всплыла с такой лёгкостью, будто он вчера её вызубрил.
Конечно, следователю нельзя заканчивать одну очевидную мелочевку, тупо сшибая «палки», а трудные дела мариновать в сейфе. Сроки следствия свыше трех месяцев продлевались в области, почти каждая поездка за отсрочкой приносила проблемы. Зональным прокурорам, натасканным, как конвойные овчарки, каждый раз приходилось доказывать, что ты не верблюд. Даже в тех случаях, когда волокитой и близко не пахло. Например: как можно уложиться в три месяца следствия, если убийство удалось раскрыть только через два с половиной месяца после возбуждения дела? Но и такие очевидные даже для непосвященного человека доводы в областной не прокатывали. «Значит, вы пассивно работали на раскрытие на начальной стадии, не проявляли должной требовательности к сотрудникам органа дознания», — следовал дебилоидный ответ. В половине случаев поездки за продлениями оканчивались формулировками: «снизить надбавку за сложность и напряженность» или «частично депремировать по итогам работы за квартал». Хорошо еще, если кварталку резали частично, а не в полном объеме. Таким образом вышестоящая инстанция боролась с волокитой при производстве предварительного расследования на местах.
Ладно, справедливости для всех не было, нет, и не будет. Лирику можно до бесконечности разводить, плач Ярославны результатов всё равно не принесёт.
Кораблёв вдумчиво изучил схему-шахматку, в которую его аккуратнейшим чертежным почерком были вписаны сведения о делах, находящихся в производстве. Затем придвинул к себе клавиатуру компьютера и быстро набил перспективу на январь.
По замыслу каждому следователю предстояло закончить по два дела. Выравнивая строчки и исправляя опечатки, Саша прикидывал, насколько реальны его планы в оставшиеся двадцать дней месяца с учетом выходных.
Наиболее стабильной была ситуация у самого молодого Васи Максимова. По бытовому убийству на Эстакаде осложнений не предвиделось: обвиняемый пребывал в полной сознанке, заключения всех экспертиз Вася, подсуетившись, получил еще до Нового года, оставалось лишь ознакомление с материалами дела. Еще Максимову предстояло слепить триста восемнадцатую часть первую: применение насилия в отношении представителя власти.
Каблукову исполняющий обязанности зампрокурора наметил под окончание тоже триста восемнадцатую и сто тридцать девятую: незаконное проникновение в чужое жилище. Со вступлением в 1997 году в силу нового Уголовного кодекса, проникновение стало относиться к прокурорской подследственности. Чем руководствовались народные избранники, принимая подобное эпохальное решение, понять невозможно. Состав этого преступления небольшой тяжести был примитивнее табуретки, с ним без труда справился бы любой начинающий милицейский дознаватель, но законодателям со своего бугра видней. Первое время прокурорские, по кадык загруженные расследованием убийств, изнасилований и должностных преступлений, подобной ерундой не заморачивались, но в последний год отношение к названному составу изменилось кардинально. Именно на такой мелочи можно было нагонять количественные показатели, тем более что с назначением нового и.о. Генерального рост цифири сделался приоритетом на всех направлениях деятельности прокуратуры.
Кораблёв распечатал на принтере справку и, оставив дверь открытой, прошел в соседний кабинет, к Каблукову. Тот, с закушенной сигареткой, деловитый до невозможности, допрашивал сразу двоих «пэпээсников». Третий, усаженный за шаткий столик в углу, самодопрашивался, морщил вспотевший от умственного напряжения лоб.
Остановившись в дверном проеме и поглядывая в сторону своего кабинета, Саша поставил в известность Каблукова, какие дела ему предстоит закончить.
Гена, отчаянно щурясь в сиреневом дыму, но не вынимая сигаретки, нарост пепла на конце которой достиг критической величины, изобразил высшую степень удивления:
— Алекса-андр Михайлович! А я три дела хочу в суд загнать. Те два, что ты сказал, и вот еще сопротивление доблестным работникам ППС. Ну третьего числа я по дежурству выезжал…
— А ты его разве возбудил?
— Уже набрал постановление, осталось только распечатать.
— И статкарточку в учет отнес?
— Отпущу ребят, а то они на строевой смотр опаздывают, и отнесу. Какие проблемы? Номер дела я по телефону у Клавы уже взял — тридцать девять!
Присутствие милиционеров остановило Кораблёва от резонного вопроса, каким образом можно производить следственные действия, не возбудив уголовного дела. Саша цыкнул зубом и сказал, чтобы Каблуков вечером занес ему для проверки все три упомянутых дела, и чтобы в каждом из них имелся подробный план расследования.
— Угу, — невнятно кивнул Гена, пепел просыпался на грудь его белого свитера, он не обратил на это внимания, со скрежетом разворачиваясь вместе со стулом к «пэпээсникам». — Значит, патрулируете вы по проспекту, а он за остановкой ссыт?!
«Так ведь и в протоколе допроса напишет, обалдуй», — подумал Саша, возвращаясь в свои апартаменты.
Громкие заявления Каблукова стоили недорого, потом у него сыщется сто причин, одна другой объективней, почему не представилось возможным реализовать запланированное.
«Но за язык его никто не тянул, пусть отвечает за свой базар. В нашем деле три всегда лучше, чем два».
Тут у Кораблёва промелькнула оригинальная мыслишка насчёт способа повышения исполнительной дисциплины. Он сел за стол и в файл с январской перспективой внес несколько дополнений. В правом верхнем углу он написал: «УТВЕРЖДАЮ. Острожский межрайонный прокурор, младший советник юстиции О. А. Трель». В нижней части под своей должностью и классным чином набил: «ОЗНАКОМЛЕНЫ: Винниченко Б. С. — подпись, Каблуков Г. В. — подпись, Максимов В. С. — подпись». Теперь документ выглядел гораздо солидней. Распечатав последний вариант, а лист со старым отправив в нижний ящик стола для использования в качестве черновика, Саша ещё раз прошелся по колонке дел, находившихся в производстве Винниченко. Она была самой длинной и занимала целых десять клеток.
Борино положение близилось к катастрофическому. За ним сидело девять обвиняемых, два его дела относилось к областной подсудности, и оба были групповыми. При одном только взгляде на сроки следствия и содержания под стражей, по трем делам зашкалившие за четыре месяца, Кораблёв ощутил внезапный желудочный спазм.
По закону процессуальные сроки свыше шести месяцев продлевались в Генеральной прокуратуре. В последние полгода поездка в Москву в обязательном порядке предварялась приказом о привлечении к дисциплинарной ответственности волокитчика-следователя и надзирающего за ним прокурора района или его заместителя. Трепеща перед недавно назначенным и.о. Генерального, о нечеловеческой лютости которого ходили легенды, областники упреждающим наказанием нижестоящих работников пытались прикрыть свои задницы. Подобный хитрый маневр удавался не всегда. Порой продлёнка, подписанная заместителем Генерального, курирующим следствие, возвращалась с гневным письмом, в котором предлагалось за ненадлежащий надзор за расследованием такого-то дела наказать также начальника отдела прокуратуры области и зонального прокурора.
В этих случаях разражалась грозовая буря. Уже наказанного следователя в срочном порядке, нещадно срывая запланированные им мероприятия, выдергивали на оперативное совещание. Следователь на электричке или на рейсовом автобусе преодолевал расстояние почти в сто километров, в течение часа выслушивал истерические вопли начальницы отдела Ворониной Генриетты Саркисовны, солировавшей на правёже, давал обещание исправиться и трогал в обратный путь. Рабочий день был потерян безвозвратно, проблемы, нерешённые ранее, умножались новыми. По возвращению следователь, имеющий толстую кожу, с вокзала двигал на работу, чтобы там, отхватив кусок личного времени размером до полуночи, попытаться наверстать упущенное. Тонкокожий же следователь брал курс на привокзальное кафе «Славянка», где заказывал триста граммов водки, пару пива, салат и горячее попроще. На следующее утро он приходил на службу с тяжёлой головой и стойким отвращением к исполнению служебных обязанностей.
По какой-то непостижимой причине начальство отказывалось понимать, что бедолаге следователю просто не хватает времени для того, чтобы быстро и качественно обрабатывать свои семь-десять-пятнадцать уголовных дел.
«Как Генриетта на той неделе раскаркалась: «Бездельник ваш Винниченко! Гнать его надо поганой метлой! — оглаживая живот, за стенкой которого не стихали рези, мысленно дискутировал Саша с козлами-начальниками. — Сама на следствии пятнадцать лет назад работала и то недолго, года три, что ли… Потом — в декрет, из декрета — в аппарат. Тогда советская власть была. Чего тогда было на следствии не работать? За целый год пять убийств в городе совершалось, а сейчас — сорок! Да Борьке при всех тараканах в его лысой башке памятник надо ставить при жизни, а не чморить его на каждом шагу!»
В итоге Кораблёв в третий раз переписал и распечатал перспективу, изменив приоритеты для старшего следователя Винниченко. По окончательному замыслу Боре следовало навалиться на окончание самых проблемных дел с большими сроками, чтобы не допустить выхода с продлениями в Генпрокуратуру.
В январе Винниченко надлежало довести до логического конца изнасилование Власовой. Доказательств по этому делу имелось негусто, но больше их не добавится. Девчонка показания дает, судебно-медицинская экспертиза в целом положительная. Чего еще надо? Проституток закон тоже насиловать не разрешает. И Лобанова с Чулковым, кровь из носа, следовало в суд загонять. Эти перцы сидели за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшего по неосторожности смерть потерпевшего. Статья сто одиннадцатая часть четвертая УК РФ. Геморройное попалось дело — свидетелей нет, жулики сначала немного признавались, потом, как водится, пошли в отказ и стали валить на третьего, малознакомого им Мусу, скрывшегося в неизвестном направлении. Но на одежде и обуви обвиняемых обнаружена кровь, совпадающая по групповой принадлежности с жертвой, причем в виде брызг. В общем, вопрос оценки доказательств.
«Буду вдохновлять Борю на ратные подвиги. Если все пойдет по плану, в конце недели молодой сотрудник на работу выйдет. Можно будет новые материалы и дела ему кидать. Правда, не все молодой потянет. Но лишние рабочие руки появятся, это уже хорошо. Шеф говорил, что парень ожидается толковый, пока в институте учился, три года общественным помощником следователя был».
Продолжая размышлять над тем, как разгрузить Винниченко, Саша решил, что сегодня обязательно ещё раз предложит прокурору похлопотать в областной, чтобы убийство Зябликова и Калинина забрали в отдел по расследованию особо важных дел. Если это удастся, Борины шансы выкарабкаться из кризиса станут более реальными. И по заказухе конфигурация изменится. Приедет важняк в командировку, в производстве у него будет одно дело, и начнёт он по нему эксклюзивно вваливать. Тема небесперспективная, есть с кем работать.
На первое предложение Кораблёва про «важный» отдел Олег Андреевич не отреагировал, словно не услышал. На второе, озвученное через день, пообещал выкроить время и позвонить наверх, но как-то вяло пообещал и сразу сменил тему разговора.
«Очевидно, он просто не предвидит проблем в этом направлении. Следствием не занимался, вот ему и невдомек. Он думает, что по глухарю можно курить бамбук, пока опера не притащат расколотого до задницы злодея. И что с нас за этот глухарь не спросят? Еще как спросят и очень скоро! Преступление на контроле в Генеральной, спецдонесение по нему писали. Убийство двух лиц из огнестрельного автоматического оружия!»
Выбраться из затянувшейся депрессии не удавалось. Ни одно из происходящих событий не приносило удовольствия. Внимательность мужа казалась показной и вызывала раздражение, в отношениях с дочкой просматривалось отчуждение, общение с ней быстро утомляло. Но больше всего воротило от работы, переставшей приносить драйв. Дисциплинировано выполнив задание шефа, Голянкина выдала в первый январский номер материал на двести строк про двойное убийство под броским заголовком «Черный передел или белая стрела?» Развивая идею Эдуарда Мироновича, Вероника знала, что она высосана из пальца. Статья получилась мылкой, изобиловала предположениями и недосказанностями, но тем не менее, судя по отзывам читателей, создавала впечатление, что журналист обладает некими сенсационными сведениями. Между тем фактуры, подтверждающей причастность к преступлению спецслужб, в распоряжении редакции не имелось. Шеф привычно блефовал. Человек, разбирающийся в журналистской кухне, мог подумать, что это бодяга, заказной материал. Только кому придёт в голову заказывать милицию, отстойную, нищую организацию, которую в постсоветские времена не пинает в прессе только ленивый.
По настоянию шефа Голянкина авансировала развитие темы под соусом ведущегося журналистского расследования. Честного и независимого. Замысел ясен предельно — подогреть интерес читателей, повысить розничные продажи. Время сдачи второй статьи истекало сегодня вечером. В выходные Вероника заставила себя провести несколько часов за компьютером и в итоге расхандрилась совсем. То, что она с таким трудом вымучила, никуда не годилось.
На прошлой неделе прикормленный источник в погонах слил ей информашку, из одной которой можно было слепить вкусный материальчик. Милиция примеряла к убийству в качестве заказчика авторитета Острожского разлива Калачёва по кличке Клыч. Причина преступления якобы крылась в борьбе за контроль над «Первомайским» рынком, развернувшейся между столичными бандитами и местными. Эдуард Миронович, выслушав в пересказе Голянкиной официальную версию, посоветовал представить её как крайне сомнительную и двумя строчками. Всё время существования «Обозрения» шеф, являвшийся единственным учредителем издания, последовательно проводил на его страницах мысль, что местные госструктуры некомпетентны, непрофессиональны и коррумпированы. Поэтому априори докопаться до истины правоохренители не могут.
Авторитет был обозначен в черновике прописной буквой «Г».
В прошлом году Вероника имела удовольствие лично пообщаться с этим «Г», который на самом деле «К», при весьма занимательных обстоятельствах. Замещая находившегося в отпуске спортивного обозревателя, она дала в номер короткую статейку о прошедшем турнире по футболу среди дворовых команд. Спорт в чистом виде был для неё скучной материей, поэтому в публикацию Голянкина вкрапила детальку о том, что за команду ветеранов играли дословно: «бывшие авторитеты уголовной среды Калачёв и Митрохин, в прошлом неоднократно судимые». Статейка была типичной залипухой, которой заткнули дырку на полосе. На следующий день после выхода номера в редакцию пожаловали двое разгневанных мужчин, как оказалось — пресловутые Калачёв и Митрохин.
Обоим перевалило за сорок. Калачёв внешне походил на краба — широкий, почти без шеи и лобастый, как вождь мирового пролетариата. Он вошёл в кабинет враскачку, на коротких кривоватых ногах. На нём был стильный летний костюм, явно не из дешёвых. Пытаясь соответствовать прикиду, Калачёв обратился к ней на «вы». В руке он сжимал газету, сложенную на нужной странице. Суть его путаных претензий была малопонятна. То ли ему не понравилось, что в статье упомянули их фамилии всуе, то ли не пришлось по вкусу обнародование сведений о судимостях, то ли оскорбило утверждение, что авторитеты они — бывшие.
Дослушав сумбурную тираду Калачёва, Вероника, не скрывая сарказма, посоветовала ему определиться, с чем конкретно он не согласен и лучше в письменном виде.
В этом месте по-волчьи оскалился Митрохин, блеснув жёлтыми «зоновскими» зубами.
— Ты, овца, кончай глумиться! Всё ты всосала, тощая! В следующей газетке тиснешь… как это там у вас называется? Опровержение, во! Я только один раз судимый, чтоб ты знала. И судимость моя давно погашенная!
На громкие голоса заглянул кто-то из коллег. Завидев свидетелей, крабообразный Калачёв урезонил разбушевавшегося приятеля и напыщенно заявил, что они обратятся в суд за защитой чести и достоинства. За сим сладкая парочка удалилась восвояси.
Голянкина посмеялась над доморощенными авторитетами и в очередном номере в юмористическом ключе описала их визит. Реакции на вторую, гораздо более острую публикацию не последовало. Гости оставили впечатление забавных персонажей. Даже ощеривший пасть Митрохин не напугал нисколечко. В ту пору Вероника наивно верила, что журналист суть лицо неприкосновенное.
Пройдя через кошмар похищения и группового изнасилования, она испытывала леденящий ужас от одной только мысли об уголовниках. По понятной причине возможность не разворачивать тему с Клычом была воспринята ею с облегчением. Профессиональные хитрости, направленные на обеспечение личной безопасности, вроде мужского псевдонима под публикациями, теперь казались детскими уловками. Фантазировать на тему «белой стрелы» было занятием безопасным, к тому же неплохо оплачиваемым. Проблема заключалась в другом. Страшилки о таинственных киллерах из спецслужб, выуженные в интернете, нуждались хоть в каком-то фактическом обрамлении, а с конкретикой был напряг. Материал получался несолидным, рыхлым и имел право на существование разве что в жанре басни, но никак не в форме серьёзной аналитической публикации.
На утренней планёрке бодрячок-шеф поинтересовался: «Как дела у нашей Ларисы Кислинской[134]?». Голянкина лаконично, но уверенно ответила: «Не дождётесь». Публично распускать нюни по поводу того, что статья не вытанцовывается, было против её принципов.
После планёрки, заварив большую кружку крепчайшего кофе, Вероника уединилась в своей угловой каморке. В течение двух часов, не разгибая спины, она перерабатывала написанное, успокаивая себя мыслью, что ни один творческий человек не в состоянии каждый день выдавать на гора нетленку.
Затрезвонивший городской телефон Голянкина не удостоила вниманием, трубку параллельного схватили девчонки в рекламном отделе. Секунду спустя оттуда стукнули в стенку. Вероника, чертыхнувшись, что потеряла нить изложения, толкнула от себя клавиатуру, дотянулась до аппарата.
Звонила тётя Надя, сестра отца, с которой не виделись с незапамятных времён.
— Что случилось?! — Голянкина сразу встревожилась.
Тёткин голос перепугано квохтал в трубке, слышимость была отвратной, в динамике трещало.
— Верунь, тут такое у меня такое… По твоей части, племяшка… Приезжай скорее, покажу чего… Тут тако-ое!
Нечаянная уважительная причина прервать опостылевшее занятие пришлась кстати. Вероника сохранила написанное на дискете, извлекла её и побежала к шефу. Тот с постным выражением лица слушал монотонное бубненье главбуха.
— Эдуард Миронович, файл — «ядрёна бомба»[135], пробегитесь по диагонали, — журналистка положила перед главным дискетку с затёртой «вербатимовской» наклейкой. — У меня родственнице плохо, можно я отлучусь на часик.
Вторую фразу Голянкина произнесла в уведомительной форме. К счастью, шеф не относился к душной категории руководителей-бюрократов, для которых основным является не дело, а дисциплина, пусть даже не приносящая результатов.
Экипировка заняла ровно минуту. Кожаная кепка, повёрнутая большим козырьком набок, красный стёганый пуховик, жёлтый шарф, сложенный на шее пополам и продетый в петлю, создавали образ хулиганки с интеллектом. Стоит ли говорить, что в последнее время яркие краски одежды не гармонировали с сумеречным внутренним состоянием, самой казались проявлением дурновкусия. Назревшую необходимость смены имиджа тормозил дефицит наличности.
Перекинув через плечо сумочку на длинном ремне, Вероника стартовала. В такси или общественном транспорте она не нуждалась. Тётя Надя проживала в пятнадцати минутах ходьбы от редакции. Конечно, если напрямик, партизанскими тропами и энергичным шагом. Впрочем, по-другому передвигаться Голянкина не умела. В детстве в доме на улице Клязьменской, опоясывавшей склон холмистой старой части города, она была частым гостем. Летом гостила тут месяцами. За огородами зеленела пойма, до речки рукой подать. Тишину как в деревне только петухи нарушали. Раздолье, свобода! Казавшиеся бесконечными каникулы… Не надо ходить в школу, ни в простую, ни в музыкальную! Для двоюродного братишки Петьки и остальной компании аборигенов она была своей в доску пацанкой. Днями напролёт они купались, рыбачили, катались на лодке, на плоту сплавлялись на остров, строили там вигвам, варили в котелке уху, играли в Робинзона Крузо, в морской десант, в пиратов, гоняли по пойме на взрослых великах «под рамой», тайком курили в овраге. Куда там пионерлагерю, в котором вожатые заставляли ходить под барабан, строиться на линейку и спать в тихий час, когда спать совсем не хотелось.
Пробираясь едва приметными извилистыми тропками вдоль глухих заборов слободки, Вероника ностальгировала по безвозвратно ушедшему.
Нынче в крайнем щитовом домике на Клязьменской — запустенье. Хозяин дядя Паша замёрз пьяным ещё в девяносто первом накануне женского дня, преподнёс супружнице подарок. Конопатый сорванец Петька, унаследовавший от бати любовь к граненому стакану, в девяносто пятом повесился, не выйдя из многонедельного запоя после развода и увольнения с работы по тридцать третьей статье КЗоТа[136]. На чердаке повесился, где в детстве они устраивали штаб…
Последнюю тридцатиметровку пришлось преодолевать по щиколотку в снегу. Завидев пробиравшуюся по целине племянницу, тётя Надя отлипла от окна в терраске. Гулко топая, хозяйка осторожно спустилась по крутым ступеням крыльца, попутно прикрикнула на залаявшую собаку: «Цыц, Пальма!». Лязгнула засовом, с усилием отворила калитку, впуская во двор.
— Чего стряслось, тёть Надь?! — Вероника зашмыгивала покрасневшим носом.
В суматохе даже поздороваться по-человечески забыла.
Тётка, обряженная в ветхое пальто с вытертым беличьим воротником и дырявый пуховый платок, беззвучно разевала рот, из которого вырывалось лишь сипение, как из сломанного крана. Зато за спиной её у конуры вовсю бесновалась и рвалась с цепи дворняга чёрной масти. Голянкина попыталась увещевать её: «Пальма, Пальма, что ты такая сердитая», но это была не та Пальма, которая знала её девчонкой и с которой они искали клад на пепелище цыганского дома. Чужую оглушительно облаивала дочь Пальмы, а может быть, и внучка.
— Да что с тобой, тёть Надь?
Хозяйка раздражённо отмахнулась, помотала головой и потащила за рукав к забору.
— Глянь-ка, Веруш, — к тётке вернулся дар речи.
Двор был расчищен от снега за исключением угла. Там из высокого сугроба косо торчал черенок лопаты. Тут же в снегу чернело ещё что-то, откопанное на две трети. При приближении «что-то» оказалось спортивной сумкой из синтетической ткани, покоробленной и обледенелой, очевидно, долгое время хранившейся на холоде. Молния, вшитая по верху сумки, была расстегнута, через щель виднелся предмет внутри. Тётя Надя, прошептав: «Спаси, Господи!», осторожно растянула в противоположные стороны ручки.
Голянкина заглянула в отделение и увидела лежавший на дне наискось автомат. Это была модификация автомата Калашникова, который разбирали на время на уроках начальной военной подготовки в школе. «Калаш» имел пристегнутый чёрный рожок, а вот приклада у него не было. Поэтому он и поместился в сумке. Металлические части оружия заиндевели, само оно имело вид притихший и зловещий. Судя по тому, что из отделения явственно ощущались навязчивые запахи оружейного масла и сгоревшего пороха, автомат спрятали в сумку сразу после стрельбы.
— Вот какое раскопала… — Тётка неожиданно стала оседать в сугроб.
Журналистка успела подхватить её под мышки. Пожилая женщина, несмотря на малый рост и худобу, неумолимо влекла Голянкину за собой вбок и вниз. С трудом удалось Веронике довести родственницу до крыльца и усадить там на скользких ступенях.
— Плохо тебе, тёть Надя? — Синеющее лицо тётки пугало, она была сердечницей. — «Скорую» вызвать?
Хозяйка, закрыв глаза, согласно кивала головой. Концы серого платка, узлом стянутые под подбородком, развязались, открыв дряблую шею. Голянкина, перевернув содержимое болтавшейся на боку сумки, выхватила «мобильный».
— Ч-чёрт! — По закону подлости в нужный момент сдох аккумулятор, дисплей мобильника уныло серел.
— Тётя Надя, откуда ты мне звонила? — Вероника тормошила женщину, зная, что в доме её телефона отродясь не было.
— От уличкома… от Али Демьяновой, — не открывая глаз, прошептала тётка.
— Где она живёт?!
— Через два прогона… красная крыша… ой, давит как, родненькая…
— Потерпи, тёть Надь, я бегом! — Журналистка, хрустя подошвами по снегу, метнулась к калитке.
Лишней минуты на то, чтобы завести тётку в дом, в тепло и спрятать сумку с автоматом, не имелось.
Стук в дверь оборвал напряжённый мыслительный процесс в голове начинающего руководителя.
В кабинет заглянул старший опер МРО Петрушин:
— Разрешите, Александр Михайлович?
Кораблёв много работал с Валерой по убийствам, они приятельствовали, неоднократно выпивали на пару или в компаниях в честь раскрытия преступлений и по другим поводам. Поэтому Саша отреагировал на «выканье» опера в свойственной ему манере — заозирался с преувеличенной тревогой.
— А чего, тут еще кто-то есть, Валер?! Вроде у тебя раньше в глазах не двоилось?
Петрушин, оставаясь сумрачным, шевельнул вороными усами, демонстрируя, что оценил шутку юмора. Пройдя в кабинет, протянул через стол тяжёлую пятерню.
— Ты теперь большой начальник, Сань, а мы люди маленькие. Я подумал, вдруг обидишься на панибратство.
— Присаживайся. Ты чего какой смурной? Аптека не работает?
Кораблёв входил в ограниченный круг лиц, которым позволялось с глазу на глаз подтрунивать над пагубным Валериным пристрастием. Опер делал вид, что не обижался на подколы, хотя в действительности они его задевали.
Вот и сейчас он не отреагировал на шуточку. Сняв шапку, расстегнув и распахнув жаркое пальто на овчинной подкладке, грузно опустился на стул.
— Да я после суток.
— А чего домой не идешь?
— Уйдешь тут с нашим начальством… — Петрушин протянул несколько свернутых в трубочку бумаг. — Александр Михалыч, нам надо, эт самое, обыска в паре адресов провести. Я сперва к Винниченко зашел, а он к вам, то есть к тебе, Сань, послал.
— Это по двойному? Чего за адреса?!
Валера неспешно изложил последние наработки по делу — про то, что установлена квартира на улице Сергея Лазо, откуда по городскому телефону накануне убийства неизвестный мужчина звонил Зябликову на мобильник. Разговор происходил в присутствии Светы Зябликовой, по показаниям которой звонивший назначил её мужу встречу тридцатого декабря на семнадцать часов у посадской бани. Рома Зябликов называл этого человека «Серым». Установленный телефон зарегистрирован на некоего риелтора Кокошина, у которого офис в том же доме номер три на Лазо.
— Это мы с Володей, кхм, наковыряли. А у РУБОПа информация, что Кокошин этот самый — близкая связь Клыча. То есть все в цвет, вроде как. Вот и хотим мы в квартире и в офисе пошурудить, вдруг чего надыбаем интересного.
Кораблёв, неподдельно заинтересовавшийся информацией, задал оперативнику несколько уточняющих вопросов.
— Классно! — восхитился он, внимательно выслушав ответы. — Это уже не тепло, Валер, а горячо. Блин, я с удовольствием бы сейчас по этой заказухе поработал! А то дохну тут, как крыса канцелярская, в бумажных завалах тоннели прогрызаю.
Саша ткнул рукой в уголовные дела и «отказные» материалы, стопками разложенные на стульях и горой сваленные в углу кабинета в безмолвном ожидании прокурорской проверки. Испытывая приступ ностальгии по следственной работе, которой было отдано шесть лет жизни, Кораблёв, пожалуй, проявил искренность в своем желании вернуться в эти незабываемые годы. Но одновременно умом он понимал, что данный этап им пройден от старта до финиша, и что сидеть до пенсии в следователях нельзя: сначала остановишься в развитии, потом начнешь обвально деградировать, а попутно неизменно сопьёшься.
Залился заполошной трелью на удивление долго молчавший телефон. Саша подхватил трубку, на проводе оказался Птицын. После того как ушло в суд уголовное дело по Рязанцеву, Кораблёв с исполняющим обязанности начальника КМ общался только по телефону. Принятое прокуратурой решение Птицына, безусловно, задело не на шутку. Внешне это проявлялось в том, что с Сашей он взял манеру разговаривать в подчёркнуто официальном тоне.
Вот и сейчас он был сама корректность с эдаким колючим холодком.
— Приветствую, Александр Михайлович. Могу говорить?
— Конечно, Вадим Львович, — Кораблёв отозвался дружелюбно, — слушаю внимательно.
— У нас по двойному убийству информация серьёзная имеется. Надо бы собраться, обсудить.
— Без проблем, назначайте время. Только если можно, не сегодня, зашиваюсь после праздников. По обыскам я в курсе. У меня сейчас как раз в кабинете Валерий Гербертович с документами. Постановления к концу дня будут. Или нужно раньше?
— Валерий Гербертович? — на мгновение озадачился Птицын, но в следующую секунду сообразил: — Петрушин, что ли? Он у вас? А не затруднит трубочку ему передать, Александр Михайлович?
— Пожалуйста, — Саша, выдвинув аппарат на середину стола, протянул трубку убойщику.
Тот, сохраняя сумрачное выражение смуглого лица, чуть привстал навстречу, чтобы взять трубку.
— Слушаю, товарищ подполковник… Меня Сутулов послал вопрос решать… Да не говорил он мне, чтобы к вам зайти… Хороший у меня слух… Да нормально я разговариваю… Документы по технике завтра увезу… Сам, на электричке… В управление сегодня не вернусь, я после суток… Из прокуратуры в адрес пойду… Как в какой? Мероприятие проводить, не помните, что ли, по соседу… Ла-адно…
Пока Петрушин разговаривал с начальством, Саша закурил и выпустил к потолку несколько круглых колечек дыма. Эту хитрую технику он освоил недавно и не упускал случая, чтобы попрактиковаться.
— Проблемы какие-то, Вадим Львович? — со смешком поинтересовался Кораблёв, после того как телефонная трубка вернулась к нему.
— Организационные вопросы, — Птицын не выказал намерения развивать не касающуюся прокуратуры тему. — Если завтра на четырнадцать тридцать совещание назначим, устроит?
— За полчаса уложимся?
— Вопросов много, но если воду лить не будем, уложимся.
— Все, есть. Завтра в половине третьего мы со следователем у вас. Ещё какие-то вопросы, Вадим Львович?
— Пока только этот.
Завершив разговор, Саша расправил ладонью принесенные оперативником бумаги и поочередно прочитал каждую. Справка из районного узла связи, протокол допроса свидетеля Зябликовой и рапорт ст. о/у Петрушина объемом не более пяти строк о результатах проведенной оперативной установки в доме номер три по улице С. Лазо.
— Без обид, Валер, но к документам твоим претензии имеются, — закончив ознакомление, объявил Кораблёв.
— Какие же? — убойщик насторожился.
— Начнем со справки из РУСа. Нет, справка нормальная — подпись, печать, исходящий номер. А запрос где? На основании чего она выдана? Дальше. Протокол допроса Зябликовой. Валер, ну сколько я с вами буду бороться? Володя, ветеран сыска, допрашивает. Дату, время начала и конца следственного действия, место его проведения, самой собой, Володя не указывает. Потом, какого хрена он Зябликову именует свидетелем, если она по делу потерпевшей признана? Ну а рапорт твой — образчик лаконичности, вообще ничего из него непонятно. Кто такой Кокошин? Как его звать-величать? Дата его рождения, место? Рапорт адресован начальнику УВД, но ни одной визы на нем почему-то нет. Каким ветром его в прокуратуру занесло?! Валера, дело областной подсудности, каждая бумажка в нем должна быть оформлена от и до. Локти будем грызть, когда в суде из-за формальных нарушений доказательства разваливаться будут!
Петрушин медленно вытащил из кармана сплющенную пачку «Есаульских»:
— Разрешите?
— Разрешаю, — Саша переставил ближе к гостю пепельницу, стукнув ею по столу.
— Чего мне теперь, в управление возвращаться? Переделывать? — закурив, опер пудовым взглядом уперся в свернувшиеся в свиток помятые бумаги. — Спать охота после суток, всю ночь кувыркался. То на грабёж гоняли, то в «Ладе» какие-то мудаки витрины расхерачили. Начальник ещё, блин, плешь проедает…
— Да я слышал. Вы сегодня собрались на обыска ехать?
— Почему сегодня? В четверг или в пятницу. Нам надо мероприятия подготовить, — Валера сделал вращательное движение кистью руки, рассчитанное на посвященного.
Таковым и был его собеседник.
— Ну понятно, — кивнул Кораблёв, — в пятницу собрались проводить, а в понедельник ты меня уже за горло берешь.
— Я заранее. Винниченко быстро ничего нам не делает. А начальники меня за него имеют в хвост и в гриву.
— Поня-атно. Сейчас я Боре скажу, чтобы он постановления печатал, а ты завтра с утра новый рапорт принесешь, обстоятельный, разборчивым почерком написанный и запрос в РУС. Сутулову я сам позвоню, чтобы он подошёл с той же ручкой, которой протокол писал, и при мне все графы заполнил. Все, Валер, извини, но лимит времени ты исчерпал. Чего ещё?
— Александр Михалыч, — шумно поднимаясь, Петрушин изложил последнюю просьбу, — разреши серокопии со справки и с протокола сделать? Мне к ОПД приобщить.
— Пойдем, дам команду канцелярии, сделают тебе твои серокопии, — Саша не удержался от улыбки, глядя на колоритного оперативника, разительно похожего на графа Рошфора в исполнении Бориса Клюева из популярного советского фильма про трех мушкетёров.
Из прокуратуры Валера Петрушин прогулочной поступью по выпавшему с утра искристому снежку направился в сторону улицы Сергея Лазо. Настроение у старшего опера было приличное. Суточное дежурство он оттянул честно, от встречи с Птицыным, намеревавшимся устроить ему выволочку за невыход на работу в выходной, ловко уклонился. До завтрашнего утра Петрушин был свободен, как ветер в чистом поле. После суток ему полагался отсыпной. Ощущение пусть недолгой, но вполне осязаемой свободы, сравнимой со свободой школьника, получившего законное освобождение от тягомотины уроков, приятно грело. За грядущие двадцать четыре часа начальственный гнев, глядишь, и поуляжется. Птицын, которого убойщики за глаза именовали Барином, хоть и отличался злопамятностью, выслушав доклад о проделанных мероприятиях, поругается, конечно, для порядка, но такой волны, какую он намеревался поднять сегодня, вздымать не станет.
Завтра у начальника криминальной Валера зайдет с решённого в прокуратуре вопроса с обысками, козырёк это небольшой, не старше семёрки, но свой. Придирки Кораблёва оперативника ничуть не обескуражили. А вот окажись на его месте холерик Сутулов, тот бы раскричался, что следователи оборзели в корень, что ни в других районах опера свидетелей не допрашивают, что запросы писать — не оперская работа. На результат дискуссии Вовкины вопли не повлияли бы, исправлять косяки всё равно пришлось бы убойщикам, только трата нервов впустую.
Запланированная оперативная установка в доме номер три по Сергея Лазо Петрушина не тяготила. Полезное Валера намеревался совместить с приятным. По дороге он завернул в магазин «Посылторг», купил там бутылку портвейна «Три семёрки» и сигарет.
С утра у Петрушина в связи с затянувшейся сдачей дежурства режим сбился, поэтому в «Экспресс-закусочную» опер занырнул позже положенного — в девять сорок пять, по пути следования в прокуратуру. После бессонной ночи, проведенной в хлопотных разъездах, действие проглоченных пятидесяти граммов водки оказалось нестандартным. Выпитое по началу взбодрило, но потом в жарко натопленном кабинете Кораблёва Валеру повело в сон. Налившиеся свинцом веки реально слипаться начали, тягучая зевота напала. На свежем воздухе, на морозе «минус двадцать» мозги прояснились, но с учётом того, что мероприятие предстояло проводить в помещении, Валера на «ноль-семь» портвейна взглянул с определённой долей сомнения.
Но при всем многообразии выбора другие альтернативы отсутствовали. Брать поллитра водки было накладно, да и многовато выйдет на двоих, день может наперекосяк пойти. А маленькой хватит всего на пятнадцать минут разговора, за два разлива чекушка уйдёт, к цели визита подобраться не успеешь.
Добравшись до места, Петрушин не стал, как в прошлый раз, обставляться, обходя все квартиры подъезда. Сразу нажал на звонок девятнадцатой. Ждать не пришлось, в квартире раздались быстрые шлепки, на пару секунд потемнел глазок, замок лязгнул, и дверь распахнулась нараспашку. Отставной прапорщик был в прежней экипировке — растянутых трениках с пузырями на коленках и выцветшей армейской рубахе.
— Кабельное телевидение! Здравия желаю! — обрадовался он. — Чего? Кворума не можешь собрать?
— Степан, — хрипло сказал оперативник, — стакан не одолжишь?
Одновременно за горлышко он до середины высунул из кармана пальто бутылку.
Пенсионер отреагировал предсказуемо. Шагнув в сторону, он сделал приглашающий жест рукой.
— Как не помочь хорошему человеку?
Валера неспешно прошел в прихожую. Судя по звукам, доносившимся из комнаты, в жилище, кроме хозяина и телевизора, посторонние лица отсутствовали. Свою нутриевую шапку, десять лет не знающую сноса, Петрушин аккуратно пристроил на полке, пальто повесил на свободный крючок вешалки. Отставник, завидев, что гость вознамерился снимать обувь, протестующее замахал рукой.
— Ты чего?! Не разувайся! Зима на дворе, не натопчешь, поди. Мне все равно полы мыть в субботу.
Убойщик, освобождая карман от бутылки, на всякий случай, охлопал пальто ладонями. В карманах ничего, кроме перчаток и мелочи, не осталось. Удостоверение находилось в застёгивающемся на пуговку кармане рубашки, под вязаным пуловером. Связка ключей с личным офицерским жетоном из нержавейки и круглой печатью для сейфа оттягивала карман брюк. Табельное оружие при пересменке Валера сдал в ружкамеру, кобуру и наручники оставил в кабинете.
За прошедшие сутки щеки и подбородок опера обметала черная с проседью щетина. С запашком, пробивавшимся через ментоловую жвачку, крупногабаритный, с рабочими руками Петрушин являл собой тип бывалого мастерюги, выбившегося с низов.
Кухня в доме сталинской постройки оказалась достаточно просторной. Приличный, под дерево гарнитур хозяева прибрели сравнительно недавно. Некоторое время назад, когда в доме водилась женщина, в кухне, под большим оранжевым абажуром было уютно. А теперь — вытертая, прожженная на видных местах клеёнка на столе; требующие стирки, а лучше замены, занавески в жирных пятнах; безвозвратно пожухшие цветы на подоконнике и неистребимая табачная горечь, пропитавшая каждый предмет обихода.
— Валера, — Петрушин протянул хозяину краба.
— Очень приятно, — прапорщик, отряхнув руки от воды (он споласкивал под краном стаканы), поторопился ответить на рукопожатие.
Завладев бутылкой, он ловко срезал ножом пластмассовую пробку, разлил портвейн в стаканы, по две трети в каждый.
«На три захода рассчитывает, — машинально отметил Валера, — Глаз — ватерпас».
Хозяин с интересом вертел в руках бутылку, щёлкнул толстым слоящимся ногтем по этикетке:
— Что ни говори, «Три топорика» — вещь. И чего Горбач запретил в восемьдесят пятом бормотуху? Химии никакой и стоило копейки. Сейчас, конечно, «Три семерки» не такие, как при развитом социализме. «Агдам» вообще шмурдяк шмурдяком стал.
— Дёрнем, — Петрушин взял стакан.
Образ страдающего с похмелья не располагал к пространным беседам до.
— Извини, Валер, ты ж болеешь, подлечись, — отставник подсунул свой стакан, отрывисто лязгнуло граненое стекло. — За знакомство.
Опер, изображая страждущего, выпил с жадностью. Хозяин отстал не намного. Утирая рот, подвинул гостю пластмассовую вазочку с несколькими сушками на дне.
— Уф-ф, закуси, друг. Горчичные.
Петрушин молча кивнул, выбрал сушку, отряхнул от прилипших хлебных крошек, раздавил пальцами, положил в рот осколок и тяжело, как жерновами, двинул челюстями.
— Отпустило? — военный пенсионер, будучи человеком исконно русским, понимал нешуточность проблемы.
— Вовремя принял, — Валера спиной оперся на стену, круговыми, медленными движениями ладони растёр грудь.
Знаменитый в восьмидесятые годы портвейн, обладавший противно-сладким вкусом и резким запахом, прошел тяжело, но огонек в душе от него затеплился. Наблюдая позитивную динамику пациента, хозяин счел возможным вернуться к обсуждению прерванной темы про напитки безвозвратно ушедшей эпохи.
— А «Солнцедар» пили… Помнишь? Хлестались все тогда, что им заборы можно красить. А «Осенний сад»? А «Золотая осень» — «Зося»?! Два двадцать пузырь стоил, а пустую тару по семнадцать копеек принимали. Рентабельность, бляха! «Плодово-ягодное» — «Червивка»! У-у-у…«Белое крепкое»! Помнишь, в каких бутылках? В зелёных «бомбах» по «ноль-восемь», в «огнетушителях»!
— «Рубин» ещё, — подсказал Петрушин, который обязан был поддержать интересную для собеседника тему.
— О, точно, «Рубин» — «Морилка»! — прапорщик радовался, как ребёнок новой игрушке.
Валера поискал глазами в округе пепельницу. Найдя её на подоконнике, дотянулся, переставил на стол, закурил. Гостеприимный хозяин уже лил в стаканы темно-бордовое, как венозная кровь, вино.
— Погоди, Стёп, трошки. У меня пока не улеглось, — гнать лошадей сыщик не намеревался.
Степан Тимофеевич супротивничать не подумал, угостился на халявку «Есаульскими», заметив при этом, что курит исключительно погарскую «Приму-Ностальгию». Разговор свернул на общих знакомых, их в считанные минуты по городу набралось с десяток, и живых и усопших. Хозяин был на пять лет старше Петрушина, с пятьдесят четвертого, тоже окончил техникум транспортного строительства, «жэдуху». После срочной службы в Центральной Группе Войск в Чехословакии сподобило его поступить в школу прапорщиков. Потом мотался по дальним округам — КУРВО[137], КСАВО[138]… В Афган судьба не занесла, зато в Таджикистане хлебнул горячего варева в составе двести первой дивизии. Служил на разных должностях — и взводным, и старшиной автороты, и начальником клуба. Уволившись три года назад, вернулся в Острог. Квартира эта осталась после смерти матери, своего жилья за двадцать лет сверхсрочной службы не нажил. Первое время на гражданке работал сторожем на стройке, потом здоровьишко стало пошаливать, уволиться пришлось. Теперь летом ягодами да грибами промышляет, а зимой дурака валяет, отлёживает бока на диване, телик смотрит.
О второй своей половине, о детях — есть ли они, нет ли их — словоохотливый отставник не обмолвился, а Петрушин с расспросами не лез. Он вообще больше поддакивал, выжидая момент, чтобы накинуть про свое.
Удобный повод выдался после того, как по второй накатили.
— За всех пленных и за нас военных! — провозгласил балагур-хозяин, чокаясь.
— Степан, а вот сосед твой, из семнадцатой квартиры который, он вообще как, мужик нормальный? — Валера спросил с безразличной интонацией, посасывая сушку.
— Алексеич? Чёткий мужик, отвечаю. Всегда займет до пенсии. А ты тогда не нашел его, что ли? Я ж те сказал — днем он всегда в офисе своем сидит.
— Да он торопился куда-то, уезжал. Не до меня ему было.
— Так чего, он на кабельное копейку зажал? — прапорщик, заглянув в мятую пачку «Есаульских», с огорчением обнаружил, что в ней осталась одна сигарета. — Последняя, блин. Последнюю, как говорится, и мент не берет.
Петрушин не отреагировал на присказку, понимая её случайный характер:
— Да нет, каблироваться он согласился. Полтинник в месяц — копейки для него. Я хотел у него за хату спросить. Ты, Стёп, не в курсах случайно, он хату не сдает? С женой развожусь, а у вас тут район удобный, почти центр и все рядом.
Хозяин в это время лазил по ящикам гарнитура в поисках курева, дверками стукал, потому половину из сказанного не расслышал. Пришлось Валере повторять.
— Была же заначка. Точно помню — ныкал. Куда вот только? — пенсионер опустился в тяжком раздумье на табурет.
— Чё ты обыскался, Степа? На, дыми, — убойщик выложил на стол нераспечатанную пачку своих козырных сигарет, прикидывая, стоит ли задавать вопрос в третий раз.
Но ветеран, похоже, действительно заморочился из-за курева. Содрав слюду с пачки, открыл её, щелчком пальца по дну выбил сигарету, вытащил ее за фильтр губами.
А закурив, сказал:
— Жили у него в декабре какие-то два парня. Коммерсы из Иванова, вопросы свои на силикатном решали. Кирпич на стройку закупали.
— А-а-а, — как бы разочаровываясь, протянул Петрушин, — раз хата занята, вопрос снимается.
— Они уж съехали. В аккурат перед Новым годом. Смешные парни. Ха-ха. Раз вечером курятинка у меня кончилась, а в ночник переться влом было, поясницу прострелило. Постучал к ним на соседском деле — ноль по фазе. А я знаю — они домой минут десять, как вернулись, в глазок видел как заходили. Стучу дальше — тишина, как в гробу. Я — погромче, по-гвардейски. Открывает который из них маленький, очкастый… Сережа который. Цепочку с пробоя не снимает, сторожится. А в квартире, прикинь, зём, темнота, хоть глаз коли. «Вы чего в потемках сидите, — спрашиваю. — Угостите куревом, а то уши пухнут». Сунул мне Серёжа этот в притвор две сигаретки… «Кент», что ли, а свет, прикинь, так и не включил. Чудён народ пошел!
Валера, думая, повторит ли впоследствии его новоявленный приятель сказанное следователю под протокол, ухмыльнулся глумливо:
— Может, они, это самое, Стёп, под хвост баловались? А ты им кайф обломал?
— Хрен их маму знает. Может, и пидарки, раз сидели.
«С чего ты взял, что они сидели?» — задать такой вопрос Петрушин себе не разрешил. Впрочем, он и не понадобился.
— У второго, у здорового, все руки — синие, — инициативно пояснил хозяин, берясь за бутылку. — Добьем, что ли, Валер?
— А чего на нее, смотреть, что ли?
Отвечая добром за добро, отставной прапор предложил немедленно вместе сходить к Алексеичу в офис и поинтересоваться, сдаёт ли тот жильё.
— Мне в контору свою надо бежать, — встреча с риелтором не входила в планы Петрушина. — И так завис я у тебя на лишние полчаса, оправдываться придется. А у него тоже «однушка»?
— Ты чего? У него квартира богатая, две комнаты, коридор десять метров длиной, в футбол играть можно.
— «Двушку» я, Степан, не потяну.
— Так ты один проживать намеряешься или с тётенькой приятной наружности?
— Мне бы сперва убежать поскорей от одной такой тётеньки. Оди-ин…
— Тогда на хрена тебе, спрашивается, «двушка»?
— Вот и я говорю, на хрена… Район мне ваш больно нравится, речка близко, пойма.
— Район у нас да-а, спокойный.
Мужики выпили, зажевали последками сушек. Валера засобирался.
— Насчёт кабельного не передумал, Стёп? — под конец разговора опер, страхуясь, пустил дымовую завесу.
— С какого перепоя?
Когда Петрушин в прихожей облачился в тяжеленное свое пальто, прапорщик спросил его, как бы между прочим:
— Может, ещё такую сгоношим? Я при деньгах.
— Стёп, не вводи в искушение, — Валера играл самого себя и поэтому был абсолютно естественен. — Работа грёбаная, начальство… Сам понимаешь. Надо бежать.
— Ну давай. Захаживай, буду рад, — хозяин подал руку, картинно взмахнув кистью.
— Загляну как-нибудь. Бывай.
Совершая полезный для здоровья пеший моцион в направлении своего дома, Петрушин с немалым удовлетворением размышлял, что второй вытащенный им из колоды козырь куда серьезней первого, в ранге десятки.
Новая информация удачно развивала и дополняла добытую ранее.
Итак, в интересующее время в семнадцатой квартире проживали двое молодых мужчин, якобы приехавших из города Иванова по коммерческим делам, якобы на завод силикатного кирпича. Жили они скрытно, даже свет в квартире по вечерам не включали. Их приметы, конечно, куцые, но кое-какая конкретика уже имеется. Первый мэн — небольшого роста, в очках. Второй — высокий, с татуировками на видимых частях рук. Что примечательно, первого зовут Сергей. А как следует из показаний Светы Зябликовой, Рома её убиенный, договариваясь с неизвестным по телефону о встрече на тридцатое декабря, называл его Серым. Не надо быть о семи пядях во лбу, чтобы догадаться, что Серый — это Сергей и есть. Из адреса квартиранты съехали перед самым Новым годом. Всё в цвет!
Будь Валера героем советского чёрно-белого фильма про милицию, он, подтянутый и облачённый в отутюженный капитанский мундир, получив подобные сведения, незамедлительно примчался бы на доклад к мудрому седому полковнику, каждый день бросающему курить. Товарищ полковник, внимательно выслушав товарища капитана, тут же отдал бы чеканные распоряжения по селектору. И полетели бы, не обращая внимания на запрещающие сигналы светофоров, машины с мигалками; специально обученные щеголеватые милиционеры с умными служебными собаками на поводках, задержали бы риелтора Кокошина и поставили бы его перед строгими очами седоголового полковника. Через следующие пять минут напряжённого психологического поединка, риелтор заскрипел бы зубами в бессильной ярости, отвернулся бы в сторону и сказал: «Твоя взяла, гражданин начальник, пиши».
Удосужься Валера стать персонажем современного телесериала про ментов, он, коротко стриженный, накачанный, в кожаной косухе, немедленно бы ринулся в контору по продаже недвижимости. Там он насовал бы кулачищами в бубен трем-четырем-пяти бритоголовым охранникам, ногой выбил бы дверь в кабинет риелтора и пробил бы маваши-гери джодан[139] ему в репу. Отползая боком в угол кабинета, Кокошин, хлюпая алой бутафорской кровью, бормотал бы невнятно: «Я все расскажу, начальник, не убивай».
Но так как Создатель сподобил Петрушина проживать свою жизнь, а не придуманную, он с кристально чистой совестью продолжал неспешное движение по проспекту Ленина, с каждым шагом удаляясь от УВД.
Многоопытный Валера ведал, что результаты его оперустановки реализовываться сегодня не будут. Конечно, имелась возможность того, что говорливый прапор, наведавшись к Кокошину в контору, сообщит ему про мужика из кабельного телевидения, намеревавшегося снять у риелтора квартиру. Если разговор завяжется, в момент вскроются все петрушинские враки. Удивленный Кокошин скажет, что никакой усатый кабельщик к нему в офис не заходил, после чего насторожится и примется выспрашивать. Дружбан Степан охотно выложит соседу всё, что знает. Риелтор, если он в самом деле при делах и если ему известно, чьё мясо кошка съела, уши поставит торчком. Быстро выяснит, что никакой телевизионной фирмы «Антенна» в Остроге отродясь не было, цинканет про непонятки тому, кто над ним, и те поймут, что это ж-ж-ж неспроста. Ну и чего тогда предпримут злодеи? Исполнитель или исполнители, по всему, неместные. Они на курок нажали и умотали восвояси. Орудие преступления уничтожено или спрятано так, что его днем с огнем не отыщешь. Вероятный заказчик убийства Клыч затихарился в Нижнем и возвращаться не собирается.
Устранять простодушного отставника, который видел исполнителей и может опознать их, бандиты не будут, среднерусская глубинка это не Сицилия. Степану просто доходчиво объяснят, чтобы он держал метлу на привязи. А он и без всяких предупреждений не запел бы соловьём в прокуратуре, граждане ох как не любят записываться в свидетели обвинения. В этом месте размышлений червячок сомнений принялся подтачивать уверенность оперативника в том, что, откладывая на завтра передачу нарытой информации, он поступает правильно.
«Вдруг и в самом деле завалят ветерана двести первой дивизии, — гонял в голове Валера. — Мужик не при делах, не хочется, чтобы ему перепало. И маякнуть Степке нельзя, милиции он не испугается. Сейчас, когда он не посвящён, ещё фифти-фифти он к Кокошину пойдет. А вот если предупредить: “Не мешай разработке, мужик”, запросто может к риелтору опрометью ринуться. Да никто его не грохнет, наши бандосы не шпионы, в абверкоманде спецподготовку не проходили. Додумались же они, олухи, звонить будущей жертве на мобильник со стационарного телефона. Не допетрили, что мы этот звонок вычислим. Нет, это не шпионы. Правда, и мы не контрразведка “Смерш”».
Петрушин окончательно убедил себя не торопиться доводом, что все равно запланированные обыска в квартире и офисе Кокошина завязаны на технических мероприятиях. Рубоповцы взяли на себя обязательство до пятницы реально поставить сотовый телефон риелтора на прослушку. Даже с учетом того, что РУБОП считался элитным подразделением, это обещание представлялось Валере из области фантастики. Обычно на подобную процедуру уходило около месяца.
«А может, у них и получится, если генерал команду даст ОТМ. Посмотрим. Я свое дело сделал. До обысков волну поднимать нельзя, весь замысел насмарку пойдёт». За раздумьями старший опер незаметно для себя достиг промежуточной цели перехода — супермаркета «Грошик».
В магазин Петрушин зашёл погреться и купить сухого корма для котишки своего, Котофеича. Расплачиваясь в кассе за пакет Kitekat, Валера обнаружил, что финансовое положение его находится на грани кризиса. Сейчас он еще сможет взять четвертинку самой дешевой водки, которую будет сусонить вечером, после того как выспится. Но на завтрашние плановые посещения аптечных пунктов денег у него не оставалось. Получку грозились дать только в пятницу, поэтому нужно было срочно брать в долг. Но прежде следовало определиться — обратиться ли за внутренним займом к матери, получившей пенсию за январь в последних числах декабря, либо за внешним кредитом к инвесторам.
Петрушин выбрал смешанный вариант.
«Сотню у матери возьму, а завтра вечерком доскочу до Ваньки Пшеничного, пусть одалживает, хохляцкая морда, три сотни, раз на блатную работу устроился». Сверстав бюджет, Валера успокоился и стал предвкушать, как, вернувшись домой, он вымоется под горячим душем, переоденется в чистое белье, навернет глубокую тарелку горяченных зелёных щец под рюмаху ледяной водки из легальной бутылки, хранившейся в холодильнике, и провалится в глубокий сон без сновидений.
После обеда Саша Кораблёв плотно занялся вопросом восстановления доброго имени своей невесты. Заявление в ЗАГС они с Олей сумели подать накануне рождественских каникул. Будущий тесть договорился, чтобы молодым людям в порядке исключения уделили внимание в неприёмный день. После перехода через Рубикон Кораблёва обуревали сложные чувства. С одной стороны ему чрезвычайно льстило, что такая видная девушка как Оля Соболева согласилась выйти за него замуж. Противовесом пьянящего ощущения счастья служило осознание факта, что его затянувшейся почти до тридцати лет свободной жизни наступил полный абзац. Впасть в состояние прострации в связи со столь значимым событием не давало изобилие проблем, которые надо было ежечасно решать или хотя бы вникать в них.
Помолвку отмечали в доме невесты. Сашин отец, Михаил Юрьевич, слесарь-лекальщик седьмого разряда под давлением супруги впервые в жизни повязал на шею галстук. «Гаврилу», как он выразился. Мамка, Капитолина Алексеевна, работавшая замглавбуха на хлебокомбинате, два часа провела в парикмахерской, из которой вернулась, похожая на Аллу Пугачеву во время исполнения песни «Арлекино» на конкурсе «Золотой Орфей» в Болгарии. Волнение родителей передалось Саше, он тоже замандражировал и даже стал прикидывать, как бы незаметно от мамки пробраться в холодильник и махнуть пятьдесят грамм коньячка для храбрости.
Званый обед начался с небольшой экскурсии по жилищу принимавшей стороны. Квартира у Олиных родителей по Острожским меркам была крутой. К имевшейся «трёшке» улучшенной планировки предприимчивый Валентин Борисович несколько лет назад прикупил соседскую двухкомнатную. Соединив квартиры, Соболев провел смелую перепланировку и качественный евроремонт. В прошлом году при первом посещении Оля рассказала Кораблёву, что девиз оформления их семейного гнезда назывался «затерянный мир». Неудивительно, что Саша тогда чуть не заблудился в лабиринтах жилища. По замыслу продвинутого дизайнера упомянутый девиз был продиктован стремлением создать наиболее благоприятную среду для отдыха в тривиальной панельной пятиэтажке.
Сашины родители после знакомства с квартирой, показавшейся им барскими хоромами, откровенно закомплексовали. Кораблёвы всю жизнь честно трудились. Михаил Юрьевич, высококвалифицированный рабочий на режимном заводе, в брежневские времена заколачивал в разы больше инженера, все деньги нес в дом, выпивал исключительно по праздникам. Мамка работала по бухгалтерской части, заработок имела небольшой, но стабильный. В восемьдесят пятом году они получили новую квартиру. Профком выделил им трехкомнатную, так как на их жилплощади была прописана еще бабушка. Годом позже Кораблёвы поменяли мотоцикл с коляской на «Москвич-2141». Возделывали четыре сотки в заводском садоводческом товариществе. Одним словом, жили как люди, имели уверенность в завтрашнем дне. У Михаила Юрьевича за плечами была семилетка и ремесленное училище, а Капитолина Алексеевна в юности окончила экономический техникум в Кинешме. Единственному ребенку они обязаны были дать высшее образование, и не абы какое, а престижное юридическое. После крушения СССР оборонка стала хиреть, на заводе ввели трёхдневную рабочую неделю, пошли массовые сокращения. Михаила Юрьевича они не коснулись, но заработки его резко упали. Теперь главным подспорьем семьи стала зарплата Капитолины Алексеевны и сад-огород в Андреевке. Видя материальные трудности родителей, Саша после третьего курса университета перевелся на заочное отделение, устроившись следователем в прокуратуру, где в то время с кадрами было голодновато. Кораблёвым, как и большинству простого народа, девяностые дались трудно, но так как они отличались трудолюбием, Михаил Юрьевич, несмотря на жизненные неурядицы, вредных привычек не приобрел, а Саша стал почти самостоятельным, они их сообща пережили. Даже умудрились поменять одряхлевшего «Москвича» на девятую модель «Жигулей». Памятуя о своём безденежье в истекшем десятилетии, Кораблёвы-старшие молча поражались благополучию будущих сватов.
Но за столом атмосфера быстро сделалась непринужденной. Душа любой компании Валентин Борисович был в тот день в особенном ударе — к месту шутил, провозглашал красивые тосты, удачно пародировал Горбачева и Ельцина, рассказывал смешные анекдоты, одним из которых вверг в смущение Капитолину Алексеевну, придержавшуюся пуританских взглядов. Мужчины отдавали предпочтение армянскому коньяку, женщины пили сухое крымское вино. Олина мама, Зинаида Марковна держалась гораздо сдержанней супруга, но вполне дружелюбно, делилась с Капитолиной Алексеевной рецептами блюд, украшавших стол. Разговор шёл главным образом об организации предстоящей свадьбы. Валентин Борисович тезисно изложил программу: регистрация, венчанье в церкви Иоанна Воина, первый день торжества — в «ВИП-клубе», второй за городом, в гостевом домике механического завода, перечислил автомобили, которые он наметил в свадебный кортеж, озвучил культурную программу. Когда он назвал число гостей со стороны невесты, Капитолина Алексеевна инстинктивно смяла в руке накрахмаленную салфетку, а Михаил Юрьевич решительно заявил, что расходы будут пополам. Помолчав, добавил солидно: «У нас тоже родни много, мы тоже — не пальцем деланные». Саша отчётливо понимал, что в затевающееся грандиозное празднество они вбухают, как в прорву, все свои сбережения. Собственных накоплений не хватит, придётся снова влезать долги, из которых Кораблёвы выкарабкались не так давно. Сразу после подачи документов, Саша, будучи наслышанным о наполеоновских планах Валентина Борисовича, попытался намекнуть своей ненаглядной, что их бракосочетание может быть отпраздновано и поскромнее. Оля, выпустив острые коготки, ответила тоном, не терпящим возражений, что замуж она выходит первый, и, надеется, единственный раз, и потому всё должно быть по высшему классу.
Во время перемены блюд Валентин Борисович попросил Сашу проконсультировать его по одному вопросу. Они прошли в кабинет, где, расположившись в удобных кожаных креслах, обменялись информацией по Олечкиной проблеме. Кораблёв рассказал, что подлинники материала об административном правонарушении находятся в его руках, он успел их перехватить в милиции до направления в суд. Мошенническая схема работников супермаркета ему понятна, он уже нагнал жути на охранника, участвовавшего в ней, опросил деда, записавшегося в свидетели, вызвал на вторник в прокуратуру грузчика… Валентин Борисович, слегка поморщившись, остановил его, сказав, что это все частности. Соболева интересовало единственное: требуется ли его вмешательство на уровне начальника милиции. Саша, глядя в импозантное лицо собеседника, твердо заверил, что справится сам.
— Не имею оснований сомневаться, — Валентин Борисович по-родственному потрепал его по колену. — А я в свою очередь дам команду начальнику отдела потребительского рынка. Пусть он как следует пошерстит этот ломаный «Грошик». Думаю, лишним не будет. Как ты считаешь?
— Согласен. Профилактика не помешает.
— Ну и ладненько, действуем каждый по своему направлению. Пошли, Сань, к столу, а то хозяйки мои обидятся.
Пообещав без пяти минут тестю разрулить ситуацию самостоятельно, Саша не сомневался, что ему это удастся.
«Убийц колол до задницы, а шпану не расколю?!» — задавался он одним и тем же вопросом.
Однако шпана пока не думала давать расклады по поводу афер, чинимых ею в супермаркете. Охранник Камыш избрал простую, но эффективную тактику, включив кнопку «дурак». Изложив свою версию происшедшего, он не отходил от нее ни на миллиметр. Кораблёв, облачившийся для солидности в форму, использовал все доступные в данной ситуации способы. Сначала он разговаривал с подчеркнутой приязнью, предлагал охраннику рассказать без записи, как все было на самом деле, обещая оставить его проделки без наказания, при условии, конечно, если он не вздумает повторять их впредь. Камыш в ответ пожимал узкими плечами и говорил, что не понимает, чего от него хотят. Затем и.о. зампрокурора принялся задавать каверзные вопросы, пытаясь поймать опрашиваемого гражданина на логических неувязках. Эта затея окончилась ничем, потому как мудреные вопросы до сознания одноклеточного Камыша не доходили. После этого Саша, сменив тон с дружелюбного на зловещий, стал сулить парню большие неприятности, если тот наконец не образумится и не пойдет на сотрудничество с органами прокуратуры. Камыш пыхтел, сопел, морщил низкий лоб, плаксиво нудел: «Сажайте, ваша власть, только скажите за что, я ведь ничего такого не делал». В конце концов отличавшийся в конфликтных ситуациях импульсивностью Кораблёв сорвался и натолкал охраннику херов, обозвал «уродом» и «недомерком». Открытый наезд, прибегать к которому совсем не стоило, положительных результатов также не дал. Камыш вжал голову в плечи, забился в угол, очевидно, опасаясь, что следующей стадией «допроса» будет применение физической силы, и хныкал: «Не имеешь права обзываться, сам урод».
В итоге, потратив полтора часа бесценного времени, Саша вынужден был отметить охраннику повестку и отпустить его на все четыре стороны. Кавалерийский наскок не удался, паренек оказался упертым, а иных действенных методов в арсенале Кораблёва, кроме использованных, не имелось.
Проводя аналогию с раскрытием убийства, умный Саша, естественно, понимал, что возможностей у него сейчас несравненно меньше. Работай он по настоящему преступлению, в совершении которого подозревался Камыш, он бы выписал протокол задержания в порядке статьи 122 УПК РСФСР на семьдесят два часа, и передал бы жулика операм. Те, в свою очередь, препроводили бы задержанного в камеру ИВС, в которой тот уразумел бы, что шутки и пустые угрозы кончились. Кроме следователя в раскрытии преступления активно участвовали бы оперативники. А они умеют доходчиво объяснить злодею все преимущества чистосердечного признания в содеянном. Если бы он продолжал тупить, опера пообещали бы загнать его в петушиную хату[140], а при отсутствии риска спалиться, слегка побуцкали бы его. Да и в хате изолятора временного содержания при грамотно ведущейся разработке подозреваемого ожидал бы агент, который начал бы раскачивать его
В ситуации с Олей Кораблёв мог рассчитывать только на собственные силы и возможности. Для него вопрос изобличения мерзавцев, подставивших его невесту, принял характер сверхценной идеи, тесня служебные проблемы.
Получив в прошлый четверг у менеджера «Грошика» список персонала, работавшего в день провокации, Саша без промедлений заполнил бланки требований по форме сто двенадцать и, организовав через милицию оказию, в тот же день загнал запросы в информационный центр областного УВД. Обычно процедура получения сведений о судимостях занимала около недели. Столько ждать он не мог, и поэтому после праздников позвонил работавшей в ИЦ знакомой инспектрисе. Осыпав девушку комплиментами, Кораблёв упросил её срочно пробить нужных фигурантов по базе, а сведения на них продиктовать по телефону. Оказалось, что пятеро работников супермаркета, в том числе, охранник Камыш А. Л., числились не привлекавшимися к уголовной ответственности.
А вот некий Шустров Константин Адольфович, тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения, уроженец деревни Погорелки Савинского района Ивановской области, работавший в должности грузчика, оказался судимым Острожским народным судом аж трижды. Причем, все три раза он привлекался за кражи по статье сто сорок четвертой УК РСФСР. Первый раз угорел по первой части, последующие два — по второй. При первой судимости отделался годом исправительных работ, зато в следующие разы граждане судьи нарезали ему как рецидивисту три и четыре года лишения свободы соответственно. По последней ходке Шустров освободился в апреле прошлого года условно-досрочно, оставив хозяину десять месяцев недосиженных.
Теперь предстояло выяснить специализацию крадуна. Вторая часть сто сорок четвертой статьи старого уголовного кодекса имела несколько квалифицирующих признаков, Саша помнил их наизусть — кража, совершенная повторно, по предварительному сговору группой лиц, с проникновением в жилище, помещение или иное хранилище, а равно с причинением значительного ущерба потерпевшему. Интуиция подсказывала Кораблёву, что Шустров — спец по карманной тяге, однако, боясь сглазить удачу, Саша запретил себе даже думать раньше времени об этом, не то что произносить вслух.
Проворно напечатав запрос на приговоры Шустрова, Кораблёв лично отвез их в канцелярию суда, попросив архивариуса Анну Ивановну побыстрее поднять нужные дела, обосновав свои доводы чрезвычайной важностью вопроса и шоколадкой «Миньон».
Когда Саша вернулся в прокуратуру, в тупичке у своего кабинета он застал худого сутулого гражданина в старомодном длинном пальто с цигейковым воротником. Гражданин стоял лицом к стене и указательным пальцем ковырял выбоину в штукатурке, отчего сухая белесая струйка известки, смешанной с песком, с тихим шелестом падала на пол.
— Мужчина, вы зачем разрушаете здание? — грозно спросил Кораблёв, вынимая из кармана ключи на брелоке.
Гражданин вздрогнул, повернулся к Саше и с сокрушающей логикой ребенка торопливо сказал:
— Это не я. Так уже было, правда.
Испуг, плеснувший через края его глаз, увеличенных толстыми линзами очков, также был какой-то детский.
«Больной, что ли?» — насторожился Кораблёв, проворачивая против часовой стрелки ключ в личинке замка.
Периферическим зрением он контролировал телодвижения гражданина в очках. С минуту тот продолжал стоять с виноватым видом, затем, очевидно, вспомнив важное, сунул руку за пазуху и стал там активно копошиться. Саша открыл дверь и шагнул за порог, увеличивая расстояние до чудака. Спустя секунду выяснилось, что опасения беспочвенны, мужчина вытащил из внутреннего кармана пальто сложенную вдвое бумажку, оказавшуюся повесткой, заполненной Сашиным каллиграфическим почерком.
— Вот, — сказал гражданин, протягивая важный документ.
Мельком взглянув на повестку, Кораблёв понял, что перед ним один из трех граждан, привлекавшихся в прошлом году к административной ответственности за мелкие хищения в супермаркете «Грошик». Сведения на них в экстренном порядке подняли девчонки из группы ИАЗ, также не устоявшие перед Сашиным обаянием. Правонарушители были вызваны повестками, отправленными по почте. Номер первый позвонил около десяти часов и развязно спросил, с какого это перепуга он понадобился прокуратуре. Узнав основания вызова, обладатель наглого голоса презрительно фыркнул: «Хрень какая» и отключился. От номера второго каких-либо уведомлений не поступило.
Явка одного из трех вызванных самым по нынешним временам малоэффективным способом являлась достаточно высоким показателем. Кораблёв расценил это как добрый знак в своем предприятии.
Причина чудаковатости не проигнорировавшего повестки товарища Сутерьмы Всеволода Владимировича прояснилась после того, как он назвал свою должность. Он работал врачом психиатром в специализированном доме-интернате для инвалидов и престарелых.
— Я что-то вас не припомню, — сказал Кораблёв, указывая Виктору Владимировичу на стул напротив своего стола. — Я по вашему интернату несколько убийств расследовал, контингент у вас еще тот.
— Несчастные люди, — уклончиво ответил Сутерьма, опустился на край стула и добавил, слегка привстав: — Извините, что не смог явиться в указанное время. В первой половине дня у меня приемные часы.
Саша отметил высокую гражданскую позицию доктора и решил, что журить его за ковырянье стены не стоит. Все равно по заверениям шефа во втором квартале их контору ожидал ремонт.
Всеволод Владимирович на вопросы отвечал обстоятельно, хотя смущения не скрывал. Вспоминать обстоятельства стыдного происшествия, приключившегося с ним в октябре прошлого года, ему явно не хотелось. История оказалась до боли похожей на Олину, только в ней охранник предъявил претензии Сутерьме после того, как тот прошел через кассу, расплатившись за товар, находившийся в его корзинке. И в кармане психиатра обнаружился не шоколадный батончик, а пачка печенья. Ему тоже предлагали оплатить на месте в пятикратном размере стоимость якобы похищенного им товара под условием не давать официального хода случившемуся. Но Всеволод Владимирович, к рукам которого за сорок девять лет жизни не прилипло чужой копейки, запротестовал против самооговора. Далее все пошло по накатанному сценарию — вызов и приезд милиции, составление протокола, явка к судье, которая за пять минут отправила правосудие, наложив на правонарушителя штраф.
— Понимаете, Александр Михайлович, — доктор напирал на обстоятельства, по его убеждению полностью доказывавшие его невиновность, — мой рацион исключает мучное, тем более сдобное печенье, в котором содержится огромное количество полисахаридов. Отсюда вывод: причины завладевать продуктом, в котором я не испытываю потребности, отсутствовали.
Набирая на компьютере объяснение Всеволода Владимировича, Кораблёв вслух разделял его возмущение, понимая, что опротестовать постановление судьи о наложении штрафа прокурор сможет лишь при наличии задокументированных признаний аферистов. Но такая кручёная публика на голом месте не колется.
Выбор мелкими мошенниками жертв был Саше понятен: чудаковатый очкарик, хорошо одетая девушка с интеллигентным лицом, такие должны были принять правила игры и по тихому в подсобке откупиться от позора. Наверняка и другие пострадавшие от крохоборов относились к похожим социальным группам. Если схема срабатывала, жулики получали примерно по полсотни рублей на рыло. Мелочь, а приятно, на пивко, на сигареты. В том случае, когда лжеворишка начинал артачиться, аферисты вводили план «Б» и набирали по телефону «02». При этом они ничем не рисковали, ведь лоха прихватили с товаром на кармане. И сколько, уважаемый, не стучи себя кулаком в грудь, сколько не клянись самым дорогим на свете, факты против тебя. А факты, как гласит избитая аксиома, вещь упрямая. Для шайки важно было не зарываться. Спектакль не следовало разыгрывать чаще, ну скажем, одного раза в две недели, чтобы количество не переросло в качество. По большому счету, в другой ситуации Кораблёв, перед которым по занимаемой должности стояли задачи абсолютно другого уровня, отмахнулся бы рукой от подобной мелочевки. «Это не прокуратуры головняк!» сказал бы. Но эти сучьи потрохи испортили нервы его невесте, и они обязаны люто пожалеть о своем паскудстве.
— И что, сейчас дело откроют в связи с вновь открывшимися обстоятельствами? — судя по формулировке, доктор Сутерьма коротал долгие холостяцкие вечера за просмотром детективных сериалов, состряпанных людьми, на пушечный выстрел не приближавшимися к следствию.
У Саши не было времени объяснять человеку мирной профессии значение процессуального понятия «возобновление производства по делу ввиду новых обстоятельств» и пределы его применения. Да и не хотелось лишать хорошего, судя по всему, человека надежды на торжество справедливости. Сутерьма прочитал и подписал своё объяснение, Кораблёв отметил ему повестку, пообещал позвонить, если будут новости, и они распрощались.
Наскоро перекурив, Саша подвинул к себе телефон, настраиваясь на разговор с кем-нибудь из старожилов милиции, могущих располагать информацией на рецидивиста Шустрова. Неделю назад такой ход он сделал бы в первую очередь, но теперь, направив в суд дело Рязанцева, Кораблёв испытывал комплекс вины.
«И чего мне теперь — до пенсии из скорлупы не высовываться?! Саша прибегнул к наезду на собственное самолюбие, В конце концов, не только Оля моя пострадала, доктор вот, божий человек. Наверняка другие еще нормальные люди попались на эту разводку».
Мысль связаться с Птицыным Кораблёв откинул. Львович мог упрекнуть, что прокуратура промышляет ерундой, вместо того чтобы вваливать по заказному убийству.
«Да он такую шушеру уголовную и не знает, наверное. У него другая клиентура была, организованная», — Саша нашёл уважительную причину не звонить подполковнику и решительно набрал номер начальника уголовного розыска.
Моторный Борзов откликнулся после первого гудка. На приветствие Кораблёва он отреагировал в своем репертуаре.
— Здравия желаю, товарищ прокурор! Мне с вещами на выход, да?! Готовиться к заезду в камеру «бээс»?
Саша, изо всех сил сдерживая эмоции, объяснил майору, что шуточки его не смешные и попросил воздержаться от клоунничанья. После внушения начальник УР сделался преувеличенно официальным и принес извинения исполняющему обязанности межрайонного прокурора от имени службы и от себя лично. Правда, официоза ему хватило ненадолго. Выслушав суть Сашиного обращения, он вновь обернулся собой.
— Александр Михайлович, я тот человек, который тебе нужен. Это ж, ёксель-моксель, крестник мой. В девяносто шестом году я его на кармане в троллейбусе повязал. Прикинь, в воскресенье, как путный, поехал с женой на рынок, а он у бабки кошелек подрезал. Бабка рюхнулась, заверещала на весь
— Такой дерзкий?
— Что ты! Психопат! Ну я его скрутил, конечно, из троллейбуса выволок, мордой в асфальт. А жене говорю: «Галин, поход на рынок отменяется, объявлен режим экономии».
— В суде нормально дело прошло? — Кораблёв профессионально представил проблемы по доказыванию вины Шустрова, успевшего избавиться от похищенного кошелька.
— Без
— Чего так?
— Попробовал бы, человек нехороший, по-другому. Меня жена до сих пор за пуховик пилит. Помнишь, у меня был пуховик, зеленого такого колера, ядовитого, Made in China! На лебяжьем пере! На ваучер я его обменял.
Саше конкретно повезло, что он обратился к человеку, лично заинтересованному в восстановлении справедливости. Борзов знал, что Шустров в прошлом году откинулся по УДО и жил по месту регистрации, у матери на «Текстильщике».
— А вот дальше он за делами из моего поля зрения выпал. Значит, Костик грузчиком работает в «Грошике»? Не зна-ал… Разводками занимается? Раньше из чужих карманов вынимал, теперь — подкладывает? Вполне возможно. Ну и чего у него будет? Какой состав?
Этот момент в конструкции Кораблёва был наиболее уязвимым. В обоих случаях, и с Олей и с психиатром Сутерьмой, жулики пытались стрясти с них деньги на сумму, не превышающую минимального размера оплаты труда. То есть усмотреть в их действиях ничего, кроме административно наказуемого мелкого хищения путем мошенничества, не представлялось возможным. Это в лучшем случае. В последние годы правоприменительная практика складывалась так, что ответственности за покушение на административное правонарушение не может быть в принципе из-за отсутствия в КоАП соответствующей нормы.
Разочаровывать потенциального союзника Саша не стал. Наоборот, объяснил ему, что возможно рассматривать действия жульманов как продолжаемое преступление, совершаемое разновременно, с единой целью и общим умыслом.
После таких замудрёных, ранее не слышанных терминов, начальник уголовного розыска вновь перешел на «вы».
— Какая помощь требуется, Александр Михайлович? Вы только скажите.
— Может, он расколется как в прошлый раз? — предположил Кораблёв.
— Не-а, — Борзов не обольщался напрасно, — тогда его кололи по горячему.
В следующую секунду он предложил испытанный полицейский вариант решения задачи.
— Шустрик по УДО освободился? По УДО. То есть он обязан себя вести в быту примерно, ходить по струнке. Сколько он должен раз по «мелкому» угореть, чтобы ему условно-досрочное отменили?
— Два раза, — Саша понял ход мысли майора.
— Считайте, товарищ прокурор, что один протокол на этого беса уже составлен. Продиктуйте его адрес, чтобы мне не искать. Записываю. Челюскинцев, три-семь… Знакомое место, рядом с «Кремлем». Разрешите исполнять? Об исполнении доложу лично.
Кораблёв поместил трубку на рычаг, аккуратно расправил перекрутившийся шнур в пластиковой оплетке. Неожиданный поворот в ходе проверки поднял Саше настроение. Получается, зря он переживал, что ему суждено воевать на этом участке фронта в одиночку. Какой простой и вместе с тем эффективный ход придумал Сан Саныч! Теперь разговор с Шустровым получится предметным.
Кораблёв глянул на часы и ахнул: «Ого, уже половина пятого!». То-то за окном черным-темно. За хлопотами время как отлетевшая головка спичечная чиркнуло. А ведь надо сегодня еще раз перед шефом поставить вопрос о передаче дела по двойному убийству в прокуратуру области.
Войдя в канцелярию, Саша подлетел к двери в кабинет прокурора и схватился за ручку. Сортировавшая на столе статкарточки по жалобам Эльвира успела среагировать.
— Ой, а его нет на месте!
— Как нет? А где?
— Не знаю, с обеда его Валера привез, он взял свою машину и уехал. Куда уехал — не сказал. А его руководство ищет. Из приёмной Насущнова два раза Наташа звонила, спрашивала. Я сказала, что он из суда еще не вернулся. Может, на мобильный ему позвонить? — скорострельность речи девушки превосходила все современные аналоги стрелкового вооружения.
— Позвони, а то крайней останешься.
Саша отошел от двери, откинул назад полы пиджака, засунул руки в карманы брюк, в раздумье с пятки на носок качнулся. Живут же некоторые! С обеда выпал в осадок, и хоть трава не расти! А ты крутись, как белка…
Генеральный директор ООО «Наяда ЛТД» Катаев возвращался в свою резиденцию после экстренной встречи с прокурором. По настоянию последнего она носила конспиративный характер. Вызов Треля на мобильный Сергея Альбертовича поступил во время обеда. С первых слов стало понятно, что произошел некий форс-мажор. Поэтому Катаев принял все условия звонившего, оставил недоеденный десерт, сел за руль Grand Cherokee Limited и один, без водителя и машины сопровождения (чего не практиковал давно), помчался в указанное ему место. Прокурор, человек не местный, шифруясь от посторонних глаз, с испугу улетел по Шуйской трассе на пятнадцать километров и дожидался Сергея Альбертовича на парковке за придорожным кафе «Сытый папа».
Встреча началась нервно. Трель без предисловий вывалил новость про обнаруженную в своём почтовом ящике видеокассету. Сделал это он крайне неэстетично: с криком, брызганьем слюнями и суматошной жестикуляцией. Для того чтобы привести его в чувство, Катаеву пришлось впервые в жизни рявкнуть на государева человека такого уровня. Трель сразу сдулся, вопить перестал, но принялся подскуливать, талдычить, будто заевшая пластинка: «Подставили, подставили, вы меня подставили…» Гендиректору «Наяды» понадобилось пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить прокурора в том, что произошло, конечно, событие неприятное, но отнюдь не смертельное. Катаев дал обещание обмозговать ситуацию, оценить степень ее опасности и принять безотлагательные меры по предотвращению нежелательных последствий. Уверенный тон собеседника в итоге подействовал, Трель более-менее взял себя в руки. Настоятельно посоветовав ему не прибегать к спиртному как к способу снятия стресса, Сергей Альбертович взял конверт с кассетой и тронулся в обратный путь.
В дороге он связался по мобильному телефону с секретарем и отдал распоряжение найти Рожнова и Пшеничного, советника по экономической безопасности, принятого на работу неделю назад. Через минуту вышколенная Елена Станиславовна доложила — Пшеничный на месте, а Рожнов находится в Терентьево в леспромхозе, распоряжение руководства до него доведено, он сказал, что сейчас вернётся на базу.
Катаев плавно сбавил скорость до семидесяти километров. Они с Рожновым находились примерно на одинаковом удалении от города, пусть Олежка достигнет цели первым. Подчиненный должен ожидать начальника, а не наоборот. Это, конечно, деталь, но именно из деталей конструируется сложный механизм. Не лишним был также небольшой тайм-аут для предварительного анализа ситуации.
Рассказ Треля о содержании подброшенной видеокассеты сопровождался столь трагическими заламываниями рук, будто на записи он самолично производил контрольный выстрел в голову стоящей на коленях жертве. Сергей Альбертович заставил себя отнестись снисходительно к реакции прокурора, для которого свалившаяся проблема приобрела характер вселенской.
Катаев хорошо помнил ту осеннюю встречу. Произошла она по настоятельной просьбе Володи Клыча, у которого в сентябре начались трения с москвичами по поводу рынка. Изначально Сергей Альбертович намеревался в вежливой, но категоричной форме послать Володю подальше, но потом прикинул, что это мероприятие может органично вписаться в задуманную им многоходовую комбинацию по оптимизации обстановки в городе. Встреча происходила в теплой непринужденной обстановке сначала без галстуков, потом без штанов. Гости по достоинству оценили сауну и бассейн, недавно сданные в эксплуатацию. Много было выпито и съедено, ещё больше было произнесено вслух.
«Узнаем кто, поймем зачем». Катаев коротко мигнул фарами в ответ на неуклюжее приветствие облаченного в бронежилет поверх зимнего обмундирования круглолицего «гаишника».
Он проезжал село Прудки, вытянувшееся вдоль трассы почти на километр и отделенное от города только рекой. Перед въездом на мост обнаружилась пробка из десятка автомобилей, вызванная работой колесного трактора «Беларус» со снегоуборочным отвалом. Медленно продвигаясь в потоке, Сергей Альбертович принял решение: прокурора нужно защищать. И дело не в том, что в него вложены деньги… денег, конечно, жаль, но они субстанция восстановимая. Безумно жаль времени, потраченного на этот проект, суливший быть перспективным. Не за горами — выборы в Законодательное Собрание области, уклонение от участия в которых было равносильно самоубийству. Другой попытки выйти на качественно новый уровень, сбежать из захолустья, где его ожидало медленное угасание в сытости, скуке и безвестности, не представится. Пойдя на предвыборную гонку, Катаев предвидел неминуемые ушаты грязи, которые опрокинут на него конкуренты. Без содействия прокуратуры отбиться от нападок будет проблематично. И свести «на нет» нажим административного рычага, к которому в обязательном порядке прибегнут «красные» директора, не желающие его выхода на областную политическую арену, тоже сможет лишь прокурор. Придя к таким выводам, Сергей Альбертович искренне пожалел, что на стоянке у кафе повысил голос на Треля. Надо было проявить максимум терпения и такта и успокоить парня, не беря при этом на бас.
«Вечером буду доводить до него первые результаты, в обязательном порядке еще раз извинюсь за то, что сорвался», — за размышлениями гендиректор «Наяды» не заметил, как подъехал к воротам своего предприятия.
Выбежавший из будки КПП охранник в камуфляже, приложив ладонь к козырьку кепи, пристально вгляделся через тонированные стекла в салон плавно въезжавшего на огороженную территорию джипа. Идея заключить договор об оказании охранных услуг с иногородним ЧОПом принадлежала новому советнику по безопасности. Пшеничный подал её во время прохождения трехмесячного испытательного срока. Серьезные, немногословные ребята, работавшие вахтенным способом, туго знали свое ремесло, их присутствие добавило «Наяде» солидности, а ее руководству спокойствия. Затраты, правда, также оказались немалыми, но на статье расходов по обеспечению собственной безопасности экономит только камикадзе. Сегодняшняя история с видеокассетой — лишнее тому подтверждение.
Ожидавшие в приемной Рожнов и Пшеничный дружно поднялись при появлении босса. Судя по брошенной на кресло куртке Рожнова, примчавшись из леспромхоза, он прямиком прибежал сюда.
— Олег Геннадьевич, вешалка в углу, — вставляя ключ с хитрой бородкой в прорезь замка кабинета, подсказал своему заместителю Катаев, любивший порядок во всем.
Следующую реплику он адресовал секретарю-референту:
— Елена Станиславовна, в течение ближайшего часа меня ни с кем не соединяйте. Приготовьте нам три кофе. Я скажу, когда следует подать. Иван Николаевич, не успел запомнить ваших предпочтений, вам — черный или со сливками?
Пшеничный несколько смущенно убрал за спину руки.
— Если можно, чаю. Я кофе как-то…
Катаев бросил цепкий взгляд на нового подчиненного. Тот выполнил его требование относительно дресс-кода, установленного для персонала предприятия, частично. Облачился в тесноватый, заметно поношенный серый костюм пошива местной фабрики, однотонную рубашку, а галстуком пренебрег. Строптивость, проявленная советником, покоробила Сергея Альбертовича. Пшеничный решил отделаться вытащенным из шкафа старым костюмом, несмотря на то, что на приобретение нового перед Рождеством ему был выдан приличный для новичка аванс.
— Иван Николаевич, чай черный? Зеленый? С лимоном? — вышколенная секретарь-референт не могла приступить к исполнению поручений, не получив исчерпывающих инструкций.
— Чёрный, с лимоном… — Оказавшись в центре внимания, Пшеничный явно чувствовал себя неуютно, что выразилось в некстати повторенной фразе: — Если можно…
Катаев решил оставить на потом нотацию по поводу обязательности соблюдения всех его рекомендаций. Это надлежало сделать наедине, присутствие при воспитательной беседе Рожнова, на дух не выносившего бывшего мента, было непедагогичным.
Сергей Альбертович прошел в кабинет, снял верхнюю одежду, убрал ее в шкаф-купе и занял место за столом, в начальственном кресле. Приглашающим жестом указал подчиненным на стулья за приставным столом. Рожнов фальстарта не допустил, движение начал точно по отмашке, к цели пришел первым, уселся по правую руку и преданно уставился на босса.
— Не так, — тот энергично тряхнул кистью, демонстрируя массивный перстень-печатку красного золота с якутскими бриллиантами. — Разворачивайтесь, кино смотреть будем.
Вытряхнув из принесенного с собой бумажного конверта видеокассету, Катаев протянул ее Рожнову. Тот, рьяно подался навстречу, принял. Видеомагнитофон Panasonic и телевизор с плоским экраном от того же производителя находились в зоне отдыха, в левом углу просторного кабинета. Пшеничный плотно прикрыл дверь, прошел к своему стулу. Рожнов совершил необходимые манипуляции с техникой. Сеанс начался. Сюжет смотрели внимательно, без комментариев. Когда экран покрылся рябью, а из динамика раздалось шипенье, Сергей Альбертович передал Рожнову (по иерархии) листок с анонимным посланием. Боксер читал, трудно наморщив лоб и шевеля губами. Одолев текст, произнес: «Вот гнида!» и протянул лист хозяину. Катаев отрицательно качнул головой, указал взглядом на Пшеничного. Письмо перекочевало в руки советника по безопасности. Тот ознакомился и поднял глаза на работодателя, ожидая вопросов или распоряжений.
Сергей Альбертович нажал на кнопку устройства внутренней связи:
— Елена Станиславовна, принесите кофе.
Обсуждение увиденного и прочитанного началось лишь после того, как закрылась дверь за секретарем-референтом, безукоризненно выполнившей одну из множества своих профессиональных обязанностей.
Катаев один за другим опустил в чашку два кусочка сахара, энергично помешал кофе серебряной ложечкой, сделал осторожный глоток.
— Обменяемся мнениями, господа гаранты моей безопасности. Что сие значит? Иван Николаевич, вы в курсе относительно какого дела идет речь в подметном письме или вам необходимы пояснения?
Пшеничный ответил лаконично: «В курсе». Он поддерживал отношения с рядом бывших коллег, факт привлечения оперативника уголовного розыска к уголовной ответственности являлся событием, которое не могло пройти незамеченным. Тем более для бывшего сотрудника милиции, на собственной шкуре пережившего следствие, арест и суд.
— Из соседнего коттеджа снимал сучий потрох. Из заброшенного! — Рожнов объяснял очевидное.
— Первый вывод — прилегающую территорию тоже следует контролировать! — Сергей Альбертович сделал внушение своему заместителю. — Твой косяк, Олег.
Рожнов кивнул, соглашаясь, хотя на кончике языка у него вертелась отмазка, что босс сам тогда велел распустить по домам пацанов, чтобы не светить прокурора.
— Коттедж нужно осмотреть, — предложил Пшеничный.
Рожнов хмыкнул, ему почудился камешек, запущенный выскочкой-ментом в его огород:
— Ага. Отпечатки пальцев поискать.
— Возможно, наблюдали не один день, обжились, оборудовали лёжку, — Пшеничный в пререкания не вступил, аргументировал свой тезис. — Еще нужно заделать входы в это строение — двери, окна.
— Принимается! — Катаева интересовало, впрочем, другое. — Что это вообще за байда? Оперативная разработка? Так, кажется, это у вас называется?
Советник по безопасности задумчиво вертел в пальцах ложечку, чай его остывал.
— Это самодеятельность. Возможно, милицейская, но самодеятельность. Если технические мероприятия по правилам проводятся, они совсекретные, за расшифровку — статья. Потом, разработка так не реализуется. В отношении бы кого она не проводилась: вас, Клыча или гражданина прокурора. А тут — шантаж в чистом виде, причем, мотив тут личный, его вычислить можно…
— Приступайте, — Сергей Альбертович сказал без тени улыбки, уделяя внимание бразильскому кофе.
Бывший старший оперуполномоченный по особо важным делам межрайонного отделения по раскрытию убийств УУР УВД области, бывший капитан милиции задумался. За раздумьями он не маскировал сомнения по поводу аморальности работы против экс-коллег, своими ему они не были уже шесть лет, к тому же Пшеничный не имел наклонностей к ретроспективной рефлексии. Он прагматично прикидывал, как не продешевить при изложении своих выводов, — босс мог подумать, что разгадка лежала на поверхности. И советник принял срединный вариант, решив изложить часть своих соображений.
— Рязанцева не знаю, при мне он не работал. Вписаться за него мог кто-то близкий, напарник, например, или родственник. Причём это исполнитель, не начальник; начальство, оно за кресло держится. Хотя нынешний начальник розыска Борзов Сан Саныч — на полголовы отмороженный… Мне нужно с человеком встретиться, выяснить, с кем Рязанцев корешится, тогда я скажу точнее.
Катаев внимательно вслушивался в хриповатый голос нового сотрудника, следил за выражением его лица и глаз и мысленно соглашался, что мент рассуждает вполне логично. Сергей Альбертович никогда в жизни не подпускал так близко к себе мусоров, пусть и бывших, поэтому испытывал вполне оправданное напряжение при общении с Пшеничным.
Рожнов шумно выхлебал свой кофе, поморщился (он пил без сахара) и пробасил снисходительно:
— Чё тут гадать? Я знаю, кто посылку принес, кто под почтальона Печкина закосил.
И растянул
— Это из «шестого» отдела опер. Комаров его фамилия. Ну такой, на нерусского машет конкретно: чёрный, бровастый. Понтов у него немеряно. Я его сегодня с утра у нашего подъезда срисовал. В девять часов он у подъезда терся. Я стреманулся, что по мою душу красный приперся, напрягся, а никто ко мне в дверь не торкнулся.
— Олег удостоился чести проживать в одном подъезде с прокурором города, — уловив непонимание в глазах Пшеничного, пояснил Катаев, задумался на минуту, переваривая услышанное, потом заговорил, медленно подбирая слова. — «Шестой» отдел? Комаров Павел Викторович? Знаю такого, и даже на прошлой неделе имел удовольствие общаться в этом кабинете. Подручный Давыдова. Но тогда это не укладывается в схему самодеятельности, предложенную вами, Иван Николаевич.
Пшеничный тщетно попытался пригладить буйные русые кудри.
— Согласен, не вяжется. «Шестой» отдел мог в отношении вас разработку проводить, профиль их. Прокурор мог случайно попасть на запись. Прокурорских работников милиции запрещено разрабатывать, по ним только комитетчики работать могут. Но тогда если «шестой» отдел такую ценную информацию заполучил, им нет резона её в почтовый ящик пихать. Если они, как полагается, реализуют через ФСБ материал по прокурору, они — в парнях будут еще каких козырных. На всю область прогремят! А тут… А так… Стою на своём, Сергей Альбертович — голимая самодеятельность.
— А не мог Комаров действовать втайне от своего начальства? — обсуждение вновь вылилось в диалог между Пшеничным и Катаевым.
— Думаю, что нет. За такое — под жопу коленом дадут, в лучшем случае. В предатели в момент произведут. — Советник по безопасности не решился высказать вслух предположение, что находящемуся под следствием Рожнову прессующий его «шестой» отдел привиделся.
Присутствие в нужном месте в подходящее для подброса конверта с видеокассетой время оперативника РУБОПа рушило схему, выстроенную Пшеничным.
— Мне нужно встретиться с человеком, — повторил он.
— Я разве возражаю? — всплеснул руками гендиректор «Наяды». — Только это надо сделать сегодня. Времени у нас — до четверга включительно, то есть трое с половиной суток.
— Дело по Рязанцеву, оно — принципиальное? Прокурор на уступки не пойдет? — Пшеничный сделал попытку уточнить степень сложности ставящейся перед ним задачи.
— Пока за это речи нет, — Катаев парировал подачу. — Пока требуется выяснить, с чем мы имеем дело. С наглой самодеятельностью одиночки или с непонятным ходом изощренной комбинации системы?
— Ксерокопию сделать разрешите? — бывший опер за угол приподнял лежавший на столе листок с анонимкою.
— Не вижу необходимости. Показывать письмо никому нельзя. Посвящены только вы двое. Это понятно? — Сергей Альбертович сурово посмотрел на подчиненных.
Рожнов в ответ шумно потянул ноздрями воздух и развёл в стороны руки, демонстрируя сдержанное возмущение, что босс ставит его, тысячу раз проверенного-перепроверенного, на одну доску с мутным ментом, работающим в «Наяде» без году неделю.
Пшеничный ответил по-солдатски: «Так точно», и сделал заход с другого фланга, попросив разрешения хотя бы переписать текст письма.
— Хочу покубатурить как следует. Писал человек непростой.
— Чем же он непрост? — заинтересовался Катаев.
Советник по безопасности шевельнул густой подковою усов, повел пальцем по строчкам.
— На первый взгляд, это явно мент. Слово «оперуполномоченный» он сокращает как «о/у». Но вот «ГЕНПРОКУРАТУРА» мне лично слух карябает, это не по-нашенски. «С. Г» — «сего года», тоже как-то замудрёно, с выпендрёжем. Я бы просто написал — до 14 января, ежу понятно, что не до следующего года срок дается. Из той же оперы «И ПР.» — «и прочее». Потом знаки препинания — запятые и точки, посмотрите, всё на месте. Это грамотный человек писал, а в розыске грамотеев немного водится. И еще это аккуратный человек. Слово напишет и после него точку поставит. А зачем, спрашивается? Не диктант же? И каждая буковка у него через трафарет четко выведена, привычку он имеет к оформительству.
Сергей Альбертович, слушая толковые рассуждения Пшеничного, убеждался в правоте своего решения взять к себе в кадры этого прожженного мента. За плечами тот имел срочную службу в Афгане, командировку в Нагорный Карабах, ранение и государственные награды. Семь лет он отработал опером на земле, больше половины — в «убойном» отделе. В девяносто четвёртом огрёб пятерик усиленного режима за несколько эпизодов квалифицированного мошенничества, причем, и на следствии и на суде своей вины не признал. Откинулся из красной зоны в Нижнем Тагиле через два года после посадки благодаря помилованию Президента. Освободившись из мест лишения свободы, работал на стройке подсобником, потом в левой фирмочке какой-то железные двери устанавливал.
— Перепишите письмо, Иван Николаевич, можно, — сказал Катаев. — Здесь пишите, выносить из кабинета не стоит.
Пшеничный раскрыл простенький ежедневник в переплете из самого дешевого кожзаменителя и печатными буквами, как в первом классе, стал переносить на чистый лист содержание послания.
— Олег, Сергей Альбертович обернулся к заскучавшему на отшибе Рожнову, тебе задача поговорить с соседями по подъезду. Постарайся выяснить, может, кто-то еще видел этого черта Комарова утром? Может, это совпадение? Хотя, таких совпадений, пожалуй, не бывает. Но все равно, поводи жалом. Все, Олег пока свободен.
Рожнов поставил стул на место и удалился, бросив ревнивый взгляд на оставшегося наедине с боссом Пшеничного. Тот старательно выводил в блокноте буквы, они выходили у него разнокалиберными и кривоватыми, выдавая слабые навыки автора в каллиграфии. Катаев терпеливо дожидался, когда советник закончит свою писанину, чтобы, как и планировалось, поставить ему на вид относительно костюма и галстука.
Раз и навсегда уважаемый Иван Николаевич должен уяснить для себя, что отныне он работает в солидной организации, а не в задрипанной ментуре и не в стройтресте.
Саша Кораблёв сумел вырваться в милицию лишь во втором часу дня, обедом пришлось пожертвовать. Впрочем, идти в УВД раньше не имело смысла, потому как Шустров, в отношении которого опера слепили материал по мелкому хулиганству, вернулся из суда вместе с другими обитателями КАЗа[141] лишь перед полуднем. Отработанная процедура затянулась из-за организационных неувязок. Сначала дежурная часть решала вопросы с бензином и сопровождением, потом судье надоело ждать прибытия «мелких»[142] и она ушла провозглашать приговор по прослушанному накануне делу. С грехом пополам доставленные на правёж снятыми с маршрута патрулирования милиционерами ГБР полтора десятка граждан, в большинстве похмельных, грязных и дурно пахнущих, были вынуждены в течение сорока минут изнывать в холле в ожидании судьи. Одним словом, обычный российский бардак.
Но и тянуть с визитом было нельзя, Шустров получил только сутки адмареста, вечером в двадцать один ноль-ноль его отпустят из спецприёмника. Протокол на грузчика оперативники состряпали, что называется, внаглую, на основании собственных рапортов стандартного содержания: «Находился в общественном месте в пьяном виде, нарушал общественный порядок, на сделанные замечания о прекращении антиобщественного поведения не реагировал». Повезло, что судья не вернула материал на доработку или вообще не прекратила производство за недоказанностью вины. Очевидно, наличие у Шустрова трёх судимостей за кражи в совокупности с телефонным ходатайством начальника ОУРа и собственным жёстким цейтнотом, остановили судью от принятия более принципиального решения, требовавшего времени для мотивации.
Шустров дожидался на третьем этаже, в кабинете Борзова. После ночи, проведенной в комнате для административно-задержанных, где из меблировки имелись лишь две жестких коротких скамейки, жулик умудрился сохранить достаточно приличный, хотя и помятый вид. Он не страдал с бодуна, одежда его была недорогой, но новой и чистой. Отреагировав резким поворотом головы на тоскливый скрип двери, впустившей в кабинет Кораблёва, карманник, нервно тряся ногой, выкрикнул:
— Бог не фраер, начальник! Он правду видит!
— А вот тебе и прокуратура, как заказывал, — тративший время на Шустрова из меркантильных соображений налаживания межведомственного взаимодействия, Борзов вздохнул с явным облегчением.
Чувствуется, что Шустров своими протестными заявлениями успел его достать.
Саша снял дубленку и шарф, оглянулся, где бы побезопасней пристроить дорогостоящие вещи на временное хранение. Начальник розыска гостеприимно распахнул криво висевшую на полуоторванной рояльной петле дверку самодельной мебельной стенки из ДСП.
— А вот на китель мой вешайте, Александр Михайлович!
Кораблёв с сомнением осмотрел внутренности шкафа, представлявшего собой место для складирования всевозможного служебного хлама, и предпочел уложить предметы гардероба на выстроенные у стены в рядок хлипкие стулья с засаленным матерчатыми сиденьями.
Чтобы ненароком не обидеть хозяина кабинета, Саша пояснил:
— Я ненадолго.
Затем состоялась короткая процедура знакомства и вручения верительных грамот. После того как Кораблёв представился, Борзов со значением сказал:
— Сам заместитель прокурора к тебе пришел, Константин. А ну-ка сядь нормально и ногой завязывай сучить. Нервный какой, ёксель-моксель.
Шустрову по паспорту было сорок шесть лет, но из-за малого роста и мальчишеской худобы на первый взгляд он выглядел гораздо моложе. Если, конечно, не вглядываться в его лицо, вернее, личико — утлое, зауженное, рассеченное расходящимися от носа к углам рта глубокими складками, заветренное, шелушащееся на выпирающем подбородке. Взгляд у Шустрова был как у остервенелого, в угол клетки загнанного хорька: не подходи, искусаю в кровь. Судя по всему, начальник ОУР сумел поднять ему настроение.
Саша нейтральным тоном объяснил причину интереса прокуратуры и милиции к скромной персоне грузчика супермаркета. С ненавязчивой настойчивостью порекомендовал исповедоваться в маклях[143] с подсовыванием товара в карманы покупателей, пока эти шалости не переросли в уголовно наказуемые.
— Ничего я не знаю. Ничего не делал! По беспределу чешете! За что в обезьянник меня забили! Шел домой после работы, трезвый! К кому это я приставал?! Ну-у?! Где ваши свидетели?! Нету?! Почему меня к наркологу в трубку дуть не возили, если я пьяный был?! Когда у главного прокурора приемный день?! До Москвы дойду, гадом буду! — в Шустрова словно бес вселился.
«Психопат», — мысленно согласился Кораблёв с характеристикой Борзова, данной карманнику в ходе вчерашнего телефонного разговора.
— Чего ты визжишь, как свинья под ножом?! — в отчетливо произнесенную обидную фразу Саша вложил презрения по максимуму. — Чего ж ты на расправу жидкий такой? Меня-а слушать!
Окрик подействовал на уровне приобретенного рефлекса, Шустров, трагически всхлипнув, умолк, его цепкие паучьи пальчики мертво впились в край стола, побелели.
— Не знаю, пьяный ты с работы шел или сраный, меня с тобой не было. Знаю, что судье достаточно доказухи оказалось, раз сутки ареста нарезала. Значитца, одно привлечение к административной ответственности уже имеешь. Дело за малым, еще за одним протоколом. Сан Саныч, ко второму материальчику в отношении гражданина Шустрова, с учетом его склонности к сутяжничеству, надо более творчески подойти. Свидетелей парочку подобрать нормальных…
— Какие проблемы, Александр Михалыч? — Борзов с большой охотой участвовал в радиопостановке. — Таких свидетелей подберем, хоть на городскую доску почета. Передовиков соцсоревнования. Чайку не желаете, Александр Михалыч?
— Не откажусь, — Кораблёв, делая вид, что утратил интерес к карманнику, отвернулся от него, переключив внимание на хозяина кабинета.
На днях Саша за ужином смотрел по телевизору интересную передачу про японскую чайную церемонию. Наблюдая за действиями майора, он обнаруживал в них немало признаков ритуала, веками культивировавшегося в Стране Восходящего Солнца.
Как полагается, процесс приготовления чая проходил в полном молчании. Начальник ОУРа выверенными движениями налил из металлического электрочайника (практически «тэцубина») кипятка в граненые стаканы, насыпал в них заварки из пачки и накрыл листком бумаги, который, судя по покоробленной поверхности и тёмно-коричневым окружьям, не впервые выполнял функцию крышки. Подождав с полминуты, Борзов размешал содержимое стаканов алюминиевой ложечкой, бамбуковой мешалкой чайный мастер пока не обзавелся. В качестве «омогаси» — сластей к чаю, он извлёк из шкафа пакет глазурованных пряников, которые при взаимодействии с поверхностью стола издали деревянный стук.
Заметив, что Кораблёв расплылся в улыбке, начальник розыска вопросительно вздернул крепкий шершавый подбородок. Саша, вернув лицу серьёзное выражение, жестом показал — потом объясню, отдельно.
Осторожно прихлебывая из стакана обжигающую жидкость, по вкусу напоминавшую свежеошпаренный веник, Кораблёв достал сигареты и зажигалку. Прежде чем закурить, снял с губ прилипшие, горькие чаинки, из числа тех, что, разбухнув и не пожелав утонуть, остались на поверхности благородного напитка.
Выпустив к потолку аккуратное колечко дыма, Саша понаблюдал, как оно медленно поднимается, истончаясь, потом резко повернулся к Шустрову, напряженно ожидавшему своей участи.
— Всю схему вашу
Шустров закусил губу, глядел исподлобья. Понимал отчетливо реальность угроз, которые с издевочкой отвешивал по пижонски прикинутый прокурорский чин. За два с половиной месяца, остававшиеся до истечения неотбытого срока наказания, сто раз менты могут состряпать любые бумаги, с них станется.
Битый жизнью бродяга видел три дорожки, лежавшие перед ним. По одной можно буром ломить напрямик, продолжать блажить за ментовский беспредел, бесноваться. Этот путь — самый короткий, через пять шагов упрешься рогом в стену, которую не прошибешь. Можно свернуть на правую развилку и в молчанку поиграться, характер показать, результат окажется таким же, только мусоров раздраконишь поменьше, не так лютовать они будут. Ну а третий путь — налево пойти и коня там потерять, однако попробовать голову спасти.
Эта дорога самая извилистая и долгая, через чертополох, через колючий чапыжник продираться по ней придется…
— А можно, я это самое… как его, — Шустров выдавливал из себя слова трудно, будто из старого тюбика — засохшую зубную пасту. — Можно я не буду совершать, эти, как их… мелкие хулиганства?
Обладавший хорошим чувством юмора Кораблёв оценил нечаянную шутку, кивнул с ободряющей улыбкой:
— Мы только этого и добиваемся. Правда, Сан Саныч?
Начальник ОУРа, сосредоточенно размачивавший в стакане каменный пряник, за этим занятием нить беседы потерял, однако на обращение отреагировал немедленно.
— Это наша конституционная обязанность.
Исполняющий обязанности заместителя прокурора нарастил темп. Каждый свой тезис он сопровождал ударом указательного пальца по столу.
— Первое — немедленно увольняешься из супермаркета! Второе — говоришь подельнику своему, Камышу, чтобы тоже увольнялся на хрен! Третье условие тебе товарищ майор с глазу на глаз шепнет. Я правильно говорю, товарищ майор?
Борзов, без подсказок въехавший в ситуацию, с охотой кивнул. Лишняя вербовка никогда не мешала, а в нынешние трудные времена, когда треть подразделения составляла зелёная молодежь, тем паче.
— Ну а вы, это самое, потом-то меня не кинете? — судя по наполовину утвердительной интонации, карманник уже занёс ногу, чтобы перешагнуть через порог.
Кораблёв, не мигая, смотрел в глаза своему визави.
— Слово.
Шустров скорбно выдохнул:
— Ну давайте как вы говорите делать. Только, это самое, не забудьте потом. Обещали…
— Мы с тебя, Костя, тоже ведь расписок не берем, — жуя размякший пряник, вернулся в разговор Борзов. — Даже не требуем, чтоб ты под запись в своих фокусах-покусах в «Грошике» признался. Или напишем как все было, чего уж?
— Не, — Шустров протестующе выставил перед собой узкие ладошки, — на кой мне лишний гемор? Вы и так всё знаете.
Кораблёв потому и не предлагал грузчику с богатым криминальным прошлым этого условия, понимал — оно для него неприемлемо.
— Александр Михайлович, разрешите, я по делам отлучусь? — начальник ОУРа не переставал подчеркивать высокое должностное положение своего гостя.
— У нас совещание по убийству в половине третьего. Не забыл? Не опаздывай.
— Как можно? Через пятнадцать минут — как штык! — Борзов, дернув за ручку, проверил, закрыт ли сейф, сдернул с плечиков камуфлированную куртку, резко сунул руки в рукава, чертыхнулся, одну руку вытащил наружу вместе со свернутой в клубок шерстяной шапкой, натянул ее на голову и вылетел в коридор.
Саша вынул из «дипломата» бланк объяснения на имя прокурора города и красивым почерком стал заполнять графы анкетных данных опрашиваемого. Объяснение ожидаемо оказалось пустым — не знаю, не видел, не помню, не делал. Но и эти несчастные десять строчек Шустров вычитывал невыносимо долго, в каждом слове ища подвох. Кораблёв в это время курил у окна и размышлял, достаточную ли цену заплатят жулики, обидевшие его невесту, не отделаются ли они лёгким испугом. И в итоге внушил себе, что синица в руках предпочтительнее. Оба крысятника лишались работы, найти новую по нынешним временам не так-то просто. Шустров заработал административное взыскание, теперь он висит за одну ногу. Как известно, нет наказания тяжелее, чем его ожидание. Это ведь обещать Шустрому легко, мол, в два счета отправим тебя, зёма, досиживать неотбытые десять месяцев. В суде подобные представления проходят со скрипом, на первый раз судья вполне может ограничиться предупреждением, а в марте истечет срок, в течение которого можно предъявлять претензии к лицу, досрочно освободившемуся. Да и документы в суд готовят сотрудники милиции общественной безопасности, а не криминальной. Значит, снова придется обосновывать необходимость этого телодвижения, тратить время, которое на вес золота. Еще один плюсик от такого расклада — реверанс в сторону уголовного розыска, после неприятной истории с Казанцевым он лишним не будет. Пусть парни закатают Шустрова в «корки»[144], пусть сотрудничает.
«Все правильно делаю», — ставя точку в своих сомнениях, Саша раздавил в пепельнице дотлевший до фильтра окурок.
Пятнадцать минут у умчавшегося по делам начальника ОУРа вылились в томительные полчаса. Кораблёв то и дело беспокойно поглядывал на часы, до начала совещания оставалось чуть больше пяти минут. Он не мог покинуть кабинета, оставив в нем адмарестованного, который коротал время, изучая вывешенный на стене разноцветный график дежурств личного состава на декабрь прошлого года. Выход Саше виделся единственный — попросить кого-нибудь из оперативников приглядеть за Шустровым до возвращения хозяина кабинета, а самому срочно выдвигаться на совещание. Кораблёв высунулся из двери, краем глаза держа карманника в поле зрения. К соседнему кабинету неторопливо приближался оперуполномоченный по линии «Антиквариат» Савченко. На приветствие исполняющего обязанности зампрокурора он ответил едва заметным кивком. Саша, естественно, не забыл, как на осмотре места происшествия по двойному убийству Савченко проигнорировал его указание о поквартирном обходе дома десять по улице Васнецова, около которого нашли расстрелянный автомобиль.
Но выбора у Кораблёва не было, и он торопливо изложил оперу свою просьбу. В тёмно-карих смышлёных глазах того промелькнули искорки ехидства, при этом выражение скуластого лица старшего лейтенанта оставалось бесстрастным.
— У меня люди вызваны, — негромко ответил Савченко и скрылся в своем кабинете.
Кораблёв матюгнулся, ему был знаком подобный тип людей, делающих все наперекор другим и получающих от этого удовольствие.
«Ничего земля круглая, пересечемся. Не век ты будешь на антиквариате, на мёртвой линии сидеть! — зарубку впрок Саша сделал, но проблемы это не решало. — Позвоню дежурному, пусть уводят арестованного. Блин горелый, кабинет все равно не бросишь открытым. Ну Сан Саныч, ну экстремал!»
В этот момент со стороны аварийного выхода донеслись громкий топот и тяжкое дыханье. Начальник ОУРа, перепрыгивая через две ступеньки, преодолевал последний лестничный марш.
— Извиняя-аюсь, Александр… Миха…лыч, — с трудом переводя дух, сбивчиво объяснял Борзов, весь потный, с малиновым лицом, — учите… учительница по русскому не отпускала…
Не вдаваясь в подробности, по какой причине какая-то учительница осмелилась преградить майору милиции дорогу на службу по охране правопорядка, Кораблёв подхватил свой скарб и быстрым шагом двинул по коридору.
Удаляясь, он слышал зычные окрики начальника розыска:
— Савченко?! Че делаешь?! Ничё?! Спусти жулика в спецприемник. Да не сейча-ас, а сейчас, ёксель-моксель!
К двери кабинета Птицына, в котором в течение последнего года проводились соответствующие мероприятия, канцелярской кнопкой была приколота бумажка, оповещавшая, что на этот раз совещание будет проводиться в кабинете начальника КМ.
Саша поспешил на второй этаж. Приемная между кабинетами начальника УВД и его первого заместителя оказалась забитой служивым народом: «эмрэошники», «рубоповцы», оперативники розыска, участковые инспекторы, всего человек под пятнадцать. В глубине гудящего столпотворения почесывал неряшливую бородку, покряхтывал Боря Винниченко.
— Добрый день! — Саша громко поздоровался сразу со всеми, а руки пожал только стоявшим поблизости двоим-троим.
— На…н-начальство н-не о…опаздывает, на…начальство за-задерживается. Д-да, А-а-александр Ми…Михалыч? Т-только вас д-дожи…д-да-аемся, — с ехидством сообщил Сутулов. — Т-там с-следователь с о-о-областной п-прокуратуры п-приехал, — он ткнул ежедневником в сторону двери.
«Следователь областной прокуратуры? Откуда он взялся? Неужели шеф решил вопрос? Но когда он успел позвонить? Вчера после обеда он на работе так и не появился. Сегодня с утра? И сразу следователь примчался? Прямиком в милицию на совещание? Фантастика!» — в голове Кораблёва бродячим роем загудели вопросы.
Интрига, впрочем, продолжалась недолго. Через тамбур Саша вошел в просторный кабинет. За приставным столом сидели двое, лицом к входу — Птицын, при виде Кораблёва он поднялся. Саша отметил некоторую растерянность в лице подполковника. Спиною к дверям располагался мужчина в темно-синем прокурорском мундире, худой, с вытянутым затылком. Устроив острый локоть на спинке стула, он поворачивался медленно, всем корпусом.
Это был старший прокурор отдела по надзору за следствием, дознанием и ОРД Хоробрых. Неожиданное появление его не сулило ничего хорошего, зональник из всей палитры красок различал единственный цвет — густо-чёрный, сажевый, имел устоявшуюся репутацию мизантропа.
Кораблёв поздоровался с вышедшим ему навстречу и.о. начальника криминальной. Отгоняя мысль, что протянутая им надзорнику рука может по-дурацки повиснуть в воздухе, произнес преувеличенно бодро:
— Здравия желаю, Андрей Леонидович! Какими судьбами на нашей многострадальной земле?
Хоробрых пришлось ответить на рукопожатие, ладонь его оказалась костлявой, холодной и неприятно влажной.
— В прокуратуру области поступил сигнал, что расследование по уголовному делу производится ненадлежащим образом, — бесцветным голосом ответил зональный прокурор. — После совещания я проверю в милиции ОПД, потом в прокуратуре изучу уголовное дело. Завтра утром мне докладывать о результатах проверки руководству.
Обращения по имени, по отчеству Саша, разумеется, не удостоился.
«Как они все любят это магическое слово — руководство, — зло подумал он, прикидывая, где бы ему лучше присесть. — Впечатление такое, будто этот сушеный богомол во вражеское логово прибыл».
— Р-разрешите, то…т-товарищ п…п-подполковник? — из тамбура заглянул Сутулов, преувеличенно предупредительный.
— Проходите.
Кабинет стал быстро заполняться сосредоточенными людьми в дешёвой гражданской одежде и в неказистой форме мышиного цвета.
Стрелу забили ровно на двенадцать возле автосервиса. Место для разговора с учетом ситуации подходило идеально. Спорный вопрос наличествовал, но остро не стоял, поэтому мясни[145] не ожидалось. Эстакада, с одной стороны — самая окраина города; движение — только мимо по окружной, и то неинтенсивное, в основном транзит. Всё на виду, как на блюде, и лишних глаз с ушами нет. А с другой стороны, городская черта, не надо по заснеженным проселкам черти куда в лес переться.
Инициатором встречи выступил Серега Рубайло, он порывался увидеться накануне, но Смоленцев отговорился занятостью по работе. По телефону Рубайло конкретно обозначил тему — доля в автосервисе, принадлежавшая покойному Зябликову, должна быть переписана на Светку, его вдову, причем оформлять бумаги нужно прямо сейчас, пока не остыло. Дима Смоленцев в силу своего характера отреагировал сдержанно. Рубайло, атаковавший его цветистыми фразами о братанской идее и справедливости, не уловил ледяных ноток в голосе кента, после того как была озвучена мысль о переделе. Серега был на кураже, третьи сутки после того, как подорвал из спецприёмника, не просыхал. С глумливым смешком, вроде в шутку, предостерег он Смоленцева от искуса слить его ментам. Димка не повелся на провокацию, в грудь себя копытом стучать не стал, рассудив, что возвращение Рубайло на несколько дней в камеру сути дела не изменит, только породит новые разборки. По понятиям выйдет, что Смоленцев, получивший отсрочку с помощью мусарни, со всех сторон неправ. Используя такой косяк, Серега сможет поднять ставки и в качестве компенсации затребовать кусок уже из Димкиной доли.
Зато с Рипке Смоленцев сразу поделился плохими новостями. Тот не преминул напомнить свои слова, сказанные весной прошлого года Димке, когда тот решил ввести Зябликова в состав соучредителей. «Это сулит проблемы бизнесу», — предупреждал тогда дальновидный Раймонд. Смоленцев выслушал упрек молча, укор был справедлив от и до. Рипке поинтересовался, выяснил ли Дмитрий у вдовы Зябликова, уполномочивала ли она Рубайло вести переговоры. Смоленцев, тяжко вздохнув, пояснил, что сделал это первым делом. Света заученно ответила, что Сережа ей сказал: «Так будет лучше». Убедить в обратном женщину не удалось, после смерти мужа она пребывала в прострации.
— Всё ясно, она — марионетка, а этот твой, как его, Рубайлов — кукловод, — сделал вывод Раймонд.
— Рубайло, — машинально поправил Смоленцев. — Рубайло — его фамилия.
— В данном случае это не принципиально. — Рипке указательным пальцем возвратил сползшие к кончику носа очки на место, к переносице. — Принципиально — насколько серьезны его намерения. Он вообще-то вменяем?
Дмитрий покачал стриженой под ноль лобастой головой: нет, Серёгу Рубайло таким словом не назовешь.
— Это плохо, — сказал Раймонд, снял очки, подышал на стекла и стал старательно протирать их носовым платком.
Без привычных очков в стальной оправе бледное лицо его приобрело беззащитный вид. Смоленцев подумал, что Рубайло не воспримет всерьёз очкарика Рипке, не станет выслушивать его аргументы о том, что партнерство Зябликова носило формальный характер, что в предприятие Рома не вложил ни рубля и вообще собирался выйти из состава учредителей. Кто-то третий, авторитетный должен выступить третейским судьей в споре. У Димки мелькнула мысль, что Раймонд обратится за помощью к своему боссу Катаеву.
— Сергея Альбертовича нельзя вписывать, — Рипке уже просчитал, куда приведет подобный ход. — Создастся превратное впечатление, что у него имеется меркантильный интерес в разделе имущества убитого Зябликова. Босс скоро развернет предвыборную кампанию в ЗС, афишировать связь с криминалом ему нельзя.
В Смоленцеве начинало закипать раздражение к головастику Раймонду.
«Превратное впечатление… Меркантильный интерес… Трендеть — не мешки ворочать», — Димка ощутил приступ отчаянного одиночества.
Опереться оказалось не на кого. Над автосервисом, в который он после освобождения вбухал четыре года жизни, нависла гроза. К гадалке не ходи, дело не ограничится номинальной передачей Свете Зябликовой двадцати процентов уставного капитала, который при регистрации ООО составил символическую тысячу рублей. Рубайло замахнется на реальную пятую часть в бизнесе ото всего — от имущества, от оборота. Влезет на станцию, приведет на веревочке верного быка своего Пандуса, еще пару отморозков подтянет — и все, туши свет, сливай воду. Неминуемо начнется воровство, среди работяг пойдут разборки, это отразится на качестве обслуживания, клиенты побегут в другие сервисы. Серега — гангстер по жизни, легально работать не сможет, станет навяливать левые схемы. И бизнес рухнет, и снова окажется Димка возле разбитого корыта. Только все более-менее наладилось… А ведь у него семья, ребенок маленький…
— Ты чего какой загруженный, Дмитрий? — Рипке, вернувшись на землю, заметил смену настроения у компаньона. — Босса впутывать нельзя, но есть другие люди, не местные. Я предварительно сделал пару звонков, могут подъехать ребята, подстраховать нас. Ты как считаешь, это целесообразно?
Смоленцев смотрел на Раймонда, тот улыбался ободряюще. Пятьдесят процентов уставного капитала предприятия принадлежало Рипке, в его руках находился контрольный пакет. И хотя последние полтора года от дел на сервисе Раймонд отошел, работая исключительно на Катаева, дивиденды, пусть и не астрономические, он получал исправно. Да и амбиции у очкарика, несмотря на его плюгавую внешность, имелись дай бог каждому. И было от чего — в свое время он тоже много отдал этому проекту, а потому желания, чтобы все в одночасье пошло прахом, не испытывал.
Отгоняя дурные предчувствия, Димка подчинился подхватившему его течению и согласился: пусть подъезжают ребята, спасибо, Раймонд.
Ребята приехали с запасом по времени — за час до стрелки. Судя по «тридцать седьмому» региону на госномере их «девяносто девятой» цвета серебристо-золотистый металлик, прикатили они из соседней Ивановской области. Парней звали Денис и Олег, обоим на вид было лет по двадцать пять, оба крепкие, спортивные, по разговору и повадкам — не судимые, хотя и жуковатые[146]. Рипке, подъехавший на станцию минут за десять раньше их, вынул из багажника своей Audi 100 ружье в чехле и передал его парню, который был в черной куртке-«пилот» — Денису.
Тот воспринял это как само собой полагающееся. Поинтересовался лишь:
— Чем заряжено?
— «Двойкой», — буднично пояснил Рипке, — на гуся!
— Э-э-э! — запоздало спохватился Смоленцев. — Вы чего, воевать тут собрались?
— Для подстраховки пусть будет, — Раймонд выглядел более деловитым, чем всегда. — Разговаривать с оппонентами будем мы с тобой, Дмитрий, а ребята посидят в машине. На территорию, я полагаю, гостей запускать не стоит.
— Почему? — логика Рипке Смоленцеву казалась непонятной.
— Там рабочие, клиенты. Прилюдное выяснение отношений может негативно отразиться на деловой репутации предприятия, — умный ответ у Раймонда был заготовлен на любой вопрос.
Денис с Олегом выехали за ворота и припарковались на пустой гостевой стоянке метрах в двадцати от автосервиса. Диспозиция вышла достаточно ненавязчивой, за высокими пухлыми сугробами. Инструкции парни получили краткие, но доходчивые — сидеть ровно, без команды не возникать, стрелять в самом крайнем случае и только в воздух.
Рубайло с Пандусом, чтившие понятия как Отче наш, прибыли на место за минуту до назначенного срока на замызганной незнакомой «девятке».
— Их трое, — пальцем оттянув вниз горизонтальную ламель оконного жалюзи, тихо сказал Раймонд.
— Водила, по ходу дела, левый, — отозвался Смоленцев. — Просто — гужбан[147], не блатной.
За рулем подъехавшей «ВАЗ-2109» находился белобрысый бомбила Толик, последние двое суток практически не расстававшийся с новыми крутыми знакомцами, залучив их в постоянные клиенты.
— Вперед, — Смоленцев решительно двинулся к выходу.
Когда они с Рипке вышли через калитку, Рубайло и Пандус курили перед капотом своей машины. При виде представителей принимавшей стороны побросали только что подкуренные сигареты и неспешно двинулись навстречу. Стрелки высокоточных кварцевых Seiko на запястье Смоленцева слиплись на «двенадцати».
— Здорово, братское сердце, — Рубайло приобнял Димку.
Затем ритуальный жест повторил Пандус. Рипке приехавшие не замечали в упор, словно он был в шапке-невидимке.
— Ну чего, Димон, вроде я чужого не прошу, — начал Серега, активно включив в разговор правую руку. — Света — жена законная, не парчушка[148] какая-нибудь, Ромкина доля ей по-любасу отходит. Хрюкни там бухгалтеру своему, чтобы бумаги на Свету переписал поскорей.
Смоленцев заставил себя поднять глаза на красноречиво жестикулировавшего Рубайло. Тот словно не чувствовал двадцатиградусного мороза, стоял в распахнутой куртке, под которой имелся только тонкий серый джемперок под горло. Густые, цвета воронова крыла волосы у Сереги были тщательно уложены и смазаны закрепляющим гелем. В выпуклых, как у рака, чёрных глазах плескалась радостное бешенство.
«Обкуренный он, что ли?» — заподозрил Димка, понимая, что отмалчиваться нельзя, что молчанием он признает Серегину правоту.
— К чему гонки, брат? — хрипловато спросил Смоленцев. — Еще сорока дней не прошло, как Ромки нету…
— Так и хули блевотину жевать[149]? — радостно парировал поступивший довод Рубайло.
Мороз все-таки пронял его, он запахнул короткие полы куртки, с задорным рычаньем сильно потер раскрасневшееся ухо. Пандус стоял в полуметре сзади и левее кента, вертел в руке чётки зоновской работы и зыркал медвежьими глазками в сторону притаившейся на стоянке между снежными валами блестящей «девяносто девятой». Слепящее солнце мешало Славке разглядеть — пустой салон у тревожной тачки или сидит в нём кто.
Рипке солидно прокашлялся, обращая на себя внимание, и сказал:
— Я думаю, господа, что вопрос ставится некорректно.
Серега ладонью бережно коснулся волос, проверяя, не нарушилась ли укладка, и, продолжая сверлить взглядом Смоленцева, нехорошо усмехнулся:
— Это чё за олень, брат? С какого перепугу он буровит?
Димка не успел рта открыть, как маленький Раймонд выступил вперед, смешно выпячивая цыплячью грудку:
— Предлагаю пообщаться со мной как с собственником автосервиса.
— Ты мне в х*й не дул, собственник! — Рубайло отмахнулся от Рипке, словно от назойливой мухи, с брезгливым раздражением.
Смоленцев, окончательно утративший контроль над ситуацией, отрешенно размышлял о том, что по понятиям возразить ему Сереге нечего. Не соглашаться отдавать Свете Зябликовой положняковую Ромкину долю — означало крысятничать у своих.
— Давайте решим проблему цивилизованно, — настырный Раймонд не унимался.
Пандусу надоело слушать кваканье лошка, имени которого никто не называл. Скользящим шагом он обогнул стоявшего подбоченясь Рубайло и несколько раз ударил Рипке кулаком в лицо. Бил в четверть силы, без замаха, учил невежу подобающему поведению в обществе. Когда Пандус отпустил воротник дублёнки Раймонда, тот повалился боком на снег, марая его хлынувшей из разбитого носа алой кровью. А Рубайло оттеснил в сторону кинувшегося было к компаньону Смоленцева.
— Димон, очкарь сам напросился, в натуре!
Правую руку Серёга резко сунул под куртку назад, к поясу, предупреждая следующее движение Смоленцева, вставшего в бойцовскую стойку.
— Эй! Стоять! — вопль, раздавшийся со стороны стоянки, заставил всех обернуться на крик.
Сбоку серебристо-золотистой «девяносто девятой» напрягся Денис с помповым ружьем наизготовку. Последующие события произошли неправдоподобно быстро. У Смоленцева лишь успела промелькнуть мысль: «Почему помповое? Должно быть — охотничье!» Выстрел грохнул неожиданно, из черного ствола ружья вырвался прозрачный язык огня, в свежесть зимнего воздуха вплелась едкая вонь сгоревшего пороха. Рубайло схватился обеими руками за живот и рухнул на колени, как подрубленный. Цвет лица сделался у него избыточно белым, будто высохшая шпатлёвка. Рипке отползал по снегу в сторону, отчего-то не решаясь встать на ноги. Смоленцев и Пандус застыли каждый на своем месте, словно им скомандовали «замри». Призовой стрелок Денис оторопело остолбенел возле своей машины, опустив ружье.
В следующий миг действие возобновилось: на нескольких планах, суетное, но достаточно осмысленное. Раймонд вскочил и проворно побежал в сторону «ВАЗ-21099» с ивановскими номерами. Денис, рывком открыв дверь, не выпуская ружья, задом залезал в салон машины. Пандус подхватил обмякшего Рубайло под мышки и поволок его в сторону своей «девятки», из-за руля которой на подмогу ему выскочил белобрысый Толик. А Смоленцев пятился в сторону ворот сервиса, бормоча: «Попал, попал, мудила…» Взревев двигателем, сорвалась серебристо-золотистая «девяносто девятая», унося в сторону города Рипке и его горе-профессионалов. Пандус с Толиком с трудом затащили потерявшего сознание и ставшего страшно тяжелым Серегу на заднее сиденье своей автомашины. Прежде чем захлопнуть дверку, Пандус налег телом на кента, просунул руку ему под куртку и с усилием выдернул из-за пояса самодельный револьвер. Уже задвинув засов калитки, в прорезь ее Смоленцев наблюдал, как, дернувшись, сдал назад и забуксовал в снегу автомобиль с раненым, как вырулил он на окружную дорогу и тоже полетел по направлению к городу, будто пустившись в погоню за тачкой коварного Рипке.
Смоленцев отвернул обшлаг куртки, кварцевые Seiko показывали четыре минуты первого. Всего-то четыре минуты прошло… Что можно успеть за такой огрызок времени? Сигарету выкурить, зубы почистить, отлить… Все непоправимо перевернулось за несчастные четыре минуты. «Долбанный Раймонд, чего наделал, мудозвон!» — бедная голова Димкина грозила расколоться, давление в ней зашкаливало запредельно.
Смоленцев оглянулся на скрип отворившейся двери — из цеха покраски выходил его школьный дружок Вовка Кашицын, на пару с которым четыре года назад в гараже они начинали этот бизнес. Главный механик Вовка блаженно щурился на солнце, вытирал ветошью промасленные руки.
— Чего за шум, Димыч? Покрышка, что ли, у кого взорвалась? Или петарду пацаны снова подорвали?
— Ага, пацаны… Ага, петарду, — Смоленцев поддакивал, чтобы не молчать.
Взгляд его, блуждавший по огороженной территории сервиса, наткнулся на припаркованную возле мойки белую Audi 100, на которой приехал Раймонд Рипке.
«И тачилу свою бросил, четырехглазый, — зло подумал Димка. — Менты скоро нагрянут, как им, сука, объяснять, чего она здесь делает?»
Толик тем временем гнал свою кормилицу в сторону медсанчасти, рискованно обгонял попутный транспорт, подрезая, заполошно бибикая, то и дело выскакивая на встречную полосу движения. В медсанчасти существовал строгий пропускной режим, но Толик около ворот начал сигналить, как сумасшедший, и охранник на КПП счел необходимым нажать на кнопку электропривода. Тяжёлая металлическая воротина, скрежеща, нестерпимо медленно поползла по направляющему стальному рельсу в сторону. Подлетев к приемному отделению, Толик ударил по тормозам, зад «девятки» закинуло на накатанной поверхности, ткнуло в сугроб. С великим трудом вытащив истекавшего кровью неподъемного Рубайло из салона, Пандус на пару с водителем доперли его через зал ожидания, минуя регистратуру, до смотрового отделения, где уложили на короткую кушетку.
Дежурный врач осматривал пенсионерку, поступившую с ожогом руки.
— Доктор, бросай
Врач, гвардейского роста, усатый, лет сорока, переключился на вновь прибывших.
— Что случилось? Когда? — первостепенной задачей для медика было установить тяжесть состояния поступившего больного.
— Из ружья! Пять минут назад! — Пандус сдерживался изо всех сил.
Недавно он смотрел по
— Доктор, я тебя срисовал! — кургузым пальцем Пандус ткнул перед собой, в направлении белого халата усача. — Не вылечишь, урою! Валим отсюда!
Последняя фраза адресовалась Толику, растерянно озиравшемуся в прохладном, гулком, пропахшем лекарствами помещении. Парни дружно подорвались на выход, не обращая внимания на окрики врача и медсестры, пытавшихся выяснить у них данные больного и обстоятельства несчастного случая.
Дальше смотрового отделения находившийся в бессознательном состоянии Рубайло не продвинулся, скончавшись через несколько минут на кушетке.
В двенадцать часов семнадцать минут медсестра приемного отделения, руководствуясь совместным приказом Минздрава и МВД, набрала «02» и по телефону сообщила о поступлении неизвестного мужчины в возрасте от тридцати до сорока лет с огнестрельным ранением грудной клетки, скончавшегося сразу после доставления.
Бегло заполнив бланк сообщения о происшествии, помощник дежурного по УВД крутнулся в вертящемся кресле. Помдеж располагался в проходном помещении, от начальника дежурной смены его отделяли дверной проем и стеклянная стена.
— Товарищ подполковник! Андреич! На комплексе труп! Огнестрел!
Начальник смены, ветеран, имевший за плечами больше четверти века милицейского стажа, воспринял известие эмоционально:
— Как прокляли нашу смену! Как заколдовали, бляха! Шура, где, чего, как?! Докладывай обстоятельства, дорогой.
Прапорщик слово в слово воспроизвел услышанное от медсестры. Информации оказалось непозволительно мало для сообщения такой важности. Андреич отдал помощнику распоряжение перезвонить в больницу и выяснить подробности. Кроме того, помдежу было велено дать команду находившемуся в медсанчасти участковому срочно проследовать в приемное отделение и заняться там сбором первичного материала. В последний год практиковалось дежурство участковых инспекторов милиции на комплексе. Сообщений о поступлении граждан с телесными повреждениями поступало множество, каждое нужно было обработать. Присутствие в больнице офицера милиции экономило время, силы и средства. Не надо было тащиться через весь город по всякой заявке, жечь драгоценный бензин, добивать дышащий на ладан служебный транспорт.
Сам подполковник взял с пульта трубку внутренней связи. О зарегистрированном сообщении следовало немедленно доложить руководству, сначала непосредственному, потом — областному. Поставить в известность убойщиков, прокуратуру, судебного эксперта, эксперта-криминалиста, с учетом способа убийства — рубоповцев, сформировать следственно-оперативную группу и в установленное триста тридцать четвертым приказом министра время обеспечить ее выезд на место происшествия.
Громоздкая полицейская машина заработала. Сотрудники в большинстве находились на рабочих местах, на обед еще не успели разбежаться. Это был несомненный плюс. Из сорок девятого кабинета МРО сразу спустились одетые Сутулов и Юра Ковальчук, в понедельник закрывший больничный. Андреич на дежурке отправил убойщиков в медсанчасть для выставления окончательного диагноза. Информация могла быть ошибочной, такое случалось. Начальство, оперативники розыска, эксперт ЭКО, кинолог с собакой находились в стадии готовности, чтобы стартовать по отмашке «эмрэошников».
Следователя прокуратуры Андреич нашел сразу, согласно графику дежурил дисциплинированный Вася Максимов. Он сообщил, что руководства в городе нет, прокурор и исполняющий обязанности его заместителя убыли в область на торжественное заседание по поводу Дня прокуратуры.
— У вас же праздник сегодня, Васенька! — спохватился подполковник. — Двенадцатое января! Поздравляю, дорогой мой человек, поздравляю от всей души! А ты, значит, как самый молодой дежуришь? Правильно, правильно, справедливо… Готовься к праздничному выезду.
— Андрей Андреич, а пообедать я успею? — отработавший на следствии побольше года Максимов понимал, что если не улучить момент сейчас, можно остаться голодным надолго.
— Смотря куда побежишь, смотря куда, — начальник дежурной смены был настроен по-отечески, — ежели в «Водоканал», в столовую, то успеешь комплексный обед проглотить, а ежели в «ВИП-клуб» намылишься свинину по-французски заказывать, то не успеешь… Беги, беги уже, маркиз, двадцать минут в твоем распоряжении имеется!
Подполковник знал, что делал. Многоопытный, он проповедовал принцип, что любое телодвижение должно быть осмысленным, иначе его придется повторять несколько раз. Случившееся могло оказаться несчастным случаем при обращении с оружием или самоубийством. Тогда для установления обстоятельств понадобится гораздо меньше сил и средств, чем для работы по убийству.
Пока в плане организации все складывалось удачно. Нахождение трупа в больнице снимало проблему транспортировки тела в городской морг. По существующим правилам вскрытие граждан, умерших в медсанчасти, производилось там же, в паталогоанатомическом отделении. А вот если бы труп обнаружили на улице или в адресе, дежурной части пришлось бы попотеть. Обычно в таких случаях озадачивали сотрудников ГИБДД обязать попавшегося на глаза водителя «Газели» или «Газона» в порядке общественной нагрузки перевезти мертвеца, нередко кровавого или гнилого, в морг. В последнее время данная процедура отнимала все больше времени — авторитет милиции упал ниже плинтуса, покладистых водителей становилось меньше, а борзых, знающих свои права, — наоборот. Да и «гибэдэдэшники» взяли в привычку возбухать, что эта бодяга в их служебные обязанности по обеспечению безопасности дорожного движения не входит. Предпосылки же к решению несложного, на первый взгляд, вопроса со спецмашиной и людьми, которые бы занимались этим насущным ремеслом на профессиональной основе, отсутствовали. Городские власти считали, что проблема должна решаться на федеральном уровне, а с федерального уровня — какой спрос…
Труп ладно, привезли бы, не в первый раз замужем… Куда большей удачей было то, что судебно-медицинский эксперт, вечный скиталец, оказался на месте! Более того, он клятвенно пообещал сегодня произвести вскрытие.
Так что ситуация у Андреича находилась под контролем. В дежурную часть областного УВД он телефонограммой передал предварительную информацию.
Через двадцать минут, которые потребовались для убойщиков, чтобы добраться до комплекса, отзвонился Сутулов. Майор был возбужден, из-за чего заикался сильнее обычного:
— А-андре…и-ич, у-убит…тый Р-рубайло С-сергей М-м-м… Михайлович, ш-шестьдесят се…се…седьмого гэ рэ, ч-ч-ч…ч-член ОПГ.
Подполковнику не нужно было объяснять, кто такой Рубайло С. М. Из-за воскресного побега этого дуста из спецприемника нахлобучили смену Володи Медведева. Ориентировки на розыск Рубайло зачитывались наружным службам на каждом разводе. Андреич понял, что дежурство снова будет бессонным, вваливать придётся по полной. Незамедлительно он выдал два звонка — начальнику УВД, а также и.о. начальника КМ. Эмоциональный Сомов от души помянул матушку, а Птицын, пытаясь скрыть раздражение, сказал: «Допрыгался гадёныш».
Через пять минут следственно-оперативная группа выехала в полном составе. Прокурорского следака выцепили из столовой, не дав допить компот из сухофруктов. Кроме того, на место происшествия отправились: Птицын — на «Волге», закреплённой за начальником криминальной, и Борзов — на «Ниве» с двумя оперативниками с «южной левой» зоны, на территории которой располагалась медсанчасть.
К их прибытию убойщики нарыли неслабо. Сутулов, побеседовав с врачом и медсестрой приемного отделения, установил приметы двоих молодых мужчин, притащивших умиравшего Рубайло в больницу. Один из них — низенький квадрат в темно-синей синтепоновой куртке и черных джинсах, по всей видимости, был Пандус. Второй — среднего роста, худой, белобрысый и угреватый, вероятно, был водитель машины, на которой привезли раненого.
Юра Ковальчук отработал КПП, на скорую руку опросил охранника, который записал в своем журнале номер темно-зеленой грязной «девятки», едва не протаранившей в двенадцать часов десять минут закрытые ворота, а через несколько минут вынесшейся на скорости за огороженный периметр больничного комплекса.
— С 234 ВВ, наш регион, — сверяясь с текстом объяснения, доложил Ковальчук Птицыну.
Разговор происходил тут же на вахте, в присутствии проявившего бдительность охранника.
— Неплохо, — сдержанно похвалил подполковник, пожилому вахтеру сказал: «Спасибо, вы нам очень помогли», а Ковальчуку, Сутулову и Борзову предложил выйти на улицу.
Ко времени астрономического полудня солнце забралось на максимум для января. Свет его, отражаясь от снега, нестерпимо резал глаза, заставлял жмуриться.
— Свяжись по рации с дежурной частью, сообщи номер машины и приметы предполагаемых преступников, — приказал Птицын Борзову, — пусть вводят план «Вулкан-5»[150]. «Девятка» эта болотного цвета в городе, найти ее реально. Пробей по учетам владельца, по месту его жительства направь зональников с «южной левой».
Начальник ОУРа вприпрыжку убежал к своей «Ниве».
— Бандитские разборки продолжаются, а, Владимир Борисович? — обратился и.о. начальника КМ к Сутулову.
— М-может б-быть с т-тем у…у-убийством э…это н-не свя…азано? — старший опер имел привычку поперечничать.
— Да нет, Володя, связаны. Каким образом, пока неясно, но связь здесь определённо имеется, — Птицын говорил как об очевидной вещи. — Значит тот, что на Славку Пандуса похожий, сказал врачу, что друг его ранен пять минут назад? — подполковник направил мысль в конструктивное русло.
— Д-да, п-пять м…минут, — кивнул Сутулов.
— Что же у нас такого интересного имеется в пяти минутах езды от комплекса? — задумался подполковник. — Рубайло прописан: Сосновая, семь, на Малеевке. Оттуда и за двадцать минут сюда не доберешься. Четыре, нет — пять светофоров по дороге. Да и не живет он там. Пандус вообще на Текстильщике зарегистрирован. Далеко. Рубайло — в верхней одежде?
— Д-да, в куртке.
— На куртке следы от выстрела имеются?
— Вся пра-авая б-бочина, в…в-вот зде-есь, — убойщик большим пальцем ткнул себе выше пояса, — ка-ак с-сито. П-по ходу д-де…дела, д-дробью.
— На себе не показывай, — машинально посоветовал Птицын и сделал нехитрый вывод: — Разборка была не в квартире, на улице была. Где? К кладбищу, что ли, отъезжали? Зябликова с Калининым помянуть? Но девять дней уже было, а до сорока не близко. Погоди-ка, Володя…
Подполковник подтянул манжеты перчаток и хлёстко стукнул облитым хромом кулаком в ладонь:
— Как все просто, а я уши ломаю! Сан Саныч, поехали со мной, — взмахом руки он указал подходившему начальнику розыска на «Волгу».
— В-вы к-куда, В-вадим Льв-вович? — насторожился Сутулов.
— Сгоняем в одно место. Вы с Ковальчуком работаете здесь со следователем. Вахтера опросили, врача с медсестрой тоже опросите, пока они склерозом не заболели. Нарабатывайте
— А-а н-на Р-рубайло г-глядеть н-не б…б-будете?
— А чего мне на него, Володь, любоваться? Надеюсь, ты его ни с кем не попутал? — несмотря на большой стаж оперработы и командировку в Чечню, подполковник так и не сумел избавиться от природной человеческой брезгливой робости от вида трупов и по возможности старался избегать встреч с неживыми или хотя бы сводить до минимума визуальные контакты с ними.
Подойдя к своей «Волге», Птицын подцепил снизу ручку, с усилием дернул ее вверх и вперед, перехитрил заедавший замок и открыл дверь. Водитель — крупный парень лет тридцати с улыбчивым, а потому приятным, хотя и рябым лицом быстро сунул в бардачок учебник по криминалистике и щелкнул ключом зажигания.
— К экзамену готовишься, Серёнька? — поудобнее усаживаясь на сиденье, спросил подполковник.
— Так сессия через неделю, Вадим Львович. Я вам говорил, помните? — водитель учился на заочном в ведомственном ВУЗе.
— Когда говорил? Ничего не знаю, — Птицын не скрывал, что шутит, водитель был из особо доверенных ему лиц, его подполковник перетащил под себя из РУБОПа. — Поехали, Сергей, в автосервис, пусть телегу нашу в порядок приведут.
— На какой автосервис, Вадим Львович? На бандитский? — Водитель выжал сцепление, включил первую передачу и плавно тронулся с места.
— Вот, Сан Саныч, готовый тебе опер, — и.о. начальника криминальной милиции повернул голову к развалившемуся на заднем сиденье Борзову, — с ходу сечет фишку.
Польщенный водитель разулыбался, а начальник ОУРа азартно посунулся вперед.
— Думаете, мочилово было там?
— Сейчас увидим. — Птицын взялся за верхнюю ручку для пассажира, грузно повис на ней, замолк.
От медсанчасти до авторемонтной мастерской Смоленцева, расположенной на окраине города в районе Эстакады, по окружной дороге по показаниям спидометра было три с половиной километра. Подъезжая, водитель сбавил скорость, милиционеры осмотрелись. Вокруг приземистого кирпичного здания сервиса, в котором при коммунистах функционировало АТП[151], обанкротившееся при демократах в середине девяностых, движения не наблюдалось. Металлические въездные ворота были наглухо закрыты, дверь вахты — тоже. Только возле магазина «Автоэмали», вход в который находился за огороженным периметром автосервиса, стояла неприметная, с учетом окружавшего её бруствера из пышных сугробов, белая «пятёрка».
— Сверни к сервису, встань на обочине, — распорядился подполковник. — Пройдемся, Сан Саныч, осмотримся.
Птицын и Борзов вышли из машины, неспешно пошагали в сторону предприятия. Хруст снега под ботинками казался излишне бодрым. В морозном воздухе летели невесомые снежные искорки, намекая на канун Старого Нового года. Глазастый начальник ОУРа углядел интересное первым.
— Вадим Львович, смотри-ка, кровь, — майор показал на красные пятна на истоптанном снегу, — вот еще, эх ты, и еще…
От места на дороге, где крови было особенно много, по снегу шли две извилистых параллельных борозды.
— След волочения, — констатировал Птицын, — каблуками чертил. Похоже, интуиция меня не подвела.
— Там машина стояла, — пальцем ткнул в сторону расчищенной стоянки Борзов. — Следы от протекторов, от обуви. До хрена следов и чёткие все такие. Пойдем, посмотрим.
— Не кипятись, Сан Саныч, стой, где стоишь. Затаптывать ничего не будем, — и.о. начальника КМ достал из внутреннего кармана мобильный, связался с дежурной частью.
Хвала оператору сотовой связи, сделавшему звонок с мобильника на «02» бесплатным! Ситуацию можно было объяснить без спешки. Птицын сказал, что нужен милицейский следователь или дознаватель, — без разницы, — для осмотра территории, прилегающей к автомастерской по адресу: улица Покорителей Космоса, один.
— Эксперт, эксперт нужен! — активно суфлировал Борзов.
Подполковник, сделав укоризненное выражение лица, поднял руку, останавливая майора, и добавил, что еще понадобится криминалист для фиксации следов. Получивший вводную Андреич просканировал условия задачи и сказал, что дознавательша в наличии, только за ней нужно прислать с комплекса «буханку», которая увезла туда час назад «мрошников» и назад не вернулась, а вот с экспертом ничем помочь он не может. Дежурный эксперт в составе СОГ находится на трупе в медсанчасти, а резервного он направил с группой на квартирную кражу на Набережную…
— Чего за кража? Глухая? Какой способ проникновения? — должность обязывала Птицына владеть информацией по всем преступлениям, совершаемым в городе и районе, в особенности по линии криминальной милиции.
Начальник дежурной смены доложил по краже и предложил единственно возможный выход — дожидаться, когда эксперт отработает по убитому Рубайло.
— Ну давай так, Андрей Андреич, и сделаем, — согласился подполковник с ветераном. — Наверное, до вечера не застрянет. Много ли ему там — труп откатать да сфотографировать. Ехать тут рядом. В общем, ждем дознавателя. Все, конец связи.
Сразу после этого Птицын позвонил на сотовый Давыдову.
— Та-ак, — врастяжку произнес он, когда рубоповец откликнулся, — Денис, почему УБОП самоустранился от работы по убийству лидера ОПГ?
В динамике телефона слышалось ноющее рычание автомобильного движка, майор находился в пути.
— Я извиняюсь, товарищ подполковник, до должности лидера Рубайло не дорос при жизни. По нашим учетам он значится активным участником одной из территориальных ОПГ, — по интонации начальника РУБОПа как обычно было не понять, иронизирует он или говорит серьезно.
— Уел, — усмехнулся и.о. начальника КМ, — мы тут с Сан Санычем возле смоленцевской автомастерской прогуливаемся. Подскочи, составь компанию. Когда тебя ждать?
— Ну я думаю, минут эдак через… — Давыдов выдержал паузу. — …Через одну. Мне где встать, чтобы не нарушить обстановку места происшествия? Спереди вашей «Волги» разрешите?
Птицын обернулся, тёмно-зелёная рубоповская «шестерка» с тонированными стеклами мчалась по окружной от конечной остановки троллейбуса. На крыше её рискованно моталась длинная гибкая антенна. Лихо вписавшись в поворот, «шестерка» резко затормозила рядом со стоявшей у обочины «Волгой». Из машины выбрался Давыдов, хлопнул дверью и быстро приблизился к Птицыну с Борзовым.
— Здравия желаю, Вадим Львович, — глаза начальника РУБОПа поблескивали лукаво. — Сан Саныч, с тобой виделись.
— Кто тебе, Денис, сказал, что мы здесь? — подполковник задержал плотную ладонь Давыдова в своей. — Дежурная часть?
— Никак нет, информацию приехал снять.
— К Смоленцеву?
— Вообще-то это гостайна, но вам признаюсь что к нему. Ему вроде как не с руки с нами отношения портить. Он — осёдлый.
— Как знать после того, что сегодня тут произошло. Смотри, кровь на снегу свежая, потом — следы волочения, — Птицын повел рукой. — Не тут ли Рубайло подстрелили?
— Пойдемте спросим, — предложил рубоповец. — А то они бедные замучались пялиться на нас из окошек.
— А ты чего один? — будто не услышав его слов, спросил подполковник. — Подчиненные твои многочисленные где?
— Комаров в области, уехал утрясать вопросы по технике. Ну по Сергею Лазо… На пятницу мероприятия запланированы…
— Понял я, понял. Асмолов где?
— Он рожновское дело сопровождает. Следователь сегодня на после обеда очную ставку с потерпевшим запланировал.
— С каким настроем Асмолов из отпуска вышел? Будет работать или снова дурить примется?
— Говорит что будет, — вздохнул Давыдов. — Говорить он мастер, вы знаете. Время покажет, Вадим Львович.
Пока шел этот диалог, Птицын прикидывал, стоит ли им без группы захвата соваться на автосервис. Его обитатели не могли не иметь отношения к разборке со стрельбой, произошедшей у них под носом. Но тем не менее, располагая достаточным временем, они не удосужились даже почистить снег, чтобы скрыть следы преступления. Данный факт свидетельствовал об одном: пальба была незапланированной, она ввергла в шок разбежавшихся в разные стороны участников
Повернувшись спиной к мастерской, подполковник расстегнулся, вынул из поясной кобуры удобный в скрытом ношении плоский ПСМ[152] и опустил его в правый боковой карман дубленки. Давыдов молча повторил его действия. Борзов ограничился тем, что расстегнул свою шуршащую камуфлированную куртку, сбруя с подплечной оперативной кобурой была у него надета поверх свитера. Оба майора имели на постоянном ношении табельные «пээмы».
— Сергей! — Птицын махнул рукой водителю.
Тот шустро покинул салон «Волги», подбежал и получил краткие наставления по охране места происшествия и подстраховке снаружи.
Три начальника служб и подразделений направились к автосервису. Птицын шагал впереди, Давыдов с Борзовым отставали от него на полшага, держась по бокам, как
— Что за дела?! — громко возмутился Давыдов. — Рабочее время, а дверь на засове. А вдруг это клиенты приехали развал-схождение, к примеру, сделать? Бардак!
Майор громыхнул кулачищем по двери, а Борзов, подскочив к ближнему окну, сильно забарабанил пальцами по стеклу.
— Открывайте, мы вас видели!
Через минуту из-за двери отозвался дребезжащий стариковский голос, по всей видимости, принадлежавший вахтеру. Дедок заученно сообщил:
— Не работаем
— Дедушка, мы из милиции. Мы замерзли, пустите погреться, — принялся за уговоры Давыдов.
— Убийца здесь, — шепнул ему подполковник.
Другого объяснения непонятному поведению персонала мастерской найти он не смог.
— Тогда это Димка Смоленцев, — тоже шепотом ответил рубоповец, а в полный голос сказал, обращаясь к человеку за дверью: — Дедушка, передайте своему начальству, что если вы нам по-хорошему не откроете прямо сейчас, мы поднимаем спецназ и входим по-плохому.
Старик покряхтел и
— Гадство, жалюзи закрыты, — проворчал, грузно спрыгивая на землю.
Оценивающе измерив взглядом расстояние от фундамента до окна, примерившись к кирпичному выступу, проходившему по фасаду всего здания, начальник розыска предложил без особой, впрочем, уверенности в голосе:
— Можно попробовать через окно войти.
Давыдов ответить не успел, за дверью послышались новые звуки — отрывистые, спотыкающиеся. Чья-то рука вступила в противоборство со стальным засовом, принялась дергать его и в результате отчаянных манипуляций с лязгом отодвинула. Немедля начальник РУБОПа мощно рванул дверь на себя. Она распахнулась, выдернув за собой из тамбура, как морковку из грядки, державшегося за ручку человека, которым оказался Смоленцев, пьяный в хлам.
— По…по какому праву? Это, между прочим, частная собственность, — мотаясь у двери, он безуспешно пытался сфокусировать взгляд на стоявшем перед ним Давыдове и разговаривать грозно, как подобает представителю среднего бизнеса, налогоплательщику.
Майор бесцеремонно охлопал вяло противившегося этому Смоленцева по бокам, проверил карманы брюк, указал на правый: чего у тебя там, бизнесмен. Димка повозмущался, но тем не менее вытащил из кармана мобильный телефон-«раскладушку», повертел им перед лицом Давыдова.
— Нельзя, что ли?
— Почему? Все можно, что законом не запрещено, — ответил рубоповец, хватко взяв Смоленцева за локоть. — Пошли к тебе в гости, что ли, Дмитрий. Чего ты нас в дверях-то держишь? Некультурно это.
Смоленцев пожал плечами, стриженой под ноль лобастой головой мотнул: пошли, какой базар. Шагнули вдвоем через порог, получилось «в ногу». В коридоре их встречали дедушка «божий одуванчик» и громоздкий молодой мужик в синей рабочей спецовке, оба трезвые, хоть на выставку отправляй.
— Кто таков? — строго спросил у мужика в спецовке протиснувшийся вперед Борзов.
— Да это Володя, мастер, — пояснил начальник РУБОПа, не раз бывавший на сервисе как по служебным, так и по личным делам.
Смоленцев, висевший на руке Давыдова, напрягся, бицепс его сделался каменным.
— Не Володя, а Владимир Викторович! — назидательно воздел Димка к подвесному потолку палец. — И не мастер никакой, а главный механик! Главный! Правая рука моя! Вот эта! Отпусти, покажу какая…
— Да я разве спорю, — рубоповец хотел сейчас одного: дотащить Смоленцева до ближайшего стула.
Тот, хотя и не вырос выше ста шестидесяти сантиметров, был страшно тяжелым.
— Кто в мастерской еще есть? — начальник ОУРа подступил к механику Володе с расспросами.
— Никого. Только мы трое, — механик был напряжен, словно струна.
— А где все? Где рабочие?
— Дмитрий всех отпустил. — Во время разговора механик перемещался вслед за Давыдовым и Смоленцевым, входившими в кабинет директора.
— В честь какого праздника? — Борзов хотел докопаться до первопричины.
— Вы лучше у него спросите, — Володя явно не относился к категории разговорчивых людей.
— У него, пожалуй, сейчас спросишь, — с облегчением выдохнул Давыдов, усаживая мычащего Смоленцева в его солидное директорское кресло.
На столе были следы недавней кратковременной, но яростной пьянки, в которой, судя по количеству приборов, участвовал один человек. Рядом с письменным прибором возвышалась пустая квадратная бутылка из-под виски Jack Daniel’s, здесь же валялись несколько разорванных пакетов фисташек, бесчисленные скорлупки от них. В развернутой серебристой фольге виднелись неровно поломанные, успевшие подтаять обломки шоколада. В толстодонном стакане осталось еще на добрый глоток светло-коричневой жидкости. Круглая керамическая пепельница была битком забита окурками с белыми фильтрами.
Некурящий рубоповец, морщась, шагнул к окну, отодвинул жалюзи и открыл створку окна, давая доступ свежему зимнему воздуху.
— Хоть противогаз надевай!
Вошедший в кабинет последним Птицын осматривался. Пока ответов на загадки он не знал.
— Сан Саныч, ты с главным механиком побеседуй отдельно. — Фигурантов следовало срочно растащить по разным углам. — А вы, дедушка, пройдите, пожалуйста, на свой пост, с вами наши сотрудники попозже побеседуют.
Механик Володя секунду помедлил, с сомнением глянул на своего работодателя, съехавшего в кресле на бок, однако требованиям незваных гостей подчинился. В кабинете остались Давыдов, Птицын и тщетно пытавшийся принять вертикальное положение Смоленцев. Подполковник закрыл дверь, повернул защелку на круглой ручке и молча указал рубоповцу на шкаф для одежды. Тот понимающе моргнул глазами, переместился к шкафу, потянул на себя обе створки, заглянул внутрь. Закрыв, помотал головой: пусто. Потом, присев, посмотрел под стульями и под столом: тоже ничего интересного нет. А больше ружье в маленьком кабинете, имевшем габариты три на три метра, спрятать было негде. Наивно предполагать, что орудие убийства Смоленцев, при условии, конечно, что стрелял он, сунет под свой стол, в мастерской множество укромных уголков, но с чем, как говорится, черт не шутит, когда бог спит. Не такие чудеса видали.
Птицын подошел вплотную к Давыдову и на ухо ему шепнул:
— Этого нужно в отдел увозить, а сюда оперативников парочку подтянуть. Я выйду отзвонюсь.
Смоленцев, предоставленный сам себе, обнаружив в стакане недопитый виски, вылил его в разинутый рот. Красиво хлопнуть элитного вискарика не получилось, Димка закашлялся, свекольно побагровел лицом и лысиной, зарычал, как раненый гималайский медведь.
— Не вкусно, что ли, Дим? — полюбопытствовал начальник РУБОПа.
— Самого-он голи-имый, — яростно тряс головой Смоленцев.
Покинув кабинет, Птицын миновал короткий коридорчик и вышел во двор предприятия. Отсюда он снова позвонил по «02» и попросил поднявшего трубку помдежа соединить его по внутреннему с Титовым. Старший группы по тяжким успел вернуться с обеда, откликнулся со второго гудка.
— Чем группа занимается, Алексей? — без предисловий спросил и.о. начальника КМ.
— Работаем, — бодро отозвался Титов.
— Это я понимаю, что конкретно делаете?
Старший опер сказал с заминкой:
— Мероприятие одно по грабежу в «Леле» с Николаичем планируем.
— Все ясно. В ваши наполеоновские планы, детективы, придется внести, гм… коррективы. Сейчас к вам привезут Смоленцева. Замкнете его на себя. Он пока — никакой, пускай у вас в кабинете трезвеет. Маштаков с ним в нормальных, вот на пару и покрутите его на убийство Рубайло. Суть дела я объясню, когда вернусь.
— Понял, товарищ полковник, — ответил Титов и, не удержавшись, поинтересовался: — Есть зацепки?
— Посмотрим. — Птицын не любил надувать мыльные пузыри.
Затем он заглянул в комнатушку с табличкой «бухгалтерия» на двери. Там Борзов разговаривал с механиком. Судя по услышанному обрывку беседы, взаимопонимания не получалось.
— Я еще раз вам говорю, до обеда я из цеха покраски не вылазил! — в басе механика преобладали агрессивные интонации.
— Володя, не включай дурака, не прокатит. В пяти шагах от вашей шараги разборка была со стрельбой, человека, можно сказать, замочили. А ты, правая рука хозяина, ни ухом ни рылом…
— Блин, да мне башкой об стенку, что ли, с разбега херакнуться, чтоб вы мне поверили?! Я полдня кузов травил…
С минуту послушав под дверью диалог глухого со слепым, Птицын заглянул в помещение и вызвал начальника ОУРа на коридор.
— Не хочет сотрудничать? — такого вопроса, в принципе, можно было и не задавать.
— Я с ним только пять минут
Неудобную штатную, вечно сползавшую и выпиравшую из-под одежды кобуру Борзов давно поменял на импортную, корпус которой имел застежку «турникет», легко открывавшуюся большим пальцем «стреляющей» руки.
— Сан Саныч, сюда надо срочно вызвонить тебе на подмогу двоих человек. Прикинь кого. Только не Титова с Маштаковым, они будут со Смоленцевым заниматься. Его Денис сейчас отвезёт на базу, — подполковник говорил тихо, чтобы механик не грел уши.
— Этого тоже надо к нам, — наклоном головы начальник розыска показал на полуоткрытую дверь кабинета.
— Вы его и увезете. Только сначала обойдите территорию, все помещения осмотрите — гаражи, склады, остальное-прочее. Ищите ружье, которое стреляло.
— А оформлять как? Если найдем…
— У вас дознаватель под рукой будет. Или прокурорский следователь задокументирует, если к тому времени освободится. Вы, главное, найдите. Ну все, Сан Саныч, решай вопрос с людьми и с транспортом, я в управление возвращаюсь, — Птицын шлёпнул майора по плечу и двинул в обратном направлении.
Против его опасений Смоленцев на удивление легко согласился проехать в милицию, поставив единственное условие — предупредить любимую жену Наташу, чтобы та не волновалась. Набрав по городскому телефону номер супруги, Димка сконцентрировался и абсолютно трезвым голосом сообщил ей, что у него небольшие неприятности и поэтому ему надо смотаться в ментовку, пардон, в милицию.
Уложив трубку на аппарате, Смоленцев снова превратился в медузу, долго соображал, как застегиваются молнии на сапогах, и каким концом вставляется ключ в замочную скважину.
Давыдов, поддерживая бизнесмена за рукав распахнутой настежь куртки, довел его до своей «шестерки», усадил на командирское сиденье, пристегнул ремнем безопасности и уехал.
А исполняющему обязанности начальника криминальной милиции пришлось еще четверть часа дожидаться приезда дежурного «УАЗ-468» с дознавателем Семёркиной на борту.
Объясняя хлопавшей длинными загнутыми кверху ресницами молоденькой девушке алгоритм ее действий, подполковник тоскливо думал, что раньше на работу в милицию сотрудниц в таких коротких юбках не брали, а еще, что побороть оргпреступность при посредстве таких вот куколок невозможно.
— Вам все понятно, товарищ младший лейтенант? — строго спросил он у Семеркиной, закончив инструктаж.
— Все, — неуверенно ответила девушка и шмыгнула покрасневшим от холода точеным носиком.
Птицын подавил тяжкий вздох сожаления и двинулся к своей «Волге». Он давно уже собственным умом дошел до открытия, что тем, кто наверху, победа над организованной преступностью не требуется, им нужна лишь имитация непрекращающихся ни на один день боевых действий.
Вадим Львович, по молодости игравший на соло-гитаре в ресторанном ансамбле, прекрасно помнил хит бессмертной группы Queen «The Show Must Go On».
Блондинистого бомбилу Толика подвела элементарная человеческая жадность. Из медсанчасти он партизанскими тропами частным сектором отвез Пандуса на мызу к Прохору. Там Пандус велел водителю на пару дней зашхериться вместе с тачкой, но тот забил на его наказ и прямиком рванул на привокзальную площадь, чтобы срубить копейку на бензин. Козырные парни Серега со Славкой, с которыми он кружил последние двое суток, щедро отстегивали только поначалу. Потом Серега объявил, что они временно на подсосе, что сполна забашляют за работу сразу, как только провернут одну делюгу. Тёртый калач Толик заскучал, заподозрив кидок, но отказать крутым пацанам не посмел. Теперь стало ясно, что катал он их за бесплатно. Серёгу подстрелили, а чистоганил[153] по первости как раз он, коренастый молчун Славка всю дорогу пустой был, как барабан. Когда расставались, за лаве Пандус даже не заикнулся.
Зацепив пассажира, Толик покатил на Малеевку. Двигаясь в правом ряду от привокзальной площади по Революционной улице к проспекту Ленина, он прикидывал, что часов до шести вечера побомбит, а потом поставит машину у дома, вымоется, пожрет горячего и притопит на массу до утра. На протяжении сорока восьми часов Толик не раздевался, не снимал ботинок и толком не спал. Держался исключительно на кофе и энергетическом напитке Red Bull.
На «кругу» перед главпочтамтом возле гигантской, в полтора человеческих роста снежной пирамиды переминался с ноги на ногу грузный неуклюжий гаишник. Этой зимой с вывозом снега даже с центральных улиц возникли проблемы. Власти оправдывались недостаточным финансированием соответствующих статей бюджета, газетка же «Уездное обозрение» в пику им ехидно писала, что народные денежки некомпетентный муниципалитет профукал на банкеты и фуршеты.
Завидев гаишника, Толик дисциплинированно притормозил перед знаком «пешеходный переход», пропуская ступившую на проезжую часть женщину с ребенком. «Дэпээсник» тем временем напрягся, двинулся наперерез выполнявшей маневр правого поворота «девятке» и коротким отработанным движением жезла указал Толику на обочину, требуя остановиться. Одновременно гаишник что-то сказал в портативную рацию, висевшую поперек его груди на ремне.
У Толика тревожно занудело под ложечкой, он бросил через плечо пассажиру: «
Гаишник, приблизившись к «девятке», остановился возле задней левой двери. Толику пришлось приоткрыть свою дверцу и вывернуть шею назад, что оказалось чертовски неудобно.
— Какие проблемы, командир?
— Старший инспектор ДПС лейтенант милиции Бурлаков, — сотрудник махнул рукой у зимней шапки. — Попрошу выйти из машины и предъявить документы.
Отсутствие у офицера обычной гаишной вальяжности не могло не насторожить Толика, но он всё еще надеялся на недоразумение.
— Да в чем проблемы-то?
— Выйдите, я объясню, — лейтенант расстегнул клапан кобуры.
Со стороны улицы Ворошилова с врубленной на всю дурь сиреной под разноцветной круговертью сигнального маяка на площадь вылетела белая патрульная «пятерка» с символикой ГИБДД. Через несколько секунд она затормозила перед стоявшей у бордюра «девяткой», перекрыв ей движение вперед. Из «пятерки» с удивительной проворностью для их габаритов десантировались двое сотрудников в форме. Один из них, старшина, близнец ряшистого лейтенанта Бурлакова наставил на понурого Толика короткоствольный АКС-74У. Второй милиционер рывком распахнул заднюю дверь «девятки» и потащил из салона ошалевшего очкастого бедолагу-пассажира, решившего раз в год потратиться на такси, дабы побыстрее добраться до дома любимой тещи, которая на кухне сорвала кран и затапливала соседей снизу.
В милиции пассажира промурыжили недолго, всего часа полтора, выяснили, что он не при делах, отобрали объяснение, предупредили, что если он понадобится, его еще раз вызовут и отпустили восвояси пришивать к пальто оторванный рукав. Еще на будущее посоветовали избегать сомнительных связей. Ладно, деньги за поездку мужик не успел заплатить.
А вот Толик попал за всю мазуту. По указанию Птицына за него взялись зональные опера с «Южной левой»: Рома Каленов и младший инспектор Сердюк, недавно аттестованный на должность из стажёров. Каленов с молодым успели установить, на кого зарегистрирована «ВАЗ-2109», которая привезла в медсанчасть смертельного раненого Рубайло, сгонять в адрес, установить там, что «девятка» эта ещё два года назад благополучно продана, и что пользуется ей по доверенности некий Емелин Анатолий Иванович, 1974 г.р., уроженец и житель г. Острога.
Анатолий Иванович первые пять минут пребывания в кабинете оперативников пробовал гнать пургу, утверждая, что ни на каком комплексе он нынче не был, с
— Спросите у мужиков на «пятачке»! Все подтвердят! — бомбила, похоже, успел сговориться с коллегами насчет своего алиби.
Рома Калёнов с утра был заведенный — накануне он помял крыло у отцовского «москвича», перед уходом на работу из-за ерунды разосрался с женой, по двум тягомотным проверочным материалам у него сегодня истекали сроки, в течение дня он намеревался их отписать и сдать. Убийство на их земле поломало все планы, парить мозги Роме не следовало.
Толик без предисловий получил сильный прямой удар в грудину. Калёнов отбросил на лоб растрепавшуюся от резкого движения модно подстриженную челку, с коротким вдохом отдернул назад согнутую в локте правую руку, обозначая готовность врезать еще. Худощавое лицо старшего опера исказила злобная гримаса, лишив его обычной симпатичности. Толик скуксился от боли, зажался и жалобно заскулил.
— Чё ты гонишь, ара?! — Рома не выходил из боевой стойки. — Номер твоей тачки на вахте записали! Медсестра с врачом из приемного тебя опознают! В салоне у тебя — кровищи море! Чего тебе, мудаку, еще надо?! Говори, как было! Пойдешь как соучастник убийства! От шести до пятнадцати!
На руках у Калёнова в данный момент не имелось объяснений работников медсанчасти, чтобы для пущей убедительности ткнуть в них носом дрища-бомбилу, но Толик и без этого понимал, что опер не блефует.
Гражданин Емелин имел определённый опыт общения с правоохранительными органами. С четырнадцати лет состоял на учете в детской комнате милиции за драку, по малолетке был судим за кражу велосипеда, получил тогда год условно. По взросляку попадал в милицию за распитие в неположенных местах да за мелкое хулиганство, пару раз сидел на сутках в спецприемнике. Ясен пень, в своем окружении имел немало чалившихся знакомых, из рассказов которых был
Исподлобья зыркая бегающими глазками, Толик прикидывал, в какую сторону качнуться. Он и Пандуса очковался и оперов. Пандус, с его слов, отсидел почти червонец, а червонец за просто так не нарежут. Толик видел у него самодельный револьвер. Но сейчас Пандус был далеко, а безбашенный опер с занесённым кулаком — в одном шаге.
«Как ведь бьет, сука, чуть фанеру не проломил!»
Лихорадочно прикинув хрен к носу, уразумев, что отрицать очевидные факты глупо, Толик решился рассказать ментам о событиях возле автомастерской, но не обо всех.
«Примутся колоть на мокруху, искалечат, гниды. За чужое — какой мне резон страдать? Моего интереса нету. Какие они мне кенты, нах?» — бомбила нашёл оправдание своему намерению пойти на сотрудничество с оперативниками.
Он попросил разрешения закурить, Калёнов, меняя зверское выражение лица на человеческое, милостиво позволил. Из лежавшей на столе кучки вещей, выпотрошенных из карманов Емелина при личном досмотре, старший опер взял помятую коробочку «Магны» и зажигалку. Толик поспешил закурить, несколько раз подряд затянулся глубоко. Калёнов, не спрашивая разрешения, угостился из чужой пачки. Выпустив из ноздрей дым, еще и поморщился брезгливо: «Как ты, ара, такую дрянь куришь?».
По версии Толика, озвученной им несколько минут спустя, сегодня днем, в половине двенадцатого в районе площади трехсотлетия города его тормознули двое незнакомых парней. Их он не знает даже по именам. Один парень — высокий, черноволосый, без шапки, второй — маленького роста, плечистый. Ребята попросили отвезти их по окружной к автосервису. Предупредили, что там нужно будет подождать, пока они перетрут с кем-то, а потом увезти обратно в город, куда скажут. Словом, обычные пассажиры. Трезвые оба, между прочим. По дороге они молчали. Подъехав на место, парни покинули машину. Сразу из сервиса навстречу им вышли двое мужчин, примерно такого же возраста, как и пассажиры, под тридцатник. Примет их Толик не запомнил, потому что не рассматривал, ни к чему ему было. Привезенные им парни стали о чем-то разговаривать с вышедшими из мастерской. Разговор длился совсем недолго. Потом между ними началась свалка, кто-то кого-то ударил, кто-то упал. Затем раздался выстрел. Толик не сразу врубился, что это выстрел, подумал, может,
— Петарду, — автоматически поправил водителя внимавший его рассказу Калёнов.
— Ну я и говорю,
Этот довод звучал убедительно. Нелогичный поступок Толика Емелина играл ему на руку.
Бомбила с собачьей преданностью снизу вверх взирал на Калёнова, пытаясь убедить в полной своей откровенности. Рома отвернулся к окну, скрывая вспыхнувший в глазах азартный огонёк. Емелин поплыл, и это значило, что у них появился первый прямой свидетель убийства. Калёнов в момент позабыл про все свои неурядицы. Какие к лешему могут быть отказные материалы по краже газовых баллонов и белья с лоджии, когда он по серьёзному преступлению работает? По убою! Даже изнурявшее чувство голода внезапно притупилось. Утром после ссоры с женой Рома запальчиво хлопнул дверью, не притронувшись к завтраку. С обедом они с молодым из-за гонок по городу пролетели, как голуби над лагерем. К двум часам в желудке непрестанно урчало, голова кружилась не по-детски, но взыгравший охотничий кураж пробудил второе дыхание.
Младший инспектор Сердюк нетерпеливо подвинул к себе чистый лист бумаги и ручку, но Рома жестом остановил его. Отработавший шесть лет в уголовном розыске Калёнов доподлинно знал, что с первого захода всю правду не говорит никто, даже мама папе. Емелина следовало ещё подоить, пока на него метод нашёлся. Следующие полчаса, перемежая почти приятельское общение: кофе, сигареты, трёп с ледяным прищуром глаз, резким окриком и занесенным кулаком старший опер вытащил из Толика еще ряд важных деталей, о которых тот умолчал в ходе свободного рассказа.
Выяснилось, что вышедшие из автосервиса мужчины были примерно одного роста, невысокие, метр шестьдесят-шестьдесят пять, не больше. Один из них, который похудее, стопудово носил очки. В ходе свалки ударили его, падал на снег, соответственно, он. Выскочивший из «ВАЗ-21099» парень был в куртке «пилот». Ружье у него — чудное, короткоствольное, без приклада. Очкарь уехал на «девяносто девятой» со стрелком, а второй, крепкий такой, побежал в сторону мастерской.
— Здоровьем своим, Ром, клянусь,
Калёнов, боясь спугнуть фарт, не выказывал радости, курил с самым равнодушным видом, в пластмассовую корзинку для бумаг горькую голодную слюну сплевывал. На завоеванном рубеже следовало срочно закрепиться. Толик должен был подписаться под сказанным, тогда его слова топором не вырубишь. Рома не кинулся опрометью докладывать начальству о своих успехах, ситуация могла перевернуться с ног на голову в один миг. Вынув из ящика стола типографский бланк протокола допроса свидетеля, он протянул его Сердюку.
— Давай, Серёга, сразу на протокол. Дело возбуждено, чего зря бумагу на объяснения переводить? — снова интонация Калёнова была безразличной, тусклой.
Если руководствоваться исключительно буквой закона, старший опер толкал своего молодого коллегу на грубое нарушение норм действующего УПК РСФСР. Письменного поручения следователя на допрос свидетеля у сыщиков не имелось, а сами они не являлись лицами процессуально самостоятельными. Доказательство, добытое с нарушением, могло быть признано недопустимым. Но если слепо придерживаться законов, принятых людьми, далекими от реальной жизни, ни одного самого задрипанного преступления не раскроешь. Когда еще следователь вернется с места происшествия? У него писанины впереди, как в армии говорят: от забора и до обеда. Впрочем, перешагивая через бестолковую статью закона, Рома Калёнов в данном случае особо не рисковал. Прокуратура не меньше милиции заинтересована в том, чтобы поднять убийство по дежурным суткам. Поэтому следователь всяко одобрит их действия и порученьице соответствующее на машинке настучит за милую душу, но позднее, у себя в кабинете. Да и надзирающий прокурор придираться не станет, не совсем же он дурак, только местами.
Все полтора часа, пока Сердюк, набивая руку, допрашивал свидетеля Емелина А. И., Калёнов сидел рядом и следил за каждым словом, вносимым в протокол. Частенько, когда дело доходит до фиксации показаний, люди под разными предлогами включают заднюю, лишних проблем на своё седалище никому не хочется. Вот и Толик в нескольких деликатных моментах пытался сказать иначе, не теми словами, которыми десять минут назад пел рапсодию. Тогда Рома смотрел на него с укором, выкладывал на стол мосластые кулаки со сбитыми костяшками. Толик извинялся и говорил как должно.
У Сердюка был красивый разборчивый почерк, писал он быстро, вот только с грамотностью испытывал определённые трудности. Младший инспектор руководствовался правилом: «как слышится, так и пишется». Поэтому в исполненном им тексте встречались словечки: «выстрилил», «пабежали», «падъехал»… Запятые он ставил часто — красивые, хвостатые, считая, что кашу ими не испортишь. Сердюк имел красный диплом о средне-специальном юридическом образовании. Он закончил отделение, открытое три года назад в колледже транспортного строительства. В стране, удовлетворяя ажиотажное желание граждан получить специальность юриста, на правоведов стали обучать чуть ли не в кулинарных техникумах. Престижная работа с таким сомнительным образованием не грозила, но в милицию на сержантские должности с ним брали. Сердюк пришёл в отдел кадров УВД, памятуя главным образом о том, что с недавних пор служба в органах предоставляет освобождение от армии.
Рома Калёнов, заочно окончивший прошлым летом юрфак ведомственного ВУЗа, читая протокол, на ошибки подчиненного или не обращал внимания или не замечал их. Впрочем, к оперативникам уголовного розыска никогда не предъявлялись требования стопроцентной грамотности, в подразделении ценились другие качества. Да и что спрашивать с трудяги опера, если общая грамотность молодежи России ухудшалась с каждым годом неуклонно. Данный факт признавался всеми — от министра образования до пенсионерки, проводящей время на лавочке у подъезда.
Когда процесс медленно, но верно стал близиться к концу, раздалась громкая телефонная трель. Это Птицына интересовало, имеются ли результаты по таксисту.
— Вадим Львович, разрешите, я через пятнадцать минут зайду к вам, — ответил Калёнов.
— Ты мне одним словом маякни, есть динамика? — подполковнику, понимавшему, что сыщик не может говорить при фигуранте, не терпелось узнать, как развивается ситуация.
— В принципе, да, — плотно прижимая к уху верхнюю часть трубки, сказал Рома.
— Удачи, — одобряюще произнес Птицын, прежде чем отключиться.
Завершающая стадия допроса продлилась дольше, чем планировали. Взяв в руки три листа бумаги, каждый из которых был плотно исписан с обеих сторон, Толик исторг тяжкий вздох. Такой объем текста ему не приходилось читать после окончания восьмилетки. Предварив нелегкий труд перекуром, он приступил к изучению документа. Беззвучно шевеля губами и хрустко почесывая в затылке, Емелин на прочтение лишь первой страницы со своими анкетными данными затратил те пятнадцать минут, через которые Калёнов обещал явиться на доклад к начальству.
Сердюк попытался придать Толику ускорение, однако бомбила огрызнулся: «Сами сказали — от шести до пятнадцати лет». Предложение прочитать вслух записанное свидетель категорично отклонил: «Благодарствую, я грамотный и зрячий».
В общем, подписание важного процессуального документа состоялось лишь в семнадцать часов двадцать минут. Такое время младший инспектор указал в соответствующей графе.
Промокая ладонью взмокревший лоб, Толик поинтересовался как бы между прочим:
— Ну всё, Ром, мне можно ехать?
Калёнов легонько постукивал по краю стола свернутыми в трубочку бумагами. Он дожидался, когда в кабинет вернётся умчавшийся в туалет напарник.
На вопрос Емелина оперативник язвительно ухмыльнулся:
— Ща-аз, разбежался. Радуйся, что до сих пор не в камере. Сиди ровно, когда нужно будет, тогда и отпустим. Может быть… И я тебе, ара, никакой не Рома, а Роман Александрович! Капитан милиции! Ущучил?!
Экономя время, Птицын выслушал допрос водителя в пересказе Калёнова. При этом делал в ежедневнике одному ему понятные пометки.
Когда опер умолк, заявил утвердительно:
— Отпускать Емелина нельзя. Он много чего утаил. Полагаю, с Рубайло и Пандусом он знаком. И адрес, в который Пандуса отвёз, он тоже знает. Ты как, Роман, мыслишь?
Калёнов, соглашаясь, кивнул:
— К гадалке не ходи. Разве бандиты на стрелку на леваке ездят?
— «Девятку» его надо осмотреть. Там кровь, говоришь? Много?
— Ну есть… на заднем сиденье, на ковриках. Осматривать нам, что ли, опять, товарищ подполковник? — Роме такая перспектива не улыбалась.
— Почему — вам? Следователь прокуратуры осмотр проведёт. Он с комплекса вернулся, в МРО сейчас кого-то допрашивает. А ты чего какой смурной? Случилось что?
— Есть хочу, — хмуро ответил оперативник, — без обеда работаем.
— Да сегодня все почти без обеда. Я тоже, — Птицын не лукавил. — Подкрепитесь по очереди. Короче, Роман… этот, как его, — подполковник заглянул в свои записи, — Емелин — на вас. По ходу пьесы придумаем, что с ним делать. Идеально, если следователь его на трое суток закроет. Будет время по камере отработать.
— Хорошо бы, — вздохнул Калёнов, привставая. — Разрешите идти?
— Подожди секунду, — Вадим Львович достал из футляра очки, надел их и по диагонали просканировал протокол допроса. — Младший твой писал? Ничего так получилось, подробно всё и связно. И почерк красивый. Как он вообще?
— Старается, — односложно ответил Рома.
— Ну ты натаскивай его, натаскивай, — возвращая документ, сказал Птицын.
Покидая помещение, зональник в дверях столкнулся с врывавшимся из коридора Давыдовым. Начальник РУБОПа был в распахнутой куртке, румяный с мороза. Судя по его горящим глазам, со встречи с агентом он вернулся не с пустыми руками.
Майор опустился на стул, не раздеваясь, но хозяин кабинета предложил ему снять куртку, потому как имелось что обсудить.
— В пять минут не уложимся, запаришься!
Информация Давыдова заключалась в следующем. От своего человека в группировке Клыча он узнал, что последние два дня Рубайло чертил по городу и катил баллон на Смоленцева, который якобы зажал долю убитого Зябликова. С Рубайло по блатным мотался его керюха Пандус.
— У человека создалось впечатление, что Серёга, типа, общественное мнение против Димки настраивает, — в этом месте майор не смог удержаться от улыбки.
— Это ты Абакума своего продвинутого цитируешь? — с интересом уточнил и.о. начальника КМ.
— Ага.
— Он скоро книжки писать будет.
— Почему бы и нет? Название уже готово — «Записки сексота». Ну так вот, Рубайло не скрывал, что собирается предъявить Смоленцеву за долю Зябликова.
— За долю в чем?
— А я не сказал разве, Вадим Львович? В автосервисе. Когда прошлой весной Зябликов откинулся, Смоленцев сделал его соучредителем и часть акций на него перевел.
— С какого перепугу?
— Задолжал, наверное.
— Сколько процентов своих акций Смоленцев на Зябликова перевёл? В фирме есть другие учредители?
— Не знаю пока. Посмотрим в учредительных документах. Я после встречи в мастерскую заехал, сказал там дознавательнице, чтобы она документацию изъяла. Устав предприятия и прочую макулатуру.
— Долго они ещё там провозятся?
— Когда я был, заканчивали вроде. Сан Саныч дежурку вызывал, в отдел возвращаться.
— Эта информация, Денис, давно должна находиться в вашем оперативном деле. Ты должен знать об экономической подпитке членов ОПГ досконально. Постоянно анализировать обязан, думать, в каком месте денежные интересы одного бандита пересекутся с интересами другого, — Птицын оседлал своего любимого конька.
— Виноват, товарищ полковник! — Реакцией Давыдова на критику было распрямление плеч, выкатывание вперед груди и придание лицу придурковатого выражения. — Исправлюсь!
— Кончай клоунничать. Я тебе дело говорю. Продолжай.
— Продолжать нечего, Вадим Львович. Мало?
— Послушай тогда, чего водитель под протокол дал, — подполковник тезисно изложил показания Емелина.
— И всё это под запись? — в голосе начальника РУБОПа просквозили нотки недоверия.
— Должна же черная полоса у нас когда-нибудь закончиться. — Птицын достал пачку LM, прикидывая, наступило ли время для второй сигареты.
Бросить курить с первого января у него не получилось, зато удалось сократить дневную дозу до четырех сигарет.
— Рома Калёнов — парень цепкий, умеет убеждать, — похвалил Давыдов зонального опера. — Получается, что на тёрке на одной стороне были Рубайло с Пандусом. Их привез Емелин на темно-зелёной «девятке». А с другой стороны как минимум трое — худой невысокий парень в очках, невысокий крепкий парень и стрелок. После выстрела очкарик и стрелок уехали на «девяносто девятой» серебристого или золотистого цвета. Невысокий крепкий убежал в мастерскую. Надо со Смоленцевым плотно заниматься. Он весь расклад знает. Как он, прочухался?
— Еще хуже его сердягу развезло. Ноль-семь вискаря засосал ведь. Это тебе не водка, Денис, не коньяк, это пятьдесят градусов верных!
— Бр-р-р, — потряс головой непьющий майор, — какая гадость.
— Титов с Маштаковым на него протокол составили по мелкому и в вытрезвитель увезли, пусть там проспится до вечера. А потом — в КАЗ, с ним работа предстоит до-олгая.
— Скандала не породим? За него точняк адвокат прибежит хлопотать. Я его ж с работы забрал, не с улицы, свидетели есть — механик, сторож. По теперешним временам…
Птицын посмотрел на рубоповца искоса, с удивленной укоризною.
— Денис, какой ты стал осторожный, на воду дуешь. Не узнаю. Титов с Маштаковым — не новобранцы, к проблеме отнеслись творчески. Двое гражданских свидетелей подтверждают, что гражданин Смоленцев, пьяный в лоск, матерился в коридоре УВД и пытался справить малую нужду на лестнице.
— Михал Николаича почерк, — тепло улыбнулся Давыдов, и на щеке у него проткнулась ямочка. — Живая деталь сразу картину… — Майор замешкался, подыскивая нужное слово.
— Оживляет, — подсказал и.о. начальника КМ. — Со Смоленцевым более-менее ясно. Крепкий и невысокий, это он. А вот худой в очках кто есть? И главное: стрелок кто? Что мы знаем о связях Смоленцева? Денис, что с тобой?!
Начальник РУБОПа, оторопело замотав головой, вдруг крепко хлопнул себя ладонью по вихрастой макушке. Одновременно щеки и уши у него налились густым малиновым окрасом.
— Вадим Львович, какой я олух царя небесного… Два плюс два сложить не могу. На территории сервиса сейчас три машины стоят: за цехом покраски — фиолетовый Ford Mondeo Смоленцева и серо-бежевая Subaru Legacy механика, у-у-у, черт… как его фамилия… Кашицын! А ближе к воротам возле мойки припаркована белая Audi 100, госномер… госномер К 03 °CС… Знаете, чья это «аудюха»?
— Не интригуй, Денис, говори.
— Раймонда Рипке!
— Маленького, худенького, очкастенького, — Птицын пальцами выбил по крышке стола дробь. — Но тогда получается, что тут Катаев каким-то боком? Раймонд — его финансист.
— Рипке раньше работал со Смоленцевым, автосервис они на пару поднимали. Каток года два, что ли, назад его в свою корпорацию перетащил.
— Не знал о связи Смоленцева с Рипке. Мимо меня прошла. Хотя по времени я здесь, в Остроге работал, должен был знать, — поразмышляв вслух, подполковник выдвинул предположение: — Может, Смоленцев через Раймонда этого Паулуса с самим Катком общается? Может, он под него давно лёг? А мы — ни ухом, ни рылом…
В ответ Давыдов пожал неохватными плечами: «Почему бы и нет».
— Вадим Львович, я до разрешительной службы доскочу, — майор поднялся со стула, едва не шаркнув затылком по плафону светильника. — Сдается мне, у Рипке оружие имеется зарегистрированное.
— Поторопись тогда, времени без пяти шесть, ЛРР[154] перерабатывать не привыкла, — напутствовал Птицын.
Не успела за рубоповцем закрыться дверь, как в проем заглянул старший опер розыскного отделения Муратов.
— Разрешите, товарищ полковник! — Под мышкой он держал толстую пачку бумаг.
— Подожди, Лёва, пару минуток… — Птицын пододвинул к себе телефонный аппарат и убавил звук телевизора.
Муратов, томившийся под дверью начальника всё то время, пока в кабинете находился Давыдов, скроил недовольную гримасу и скрылся в коридоре.
Птицын звонил на работу жене. Встроенный в трубку динамик ответил длиннющими басовитыми гудками. В последние полтора-два месяца с Еленой стало происходить странное. Служба сжирала большую часть времени подполковника, семье оставались объедки, но нескольких мимоходом подмеченных деталей, на первый взгляд, незначительных, оказалось достаточным, чтобы прозвучал сигнал тревоги. Супруга взяла привычку отпрашиваться с работы на полчаса, на час пораньше, ссылаясь на семейные обстоятельства. Эту новость на одном предновогоднем мероприятии Вадиму Львовичу поведал в перекуре начальник юротдела налоговой инспекции, в непосредственном подчинении которого трудилась Елена. Птицын тогда поддакнул, как ни в чем не бывало: «Да-да, временные проблемы, скоро решим, пойдёмте к столу, Юрий Евгеньич». А сам не на шутку загрузился — дома жена стала появляться позднее обычного, в половине девятого или даже в девять вечера. Пару раз Птицын возвращался со службы раньше своей второй половины. Задержки она объясняла тем, что навещала маму или заходила к подруге. С тёщей у Вадима Львовича сложились непростые отношения, поэтому наводить справки у нее он не стал. А вот подруге Ларисе, смазливой озабоченной разведёнке, позвонил под благовидным предлогом. Вывести дамочку на нужную тему было делом техники. «Ленка твоя совсем меня забыла, с сентября не виделась, хоть бы ты, Вадим, навестил, посидим, поболтаем». Слушая в трубке кокетливый женский хохоток, Птицын дрогнувшим голосом сказал: «Да-да, загляну как-нибудь». Первой мыслью, пришедшей в голову подполковника, было: жена завела любовника. Но она ни разу не вернулась домой с запашком спиртного, тогда как в понимании Вадима Львовича бокал вина или рюмка коньяку являлись обязательной прелюдией к короткому любовному свиданию. А ещё Елена полностью отказалась от косметики и украшений, перестала носить брюки, отдавая из всего гардероба предпочтение двум длинным шерстяным платьям темных, монашеских, как она именовала их, расцветок. Охватившее её равнодушие к своему внешнему виду не укладывалось в схему поведения женщины, завязавшей любовные отношения на стороне. Дело было в чём-то другом. В чём именно — следовало выяснить как можно скорее, пока ситуация не усугубилась.
На Новый год Птицын подарил супруге сотовый телефон, однако за прошедшие две недели Елена так и не удосужилась вынуть аппарат из коробки. Тратясь на модный дорогостоящий подарок, рациональный подполковник рассчитывал, таким образом, ненавязчиво повысить эффективность контроля над передвижениями жены. Она, словно чувствуя его намерения, отговаривалась отсутствием времени для постижения устройства мобильника, якобы запредельно сложного для её гуманитарных мозгов. Объяснения выглядели нелепыми отмазками, пятиклассник сын, освоивший телефон за десять минут, покатывался над ними со смеху и уговаривал отдать мобильный ему.
Вспомнив про ребёнка, Птицын набрал номер домашнего телефона. Чертёнок Вадька долго не брал трубку.
— Алё, — нерешительно откликнулся, наконец, тонкий голосок.
Вадим Львович не забыл себя одиннадцатилетнего. Когда зимними вечерами ему выпадало оставаться в квартире одному, ощущения были не из приятных. В тёмных углах мерещились притаившиеся страшилища, каждый шорох в прихожей или на кухне заставлял вздрагивать.
— Ты чего, тёзка, к телефону по полчаса не подходишь? — Птицын не смог сдержать раздражения, хотя знал, что поступает неправильно.
— Да я это, в приставку играл, не слышал, — с запинкой ответил мальчик.
— Уроки сделал?
— По
— Мама звонила? Сказала, во сколько придет?
— Звони-ила, — тоскливо протянул Вадик, — сказала, что попозже… Ей к
— Пока не знаю, — морщась от стиснувшей виски боли, сказал Птицын. — Сейчас я бабушке позвоню, потороплю маму. Ну давай, сынок, будь умным.
Тёщин номер оказался занятым. Повторить набор помешала визгливо скрипнувшая дверь, в притворе которой вновь возникла кислая физиономия розыскника Муратова.
— Может, я тогда завтра с утра подойду? Только по двум материалам у меня сроки истекли…
— Заходи, Лев Николаич, — подполковник сделал энергичный приглашающий жест рукой.
Чернявый сухопарый оперативник зашел своей обычной развинченной походкой и бухнул на стол начальнику стопу документов.
— Чем порадуешь? — спросил Птицын, отделяя лежавший сверху, сколотый пластмассовой скрепкой материал.
— Да чем я могу порадовать, — в скучающих глазах Муратова читалось откровенное нежелание участвовать в сегодняшнем аврале, вызванном огнестрелом. — Шесть дел по потеряшкам[155] завожу, три — по неустановленным трупам, двоих обвиняемых следствие в розыск подало. Ужас!
— Потеряшек подозрительных нет? Криминальных? — подполковник задавал вопросы, быстро расписываясь в правых верхних углах постановлений о заведении розыскных дел и планов ОРМ.
— Да вроде нет. Девочка одна пропала, Собакина Анжела, шестнадцать лет. Мать скандалит, говорит, чёрные увезли ее в Москву, проституцией заниматься заставили. Я на вечер договорился с подругами её пересечься, опросить хочу, неделю за ними бегал, — опер грамотно поставил и.о. начальника КМ перед фактом своей занятости.
Тот согласно кивнул: «Занимайся по плану, по исчезновению несовершеннолетней держи в курсе».
Зазвенел телефон, подполковник торопливо сгрёб трубку.
— Слушаю, Птицын.
— Вадим Львович, — на проводе был Давыдов, — на Рипке Раймонде Юльевиче зарегистрировано охотничье ружье «Рысь Ф» РМФ-93, двенадцатого калибра, заводской номер 036Д-98. Под описание водителя подходит — короткая «пампушка» без приклада. С вашего разрешения мы с Павлом Викторовичем подскочим в адрес к Рипке?
— Так он вас там и ждет, — ворчливо отреагировал Птицын. — Комаров, как я понимаю, из управления вернулся? Все вопросы решил?
— Разрешите, я не по телефону доложу, — рубоповец, звонивший из кабинета лицензионно-разрешительной службы, не мог разговаривать в присутствии непосвященных.
— Тогда уж втроем поезжайте. Где Асмолов?
— Очную ставку между потерпевшим и Рогом сопровождает. Там адвокат такой концерт закатил, на видео снимать нужно было.
— Рожнов до сих пор в отделе? — подполковник моментально переключился на другой вопрос, просчитывая, какую пользу из него можно выжать для раскрытия свежего убийства. — Не накинули ему, чего он по поводу Рубайло меркует?
— Возможности нет, Вадим Львович, я говорю: там Сизов шоу Бенни Хилла устроил. При адвокате какой разговор?
— Понял. Ну что ж, Денис, езжайте, только смотрите: аккуратно там, — Птицын благословил оперативников на проверку квартиры Рипке, интуитивно чувствуя, что это направление перспективное. — Может, ГБР с вами послать для подстраховки?
— Думаю, не стоит волну поднимать.
— Удачи!
Возвратив телефонную трубку в гнездо аппарата, подполковник поднял глаза на сидевшего за приставным столом Муратова.
— Что ещё, Лев Николаевич?
Розыскник вопросительно направил указательный палец на разлохмаченную стопку своих бумаг, на которой Птицын утвердил сцепленные в замок руки.
— Дела можно забрать?
— Да-да, конечно, — Вадим Львович, выйдя из секундного оцепенения, подвинул документы на угол стола.
За оперативником ещё не закрылась дверь, а Птицын уже вновь накручивал диск телефона.
На сей раз тёща соизволила держать линию незанятой.
— Слушаю! Кого вам?! — подполковник, зная за женщиной привычку кричать в мембрану, благоразумно отдалил трубку от уха.
— Добрый вечер, Евдокия Макаровна, это Вадим беспокоит. Лена не у вас?
Александр Михайлович Кораблёв возвращался из области с торжественного мероприятия в честь дня прокуратуры куражливо-задорный.
Такому его состоянию предшествовал поистине феерический перепад настроений. Всю первую половину дня томительное ожидание поездки мешалось с нервозным страхом, что по каким-то неведомым причинам назначение не состоится, причем всё рухнет в самый последний момент, с позором. Затем Кораблёвым овладело безразличие, он принялся зевать, словно испытывая недостаток кислорода. В актовом зале прокуратуры области Саша, предупреждённый начальницей отдела кадров, занял место у прохода, он был в списке сотрудников, представленных к поощрению. Картинка плыла, как в белёсом тумане, — улыбающиеся лица коллег из других районов и областного аппарата, мутные синие пятна мундиров. Оживлённые голоса и смех сидевших поблизости доходили до его сознания, будто через толщу воды и казались булькающими. Когда заседание было объявлено открытым, зазвучал гимн и все шумно поднялись, Кораблёв почувствовал, что ноги у него сделались ватными, что в них отсутствуют мышцы и кости скелета. Пока прокурор области, облаченный в парадный белый китель, читал с трибуны написанный ему орготделом доклад, пока приглашённые начальники других ведомств оглашали поздравительные адреса, Саша испытывал нестерпимые позывы к мочеиспусканию. Тревога перерастала в панику, Кораблёву подумалось, что лучше пусть и не называют его фамилии, чтобы не выходить к трибуне на всеобщее обозрение. Но после объявления приказа о награждении его почетной грамотой Генерального прокурора, который искусная в аппаратной драматургии кадровичка сопроводила известием о назначении следователя Кораблёва на должность заместителя Острожского межрайонного прокурора, Саша пружинно поднялся и энергичным шагом проследовал к президиуму. Там непривычно улыбающийся прокурор области вручил ему тиснёную нарядную грамоту и ксерокопию приказа о повышении. Недавняя вялость сменилась подъемом. Пожав сухую цепкую руку первого руководителя и приняв документы, Кораблёв, подсознательно вспомнив приобретённые в армии навыки строевой подготовки, чётко повернулся лицом к переполненному залу, внятно и громко произнес: «Служу России» и с левой ноги двинулся к своему месту. На ходу ответил на несколько рукопожатий сидевших с краю знакомых следователей. Лишь только он опустился на жёсткое сиденье полукресла, на него навалилось опустошение. Долгожданное событие состоялось, а радости отчего-то не было. Наоборот, тупо и тяжело заломило в затылке. Саша обречённо подумал, что напьётся сегодня до зелёных помидоров.
Обстоятельства распорядились иначе. После окончания заседания присутствующие, дождавшись, когда зал степенно покинет начальство, толпясь и галдя двинулись на выход. Кораблёва окликнул стоявший возле окна Трель. Межрайпрокурор был не один, тут же переминался с ноги на ногу начальник отдела криминалистики Пасечник, жгучий сорокалетний брюнет плотного телосложения, словоплёт и очковтиратель.
— Александр Михайлович, поздравляю, — у Пасечника имелась привычка во время церемонии рукопожатия стискивать не протянутую ладонь, а пальцы, сейчас Саша забыл о ней, за что и поплатился. — Распустили вы в своем Остроге бандосов! Даже в день прокуратуры им спокойно не живётся! Огнестрел у вас снова. Какого-то Рубайло завалили белым днем. Знаешь такого? Олег Андреевич вот навскидку не помнит.
Кораблёв, незаметно потряхивая отдавленной правой кистью, подтвердил, что Рубайло серьезный чёрт, активнейший участник одной из ОПГ.
— Как ты думаешь, с вашим двойным новогодним убоем это связано? — По своим служебным обязанностям именно отдел криминалистики отвечал за раскрываемость преступлений против жизни.
Саша расстегнул китель, пожал плечами.
— Всё может быть, одна шайка-лейка.
В разговор вступил Трель. Сегодня, как и в предыдущие два дня, он пребывал не в настроении, был погружен в свои мысли.
— Возвращайся в город, организуй работу по убийству. Я остаюсь по делам, вернусь своим ходом, — непривычно сумрачный прокурор не счёл нужным поздравить новоиспеченного зама с назначением хотя бы для проформы.
— Всё сделаю, Олег Андреевич, — Кораблёв заверил шефа с самым серьёзным видом.
Не попрощавшись, Трель удалился по-английски.
Пасечник, приблизившись к Саше вплотную и заглядывая ему в глаза, напористо заговорил:
— Старичок, нам по идее тоже надо выезжать. Огнестрел, глухарь, резонанс, тосе, босе… Блин, не охота мужикам праздник портить, поляна уже накрыта, водка выдыхается. Может, без нас обойдетесь? Опера у вас опытные. Ты в следствии — дока. А, старичелло?
Кораблёв дипломатично промолчал. Разве он вправе разрешать или запрещать что-либо вышестоящему товарищу, целому начальнику отдела.
Пасечник продолжал напирать корпусом, изо рта у него неприятно пахло. Саша отступил назад, уперся поясницей в подоконник.
— Вечерком отзвонись мне на мобильник, — начальник отдела криминалистики заговорщически подмигнул, — расскажешь, чего изъяли, какие версии, кого и сколько отработали, а может, и раскроете к тому времени. Чтоб мне было чего с утра шефу доложить. Мобильник мой знаешь?
— В графике дежурств указан, — Кораблёв решил пока не говорить Пасечнику, что с недавних пор тоже стал счастливым обладателем сотового телефона.
— Молодец, ориентируешься. Пойдем к нам на пять минут заскочим, махнем в честь святого праздника по полтинничку.
— Благодарю, Виталий Назарович, не хочу душу бередить. Надо домой лететь, по убийству вваливать. Пока доберемся, дорога неблизкая.
— Хозяин-барин, — Пасечник не стал настаивать.
Кораблёв направился на поиски приехавшего на торжество вместе с ним старшего помощника прокурора Говорова, занявшего третье место в конкурсе профмастерства. Призёр успел занырнуть в один из кабинетов отдела общего надзора и клюкнуть там армянского коньячку, бутылочку которого он предусмотрительно прихватил с собой, чтобы угостить уважаемых людей, поддержавших его кандидатуру. Вытащить из тёплой бражки наступившего на пробку Говорова оказалось делом непростым. Тот стал вкрадчиво уговаривать Сашу посидеть совсем немножко, приводя аргументы, что «хороших мужиков обижать нельзя», что «от соточки коньяковича только тонус поднимется». Изнемогавшему от желания снять стресс Кораблёву пришлось прибегнуть к доводу из категории «ниже пояса». С каменным лицом он заявил приятелю, что уезжает, предоставляя ему возможность возвращаться в Острог на электричке или на автобусе в любое удобное для него время, хоть ночью. Говоров надулся, как мышь на крупу, и стал одеваться, играя желваками.
Бойкот продолжался около получаса. Когда в сумерках выбрались с окружной на трассу, старпом, кашлянув, предложил остановиться где-нибудь и пообедать. Говорова поддержал водитель Валера Щукин, бурно негодовавший против того, что Саша якобы вознамерился зажать обмывание своего повышения. Тут противостоять Кораблёв не мог, тем более что сам страшно проголодался. Единственное на чём он настоял, чтобы Валера пересек границу родного острожского района. Щукин возмущённо повёл кудрявой головой, припал к баранке и вдавил в пол педаль газа. Сто десять километров в час на дребезжащей «Волге ГАЗ-3110» показались полётом на сверхзвуковом истребителе.
Наконец они достигли придорожной кафешки «У Фируза», в которой готовили неплохой шашлык. В тесном, вмещавшем от силы шесть столиков помещении пришлось снять верхнюю одежду. Принимавший заказ немолодой пузатый азербайджанец, по всей приметам, сам хозяин Фируз, с почтительным удивлением рассматривал незнакомую форму на двух молодых щеголеватых офицерах, гадая, к какому-такому роду войск они относятся.
Делая заказ, дотошный Говоров вдоволь помучил Фируза расспросами по поводу того, свежая ли в его заведении свинина, из какой части животного вырезано мясо, на каких углях готовится шашлык и прочее. Косясь на тёмно-синий погон клиента, на котором серебрились четыре маленькие звездочки, хозяин закатывал под лоб черные масляные глазищи и звонко цокал языком, убеждая «товарища капитана», что «шашлик у Фируза самий свежий, самий нежний». Разборчивый Говоров не унимался, Саше пришлось урезонивать его: «Хорош, Евгеньич», а азеру наказать, чтобы с шашлыком тот не затягивал, они торопятся.
Первую, за кораблёвский карьерный рост накатили под томатный сок, не дожидаясь даже салатов. Тостуемый опьянел мгновенно, правда, кратковременно. По второй выпили за говоровское третье место. Кроме диплома оно давало премию в размере месячного оклада с классным чином и установление повышенной надбавки за сложность и напряженность на целый год. Умиротворенный старпом, поддевая вилкой овощи из тарелки, принялся сетовать на то, что его засудили — по заслугам ему полагалось второе, а то и первое место. Водитель Валера, памятуя о последнем предупреждении, сделанном ему прокурором по поводу приверженности к горячительным напиткам, стоически половинил. Кораблёва коробило оттого, что Щукин позволяет себе за рулем, но нужной энергетики в себе для того, чтобы запретить ему пить сейчас, он не ощущал. Хороший парень Валерка слишком распустился при прежнем начальстве, смотревшем на этот его национальный грешок сквозь пальцы. Саша утешал себя мыслью, что они находятся на своей территории, гаишники проверять их не посмеют, а Щукин — классный водитель и здоровый мужичина, сто граммов водки для которого, как слону дробина. Заказали они одну бутылку «Князя Серебряного», такое условие Кораблёв поставил изначально.
С шашлыком угадали, толстяк Фируз не зря себя нахваливал. Сочная ароматная свинина, дошедшая до нужной кондиции на углях, буквально таяла во рту.
Когда тосты в честь поводов иссякли, Говоров провозгласил свой фирменный:
— Будем пухленькими!
К концу обеда Саша взбодрился, кривая его настроения резко взлетела вверх. Появилось озорное желание активного действия.
Намек старпома заказать ещё по стольничку Кораблёв решительно отмёл, попросив принести кофе и счёт. В город он въехал в задорном расположении духа. Когда ползли в густом потоке машин по проспекту, Валера повернул к новоявленному начальнику раскрасневшуюся от выпитого и жаркой печки физиономию.
— Куда дальше, Михалыч? В прокуратуру или сразу в «Ладу»?
На девятнадцать часов в кафе «Лада» коллективом прокуратуры был заказан праздничный банкет.
— Меня в милицию отвези, потом Евгеньича на праздник закинешь, — распорядился Саша, удивляясь, как легко он отказывается от искуса продолжить приятный, культурный и, что самое главное, заслуженный отдых.
Игнорировать требование прокурора об организации работы по убийству в первый день пребывания на новой должности было для Кораблёва неприемлемым.
Правда, ему пришлось еще поотбиваться от доставаний прилипчивого Говорова, который принялся агитировать друга забить болт на убийство и катить в кабак.
— Без тебя там не обойдутся разве? Такой день, такое событие! А коллектив как без руководителей будет праздновать? Кто тост первый скажет, а, Михалыч? Ну большой человек — ладно, в губернии остался с областниками плясать, он временщик, ему на коллектив с высокой колокольни наплевать. А ты же наш, острожский! Патриот! В такой день от коллектива откалываться нельзя!
Говоров мёртвого мог уболтать, но Саша был живее всех живых. Посмеиваясь над доводами приятеля, каждый последующий из которых был проникновеннее предыдущего, он пообещал по-быстрому разрулить в милиции и приехать в «Ладу». Старпом успокоился, лишь взяв с Кораблёва клятвенное заверение, что тот Борисом Моисеевым будет, если обманет.
— Валера, машину ставь в гараж, — стерев с лица улыбку, сказал Саша водителю. — Без вариантов.
Услышав в голосе Кораблёва новые, металлические интонации, Щукин серьёзно ответил, что поступить иначе он и не помышлял.
Валера доставил заместителя прокурора во двор УВД. Усатый старшина, постоянно дежуривший на КПП, признал чёрную прокурорскую «Волгу» издалека. Зажав под мышкой автомат, он навалился могучим плечом на ворота, электропривод которых хронически не работал, и с усилием откатил их, освобождая проезд.
Захватив неразлучный «дипломат», Саша покинул жаркий салон автомобиля. В зданиях острожской милиции, выстроенных в разные периоды социализма и в результате образовавших единый достаточно уродливый архитектурный ансамбль, большинство окон чернело. Официальный рабочий день закончился почти час назад. По тем проемам, в которых электрический свет горел, знающий человек мог безошибочно определить, по какой линии идет сверхурочная работа. Справа, в торце старого, довоенной постройки здания, на втором этаже светились два квадратных окна убойного отдела. У крайнего на секунду показалась большая ссутуленная фигура Петрушина, который толкнул наружу форточку, рискованно повисшую на одной петле. Голубоватый холодный неон освещал угловое окошко кабинета Птицына. В освещенном проёме окна третьего этажа нового здания, возведенного в середине восьмидесятых годов, маячил, как на сцене, силуэт начальника уголовного розыска Борзова. Окна рубоповских кабинетов выходили на улицу Ворошилова, но и не видя их в данный момент, Кораблёв мог побиться об заклад, что они сияют, как иллюминаторы «Поллариса» перед стартом.
Саша направился к исполняющему обязанности начальника криминальной милиции. Мучившие Кораблёва комплексы по поводу несправедливо привлечённого к уголовной ответственности оперуполномоченного Рязанцева остались в прошлом. К тому же Саша, после сегодняшних треволнений подогретый водочкой, находился в экзальтированном состоянии и не был расположен к самокопанию.
Вадим Львович поднялся навстречу входившему в его кабинет Кораблёву, растянул рот в гуттаперчевой улыбке. Глаза подполковника при этом оставались потухшими. Впрочем, перевозбуждённый Саша мимике Птицына не придал значения.
— Вот гады, даже профессиональный праздник не дадут прокуратуре отметить, — дробненько закашлявшись в деланном смешке, и.о. начальника криминальной пожимал гостю руку, одновременно беря его под локоть. — Поздравляю, Александр Михайлович. Я с утра звонил и тебе и прокурору, не дозвонился.
— Да мы улетели ни свет ни заря в область.
— Как прошло всё?
— Как обычно, затянуто и официозно, — Кораблёва подмывало сообщить о своем повышении, но он таки сдержался, самореклама показалась ему несолидным мальчишеством.
— Раздевайся, — подполковник открыл дверцу мебельной стенки.
Саша стряхнул с плеч дубленку, пристроил ее на вешалке, аккуратно положил на полку норковую шапку. Причесавшись перед зеркалом, шагнул к столу.
— Удачно ты приехал, мы в семь часов решили собраться, обсудить ситуацию. Или сначала чайку горяченького с дороги попьёшь? — Вадим Львович в процессе общения постепенно оживал.
Кораблёв взглянул на часы.
— Не успеем, две минуты восьмого.
— Подождут, — поморщившись, отмахнулся Птицын.
Уловивший в его жесте лёгкое, но читаемое пренебрежение, Саша подумал, что за подобные замашки в среде рядовых оперов, в частности «эмрэошников», к подполковнику и приклеилось нелестное прозвище «Барин».
— Лучше после совещания попьём, не торопясь. Тем более народ идёт уже, — Кораблёв поднял палец, обращая внимание на приближавшийся по коридору разнобойный топот обуви.
И сразу раздался громкий отрывистый стук в дверь.
— Р-разрешите? — заглянул проныра Сутулов.
— Проходите, — обозначил еле заметный кивок и.о. начальника КМ.
Кабинет заполнился шумом и людьми, снова понадобились дополнительные стулья. Напротив усевшегося за приставной стол спиной к окну заместителя прокурора расположился следователь Вася Максимов, выложивший перед собой стопочку заполненных протоколов. На середину кабинета выставил стул и уселся на нем Борзов, у стенки присели убойщики. Их тройка сегодня играла в полном составе, в строй вернулся поправивший здоровье Юра Ковальчук. Когда вошли, стукая об косяк двери и по стенке стульями, Титов, Маштаков и Калёнов, кворум был объявлен состоявшимся.
— А чего убоповцы? — поинтересовался Саша.
— Работают, — скупо пояснил Птицын. — По этому делу.
Начали с результатов осмотров трупа и места происшествия. Следователь Максимов, обычно улыбчивый и жизнерадостный, выглядел утомленным.
— При исследовании на трупе Рубайло обнаружены телесные повреждения в виде проникающего огнестрельного ранения грудной клетки справа с ранением печени, ушиба правого легкого, кровоизлияния в правую околопочечную клетчатку, гемоперетонеума, — последнее учёное слово Вася прочитал по складам, — семьсот миллилитров. Причиной смерти, соответственно, послужили данные повреждения.
— Дробовое ранение? — спросил Птицын.
— Да, там судмедэксперт целый пакетик дробинок из раны наковырял. И ещё такой пластмассовый маленький контейнер вытащил.
— Пыж, — знающе пояснил подполковник, увлекавшийся охотой. — А какой номер дроби?
Вероятно, из этой детали он рассчитывал получить какую-то значимую информацию.
— Не знаю, — ответил следователь. — Буду назначать баллистическую экспертизу, поставлю такой вопрос.
Затем Максимов изложил результаты осмотра места происшествия, проведенного на участке местности возле автосервиса. На снегу были зафиксированы и изъяты следы крови, транспортных средств и обуви.
— Хочу отметить добросовестную работу дознавателя и криминалиста, которые оттиск протектора автомобиля зафиксировали на гипс. Процедура хлопотная, зато уж след так след получился…
— Хорошо, — одобрил понимавший важность правильного изъятия следов преступления Кораблёв и поинтересовался: — И кто такой грамотный сотрудник?
— Не такой, а такая, — заглянув в протокол, поправил его Максимов. — Дознаватель Семёркина. Младший лейтенант милиции.
Сидевший у двери в углу Маштаков криво усмехнулся. Зампрокурора единственный из присутствующих заметил эту ухмылку, отнёс её на свой счет и внутренне покоробился.
В действительности же при упоминании фамилии дознавателя Маштакову подумалось: «Быстро схватывает девчонка. Надо будет похвалить её при случае».
Следователь доложил, что он допросил троих свидетелей в медсанчасти: вахтёра, врача и медсестру приемного отделения. Пересказал основное из их допросов, в основном для Кораблёва, не владевшего информацией по делу.
— С Рубайло был Пандус. Водитель, который их привёз, установлен, допрошен, дал показания, — Птицын вклинился, обрезая лирику.
— Водитель здесь, в уголовном розыске. Я визуально осмотрел салон его машины, на заднем сиденье и на коврике имеются следы бурого цвета, похожие на кровь. Изъять не успел, на совещание вот позвали, — в последней фразе Максимова прозвучали виноватые нотки, объясняемые его молодостью и взаимосвязанной с ней скромностью.
Несмотря на то что следователь не сидел без дела ни минуты, Кораблёв решил подтянуть его чисто в профилактических целях. Пусть с первого дня Вася всосёт, кто теперь над ним настоящий начальник, без приставки «и.о.», и кому непозволительно указывать на оговорки. Тем более при милиционерах.
— Дело у нас по какой статье возбуждено? — заместитель межрайпрокурора зашёл издалека.
— По сто пятой, части первой, — следователь ответил моментально, не ожидая подвоха.
— Статкарточку отдал в учет? — следующий вопрос был некорректным на сто процентов.
Отдел учета УВД закрылся в шесть вечера, да и подписать карточку могли только прокурор или его заместитель, отсутствовавшие в городе в течение всего рабочего дня.
Вася не нашелся что ответить, у него вишнёво полыхнули щеки и уши.
— Нет, не отдал.
— Та-ак, значит, уголовное дело возбуждено условно, — Кораблёв сверлил смутившегося следователя немигающим взглядом. — Ладно, это наши семейные дела, разбор проведём отдельно.
Без должных оснований застроив на людях подчиненного, Саша не испытал чувства неловкости, напротив, он подумал, что урок пойдет молодому на пользу. Таким образом, совсем не желая того, Кораблёв компенсировал пережитые им в течение долгого дня томление, тревогу и страх.
— Продолжим, Вадим Львович, — другим, дружелюбным тоном обратился зампрокурора к равному.
Подполковник, терпеливо слушавший неинтересующее его обсуждение бумажных заморочек, перешел к живой работе.
Рома Калёнов повторил содержание показаний водителя Емелина. Титов доложил, что через час Смоленцева доставят из медвытрезвителя, и они с Маштаковым займутся им плотно.
— Как бы нам, Александр Михайлович, Емелина тормознуть? Может, по «сотке» его следователь закроет? За трое суток он всё выложит: и где Пандус дохнет, и какой вопрос они приехали на стрелку разруливать, — чаяния Птицына на эффективность внутрикамерной разработки человека, ранее не сидевшего, были вполне обоснованными.
Но шли вразрез с требованиями уголовно-процессуального закона.
— Водитель, он у нас, получается, с потерпевшей стороны. За что его задерживать в качестве подозреваемого? Ни единого основания для этого не имеется, — твердо заявил Кораблёв.
Всякое задержание лица в порядке статьи 122 УПК РСФСР, не вылившееся в его последующее привлечение к уголовной ответственности, считалось грубым браком в следственной работе, за который жёстко спрашивалось. Таковы были установленные правила игры, их надлежало соблюдать, тем паче, что определённый резон в них имелся.
— Чего же нам с этим Толиком Емелиным делать? Отпускать нельзя. Он к Пандусу сразу рванёт, сольёт ему всё, — встревожился начальник ОУР.
— А он что-то новое в милиции узнал? — Саша позволил себе иронию.
Борзов уловил его интонацию и отвечать не стал.
— Скроется, набегаемся за ним, наищемся, — выдвинул майор новый вариант.
— Машину оставим во дворе УВД, куда он от нее денется? — Кораблёв рассуждал вполне резонно.
— Александр Михайлович, это самое, а на каком основании мы не отдадим ему машину? Я же ее сейчас осмотрю, — чуть слышно поинтересовался следователь Максимов.
Саша взглянул на него снисходительно, но без язвы, как мудрый старший товарищ.
— Сиденья ты тоже сейчас снимать будешь? В темноте?
— А сиденья зачем?
— Назначишь по ним криминалистические экспертизы переходящих микрочастиц. Будешь искать частицы с одежды Рубайло, Пандуса. Вдруг Пандус впоследствии станет отрицать факт поездки в автомобиле?
— Понял, Александр Михайлович.
— Если так, другое дело, — не в характере Птицына было бодаться. — Зайдём с другого боку. Попробуем повести Емелина докуда сможем, своими силами. Сан Саныч, определись, кто из сотрудников его сопроводит, из числа кого он в лицо не знает.
— Сделаем.
Особой надежды на то, что оперативники сработают в уровень с профессиональными разведчиками ОПУ[156], не имелось, но попытаться сымпровизировать следовало. Заявка на наружное наблюдение рассматривалась руководством криминальной милиции области в порядке очередности, с учетом потребностей всех районов. А ложка дорога была к обеду.
Дав еще несколько напутствий подчиненным, подполковник отпустил их по рабочим местам. Удалился и виновато улыбавшийся следователь Максимов, встречавший второй за время своей недолгой трудовой деятельности в прокуратуре профессиональный праздник на службе.
— Чайковского? — хлопнул в ладоши Кораблёв, когда все разошлись.
— Сейчас сделаем, — откликнулся хозяин кабинета, проходя к окну и с усилием открывая рассохшуюся фрамугу. — Давай проветрим, а то весь кислород съели.
Подполковник достал из своей доисторической стенки электрочайник, две чашки, коробочку с пакетированным чаем и вазочку с конфетами. Прежде чем включить чайник, Вадим Львович плеснул из него в чашки, сполоснул их, вылив воду в корзину для бумаг.
Саша вынул пачку «Золотой Явы» и зажигалку, вопросительно глянул на Птицына. Тот разрешающе манул рукой: «Кури, кури».
Кораблёв прикурил сигарету, крепко затянулся. Табак попался сыроватый, тянулся плохо, вкуса и крепости практически не чувствовалось. Бледно-сизый дым, связав причудливый узор, тянулся к потолку, истончаясь у верха кремовой, не помнящей стирки занавески. Низом по подоконнику шла толстая струя ледяного воздуха с улицы.
— Как сифонит! — поёжившись, Саша запахнул китель и притворил створку, оставляя узкую щель.
За чаем продолжилось обсуждение. Кораблёв жевал приятно кислившую карамельку и осторожно отхлёбывал из чашки. Информацию о том, что криминальной смерти Рубайло предшествовало его требование к Смоленцеву перевести долю убиенного Зябликова в бизнесе на вдову, зампрокурора встретил с интересом.
— Значит, связь с двойным убийством прослеживается!
— Похоже на то… — Вадим Львович не переставал коситься на телефонный аппарат.
Тревога по поводу поведения жены вернулась, лишь только в работе обозначилась пауза. Полчаса назад подполковник выяснил, что вечером к матери Елена не заезжала. Непонятки продолжались.
— Это хорошо. — Саша долил в свою чашку кипятку, окунул в него единожды использованный, набухший от влаги пакетик, нажал на него ложечкой. — А то за двойное по результатам, хм, оказания практической помощи, на нас с профессором Винниченко приказ о наказании готовят.
— Ей-богу, не думали мы с Евгением Николаевичем, что так обернётся! — Птицын приложил руку к груди. — Хотели как лучше, а получилось как всегда. Рассчитывали: пришлёт ваше начальство важного следователя, будет он одним делом целенаправленно заниматься…
Подполковник делил ответственность за телефонный звонок заместителю прокурора области с Сомовым, хотя эта идея целиком принадлежала последнему. Вадим Львович, наоборот, предостерегал от нежелательных последствий такого хода. Выставить перед прокурорским виноватым одного начальника УВД Птицын не мог по понятной причине.
— Ладно, проехали. Я сам такое же решение пробивал, — примирительно сказал Кораблёв.
Он не стал предъявлять претензий по поводу того, что при обращении в областной аппарат вовсе не обязательно было жаловаться на бездействие следствия, якобы тормозящее раскрытие громкого преступления. В ответ на подобный упрек и.о. начальника КМ мог наступить на больную мозоль с Рязанцевым. Выяснение отношений не сулило ничего, кроме эскалации напряжённости между ведомствами.
Подполковник взял из стопки бумаг верхний листок, протянул Саше:
— Прочитай, пока минута есть. Чего мы тут головы ломаем? Доблестные гаишники всё раскрыли.
Серый стандартный листок со следом перегиба вдвое именовался рапортом и был адресован начальнику УВД по городу Острогу и району полковнику милиции Сомову Е. Н. Документ, написанный полудетским, но разборчивым почерком, заслуживал того, чтобы быть процитированным.
— В ходе операции «Вулкан-5» на пересечении улицы Революционной и проспекта Ленина нами был остановлен автомобиль «ВАЗ-2109», регистрационный знак с 234 вв, в котором находились лица, совершившее убийство гр-на
— А кто такой Живцов Фёдор Иванович, шестьдесят девятого гэ рэ? Преимущественно подозрительный и агрессивный? — широко улыбающийся Кораблёв оторвался от документа.
— Не в том месте не в то время мужик оказался, — Птицын не удержался, прыснул. — Частника взял на вокзале, а уехал в другую сторону.
— Помяли его?
— Нет, только рукав оторвали. Мои объяснили ему ситуацию, обещал не жаловаться, вроде мужик не скандальный.
— И никаких экспертиз им не надо, ни биологических, ни генетических, на глаз определили, что кровью напачкал именно гражданин
— Должен резолюцию свою поставить, согласен с содержанием или нет. Начальник ГИБДД с начальником МОБ, как видишь, уже отметились, обеими руками, как видишь, голосуют за своих.
— И какая, интересно, будет твоя резолюция?
— Укажу как содействие в раскрытии, — серьёзно пояснил подполковник. — Нельзя отбивать у сотрудников желание раскрывать преступления. Свою работу они сделали, проявили бдительность. Преподнесли нам Емелина на блюдечке. А с Емелиным мы продвинулись по доске на несколько клеток в нужном направлении. Пусть премию инспекторам выпишут, заслужили.
Возвращая рапорт, Кораблёв в который раз подивился дипломатическим способностям Птицына. Сам бы Саша поступил иначе, высмеял бы продавцов полосатых палочек, дав им добрый совет — не лезть в суконный ряд со свиным рылом.
Дверь кабинета открылась, образовавшийся сквозняк пугающе громко стукнул фрамугой, звякнуло стекло, шелестя, полетели с приставного стола на пол листы бумаги.
Вадим Львович поспешил закрыть окно, Саша нагнулся за сметенными ветром документами, а в помещение входил Давыдов. В руке он держал зачехлённое ружьё. Выражение лица у начальника РУБОПа было лукавое.
Тем не менее он не забыл поздравить Кораблёва.
— Александру Михайловичу моё почтенье. Не дают вам нехорошие люди праздник отметить.
— Денис Владимирович, похоже, с уловом, — Птицын в предвкушении хороших новостей потёр руки. — Хвались скорее!
— Да чего хвалиться, — безразличным тоном говорил начальник РУБОПа, выкладывая улов на стол и расстегивая молнию на чехле.
Саше не приходилось раньше видеть ружья такой модели. В его понимании оно совершенно не походило на охотничье — короткое, в сложенном состоянии длиной сантиметров около шестидесяти, с рифленой пистолетной рукояткой, без привычного деревянного приклада. Воронёный ствол располагался под магазином.
— Это вот та самая «Рысь» и есть? — спросил Кораблёв, наклонив голову к плечу.
— РМБ-93, — таким ответом ограничился хозяин кабинета.
Его интересовали подробности изъятия оружия.
— Не интригуй, Денис, рассказывай!
— А рассказывать, Вадим Львович, особо и нечего. Приехали мы с Павлом Викторовичем в адрес. Позвонили в дверь: динь-динь, открывает нам женщина заплаканная. «Кто вас обидел? — спрашиваем, — Не в жилище ли прячется ваш обидчик?» С разрешения проживающего лица проходим внутрь, квартира двухкомнатная, улучшенной планировки. В спальне на красивом покрывале лежит в одежде и в обуви гражданин Рипке Раймонд Юльевич. Причина слёз сразу прояснилась. Какой жене понравится, когда муж в грязных сапогах на постели развалится? Далее выяснилось, что числящееся на нём охотничье ружье гражданин хранит ненадлежащим образом. Не в сейфе, как полагается, а под кроватью. Чем совершает административное правонарушение, предусмотренное… не скажу какой статьей КоАП РСФСР… не помню, профессионалы ЛРР подскажут. Мы предложили нарушителю проехать с нами, возражений с его стороны не поступило.
Закончив изложение, майор, посверкивая глубоко спрятанными медвежьими глазками, наблюдал за произведенным эффектом.
— Так просто? — недоверчиво мотнул головой Птицын, окончательно повеселевший.
Низко нагнувшись над столом, он поводил носом около дульного среза ружья, уловил кислый запашок.
— Недавно стреляло. После выстрела не чистилось.
— Я же говорю, плохо гражданин Рипке ухаживает за оружием, — поддакнул Давыдов.
— Чего он говорит? — Вадиму Львовичу не терпелось узнать дальше.
— С этим проблема, — рубоповец развел руками, — непонятно, чего он говорит. Мычит, слюни, извиняюсь, пускает, а слова разобрать невозможно.
— Как так? Почему?
— По ходу дела, на стрелке ему челюсть срубили.
— Так ему в травмпункт надо, — эту реплику вставил Кораблёв.
— Он без нас туда съездил. Мама дорогая, ему там запечатали рот железными скобками, как роботу, — притворно ужаснулся Давыдов.
Рипке майору не было жаль нисколько, он не скрывал этого.
— Он у вас наверху? — спросил подполковник.
— Да, Павел Викторович к нам его сопроводил. Говорить Раймонд временно не может, а слушать и писать не разучился. Так что общение с ним возможно. С вашего разрешения я поднимусь к себе. Не терпится задать гражданину ряд вопросов.
— Изъятие ружья как оформили? — поинтересовался заместитель прокурора.
— Никак. Ружье Раймонд Юльевич в милицию добровольно принёс.
— Понял, товарищ майор. Следователь изымет выемкой у владельца. — Саша ещё раз внимательно посмотрел на черневшее в расстегнутом чехле ружье. — Забирай. Надеюсь, руками не трогали?
— Обижаете, Александр Михайлович, — дёргая за собачку заевший замок молнии, устало улыбнулся начальник РУБОПа.
Через минуту он удалился. Кораблёв закурил, поискал глазами куда стряхивать пепел. Птицын дотянулся до тумбочки, взял стеклянную пепельницу, выставил её на середину стола, сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой. Смежил напряжённые веки и с наслаждением затянулся.
— Какая по счёту? — спросил наслышанный о героической борьбе подполковника с табакокурением Саша.
— Вторая.
— Здорово, и у меня с утра — вторая… — Кораблёв сделал театральную паузу. — …Пачка.
— Спонтанно всё произошло. — Вадим Львович откинулся на спинку скрипнувшего креслица, шевельнул плечами.
— Чего? — не понял Саша.
— Убийство, говорю, спонтанное, идиотское. Раймонд до сих пор в себя прийти не может. Ружье спрятал… ха, под кроватью, даже почистить не удосужился… Одетый милицию дожидался. Не удивлюсь, что босс его премудрый до сих пор об убийстве не знает.
— Почему так думаешь? — Заместитель прокурора затушил догоревшую до белого фильтра сигарету, чувствуя, что не накурился.
— Если бы Катаев владел информацией, он бы сразу Раймонду адвоката подогнал, а то и двух. Или бы спрятал его, увёз из города. На Рипке в катковской корпорации слишком много завязано. Он — финансист сильный, мозг у него как компьютер работает. Что ж, ситуацию надо использовать. Как говорится, сейчас или никогда.
— Рипке не судимый?
— Откуда? Школу — с медалью закончил, экономический институт — с красным дипломом. Ботаник!
— Как же его в ОПГ попасть угораздило?
— Поднимись на третий этаж, задай ему вопрос. Хотя, чего ноги бить, я знаю, что он ответит.
— Чего?
— А что такое ОПГ, спросит он и с чем его хавают? Раймонд уверен, что бизнес, в котором он работает, легальный на сто процентов. Катаев по его разумению — законопослушный предприниматель. Кстати, Александр Михайлович, ты сам с Катком когда-нибудь общался?
— Повода не было. Фотки мне рубоповцы показывали, внешне представляю.
— Умный он мужик, скажу я тебе, и характерный. На бандита не похож ни капли. Впечатление на людей производит сильное, даже на тех, которые о подноготной его наслышаны. Весной в депутаты Законодательного Собрания намерен баллотироваться, между прочим.
— Да ну… Кто его изберёт? Лидера ОПГ?
— Электорат изберёт, электорат. Ладно, политику — в сторону, не наша делянка. С одного боку мы на территорию Сергея Альбертовича подкопчик ведем, копнем теперь с другой стороны. Отсюда, поди, ближе… — Птицын углубился в свои размышления.
Кораблёв поднялся со стула, убрал в «дипломат» записи, которые делал во время совещания.
— Поедешь на праздник? — встрепенулся подполковник. — Где отмечаете? Давай, Сергуня мой тебя отвезёт. Или ты на колёсах?
Саша снял с вешалки дублёнку, перекинул через согнутую в локте руку.
— Поднимусь я, Вадим Львович, всё-таки к Давыдову. Гляну, хорошо ли Рипке себя ведёт. Кстати, о девочках. Вот его на семьдесят два часа в качестве подозреваемого задержать реально. В его жилище обнаружено орудие преступления. Это серьёзный аргумент.
Почти две недели Клыч с семьей кантовался в Нижнем Новгороде и понимал, что загостился. Из Острога он подорвал ранним утром тридцать первого декабря, поломав себе и Ленке грандиозные новогодние планы. То, что менты, едва обнаружив трупы Зябликова и Вавилова, сразу нагрянули к нему домой, напугало реально. Словно смрадом камерным, от которого Клыч зарёкся, вновь дохнуло. Зачем ментам убийство раскрывать, зачем собирать разные там доказательства? Вот он — злодей номер один, гражданин Калачёв В. Д., ранее пять раз судимый, в том числе и за мокрое. У него, заметьте, и мотив имеется. Ментов хлебом не корми, дай за мотив повтирать. Ничего не стоит им вывести философию, что у рецидивиста Калачёва имелся конфликт из-за того, что москвичи его с рынка подвинули, а Рому Зябликова туда смотрящим воткнули.
«Какой конфликт, гады? Покажите хоть одного человека, с которым я по поводу рынка полаялся. Мне сказали — отойди в сторону, я отошёл», — доводы в собственную защиту в облысевшей к сорока годам голове Клыча все две недели сидения в Нижнем вертелись непрестанно.
Впрочем, предназначались они не ментам, которых в блатные расклады посвящать нельзя. Оправдаться Володе в первую очередь надлежало перед столичным вором Дато Боржомским, в октябре направившим течение денежного ручья с рынка среднерусского городка в свой бездонный карман. Обосновано всё было понятиями, якобы потекли лавандосы в общак, на святое дело. Только какой ревизор проверит, как они расходуются? Наведывавшийся в Острог положенец Арчил предъявил Клычу, что тот жирует, как барыга, про закон забыл. Но сам-то Арчил из Москвы не на горбатом «Запорожце» прикатил, а на новеньком «Мицубиси-паджеро», который не меньше, чем на лимон деревянными тянет. Надо думать, и законник Дато, ни разу Клычом не виданный, тоже не бедствует. Предъяву, которую ему положенец сделал, Клыч категорически отверг. На общее смотрящему за городом он каждый месяц кидал десять штук как одну копейку. Этим не ограничивался, регулярно самолично знакомым каторжанам подгонял на зону грев[157]. Растолковав Арчилу, что понятия он блюдет, Клыч принятого центром решения о переделе доходов с рынка оспаривать не стал. Понимал, что ссать против ветра — занятие бестолковое.
Все теперь москвичам платят, а он чем лучше? Тот же Каток по слухам нехилые бабки засылает вору Севе Гашёному и не жужжит, а только крепнет на столичных дрожжах. Досадно, что Каток со славянином хороводит, а его, Клыча, лаврушники подмяли, причём о взаимной выгоде не заикнулись даже ради приличия. Проваливай с поляны — и весь базар!
Клыч крайне надеялся на помощь нижегородского вора в законе Барона, к группировке которого имел притяжение. Именно потому и принёсся сюда искать заступничества. Барон должен его понять, сам в прошлом году едва не попал в блуд при похожих обстоятельствах.
Вор держал в Нижнем центральный рынок. Собственно, на него глядючи, Клыч понял, что такую корову доить можно нехило. Понятное дело, размах бизнеса был разный, Нижний Новгород не зря четвёртый по населению город в России, миллионник. Столица Поволжья! Барон за день снимал со своего рынка половину того, что Клыч имел за целый месяц. Выручку вор пилил на три части — на нужды местной братвы, себе, любимому, а остальное отвозил наликом в Москву. Без этого никак!
Барон стоял в городе крепко, по заслугам слыл среди законных тяжеловесом. Однако против него ополчились трое пиковых, которые своего куска пирога не имели, по сути, последками с чужих столов питались. Все трое были в законе, хотя, если на просвет посмотреть, каждый — с запашком. Один, аксакал, аж двадцати четырёх лет отроду, прилетел в сердцевину России с дальних гор. Когда Барон свою историю рассказывал, Клыч в этом месте крепко репу почесал — сколько же бабла надо отстегнуть, чтоб тебя в таком сопляческом возрасте короновали. Второй нерусский в своё время окончил школу для умственно отсталых детей. Третий, наиболее авторитетный, сбежал в середине девяностых в Нижний из Москвы от расправы то ли «солнцевских», то ли «люберецких». Этот интриган и заварил мутилово, чтобы под себя делянку расчистить. Повод для наезда пиковые использовали весомый — будто бы, дербаня навар, Барон закрысил тридцать штук «бакинских», предназначавшихся в общак. На стрелке чёрные, вероломно напав втроём, отоварили вора и объявили ему, что он раскоронован. Барон, не имевший прав самостоятельно разбираться со стоявшими с ним вровень, помчался в Москву за правдой. Разбор чинил авторитетный законник Дед Сапсан, хранитель старых воровских традиций. Выслушав обе стороны, он снял с Барона обвинения в крысятничестве, а лаврушникам, допустившим беспредел, велел из Нижнего уматывать. Ослушаться те, натурально, не посмели, рассосались кто куда по просторам страны. Положение Барона в городе после этого случая ещё более упрочилось.
Воодушевлённый примером фартового вора Клыч рассчитывал при его поддержке доказать москвичам свою непричастность к смерти их людей. Проблемы Володя вывалил Барону в день приезда. Законник уже в полный рост провожал старый год, праздничное настроение себе обламывать не захотел, сказал: «Забей пока, братуха, расслабься децл». Клыч как сумел расслабился. Новый год они с Ленкой встречали в чужом городе, в однокомнатной стремноватой квартире, в которую заехали по протекции Барона. Вовку уложили на шаткой тахте, которую отгородили стульями. Дальнюю дорогу пацанчик перенёс легко, а к вечеру в непривычной обстановке вдруг раскапризничался. Они с Ленкой забеспокоились, не продуло ли его в пути. Градусника под рукой не было, температуру пытались определить, поочередно прикладывая ладони к лобику малыша. Клычу казалось, что Вовка холодный, Ленка же, накручивая обоих, талдычила, что ребенок горячий, как печка. Клыч метнулся на поиски аптеки, в круглосуточной купил «парацетамола». К счастью, химией пацана пичкать не пришлось. Поужинав, он повеселел, поиграл и вскоре крепко уснул в обнимку с неразлучным медвежонком. Про то, что этой ночью добрый Дедушка Мороз принесет ему подарок, родители малышу, конечно, рассказали, и вроде понял он, хотя год и семь месяцев всего от роду сорванцу.
В половине двенадцатого уселись вдвоем перед древним ламповым «Рекордом», показывавшим только первую программу, да и то с помехами. Благодаря тому, что хозяйственная Ленка при отъезде не поленилась загрузить в багажник внедорожника разносолы, закупленные на праздник, стол получился богатым. Но настроение было дрянь. Новый год, самое домашнее торжество, встречали в бегах. Под бой курантов чокнулись шампанским, разлитым по одноразовым пластмассовым стаканчикам (соответствующей поводу посуды в хате не нашлось), пожелали друг другу в наступающем году счастья, любви и здоровья. Ленка, как ни крепилась, всё равно разревелась. И было от чего — два предыдущих Новых года девчонка отмечала одна, муж сидел, а теперь вот — у чёрта на куличках, в обшарпанной хрущёвке. Снова не по-людски! Хорошо ещё одними слезами дело закончилось, до скандала не дошло.
Первые дни января, чтобы отвлечься от тягостных дум, всей семьёй много ездили и гуляли по большому городу. В Нижнем было, что посмотреть — один построенный в семнадцатом веке старинный каменный Кремль, со стен которого открывался величественный вид на широченную, скованную льдом, заснеженную Волгу, чего стоил. Полдня с открытым ртом пробродив по выставочным павильонам знаменитой Нижегородской ярмарки, Клыч обалдел от увиденного. Уму непостижимо, чего только люди не изобрели, пока он лучшие годы жизни по зонам гробил! От души Володя поржал над раскрытой ему местными тайной третьей ступеньки памятника лётчику Чкалову. Оказалось, если встать на третью ступень лестницы справа от пьедестала, то увидишь, как легендарный Валерий Палыч, рубанув правой рукой по локтю левой, показывает всему городу болт. А если прямо смотреть, то ничего особенного — просто лётную крагу Чкалов поправляет. Кроме того, Клыч расширил кругозор, узнав, что слово «чебурашка» не где-нибудь, а в Нижнем Новгороде придумали. «Чебурашкой» здесь при царе ещё окрестили «Ваньку-встаньку», который сам вставал на ноги, как его ни швыряй. Сходили в цирк вместе с малышом. Вовку с первой минуты происходящее заворожило, распахнув глазёнки, дыхание затаив, он смотрел на происходящее шоу, вместе со всеми забавно хлопал в ладоши. Но когда увидел клоуна, испугался и залился горючими слезами. Успокоить ребенка маме с папой, несмотря на все старания, не удалось, пришлось уходить с середины представления.
Томясь в вынужденном отпуске, Клыч каждый день выходил на связь со своей правой рукой — Зингером. В Острог звонил с разных переговорных пунктов, мобильным не пользовался, остерегался прослушки. Гера Зингер плохие новости сообщал. После обнаружения трупов менты принялись шерстить весь город не по-детски, Геру тоже трамбовали в «шестом отделе». Менты в открытую заявляют, что мочилово организовал Клыч, потому он сразу и сдернул. Хрен бы с ними, с мусорами, у них языки как метлы поганые… плохо, что похожая шняга[158] промеж блатных гуляет. К примеру, Рог, повстречав Зингера в кабаке, спросил с подколом, не желает ли он на Катаева Сергея Альбертовича поработать. Мол, Клычу, всё равно кранты, его скоро или менты приземлят надолго или кореша убитых завалят. В бизнесе — Гера говорил — дела шли ни шатко, ни валко, в новогодние каникулы движуха по всем темам тормознулась, народ тупо бухал в своих конурах да телик зырил. Один подшефный коммерс, насобирав слухов про Клыча, отказался было платить, пришлось Зингеру сделать ему нравоучение, чтобы отслюнявил гунявый денежку.
После телефонных переговоров Клыч впадал в оцепенение. И было от чего, тупое сидение на жопе за двести километров от родного города решению проблем не способствовало, напротив, с каждым днем их приумножало. И взбрыкнувший коммерсант — первая ласточка. Влияние, оно завоёвывается трудно, а теряется на раз. Не каждого, причём, образумишь словом, а к жёстким мерам сейчас прибегать не время, менты только и ждут, чтобы он оскоромился. Бойцов под Зингером всего четверо, из которых только двое проверенных пацанов, а двое других — молодняк. Хорошо хоть на Геру он может как на себя положиться. С малолетства они корешатся, Гера не продаст. Но за дядиной спиной, какой бы широкой она ни была, не отсидишься, надо скорее возвращаться.
Улучив удобный момент, Клыч напомнил Барону о себе. Намекнул ненавязчиво, а вор всё равно в ответ ощетинился: «Думаешь, керя, я мозги пропил, забыл про тебя?». Законнику по рангу полагалось помнить всё. Клыч извинился за бестактность, хотя видел, что Барон вторую неделю дизелит напропалую, причем каждый день до тех пор, пока не вырубится. Шестого января под вечер вор вытащил кента из его берлоги с нижегородской братвой пообщаться. Клыч, понимавший, что на людях путного разговора не получится, всё-таки надеялся на везение. Не подфартило, общение с честной братвой вылилось в грандиозную двухдневную пьянку. Как в калейдоскопе, сменялись люди, бл*ди, хаты, бары, кафухи, кабаки, казино, сауны, гремела музыка. В вора, будто бес вселился, он желал, чтобы праздник не кончался. Клыч знал — попал в стаю, лай, не лай, а хвостом виляй. И он чокался с правильными пацанами и пил, потому, что отказать было нельзя, хозяев оскорбишь отказом. По началу половинил, пытался удержаться вполпьяна, но в процессе дядя Вино одолел его и Клыч покорился течению бурного алкогольного потока.
В место своего временного обитания после круиза по злачным местам он возвратился глумной, расхристанный, без денег. Почерневшая, с ненавидящим взглядом Ленка встречала у порога, сжав губы в куриную гузку. За последние двое суток, к гадалке не ходи, она похоронила беспутного мужа не единожды. Слава богу, хватило у бабы ума не выяснять отношений с пьяным. Может и не в уме дело, а просто побоялась, зная, что нетрезвый Володя на себя обычного не похож, и что кулак у него чугунный. Разговор состоялся утром на кухне, за закрытой дверью — в комнате спал ребенок. Ленка заявила, как о решенном: «Едем сегодня же домой, не можешь сам, отправь нас с мальчишкой». Клыч сидел на табуретке в одних трусах, массировал левую сторону безволосой груди, теребил массивный золотой крест на цепуре, тяжело глядел в чёрное окошко, за которым не было и намёка на наступление нового дня. Ему отчаянно хотелось опохмелиться, но он зарекся, что не пойдет лёгким путем, будет переламываться на сухую. Клыч прикидывал, какие доводы подействуют на Ленку, которой следовало внушить, что пока о возращении домой не стоит и заикаться.
Только он открыл рот, жена вздумала фыркнуть, как кошка, демонстрируя пренебрежение к его словам. Пришлось Клычу врезать по столешнице так, что, испуганно звякнув, подпрыгнули чашки, и перевернулась солонка. Зная, к чему просыпается соль, Ленка притихла. Клыч велел сделать ему чаю покрепче, с лимоном и продолжил говорить. В результате паритет был достигнут на какое-то время.
Тугой резиной потянулись дни ожидания. Пресс хрустов, захваченный с собою в путешествие, таял. Жизнь в Нижнем по дороговизне не уступала московской. Барон канул в неизвестность, труба его отвечала, что абонент не доступен, положенец Джаббар, дитя гор, темнил, уклончиво советуя: «На твоем мэсте, Володя, я бы ещё пагастыл».
Двенадцатого января во время очередного сеанса связи с малой родиной, Зингер ошарашил его новостью, что несколько часов назад в городе мочканули Серёгу Рубайло. Выслушав известные Гере подробности, Клыч взвился. Убийство Рубайло, поставленного москвичами смотрящим над «Первомайским» рынком после смерти Зябликова и Калинина, по его убеждению, кардинально перетасовывало все расклады. Теперь ежу должно стать понятно, чья собака здесь порылась. Кто поверит в то, что человек Катка случайно завалил Рубайло? Клыч ликовал, искренне полагая, что отсутствие в Остроге во время последних событий реабилитирует его полностью. Самое время действовать, а от Барона — ни слуху, ни духу.
Вор, будто его мысли прочитал на расстоянии, объявился в тот же вечер, около восьми. Позвонив, назначил встречу в кафе «Алые паруса», в своей резиденции. Клыч помчался на противоположный конец города, по дороге на проспекте Гагарина едва одного чайника, заглохшего у светофора, не догнал.
Законник ждал в отдельном кабинете, трезвый до скрипа, собранный. О недавнем запое напоминала лишь одутловатость лица и тёмные пятна под глазами. Ужинали вдвоем, без спиртного. Клыч сообщил последние острожские новости, при этом, как ни старался, возбуждения скрыть не сумел. Барон подцепил с тарелки осклизлый солёный груздок знаменитой шахунской засолки, повертел вилкой, раскладывая услышанное по полочкам.
— Ночью в Москву стартую, — веско сообщил он, пристально глядя в глаза сидевшему напротив Клычу. — Вопрос твой разруливать.
Клыч внимал законнику, затаив дыхание. По годам вор был гораздо моложе его, всего тридцать четыре ему в прошлом году стукнуло, тем не менее, собеседником без всякого лизоблюдства он воспринимался как человек, умудрённый жизнью. Вор — есть вор, и мериться с ним годами, в том числе, проведенными за решёткой, вздумает только дебил. Барон был судим два раза, за хулиганку и за ДТП с трупом, отсидел по молодости год на усиленном режиме. С таким бросовым послужным списком по старым понятиям его к короне никто бы и близко не подпустил, но на дворе — другие времена. Короновали Барона в девяносто пятом на всероссийской сходке в Ростове. Уважаемые люди разглядели в духарном парне лидера, и как показали последующие события, не ошиблись.
Вор ел вяло, аппетит после новогоднего загула к нему не вернулся. Клыч, глядя на Барона, не решался навалиться на остывавший в блюде шашлык из говядины и телятины, который в заведении бесподобно готовил шеф-повар, грузин.
— Теперь-то, после того как нового их смотрящего вальнули, ясно ведь стало, что я не при делах? Скажи, Вень?
Законник наколол зубчиками вилки еще один черный груздь. От убоины его воротило, а солёненькое душа принимала. Неторопливо прожевал, посмотрел на Клыча снисходительно, как на маленького.
— Володя, а чего, теперь из другого города мокроделов посылать запретили?
Клыч рукой взял кусок сочного мяса, обмакнул в аджику, целиком отправил в рот и мерно заработал челюстями. По сути, вор назвал его ослом. Озвученный им вариант, безусловно, приходил Клычу в голову, но он полагал, что другие так не подумают — слишком сложно.
— Этот Дато — та ещё рыбина, — Барон налил себе в бокал минералки, сделал большой глоток. — В последнее время он на Москве сильно приподнялся. Разговор предвижу не простой. Папуасы[159] борзеют, всё под себя норовят подмять. Чую, в этом году скучать нам не придётся. Как там с моей темочкой, двигаешь?
Клыч ждал этого вопроса, был готов к нему. Собственно, вор подписывался держать за него мазу исключительно из меркантильных интересов. По всем приметам близился новый этап гангстерских войн, для которых нужно оружие. А Острог — на всю страну известный город оружейников. Кроме того, в нем учебная дивизия дислоцируется. Перед последней своей посадкой Клыч подогнал Барону в Нижний партию железа[160]. Тогда-то они и скентовались конкретно. А свёл их земляк Барона, чалившийся в свое время вместе с Клычом на «шестёрке».
— Вень, всё на мази, — в момент, когда, по сути, решалась его судьба, Клычу оставалось только демонстрировать твёрдую уверенность, — три «акээма», два «макарки», ящик гранат. Всё чистое, со складов. Головняк в одном — меня в городе нету. Чем скорее вернусь, тем скорее гостинцы отправлю.
Не выносивший тонких намёков на толстые обстоятельства законник покривился.
— Ла-адно, прорвёмся, — он допил минералку, поставил бокал и обвел рукой стол, — Ты чего жмёшься, Володя, как целка валдайская, не жрёшь ничего. Вижу, слюни у тебя текут. Я поехал, надо поспать немножко перед дальней дорогой. А ты похавай как следует, всё за счёт заведения.
— Удачи, Вень, — Клыч вскочил одновременно с поднявшимся Бароном, протянул через стол руку.
Вор покосился на испачканные в жиру пальцы кента, выразительно повел бровью. Клыч отреагировал на укор моментально, выдернул из подставки бумажную салфетку, вытер руку.
Рукопожатье получилось смазанным. Барон удалился, а Клыч нажал на кнопку вызова халдея, и когда тот прискакал, заказал сто пятьдесят водки. Хорошее начинание следовало в обязательном порядке смазать, чтобы оно наперекосяк не пошло.
По дороге на работу Маштаков, словно бреднем, сгрёб весь ассортимент плохих примет. Сперва в подъезде ему встретилась соседка с пустым мусорным ведром. Зачем пенсионерке, у которой весь день свободен, понадобилось в половине восьмого утра по январской темени тащиться на помойку, здравомыслящему человеку не понять. Не реагируя на Михино добрососедское «здрасьте, тёть Паш», престарелая женщина, цепляясь за перила, тяжко карабкалась вверх по лестничному маршу. Этим дело не ограничилось. Во время пересечения двора у трансформаторной будки дорогу перебежала чёрная кошка. Стремительная и тощая, она бесшумно порскнула через пятно неживого неонового света, падавшего от единственного фонаря, из темноты — в темноту. Затем под аркой Маштаков крепко споткнулся на правую ногу. Все три раза он добросовестно трижды поплевал сначала через левое, а потом — через правое плечо. Подобную привычку отгонять нечисть он приобрёл ещё в школьные годы. Считал, что оба его плеча оседлали бесыискусители. Миха не был суеверным, он просто верил в судьбу, а перечисленные события считал предупреждениями о близких неприятностях. Приметы обманывали редко.
Втиснувшись на заднюю площадку переполненного троллейбуса, Маштаков стал прикидывать, с какой стороны ему ожидать беды. В принципе в этой жизни все его проблемы были производными от распространенного на Руси недуга. Но на данный момент он не употреблял спиртного восемьдесят восемь суток и знакомого томления, навещавшего перед очередным срывом, не ощущал. Впрочем, иногда эксцесс происходил бессимптомно. Миха перебрал в голове возможные поводы — мужики под конец рабочего дня непременно сгоношат в честь Старого Нового года, позовут посидеть, он откажется, они из лучших побуждений, меряя по себе, наперебой примутся уговаривать. «Больше ста грамм, Николаич, тебе всё равно не нальём, не надейся!», «Не хочешь пить, Миша, не пей, посиди за компанию!», «Кто не пьёт, тот заложит!». Ко всем потенциальным доводам Маштаков был готов, на каждый имел домашнюю заготовку. Нет, ни на какие уговоры он не поддастся. Если уж вчера не поднял рюмку за день прокуратуры, службе в которой отдано пять не самых худших лет жизни, то надуманный праздник с нелепым названием он легко переживет без застолья. Тем более, завтра пятница — полноценный рабочий день. Да, хоть бы и выходной предстоял… Чего ради лопать?!
Накануне они с Титом допоздна промудохались со Смоленцевым. Димка проспался в трезвяке, на приём работал исправно, но разговаривать с оперативниками не желал. Желал тупо молчать, бычить и делать вид, что не въезжает в тему. К полуночи напарники исчерпали всё свое красноречие, осипли, охрипли и поняли, что дальнейшее выступление их дуэта не имеет смысла. Простые и доходчивые доводы о том, что за смерть Рубайло очень скоро прилетит ответка, что Слава Пандус сначала бьёт и стреляет, а потом думает, не срабатывали. За все четыре часа общения только раз, когда Миха проникновенно советовал Смоленцеву покрутить кино[161] о жене и ребёнке, жизням которых реально угрожает опасность, в тусклых Димкиных глазах промелькнуло осмысленное страдальческое выражение. Внимательно следивший за реакцией собеседника Маштаков принялся развивать успех, нажимая на обнаруженную болевую точку. Результата его страстный монолог не принес, взгляд Смоленцева вновь сделался тухлым, как у безнадёжно засыпающей на берегу рыбы.
— Да и хер с вами! Перебьёте друг друга, воздух в городе чище станет! — Лёха Тит грохнул по столу поросшим рыжими волосками кулаком.
В итоге Димка отправился в КАЗ, а Маштаков с Титовым отчалили по домам. Поспав без малого шесть часов, Миха чувствовал себя отдохнувшим, бодрым и вполне готовым к новому раунду работы со Смоленцевым. Прежде ему хотелось узнать, какие показания дал Рипке, с которым занимались рубоповцы в тандеме с прокурорскими. Ночью, перед уходом Маштаков забежал на третий этаж. На стук открыл Паша Комаров, который сделал большие глаза и беззвучно произнес: «Допрос идёт», после чего притворил дверь и повернул вертушок замка. За те несколько секунд, что дверь оставалась открытой, Миха сумел разглядеть склонившийся над столом профиль молодого прокурорского следака Максимова, что-то старательно записывавшего, и коротко стриженый седоватый затылок адвоката Щеглова. Нахождение в кабинете следователя было, несомненно, добрым знаком — Рипке запел соло. Присутствие на допросе защитника имело целью в случае последующего изменения Раймондом показаний, гарантировать допустимость данного доказательства в суде. Экстренно подтянув пенсионера МВД Щеглова, рубоповцы рассчитывали на его лояльность к органам. Любой другой адвокат просто для того, чтобы напаскудить прокуратуре и милиции, посоветовал бы клиенту не давать показания в ночное время. А поутру пришедший в себя Рипке пошёл бы в глухой отказ, открещиваясь от всего того, что наговорил оперативникам в устной беседе. Щеглов Рудольф Руфович, в свою очередь, помогал не из чувства альтруизма, взамен он обоснованно надеялся на снисхождение со стороны прокуратуры к своим клиентам по другим делам.
Показания Рипке, впервые попавшего в жернова правосудия, могли заставить развязать метлу и ранее судимого Смоленцева.
Кроме мероприятий по убийству, в которые оперативников группы по тяжким вчера вовлек водоворот работы по горячим следам по особо тяжкому преступлению, им предстояло заниматься и своей линией. В среду вечером отзвонился Витёк Сидельников, на птичьем языке сообщивший, что «переговоры прошли успешно, протокол о намерениях подписан, осталось заключить договор оферты». Маштаков, слушая эту юридическую белиберду, улыбнулся, представляя плохо одетого, испитого и беззубого Витька, изображающего из себя успешного коммерса перед людьми, находящимися поблизости от телефонной будки. Предложив собеседнику представить банковские реквизиты в одиннадцать часов, Миха положил трубку. Улыбка не сходила с его лица ещё минут пять. Шифрованный звонок агента означал, что он надыбал информацию по грабежу в баре «Лель», на раскрытие которого они с Титом нацелили его неделю назад.
Отмаявшись полчаса на общей сходке в актовом зале, а потом ещё двадцать минут на совещании в кабинете начальника ОУР, Маштаков и Титов поделили между собой обязанности на первую половину дня. Пробивной Тит вызвался сопровождать Смоленцева в суд, чтобы правонарушитель вернулся в милицию как минимум с пятью сутками административного ареста.
Миха уселся за «отказник» по запутанному происшествию трёхдневной давности в нехорошем доме «семь-восемь» по улице Абельмана. Дом этот, построенный после войны, раньше населяли рабочие оборонного завода. После деревянных бараков он, наверное, казался им санаторием. Пусть — коридорная система, пусть — общие кухни и уборные, зато у каждой семьи — изолированная комната, а сам дом кирпичный, с центральным отоплением, водопроводом и канализацией. В семидесятые-восьмидесятые годы рабочий класс постепенно переехал отсюда в отдельные квартиры. Советская власть стала выдавать ордера на комнаты в доме лицам, освобождавшимся из мест лишения свободы. В лихие девяностые, когда появилась частная собственность на жильё, дом стал наводняться пьяницами, обменявшими свое благоустроенное жильё на комнату с доплатой. И теперь обветшавший дом населяли рецидивисты, алкаши-маргиналы и нищие пенсионеры, деваться которым было некуда. Немало комнат пустовало. Близость железнодорожного вокзала и автостанции обеспечивала постоянный приток залётных бродяг и бомжей. Милицейские службы называли разное количество функционировавших в доме притонов. На учёте в уголовном розыске таковыми значилось одиннадцать комнат. Служба участковых инспекторов, которой рост данного показателя шёл в минус, настаивала на восьми. Ежегодно в доме случалось несколько убийств, как правило, изощрённых и трудно раскрываемых.
Материал, находившийся в производстве Маштакова, был типичен для обитателей дома «семь-восемь». До смертоубийства на сей раз дело не дошло, хотя шкуру одному чертиле подрезали. От самого Нового года в комнате семьдесят девять шёл гульбарий. Ответственный квартиросъемщик, в ноябре откинувшийся со строгача, не мог надышаться свободою. Бухали по-чёрному, весь этаж на бровях стоял. Девятого числа в компанию затесался работяга, спускавший калым. Он башлял, его приветили. Пили, пока не отрубились, кто где сидел. Работяга ткнулся рылом на продавленную диван-кровать, стоявшую на кирпичах вместо ножек. В алкогольном сне нашарил рядом с собою храпевшую плоть, безошибочно определил, что она противоположного пола, стащил с неё трусы, рассупонился и принялся пихать свой пролетарский болт между ляжек. Тёлка заверещала так пронзительно, как будто её лишали невинности. Это была маруха хозяина. Честная компания, кроме одного корефана, находившегося в полной отключке, продрала глаза. Зажгли лампочку Ильича, наскоро похмелились и начали разборку. Лоха поставили на колени и предъявили ему лохматую кражу[162]. Глумной с перепою, он всё признавал, просил прощения. Хозяин, которому было нанесено непоправимое моральное оскорбление, объявил, что по закону он вправе завалить фуфлыжника. И полоснул его выкидухой по бочине, неглубоко, чтоб только жути нагнать. А чего пугать и без того обхезавшегося? Работяга стал слёзно умолять отпустить его, предложил в качестве компенсации остатки денег. «Хули ты, мудила, за такой косяк стольником откупиться мечтаешь?» — сказали недавние собутыльники. Тогда парень отдал почти новую зимнюю куртку, мохеровый шарф, кожаные перчатки и финские сапоги. «Ты сам решил», — предупредили его. Он согласно закивал растрепанной башкой: «Сам». Выбежав босиком на улицу, бедолага кинулся под колеса проезжавшего по Абельмана милицейского «УАЗика», завопил: «Ограбили!!». Пэпээсники сработали грамотно: компашку повязали, изъяли в комнате шмотки терпилы, сволокли всех в УВД и составили рапорт на раскрытие разбоя. Пьяный парень послушно написал заявление, которое тут же заштамповали в КУСП[163]. Хорошо, дежурный следователь не пошёл на поводу у ответственного от руководства зампотыла, не кинулся возбуждать дело. Спорный материал списали в ОУР на доработку.
Протрезвев, заявитель пошёл на попятную. Ранение у него оказалось поверхностное, царапина, по сути. В медсанчасти даже швы не стали накладывать, обработали йодом и заклеили пластырем. Ознакомленный с объяснениями пятерых случайных знакомых, которые дули в одну дуду, он признал, что был не прав. Выходило, что вещи он отдал добровольно. Имущество работяге, ясный путь, вернули. Он трясся, как бы на него не завели дело за попытку изнасилования, и ничего не хотел. Родилось встречное заявление о прекращении проверки по факту грабежа. Причинение телесных повреждений, не повлекших лёгкого вреда здоровью, по закону относилось к делам частного обвинения и возбуждалось судом по заявлению потерпевшего. Материал имел ноль перспектив, но над постановлением об отказе в возбуждении уголовного дела Михе предстояло покорпеть, чтобы надзирающий прокурор не отменил решение.
Этим заявлением Маштаков занимался весь вторник, как говорится, от рассвета до заката. Мужская часть компании сидела «на сутках», каждого Миха не только подробно переопросил, но также дактилоскопировал и поставил на фотоучёт. Публика была крайне дерзкая, забубённая, таких надлежало держать в поле зрения. В связи с этим Маштаков не считал, что потратил время впустую, какая никакая, а — профилактика преступности.
Набрав на компьютере описательную часть документа, оперативник подступил вплотную к наиболее сложной — мотивировочной. Срок по материалу ещё имелся, но Миха решил разделаться с ним сегодня, чтобы не висел над душой.
Сбивая с мысли, пронзительно зазвенел телефон. Маштаков взял трубку, параллельно удивляясь, что предыдущий час им никто не звонил.
— Алё, Михал Николаич? — раздавшийся в динамике развязный голос показался нетрезвым. — Каблуков, прокуратура. С прошедшим тебя и с наступающим. Как жизнь молодая? Регулярно?
— Слушаю, — не ведясь на пустые вопросы, произнёс опер.
Старшего следователя межрайпрокуратуры Гену Каблукова он откровенно недолюбливал за наглость, некомпетентность и бабий язык.
— Мне твой материал по Деду Морозу достался, — говорил Каблуков. — Проблемка по нему обозначилась нехилая.
— Какая именно? — насторожился Миха.
— Не по телефону. Ты не подскочишь сейчас на пять минут? Я думаю, разрулим непонятку, свои же люди.
— Обязательно сейчас?
— А когда? Я уж отказной почти выписал, а тут проблема вскочила на ровном месте… Не могу по телефону, — в трубке послышался щелчок зажигалки, следователь прикурил сигарету.
Маштаков прикинул, что действительно лучше сбегать прямо сейчас, пока есть время. В одиннадцать придет Витёк, на после обеда запланирован второй акт марлезонского балета со Смоленцевым.
— Сейчас буду, — сказал Миха и стукнул пальцем по рычагу.
По переданному им в прокуратуру материалу, где тридцать первого декабря парень в колпаке Деда Мороза напал на женщину и понуждал её к оральному сексу, поводов для беспокойства, вроде как, не имелось. Материал был чистый, без органической химии.
«А может пустые вёдра и чёрные кошки заработали? — червячок сомнения всё же шевельнулся в груди Маштакова, но он отмахнулся. — Да нет, наверное, балбес Каблуков с похмельных глаз в трёх соснах заплутал, зовёт поводыря на помощь».
Миха заскочил к Борзову и предупредил, что отлучится на полчаса в прокуратуру. По дороге, следуя многолетней привычке, в киоске «Роспечати» купил «Комсомолку»-толстушку. На крыльце здания прокуратуры столкнулся с выходившим из дверей Веткиным. Старпом лучезарно просиял бородатым лицом, простер руки, на запястье правой качнулся помятый полиэтиленовый пакет с документами. Портфелей и кейсов Александр Николаевич не признавал принципиально.
— Какие люди и без охраны! Дядя Миша! Мастодонт отечественного сыска! Ты ко мне?
От Веткина откровенно пахнуло свежаком.
— Привет, ты куда такой весёлый? — Миха пожал приятелю руку, оглядываясь.
По тротуару от магазина «Хозтовары» приближались двое извалянных в снегу пацанят. Определённо, конечной точкой их маршрута был ближайший сугроб, но не присутственное место.
— Хорошо отметили? — Маштаков повернулся к Веткину.
— Неплохо. Хотя раньше душевней было. Помнишь, как раньше сиживали? О-о-о…
— Далеко собрался? — повторил вопрос оперативник.
— Кто? Я? В суд. В прениях по Фадееву-Петрову выступать. Какие срока душегубам просить, как полагаешь? Дело-то твоё, ты эту хевру размотал!
— Куда ты в таком виде?
— В каком? В нормальном я виде, дядя Миша, — Веткин пребывал в благостном состоянии удачно опохмелившегося человека.
Доверительно подмигнув Маштакову, он понизил голос:
— Я обставляюсь так, тс-с-с. Процесс у меня сорвался, адвокат, собака, заболел. В суде засвечусь, и до дома, до хаты. Придавлю до обеда.
— Давай, аккуратней, ты Родине еще пригодишься, — сказал Миха, понимая, что навряд ли друг его сегодня тормознёт.
— А ты Александра Михайловича поздравил? — выражение лица у Веткина стало интригующим.
— С чем?
— С назначением! Со вчерашнего дня он у нас — зам! Растут люди! Твой воспитанник! Ученик!
— Ученик, превзошедший своего учителя. — Маштаков легонько толкнул кулаком старпома в плечо. — Ну ладно, Сань, много не поднимай.
Веткин натянул на уши чёрную вязаную шапочку и степенной походкой крепостного, получившего от барина вольную, двинулся в направлении городского суда.
Войдя в фойе здания, Миха свернул в правый коридор, в котором размещалась следственная составляющая прокуратуры. Дверь в кабинет Кораблёва, расположенный в конце коридора у запасного выхода, была распахнута. Табличка на двери висела старая: «старший следователь». Еще недавно Маштаков, оказавшись в прокуратуре, непременно заглянул бы к Саше безо всякого повода, просто потрещать, покурить, кофейку выпить. А сейчас и повод имелся — поздравить с повышением, ан ноги не шли.
Неслышно подойдя к кабинету Каблукова, оперативник остановился и прислушался. Сквозь тонкую дверь доносились мужские голоса. Бас, принадлежавший хозяину кабинета, громогласно реготал:
— Как дома оказался, не помню! Глаза утром продираю…
Маштаков толкнул дверь вперёд и шагнул через порожек.
— Разрешите?
Рискованно раскачивавшийся на задних ножках стула Каблуков осёкся на полуслове, как на шарнире повернул крупную голову. Взгляд у него был жадно блудливый. Пройдя в кабинет и притворив за собой дверь, Миха увидел второго мужчину. Больших усилий стоило Маштакову, чтобы после этого сохранить спокойное выражение лица и равнодушно поздороваться с присутствовавшими.
— Приветствую.
Слева от входа в углу сидел оперуполномоченный по особо важным делам территориального отдела УФСБ Яковлев. Как и положено комитетчику, он был в костюме, в однотонной рубашке, при галстуке, с безукоризненным пробором и нагловатой всезнающей ухмылочкой.
— О! — весело сказал он, вставая с кресла. — А вот и Михал Николаич собственной персоной. Михал Николаич, вы, пожалуйста, не сердитесь на Геннадия Викторовича, он по моей просьбе вам позвонил. У меня разговор к вам имеется, а афишировать встречу нежелательно.
«Я даже знаю, о чем пойдет речь», — подумал Миха, пытаясь унять ртутный сдвоенный всплеск крови в висках.
Он заставил себя посмотреть на Каблукова. Тот, алчущий интересного баклан, не отвёл красных после вчерашнего сабантуя глаз, пялился нагло.
— Оказывается, следователи прокуратуры, это самое, теперь в ФСБ подрабатывают по совместительству. Не знал, — усмехнулся Маштаков.
Реплика далась ему трудно, напряженные губы дрогнули.
— Зачем вы так, Михал Николаич? — примиряюще укорил Яковлев. — Поверьте, такой вариант прежде всего в ваших интересах. Давайте проедем к нам в отдел, там и поговорим спокойно.
За спиной у Михи скрипнула дверь, раздался шорох. Оглянувшись, опер увидел возникшего на пороге второго фээсбэшника. Этого, совсем зелёного, рыхлого, флегматично жевавшего ментоловую резинку, Маштаков не знал по фамилии, только в лицо.
«Задержание?! Или…?» — Миха дорого бы отдал за правдивый ответ.
Он чувствовал, как под майкой по спине устремились к пояснице липкие струйки холодного пота. Маштаков не подготовил себя к такой ситуации, она застала его врасплох. В другом состоянии он непременно настоял бы, чтобы о происходящем поставили в известность его руководство. Спрашивать у комитетчиков причину приглашения в их логово заведомо не имело смысла, не скажут. А не спрашивать значило, что он знает за собой грех и оттого безропотно соглашается пройти с офицерами ФСБ, опасаясь огласки в присутствии посторонних. Невиновный человек, по идее, должен возмущаться, заявлять о своих конституционных правах…
— А в чём, собственно, дело? — хрипло спросил Миха, рыская взглядом по грязному линолеуму на полу кабинета.
Получилось — пошлее не придумаешь.
Синеглазый Яковлев улыбнулся неуместности вопроса:
— Не здесь, Михал Николаич. Проедем в отдел, там я всё подробно объясню.
«Оружие! — мелькнуло в голове Маштакова. — Если сейчас попытаются разоружить, значит, всё серьёзно. Значит, задерживают».
— А надолго? — сделал он ещё одну попытку рассеять туман. — У меня на одиннадцать люди вызваны.
Яковлев одарил его очередной голливудской улыбкой. Умный, хваткий и циничный, он имел за плечами почти шесть лет работы в конторе, заслуженно слыл перспективным сотрудником, способным агентуристом. Сейчас он видел, что комбинация удалась, растерянный клиент лепечет невнятно и невпопад. Следовало взнуздать его, чтобы стал шёлковым.
Поэтому фээсбэшник произнес холодно и многозначительно:
— Всё зависит от вашего поведения.
Миха ещё раз для чего-то пожал плечами, ссутулился и повернулся к двери. Перегораживавший путь отхода молодой громоздкий комитетчик боком сдвинулся в сторону запасного выхода.
— Пойдемте здесь, Михал Николаич, — в том же направлении указал Яковлев. — У нас во дворе машина. Чего нам пешком сопли морозить?
Сергей Альбертович Катаев подозревал, что в его окружении имеются мудаки, но не знал, что в таком количестве. В среду он ездил в Москву решать вопрос о вхождении в состав соучредителей успешно развивающейся на восток от столицы сети АЗС «Чёрное золото». Переговоры прошли удачно, помогло покровительство законника Севы Гашёного, под которым ходил Каток. Славянский вор, известный без преувеличения половине России, вписался за провинциала не за красивые глаза, но за оговорённый процент в затевающемся деле. Игра того стоила, потому Сергей Альбертович вернулся на малую родину в добром расположении духа.
Приехали за полночь, уснуть ему удалось лишь около двух, а в шесть утра на журнальном столике над самым ухом оглушительной полифонией залился мобильник. Во время поездки Катаев поставил громкость сигнала на максимум, по возвращении убавить звук забыл, потому взорвавший тишину любимый вальс из фильма «Мой ласковый и нежный зверь» не вздрогнуть заставил, а буквально подпрыгнуть на диване.
— А?! Что? Где?! — не соображая после куцего, показавшегося минутным сна, Сергей Альбертович в темноте суетно шарил рукой по столешнице, ища уползающий, орущий и вибрирующий телефон.
Наконец, удалось попасть пальцем в кнопку со светящейся зелёной трубочкой.
— Да, — усаживаясь, сипло выдавил Катаев.
Звонил Рожнов. Извинившись за ранний звонок, оговорившись, что ночью беспокоить не решился, сообщил, что вчера в городе завалили Серёгу Рубайло. По подозрению в его убийстве менты задержали Рипке.
На Сергея Альбертовича словно кадушку ледяной воды опрокинули. Он сбросил ноги с кровати, напрягся, аденоидно засопел.
Фамилию Рубайло он слышал, знал, что он мелкий, хотя и достаточно дерзкий гангстер из группировки спортсменов, растрёпанной милицией в начале девяностых. Общих дел с ним Катаев никогда не имел. Смерть отморозка не тронула его ничуть. Другое дело — персональный мозговик Раймонд, разработчик подавляющего большинства финансовых схем корпорации.
«Какая-то ересь. Раймонд мухи убить не в состоянии», — плеснулось в колоколом загудевшей голове.
Сто вопросов к своему вице-президенту по безопасности вертелось на языке у Катаева, ни одного из них он не задал. Доверие к телефонам им было утрачено давно и безвозвратно. Глянув на светящийся зелёный циферблат электронного будильника, Сергей Альбертович двумя пальцами помассировал переносицу и велел Рожнову через час прислать за ним машину, а самому в семь пятнадцать быть в офисе.
— Кто ещё нужен, босс? — предупредительно поинтересовался Рог.
— Нового коллегу своего подтяни, — распорядился Каток.
— Какого? — собеседник въехал не сразу, но для камээса по боксу достаточно шустро. — А-а-а, цветного! Понял вас, босс.
Сергей Альбертович дотянулся до выключателя торшера, мягкий матовый свет залил ближнюю часть комнаты. Ночью Катаев не стал беспокоить супругу, лёг в кабинете.
Нажав на интеркоме клавишу вызова прислуги, почти сразу услышал низкий женский голос:
— Слушаю вас, Сергей Альбертович. Доброе утро.
— Доброе, Любаша. Приготовьте мне завтрак и повседневный костюм.
— Хорошо, Сергей Альбертович.
Приняв контрастный душ, побрившись, высушив волосы феном, Катаев позавтракал. Роящиеся мрачные мысли не способствовали аппетиту. Жевал, не чувствуя вкуса; только потому ел, что знал — силы понадобятся.
В семь двадцать затонированный внедорожник доставил Катка к огороженному периметру центрального офиса ООО «Наяда ЛТД». Несмотря на то, что из КПП хорошо рассмотрели на подъехавшем автомобиле знакомый номер — три семёрки, ворота отворились не сразу. Сначала из калитки вышел охранник в зимнем камуфляже. Подсвечивая себе фонариком, он осмотрел салон. Убедившись, что в джипе находятся лишь те, кому положено, — хозяин и его персональный водитель, — чоповец вернулся в будку, где привёл в действие электропривод ворот. Проезжая в открывшийся проём, Сергей Альбертович мысленно одобрил действия охранника — выверенные, несуетные, без намёка на холуйство. И в который раз согласился с правильностью решения нанять для охраны офиса иногородний ЧОП.
«Дорого, конечно, они обходятся, но того стоят. Наши острожские со второй недели принялись бы пьянствовать по ночам, да баб в караулку таскать».
Рожнов, судя по свету в окне его кабинета, был на месте. Гендиректор «Наяды» полутёмными, непривычно тихими коридорами прошёл к себе, последовательно открыл двери приемной и своего кабинета. Щёлкнул клавишей выключателя, огляделся. Привычная обстановка не изменилась, по другому, впрочем, быть не могло, так как ключи от кабинета Каток не доверял никому. Уборщица наводила в апартаментах порядок исключительно в рабочее время под бдительным оком многажды проверенной секретарши.
Вертикальные жалюзи на окнах были плотно закрыты, позавчера Катаев, готовясь к поездке в столицу, покинул кабинет также затемно.
— Можно, Сергей Альбертович? — на пороге возникла шкафообразная фигура Рожнова.
— Сделай нам кофе, Олег, — убирая дубленку в шкаф-купе, сказал Каток. — Дверь только прикрой.
Рожнов плотно закрыл обе массивные двери, отделявшие кабинет босса от приёмной, принялся возиться там с последним чудом техники — итальянской кофеварочной машиной. Катаев тем временем набрал номер домашнего телефона адвоката Сизова.
Тот не отвечал долго, Сергей Альбертович достал уже мобильный, чтобы продублировать звонок, как в трубке объявился энергичный, без намёка на сон баритон.
— Слушаю вас.
— Не разбудил, Ростислав Андреевич? — отдавая дань приличиям, спросил Катаев. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, — адвокат не выразил удивления по поводу раннего звонка, напротив, счёл необходимым пояснить, — извините, что заставил ждать. Только вернулся с пробежки. Вам нужен отчет по поводу вчерашних следственных действий с Олегом Геннадьевичем?
— Вообще-то я по другому поводу звоню, Ростислав Андреевич, но введите в курс дела и по Рожнову, — генеральный директор «Наяды» упустил из памяти то обстоятельство, что прошедшие сутки были для его заместителя по безопасности во многом судьбоносными.
— Значить так, очную ставку нам с потерпевшим провели, обвинение в окончательной редакции предъявили. Вменили квалифицированное вымогательство, хранение боеприпасов и принуждение потерпевшего к даче ложных показаний. Объём обвинения остался прежним. С этим они пойдут к прокурору. С понедельника начинаем ознакомление с материалами дела. Продумайте на досуге, какой тактики нам стоит придерживаться. Ознакомимся за пару дней или растянем удовольствие на полгодика?
Катаев отметил, что адвокат явно не случайно избегает называть его по имени-отчеству.
«Прослушки стережётся. У всех на этой теме кукушка течёт. Хотя, какой смысл шифроваться, если разговариваем мы по своим номерам? Техника в момент всё определит».
— По Рожнову у меня вопрос единственный, Ростислав Андреевич. Конечная перспектива рассмотрения дела. Сядет мой олух или вы сумеете вытащить его на условный срок?
— Не знаю ответа, а потому обманывать не стану. Всё зависит от того, удастся в суде перейти с вымогательства на самоуправство или нет. Какому судье ещё дело достанется. То, что Олег явится в суд своими ногами, уже неплохо…
— Понял, благодарю, — притормозил собеседника Каток, — детали проговорим позднее. У меня сейчас другая беда. Вчера одного моего работника задержали за убийство некоего Рубайло. Вы в курсе про это убийство?
Осведомленный адвокат не выразил ни малейшего удивления.
— Слышал краем уха. Там, по-моему, из огнестрельного оружия, на улице, в ходе разборки. Что требуется от меня?
— Нужно чтобы вы, Ростислав Андреевич, вступили в дело. Задержанный сотрудник очень ценен для моего бизнеса, я весьма заинтересован в нем. К тому же, давно и хорошо зная его, я не верю, что он мог лишить жизни человека.
— Вас понял. В деле участвует защитник?
— Без понятия. Мы никого не нанимали.
— Уточню, не проблема. Следующий вопрос. От чьего имени оформлять соглашение на защиту? — процедуре следовало придать легитимный характер.
— Я думаю, лучше от имени одного из родителей.
— Как на них выйти?
— В течение полчаса вам позвонит Рожнов и сообщит координаты.
— А данные задержанного можно узнать?
— Рипке Раймонд Юльевич.
— В фамилии третья буква «бэ» или «пэ»?
— «Пэ», «пэ», Порфирий Петрович.
— А кто следователь, не знаете?
— Не знаю. Раз убийство, значит, прокурорский должен быть.
— Ну я выясню. Жду от Олега Геннадьевича звонка, выписываю ордер и вступаю в дело. Как срочно вам нужна информация?
— Чем быстрее, тем лучше.
— До обеда у меня судебное заседание, в ИВС смогу, значить, попасть только после двух. Как выйду оттуда, отзвонюсь.
— Буду ждать хороших новостей. — Катаев поставил трубку радиотелефона на базу.
Энергетика адвоката, не побоявшегося кромешным январским утром, в пятнадцатиградусный мороз выйти на пробежку, передалась Сергею Альбертовичу. Сизов был лучшим в городе по решению проблем с законом, при этом он не имел привычки давать нереальные авансы и оголтело раскручивать клиента на бабки. Сотрудничество с ним в последние два года приобрело системный и взаимовыгодный характер. Неслучайно в ходе телефонного разговора адвокат не заикнулся о размере гонорара, его расценки были отлично известны Катаеву.
Распахнув двери кабинета, гендиректор сделал приглашающий жест ожидавшему в приёмной Рожнову. Тот короткими деревянными шажками, с напряжённой спиной двинулся в путь, неся в каждой руке по чашке с дымящимся кофе. Несмотря на предосторожности, он всё равно расплескал часть благородного напитка. Не стоило наливать до краёв. Поставив чашки на приставной стол, Рог, морщась, полез в карман за платком, похоже, он обжёг пальцы.
«Самое элементарное на первый взгляд действие требует навыка», — глядя на него, машинально подметил Сергей Альбертович.
За кофе Рожнов выложил известные ему подробности по вчерашним событиям. Стрельба произошла у автосервиса на улице Покорителей Космоса. Какой вопрос тёрли на стрелке, Рог не знал. Присутствовали с одной стороны Смоленцев и Рипке, с другой — Рубайло и его безбашенный кент Пандус. Кто стрелял — неизвестно. Известно, что на хате у Раймонда изъяли охотничье ружье, поэтому подозревают менты в мокрухе его. Смоленцев тоже находится в ментовской, но не в ИВС сидит, а в обезьяннике.
Катаев отхлёбывал кофе и горько морщился. Анестезии от беседы с адвокатом хватило ненадолго.
— У Раймонда разве было ружьё? — отодвигая чашку, спросил Сергей Альбертович.
— Было. Помповое, «Рысь».
— Он что, охотник?
— Да нет, для безопасности купил… — Рожнов украдкой рассматривал рукав своего нового блейзера, на котором коричневело пятно от кофе, прикидывал, сможет ли Кристинка вывести его в домашних условиях или придётся сдавать в химчистку.
— Добезопасился, гидравлик[164]! — Катаев бросил на стол серебряную ложечку; та, подпрыгнув, блямкнула. — Не к рукам пи*да — хуже варежек!
Рог радостно осклабился: классно босс задвинул, надо запомнить.
В коридоре послышались торопливые шаги, рывком открылась наружу дверь приёмной. Тяжело переводя дух, в кабинете появился Пшеничный. Каток демонстративно постучал по сапфировому стеклу наручных Cartier Calibre, которые показывали тридцать две минуты восьмого.
— В милиции так же по тревоге собираются? — тонкая верхняя губа у Сергея Альбертовича самопроизвольно вздёрнулась.
— Виноват, — хрипло произнес Пшеничный, оправдываться не стал.
Да и не нуждался Катаев в его оправданиях. Указав советнику по безопасности на свободный стул, генеральный директор «Наяды» без предисловий вовлёк Пшеничного в обсуждение проблемы.
Тот прибыл к шефу не с пустыми руками. Собственно и задержался он из-за того, что по дороге в офис подскочил домой к Ковальчуку разузнать про вчерашний убой. В свое время с Юрцом вместе они проработали в МРО меньше полугода, но подружиться успели так, что связи не теряли по сей день. Сближало и землячество, оба — с Донбасса.
Частично информация Пшеничного дублировала услышанное от Рога. Но часть была эксклюзивной. Разборка произошла из-за того, что Рубайло вознамерился отнять у Смоленцева и Рипке часть их бизнеса. Якобы действовал он в интересах вдовы убитого Зябликова. На стрелке со стороны Смоленцева и Рипке были еще два парня, данных которых у милиции нет. Стрелял, якобы, один из них.
— За что тогда Раймонда закрыли, если убил не он?! — недоумевающе взорвался Катаев.
— Формально за соучастие, ружьё-то, как я понял, его. Типа, предоставил орудие преступления. На самом деле — чтоб раскололся и показания дал, — пояснил Пшеничный.
— Какие он дал показания?
— Вот этого пока не знаю. Задержание РУБОП сопровождал, а у меня другой источник. Да, вот ещё… Не знаю, интересно вам это или нет… — Советник по безопасности сделал безуспешную попытку пригладить непокорные русые патлы. — Якобы после убийства Зябликова с Калининым москвичи поставили Рубайло смотрящим за «Первомайским» рынком. Ну чтоб бабло для них окучивал.
Сергей Альбертович сжал выложенные на стол кулаки и опустил голову, чтобы подчиненные не увидели гримасу, исказившую его лицо. Все предыдущие новости меркли перед последней. Его, Катаева, человек на стрелке завалил столичного эмиссара. Попробуй теперь оправдаться перед Москвой, докажи, что причина убийства — местечковая грызня вокруг отстойного автосервиса, а не вторая дерзкая попытка отрубить щупальца, дотянувшиеся из центра до их деревни. Вот где икнулось. Вот они — незапланированные издержки процесса оптимизации баланса сил в городе.
Обуздав нахлынувшие эмоции, Каток поднялся, обогнул стол и грузно опустился в начальственное кресло. Две пары глаз неотрывно следили за ним.
— Так порою досадно становится от невозможности приставить другому свой котелок, — вывел он мораль из разбираемой ситуации. — Вот, что бывает, когда человек берётся не за свое. Верно, Олег?
— Ясен перец, — преданно откликнулся Рожнов. — Не мог Раймонд мне цинкануть[165]! Я бы разрулил тему без мокрого.
— Доложить он обязан был мне! — в голосе Катаева лязгнул металл. — А я бы принял соответствующее адекватное решение. Ладно, отчаиваться ее будем. Олег, тебе задача ставится следующая. Объедешь блат, узнаешь, какая волна по Острогу пошла. До каждого, с кем будешь перетирать, доходчиво доведи главную мысль — нашего интереса в этой мокрухе нету. Понял?
— Понял, Сергей Альбертович, — Рог выдвинул вперед каменной крепости нижнюю челюсть с глубокой ямкой посередине, прикидывая, кто из заслуживающих базара блатных остался в городе.
— Выйди на родню этого, как его, чёрт… Рубайло! Предложи помощь в организации похорон. В разумных пределах, естественно. Всё, Олег, действуй, — Катаев решил отпустить зама по безопасности, чтобы наедине продолжить разговор с Пшеничным.
«Вообще, следует взять за правило ставить людям задачи порознь», — мотал на ус Каток.
Ещё он подумал, что в педагогических целях нужно проявить участие в рожновском деле, хотя бы на словах.
— Олег Геннадьевич, как ты после вчерашнего? Не укатали сивку в «шестом» отделе?
Рог довольно осклабился:
— Всё пучком, босс! Ростислав Андреич устроил им хоровод вокруг ёлки! Следак, бля, только подпрыгивал… Не сходятся у мусоров концы с концами!
— Дай бог, — Катаев ради сохранения позитивного настроя подчинённого не стал его разубеждать.
Когда Рожнов ушёл, гендиректор «Наяды» переключил внимание на советника по безопасности. Ещё при появлении Пшеничного в кабинете, Катаев отметил изменения в его внешнем облике, критика сверху возымела действие. Пшеничный был в новом двубортном тёмно-сером костюме. Правда, из самых недорогих импортных марок, но насколько помнится, стоимость костюма не оговаривалась. Свежей выглядела и однотонная голубая рубашка, а вот галстук — криво повязанный, узкий — безвозвратно вышел из моды лет пятнадцать назад. Галстук сильно досаждал непривычного к нему Пшеничного, сначала он крутил шеей, пытаясь ослабить узел, потом расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, приобретя вид отпетого старшеклассника, вынужденно считающегося со школьными правилами ношения ненавистной «гаврилки».
«А он прижимист и своенравен», — отметил Каток.
— Иван Николаевич, ваши прогнозы по поводу дальнейших действий правоохранительных органов? Раймонда арестуют?
— Не могу сказать, раскладов по делу не знаю. Если стрелял он — закроют обязательно, если не он, тоже могут, но только на десять суток, в порядке девяностой[166]…
— Это как?
— Ну по УПК можно в исключительных случаях человека арестовать на десять суток до предъявления обвинения. По убийствам такое часто делают. За трое суток доказухи достаточно собрать не успевают, хотя всё вроде на конкретном человеке сходится. Как его отпускать, спрашивается? Сбежит, убийца же. Опер со следаком идут к прокурору, объясняют. Прокурор, как правило, входит в положение.
Лидер ОПГ Катаев, за свои сорок шесть лет ни дня не проведший в местах лишения свободы, слушал ликбез от бывшего капитана милиции внимательно. Логика органов оригинальностью не отличалась — поместить человека на достаточный срок в неблагоприятные условия, дабы он стал сговорчивее.
— Адвокат нам сегодня прояснит перспективы по делу, — на обсуждении ближайшего будущего Раймонда Сергей Альбертович пока ставил точку. — Какие еще соображения?
— Думаю, они проведут обыск в кабинете Рипке. Если убийство совершается из-за спора в бизнесе, всегда документацию изымают, — хрипотца в голосе Пшеничного была непреходящей и добавляла в его облик брутальности.
— Когда ждать обыска?
— РУБОП работает, они хлопцы шустрые. По идее сегодня должны нагрянуть.
— То есть, надо срочно почистить рабочее место Раймонда. Вот вы, Иван Николаевич, этим и займётесь. В первую очередь вынесите системный блок от компьютера, в нём все мозги.
— Сергей Альбертович, в РУБОПе не дураки работают, если не обнаружат на месте системника, взбрыкнут. Найдется в вашем хозяйстве ненужный системный блок, ну поломанный какой-нибудь?
— Заменить? — ход мысли Пшеничного пришелся по душе Катаеву, он мимоходом отметил, что Рог до подобного нюанса сроду бы не дотумкал. — Ноу проблем. Позвоните на мобильный программисту Максиму, пусть хватает такси и мчится в офис. Он в вашем полном распоряжении. Что ещё? Сейф! Запасной ключ у секретаря. По сейфу тактика та же, часть второстепенных документов следует оставить. Начальник отдела маркетинга поможет вам раскассировать бумаги по категориям. Вперёд, Иван Николаевич, времени в обрез. Телефон программиста знаете?
— Обязательно, — советник по безопасности, встав, образцово установил свой стул у приставного стола.
Катаев остался один, правда, ненадолго. Вскоре вновь щёлкнул замок двери, по паркету приёмной рассыпалась твёрдая дробь каблуков. Это пришла на службу Елена Станиславовна. На часы можно было не смотреть, она всегда являлась ровно в восемь, за полчаса до обычного приезда босса. Увидев гендиректора на месте, она не выказала удивления от его раннего появления. Поздоровавшись с Катаевым, секретарь-референт молча прикрыла дверь, отделявшую приёмную от кабинета начальства.
«Пандус! Забыли про отморозка Пандуса, — спохватился Каток. — Олежка сказал — ответки по беспределу можно ждать только от него. Что здесь следует предпринять? Усилить бдительность, не передвигаться без охраны, до минимума сократить число поездок. Посадить в машине пару парней возле дома. И самое главное, найти этого Пандуса! Найти и решить с ним вопрос кардинально».
Недосып давал о себе знать, подступила вялость, зашумело в висках. От заманчивой идеи взбодриться очередной порцией кофе Сергей Альбертович, поразмыслив, отказался, и без того с утра выпил две чашки. Велев секретарю заварить ему каркадэ, который для обуздания взыгравшего артериального давления следовало подать холодным, он сделал несколько неотложных звонков по мобильному. Рожнов, личный телохранитель Коля Головкин, старший дежурной смены ЧОПа и супруга получили от Катаева чёткие инструкции по поводу усиления бдительности. Следовало также отзвониться в Москву Севе Гашёному, но гендиректор «Наяды» счёл, что звонок в столь неурочное время может вызвать у законника раздражение. Допустить такое нельзя было ни в коем случае. Кроме того, сценарий разговора с вором надлежало предварительно выверить до каждого междометия.
Просмотрев поступившую почту, центральную и областную, Каток отложил в сторону свежий номер «Уездного обозрения». Местный брехунок он по устоявшейся привычке принципиально пролистывал в туалете, полагая, что лучшего места паскудная газетка, в которой его не раз и не два помоили, не заслуживает.
В девять часов девять минут по городскому телефону позвонил директор терентьевского леспромхоза Павлов. Катаев, едва заслышав его блеющий тенорок, понял — Андрюшка снова попал в блудняк.
— Сергей Альбертович, у меня сотрудники ОБЭП изымают бухгалтерию, — Павлов чуть не плакал.
— Какой на хрен БЭП?! Какую бухгалтерию?! — вставая на дыбы, заревел Каток, взмолившись про себя: «Господи, да что нынче за день такой? За что?!».
Павлов, хныча как баба, объяснил через пень-колоду, что после Нового года обнаружил на производстве пропажу четырёх филенчатых дверей эконом-класса на общую сумму три тысячи двести рублей. О случившемся он подал заявление в ПОМ, чтобы милиция отыскала и вернула двери. И вот к нему пятнадцать минут назад заявились двое оперативников ОБЭП в штатском и участковый Левченко Иван Иванович в форме. У них на руках — постановление следователя о выемке всех бухгалтерских документов предприятия за девяносто девятый год.
Слушая Андрюшкин жалкий лепет, Катаев с трудом сдерживался, чтобы не заорать в трубку. Количество мудаков в его окружении достигло критической массы.
Один втайне едет на разборку, на которой сам ли, другой ли по его наущению (разницы нет), отправляет к праотцам бандюка, получившего полномочия от столичного авторитета. Второй, опять же, не говоря ни слова, кидает заявку в милицию о копеечной кражонке, не задумываясь, какие последствия могут наступить от его бездарной самодеятельности. Зелёная улица теперь для ментов в леспромхоз проторена. Удивительно, что только за один прошлый год они бумаги изымают, а не за пятилетку.
Что толку орать, если абонент — не абонент. Только мусоров, если они слушают его телефоны, тешить. И послать в Терентьево Андрюшке на подмогу, как назло, некого. Пшеничный за Раймондом подчищает, в преддверии пришествия РУБОПа советник по безопасности здесь, под рукой нужен. Олежке задач и без того много нарезано, сдёргивать его с полдороги не след. К тому же, Олежка в леспромхозе только навредить может, его одного и без намордника к ментам на пушечный выстрел нельзя подпускать. Полезет в занозу, наломает дров, невзирая на то, что под следствием по трём статьям. Тоже — мудила из Тагила, каких поискать!
— Андрей Семёнович, возьмите себя в руки, — Катаев перешёл на сугубо официальный язык общения, что не сулило собеседнику снисхождения. — Вежливо, но настойчиво попросите сотрудников милиции предъявить документы, перепишите их должности, звания, фамилии. Лично проследите, чтобы при изъятии нашей бухгалтерии в протокол был вписан каждый, подчеркиваю — каждый, документ. По окончании мероприятия доложите мне по телефону. Я внятно излагаю? Сломя голову нестись в город не надо, просто позвоните.
Сергей Альбертович закончил разговор с созревшим решением, что Павлова нужно снимать с пробега. Грамотный производственник, он не оправдал себя в качестве организатора, а в последнее время вдобавок начал безбожно керосинить в ущерб работе. Ещё по осени проявились первые симптомы, стабильно работавшее предприятие вдруг начало сбоить. Ревизия выявила недостачу в пятьдесят пять тысяч деревянных. Доказать, что скрысятничал сам Андрюшка, не удалось, но на то он и директор, чтобы отвечать за всё. Недостачу Катаев повесил на Павлова, установив срок для её погашения в целых три месяца. Щадящий срок близился к концу, а возместил непонятно на что надеющийся Андрюша всего семнадцать штук. Допустить, чтобы его требования остались невыполненными, Сергей Альбертович не мог. Слабину достаточно дать единственный раз и с тобой перестанут считаться.
«Придётся Андрюшке “Опелёк” свой срочно продавать, придётся колобку вспомнить, с какой стороны граждане в общественный транспорт заходят. Разницу он получит, я не грабитель с большой дороги. С учётом последних событий сделку нужно проводить, как говорил Лёлик в “Бриллиантовой руке”, кинохите семидесятых — “без шума и пыли”».
За привычным занятием — отысканием оптимального варианта решения проблемы — Катаев отвлёкся от свалившихся на его голову дурных новостей. Он и кандидатуру исполнителя для взыскания с Павлова задолженности утвердил.
«Пусть Ванька Пшеничный проявит себя в ипостаси мытаря. Ментовские свои ходы он туго знает, советы дельные даёт, ничего не скажешь. Пусть теперь реальное дельце обстряпает. Посмотрим, на что он гож… советник…»
Бесшумно приоткрылась дверь и в кабинет с подносом в руках вошла Елена Станиславовна.
— Ваш каркадэ, Сергей Альбертович.
— Да-да, благодарю, — погруженный в свои мысли, Катаев отреагировал рассеяно.
Секретарь-референт выставила перед боссом стеклянный заварной чайничек со стальной крышкой, наполненный жидкостью красивого рубинового цвета, чайный прибор, вазочку с цукатами и фигурным мармеладом. Перенеся поднос на приставной стол, быстро ликвидировала последствия его недавней сервировки рукастым Рожновым — собрала специальной пористой салфеткой сырые пятна от пролитого кофе. Одно полукружье оставило тёмный след на желтоватой поверхности столешницы, Елена Станиславовна недовольно повела подбородком.
Кубатуря своё, Катаев автоматически следил за ловкими движениями секретаря. Внезапно на проецируемое в мозг изображение словно кто-то навёл резкость, и он увидел в полутора метрах от себя картинку из кино совсем другого жанра. Под тонкой шерстью строгого покроя юбки женщины текуче перекатывались статные бедра. Сергей Альбертович, будто озабоченный мальчишка, едва вошедший в пубертатный период, испытал прилив острейшего сексуального влечения. Это было абсолютно неожиданно, так как Катаев был адептом принципа «секс — отдельно, работа — отдельно». Данное правило он ни разу не нарушил в амплуа бизнесмена постсоветской формации. Но сейчас он жадно щупал проголодавшимся вдруг взглядом спелую мякоть женской плоти. Вот Елена Станиславовна плавно повернулась в профиль и явила на обозрение дерзко вздыбленную грудь, которой невыносимо тесно приходилось под пиджачком делового костюма, блузкой из турецкой вискозы и бюстгальтером. Как гвоздь-«сотка» в сознание Катаева, вытесняя все недавние мысли, вторгся вопрос: что надето на нижней части секретарши — колготки или чулки. Последнее, безусловно, было гораздо сексуальнее. Елена Станиславовна плавно удалилась, оставив в кабинете обворожительный флёр своих духов, а её крутой босс продолжал смотреть немигающим взглядом в одну точку.
Следующие полчаса гендиректор «Наяды» потерял в нерациональных эротических фантазиях, отхлёбывая из чашки прохладный, с приятной кислинкой каркадэ. Из мира грёз в суровую реальность его вернул телефонный звонок с КПП.
— У нас гости, Сергей Альбертович, — деловито прохрипел Пшеничный.
— Те, которых мы вспоминали с утра? — Катаеву хватило секунды, чтобы отмобилизоваться.
— Так точно.
— Много?
— Начальник РУБОПа, с ним двое оперов. И ещё ГБР из трёх автоматчиков.
— ГБР, в переводе с тарабарского на русский, что означает?
— Группа быстрого реагирования.
— А-а-а… Давыдов играет
— Так точно.
— Тогда выйдите к гостям. Выясните, что их привело в наши палестины.
— Запускать их сразу или поманежить? — советник по безопасности стремился получить максимально чёткие инструкции к своим действиям.
Катаеву это пришлось по душе, хороших исполнителей в наше время впору в Красную книгу заносить.
— Выдержите золотую середину. Выясните основания визита, полномочия. Драконить «шестой отдел» ни к чему. Ведите себя вежливо, но с сохранением лица фирмы.
— Есть, — по-солдафонски ответил Пшеничный и отключился.
А Сергей Альбертович философски заметил про себя, что и это пройдет, прихватил со стола сегодняшний номер «Уездного обозрения», мобильник и радиотелефон и направился в свой персональный ватерклозет, оборудованный по соседству с комнатой отдыха. Организм просигналил, что подошло время ознакомиться с местными новостями.
Во дворе прокуратуры фээсбэшники не запихали Миху на заднее сиденье дожидавшегося их «УАЗика» и не зажали плечами с боков, беря под контроль каждое его движение. Яковлев как старший по должности и званию важно занял командирское место рядом с водителем. Маштаков на пару с молодым рыхлым опером залезли назад. Михе досталось место позади водителя. Милиционеры задержанного жулика обычно сажали сюда же, только в их машинах задняя левая дверь заблокирована намертво для предотвращения побега. А здесь замок дверцы функционировал исправно, захлопнулся с первого раза. Сосед Михин, смачно чавкавший жвачкой, сразу отвернулся и уставился в окошко. Окажись на месте Маштакова настоящий преступник, он реально мог если не перебить, то покалечить всех троих сопровождающих, включая шофёра, и сделать ноги. Очевидно, сотрудники ФСБ самонадеянно полагали, что авторитет конторы оберегает их от подобных неприятностей.
Подмечая далёкие от совершенства действия смежников, Миха почти пришёл в себя, настраиваясь на предстоящий разговор. Когда проезжали мимо родной милиции, он пригнулся и попытался разглядеть, закрыл ли, уходя, форточку. Оказалось, что оставил открытой, теперь кабинет выстудится до его возвращения. Хотя, Тит должен вернуться из суда раньше.
Двухэтажное здание отдела ФСБ, отстроенное в середине восьмидесятых годов, располагалась тоже на улице Ворошилова, только двумя кварталами ближе к выезду из города. До новоселья комитетчики занимали несколько кабинетов на третьем этаже УВД, тогда ГОВД. Маштаков знал про это по рассказам старослужащих. Перед корпусом режимного учреждения, монументально высившегося среди частного сектора, за низенькой чугунной оградой произрастали голубые ёлки. «УАЗик» подъехал к выкрашенным в стальной цвет воротам, которые после сигнала водителя стали медленно раскрываться наружу, словно створки гигантской раковины.
Миха хотел спросить у Яковлева: «А разве глаза мне не будете завязывать?», однако поостерёгся, решив приберечь остроту на потом.
Во дворе, огороженном высоким бетонным забором, все, кроме водителя, покинули пахнувший бензином салон «УАЗика». По примеру своих спутников Маштаков двинулся к ступеням запасного выхода здания. В коридоре навстречу им из-за стеклянной перегородки вышел сухонький дедушка, дежуривший на вахте. Судя по суровому взгляду, которым он с ног до головы смерил чужого, шедшего промеж своих, дедок был из бывших. Хотя в народе резонно считают, что бывших кэгэбэшников не бывает. Перед входом на второй этаж произошла заминка. Шагавший первым Яковлев, загородив спиной кодовый замок, набрал нужную комбинацию и открыл дверь. Миха двинулся вперёд, в святая святых. Просторный коридор оказался пуст и гулок. Снаружи в замочных скважинах дверей торчали ключи с жестяными бирочками, за их сохранность обитатели здания не опасались. А чего тревожиться, если посторонних граждан на этаже нет. В паре кабинетов, где оперативные сотрудники наличествовали, двери были распахнуты настежь, оттуда на потревоживший тишину стук шагов повернулись головы с аккуратными причёсками.
«Чем они тут занимаются?» — этот вопрос Маштаков задавал себе много лет.
Когда он учился в университете, то почему-то наивно полагал, что его должны пригласить на работу в КГБ, где он будет ловить иностранных шпионов. В юношеских фантазиях Миха начисто забывал о своих моральных качествах, и тогда далёких от идеала. С каждого курса юрфака в КГБ распределялся лишь один студент. В обязательном порядке это был функционер ВЛКСМ, состоявший, как минимум, в университетском комитете комсомола. Приветствовалось, если к выпуску претендент на службу в органах госбезопасности успевал вступить в КПСС хотя бы кандидатом в члены. Еще он обязан был иметь представительную внешность, а также постоянно носить строгий костюм, галстук и комсомольский значок. Маштаков ни одним из перечисленных качеств не обладал, поэтому и распределился в прокуратуру, куда в конце восьмидесятых мало кто шёл добровольно из-за мизерной зарплаты и отсутствия льготной выслуги. Сейчас в это трудно поверить, но тогда милиционеры получали в полтора раза больше, чем прокурорские, и что самое главное — за двадцать лет службы вырабатывали пенсию. Впоследствии Миха с присущим человеку злорадством констатировал, что у выпускников их факультета, удостоившихся высокой чести получить распределение в КГБ, масть по службе не пошла. В скором времени все они сбежали на гражданку, большинство — в кооператоры. Значит, не на те качества делали упор кадровики при отборе, хотя времени у них было вдоволь, годами они кандидатов проверяли на вшивость. С другой стороны, органы госбезопасности в девяностых пережили тяжёлые времена, дорвавшиеся до власти демократы кромсали их по живому.
«Но и прокуратуру с милицией те времена не щадили, а мы ничего, до сих пор валтузим», — пронёсся в голове Маштакова обрывок из собственной защитительной речи на предстоящем суде истории.
В дверном замке кабинета, к которому его подвели, тоже торчал ключ. Яковлев отворил дверь, сказал: «Прошу» и вошёл первым. С ехидством отметив данную нелогичность, Миха в следующую секунду обозлился на себя за неуместное ёрничество, понимая, что это иммунная реакция организма на стрессовую ситуацию, не более.
В кабинете ему отвели стул прямо напротив стола. Стул был обычный, казённый, с изрядно потёртым дерматиновым сиденьем, скрипучий, и что отрадно — к полу шурупами не привёрнутый. Опускаясь на него, Маштаков незаметно огляделся. Помещение выглядело просторным и светлым, с высокими потолками, площадью не менее восемнадцати квадратов. И в таких хоромах, судя по всему, барствовал один человек — оперуполномоченный по особо важным делам Яковлев. Титовская группа по тяжким преступлениям, целых три опера, теснились в кабинетике в полтора раза меньше этого. Но косметического ремонта помещение требовало давно, сказывалось хроническое недофинансирование. Осыпавшийся потолок нуждался в промазке швов и побелке, стены, выкрашенные масляной салатовой краской, неплохо бы отделать материальчиком посовременнее, пластиковыми панелями, к примеру. А рассохшийся паркет, местами вздыбившийся после протечки, надо было срочно снимать, полы застилать фанерой, а сверху — линолеумом с утеплителем.
Яковлев, раздевшись, включил стоявший у шкафа плоский ребристый «блин»-обогреватель. С отоплением и здесь, как во всём городе, наблюдались проблемы. Затем фээсбэшник занял место за рабочим столом, поверхность которого была чиста. Лишь старомодный письменный прибор да громоздкий эбонитовый телефонный аппарат, по всей видимости, доставшиеся Яковлеву от предшественника, оживляли пустынный ландшафт. Над головой комитетчика висел выжженный по дереву портрет железного Феликса в профиль. Знаменитая бородка первого председателя ВЧК, назначенного идолом для нескольких поколений сотрудников, стерегущих безопасность государства, походила на крючковатую, лихо поставленную запятую.
От критического разглядывания портрета неуважаемого им исторического деятеля Миху отвлёк первый, разминочный вопрос Яковлева, отодвинувшегося вместе со стулом к стене.
— Рассказывайте, Михал Николаич.
Собственно, это был не вопрос, а предложение сообщить в форме свободного изложения нечто само собой разумеющееся, хорошо известное обоим, для начала разговора о котором достаточно полунамёка.
Ход был рассчитан на лоха, ответа он не заслуживал. Даже притворяться Маштаков не подумал, не стал уточнять, строя из себя дурачка: «О чём рассказывать-то, дяденька?». Так как снять верхнюю одежду ему не предложили, он расстегнул куртку и распихал по карманам шапку с перчатками. А вот «Комсомолочку» свернул в трубку и тихонько стал постукивать ею себя по голени.
Пауза получилась тягучей. В таких случаях говорят: «милиционер родился». Комитетчик сокрушённо вздохнул.
— Зря вы так, Михал Николаевич, я же тогда в сентябре по-хорошему предупредил, чтобы вы не лезли в эту ситуёвину. Помните?
Маштаков, несмотря на свои периодические алкогольные заплывы, на память не жаловался. На следующий день после того, как он вернул Коваленко видеокамеру с отснятой кассетой, Яковлев прихватил его на улице, якобы случайно. Такой же самоуверенный и показушно доброжелательный, как и сейчас, фээсбэшник посоветовал оперу навсегда забыть о том, что он видел во дворе особняка Катаева. Тогда Миха угрюмо кивнул в ответ и заторопился к приближавшемуся к остановке троллейбусу.
Маштаков решил избрать самую эффективную форму защиты — молчанку. Не далее чем вчера они с Лёхой обломались на Смоленцеве, который за четыре часа их показательного выступления не проронил в ответ ни слова. Пусть комитетчик выговорится, пускай перечислит все проблемы, которые обрушатся на Михину голову, если он оттолкнёт протянутую ему руку помощи.
Яковлев с показным сочувствием рассматривал своего визави.
— Ну чего вы молчите, Михал Николаич? Не помните того разговора?
Маштаков сонно глядел на фээсбэшника, хлопал глазами и безмолвствовал. Любой ответ типа: «Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете», давал собеседнику возможность накинуть новую петельку: «Как можно не понимать, взрослый человек, а прикидываетесь». Дать втянуть себя в разговор нельзя, в этом случае общение затянется.
Видя, что Маштаков не намерен отвечать, Яковлев приступил к заготовленному монологу. Миха слушал с безразличным выражением лица, про себя, однако, давая высокую оценку способностям комитетчика. Говорил тот живо и грамотно, нажимал на нужные струны. Начал с того, что так же, как и Маштаков, он люто ненавидит коррупционеров, особенно в погонах, которые вместо того чтобы бороться с организованной преступностью, срастаются с ней, за сребреники продают бандитам совесть и служебные интересы. Если бы всё зависело только лично от него, от Яковлева, он бы стрелял таких оборотней на месте без суда и следствия. Но увы, закон подобного не разрешает, поэтому борьба с коррупционерами должна вестись исключительно легитимно и теми органами, на которые данная задача возложена государством.
— …в конкретном случае, Михал Николаич, вы, конечно, понимаете, о чём идёт речь, мероприятия проводятся Федеральной службой безопасности. Другому я не доверил бы и десятой части того, что говорю вам, Михал Николаич, так как даже намёк на эти сведения составляет государственную тайну. С вами я разговариваю, потому что уважаю вас как патриота и профессионала. Вы оказали содействие по серьёзному вопросу, за это я от лица всего отдела благодарю вас. Но потом вы совершили крайне авантюрный ход, который поставил под удар интересы дела. Побудительный мотив ваших действий мне понятен. Вы хотите помочь своему товарищу, который, по вашему убеждению, незаконно арестован, но избранная вами тактика может нанести непоправимый вред проводящейся разработке. Чтобы не допустить этого, давайте вместе обсудим как выйти из сложившейся ситуации. Возможно, я что-то не знаю. Помогите себе и мне, Михал Николаич…
Умение разговаривать с человеком — важнейшее качество для оперативного сотрудника. Оперуполномоченный Яковлев владел техникой разговорного жанра в совершенстве. Текст, интонации, мимика, жесты — всё било в десятку. Не знай Маштаков доподлинно, что за привлекательной приманкой скрывается острый стальной крючок, он бы потянулся к аппетитному розовому червячку. И через миг, выдернутый тренированной рукой из родной стихии, отчаянно трепыхался бы на берегу, проклиная свою доверчивость.
Миха помалкивал, трепля свернутую газетку. «Молчание ягнят», «Молчание доктора Ивенса», «Молчание и крик» — пришли на ум названия фильмов сходной тематики.
Яковлев надел маску недоумения. Он отказывался понимать, почему такой умный человек как Михал Николаич не желает поверить в то, что они — соратники, которые, по большому счету, делают общее дело.
— Курите, — комитетчик радушно распечатал красно-белую коробочку LM.
LM милицейские остряки расшифровывали, как «Любовь Мента» или «Леонид Макарыч». Миха привык к более дешёвой «Балканской звезде», LM ему казался чересчур горьким. Закурить Маштакову хотелось чрезвычайно, но он не повёлся. Сигарета — коммуникативный мостик между собеседниками, наводить его было ни к чему. Молчанка Михе давалась непросто, вязкий Яковлев располагал к разговору.
Фээсбэшник размял и прикурил сигарету. Отрывисто затягиваясь, в одностороннем порядке возобновил беседу. Подошла очередь сожалений по поводу того, что желаемого контакта не получается. Прозвучали первые намеки на неприятности, которые ожидают Михал Николаича, если у него не возобладает здравый смысл. Через пару минут абстрактные проблемы приобрели реальные контуры в форме увольнения со службы по отрицательным мотивам и привлечения к уголовной ответственности.
В этом месте Маштаков не сдержал нервной усмешки. Расценив её, как первую трещину в массиве льда, Яковлев форсировал вариант запугивания.
— А вы как думали, Михал Николаич? Двести восемьдесят третью статью УК пока никто не отменял. От трёх до семи лет лишения свободы, между прочим.
«Двести восемьдесят третья? Что за статья такая редкая? — озадачился Миха. — Какое-то преступление против безопасности государства…»
— Да-да, разглашение государственной тайны, Михал Николаич. Все эти сведения под грифом «совсекретно», — сокрушаясь над дальнейшей судьбой неразумного милицейского опера, качал головой Яковлев.
Минутное смятение прошло после того, как Маштаков услышал название статьи. Состава указанного преступления его действия заведомо не образовывали. В этой истории ни к каким сведениям, содержащим гостайну, он не прикасался, подписок о неразглашении никому не давал.
«Может, вы и засекретили кассетку после того, как Коваленко вам её подогнал, а лично я в руках держал любительскую запись частной вечеринки. Логичнее стращать банальным злоупотреблением должностными полномочиями, статьей 285 УК РФ».
— Мы ещё не регистрировали сообщения об обнаружении признаков нового преступления. Ещё можно договориться полюбовно, — комитетчик ослабил вожжи.
В течение следующих двадцати минут свои доводы он повторил, как минимум, трижды, беря на измор. Затем, горестно вздохнув, достал из стола пластиковый уголок, в котором, судя по толщине, находился всего один листочек. Яковлев извлек его из папки и припечатал ладонью к покрытой оргстеклом столешнице.
— Скажете, и это вы видите впервые, Маштаков?!
Миха не проявил видимого интереса к появившемуся листу бумаги. Он влёт срубил, что это ксерокопия письма, приложенного им к видеокассете, подброшенной прокурору. То, что послание так скоро окажется в руках фээсбэшников он, говоря по совести, не ожидал.
«Откуда оно у них? Неужели сам Трель передал? Он что — заявил в ФСБ о шантаже? Но тогда всё впустую, тогда я Андрейке только наврежу своими маклями», — у Маштакова кругом пошла голова, он заметно побледнел и впервые за всю аудиенцию опустил глаза.
Следивший за его реакцией комитетчик расценил это как пропущенный удар и нарастил темп атаки.
— Это материальный носитель, Михал Николаевич! Вы не знаете технических возможностей экспертного учреждения нашей организации. Из этой писульки ого-го-го сколько можно интересного в Москве вытащить!
Идентификация по запаху, установление авторства по содержанию! Я не говорю о дактилоскопии по новым методикам. Или вы в перчатках писали?
— В туалет можно сходить? — Михе требовался тайм-аут.
— Придётся потерпеть, — вошедший в образ разоблачителя, Яковлев разрумянился, как наозоровавший мальчишка.
«Сколько ему лет? Двадцать восемь? Двадцать девять? Тридцатника ещё точно нет… А уже — по особо важным делам… Значитца, моё дело — особо важное? Делать им не хера… Лингвистическая экспертиза ничего не даст, текста мало, содержание сумбурное… А вот за одорологию я не дотумкал… Хотя, кто сказал, что у них есть подлинник? Я только ксерокопию вижу», — Маштаков оправился от нокдауна, способность мыслить логически вернулась к нему почти в прежнем объёме.
— Мне. Надо. Отлить, — ставя точки после каждого слова, твёрдо сказал он.
В распахнувшуюся дверь ворвался давешний рыхлый коллега Яковлева. Он был без пиджака, рукава лимонного цвета рубашки имел закатанными по локоть, а узел красивого шоколадного галстука — приспущенным.
— Как, Тимур Эдуардович, получается диалог? Или мне снова вооружаться? В ИВС клиента повезём?!
Этого бодливого мясного бычка начальство выпустило из загона на подмогу подуставшему Яковлеву. Разговор в кабинете явно слушали в другом помещении, расположенном на этом же этаже, а может, и смотрели, технические возможности комитетчиков с милицейскими не сравнить.
«Рукава закатал, сало! Рейнджера из себя тут корчит! Жути на меня нагнать решили?! Кишка у вас, суки, тонка, чтобы метелить!» — в висках у Михи пронзительно зазвенело, цепенея, он ощутил, что у него срывает планку.
В следующий момент Маштаков, роняя газетку, вскочил со стула, ринулся к противоположной стене и с разбегу ударился об неё головой. Всё произошло за секунду, фээсбэшники среагировали только, когда Миха сполз на пол, оставляя на крашеной поверхности стены вертикальную смазанную полоску вещества, похожего на кровь. Яковлев, опершись на край стола, медленно поднялся на ноги. У молодого в модной рубашке отвисла челюсть, налитой подбородок упёрся в грудь.
Немую сцену прервал Маштаков. Подняв голову, на лбу которой алела свежесвезённая ссадина, он зло объявил:
— Сейчас обоссусь!
Примолкшие комитетчики проводили его в туалет, располагавшийся в конце коридора. Там Миха заодно и умылся из-под крана над раковиной. От холодной воды ссадину больно защипало. В кабинет Маштаков вернулся с переморщенным, мокрым лицом.
— Михаил Николаевич, вы как себя чувствуете? — тревога в голосе Яковлева была натуральной.
Миха заполошно вскинул руки вверх, закрываясь от удара, заныл гнусаво: — За что бьёте, фашисты?!
— Да кто вас бьёт? Вы что, в самом деле? — попавший в нештатную ситуацию оперуполномоченный по ОВД растерялся не на шутку. — Мы пальцем вас не тронули…
Маштаков резко оборвал вой, опустил руки и выставил напоказ разбитый лоб:
— Как не били? А телесные у меня откуда взялись? Я себя сам, что ли, заехал по башке? У-у-у, бляха-муха, больно как… Вызывайте «скорую», я сознание теряю! Сотрясение мозга у меня, по ходу…
Теперь наступил черёд надолго замолчать Яковлеву. Он прекрасно понимал, что за приездом медиков последует телефонограмма в дежурную часть УВД об обнаружении у гражданина телесных повреждений. Нарушить установленный ведомственными приказами алгоритм действий работников станции «Скорой помощи» контора в современных условиях не могла. Любая огласка обещала спецслужбе неминуемый скандал. Офицера МВД обманным путем, втайне от его начальства доставили в отдел ФСБ, где результатом беседы с ним стали разбитая голова и заявление об избиении комитетчиками, добивавшимися признания в том, чего он не совершал. Понятно, что оснований для привлечения сотрудников ФСБ к уголовной ответственности военная прокуратура не установит. Маштаков — один, их — двое, плюс видеозапись, на которой ясно будет видно, как шизанутый мент сам ударился дурной башкой об стенку. Но запись тоже секретная, вытаскивать видео, значит — без нужды раскрывать формы и методы оперативной работы. В ходе предстоящей доследственной проверки по факту получения побоев капитаном милиции обойти тему беседы с ним в ФСБ не удастся. Многоходовой разработке коррумпанта-прокурора, кропотливо ведущейся в течение полугода, грозило позорное фиаско. Последствия служебного разбирательства лично для Яковлева сулили вылиться в дисциплинарное взыскание.
Миха по беспокойно рыскавшему взгляду хозяина кабинета приблизительно догадывался о ходе его мыслей. Наказав пухлому лейтенанту смотреть за членовредителем в оба, Яковлев покинул помещение, надо думать, направился за инструкциями к старшему.
Вернулся он минут через пять-семь с целой аптекой в обеих руках. Склянка с перекисью водорода, пузырёк с йодом, бинт, вата, лейкопластырь — всё тут имелось в наличии. Маштаков терпеливо позволил оказать себе первую помощь. Комитетчики обработали ссадину и заклеили её бактерицидным пластырем. По их поспешным действиям Миха понял, что операция по его инфильтрации из режимного учреждения вступает в завершающую фазу. О дальнейшем продолжении работы с ним не шло и речи. Правда, Яковлев (надо отдать ему должное) напоследок сделал попытку отобрать у Маштакова подписку о неразглашении содержания сегодняшнего разговора. Успехом она не увенчалась, Миха сразу заумирал и снова принялся просить вызвать ему «скорую».
— Ничего, Михал Николаич, шарик, он как бы не квадратный, — уже на ступенях главного входа в здание пообещал Маштакову Яковлев с соответствующим выражением лица.
Миха и без намёков понимал, что его проблемы с новыми оппонентами только начинаются. Сейчас ему было важно выстоять в первом раунде.
Пока он находился на виду окон конторы, то ковылял потихонечку и даже остановился передохнуть, навалившись плечом на забор частного домовладения. Но достигнув перекрестка, прибавил ходу. В отсутствие зрителей ваньку можно было не валять. Ушибленное место побаливало, голова всё-таки, не задница. Шишки большой не вырастет, раз кровь пошла из ранки. Ничего, всё зарастёт, как на собаке. Известные со времён боксёрской юности симптомы сотрясения мозга отсутствовали. Не первый раз за тридцать четыре года получал Маштаков по кумполу, однако впервые — причинял себе вред самолично.
КПП городского управления внутренних дел он достиг в тринадцать ноль-ноль, в милиции был обеденный перерыв. На вахте к нему как к родному бросился гревшийся возле батареи Витёк Сидельников.
— Николаич, ты как сквозь землю провалился! Два часа тебя на сквозняке пасу, — агент по-старушечьи зашамкал пустыми деснами. — Перед всем блатом меня палишь. Не знаю, куда рожу деть со стыда, как назло, одни знакомые через вахту прутся.
Витёк, припадая на одну ногу, приблизился вплотную. Трёхдневная босяцкая щетина, обметавшая его впалые щёки, наполовину была седой.
— Николаич, — зашептал он, накрывая оперативника смрадным облаком невыветривающегося перегара от дешёвой водяры и курева, — размотал я одно кубло. Помнишь ты мне за длинного накинул? Это Сабонис, первый парень у нас на Малеевке. Он да корень евонный, Гога из Острога, наладили промысел по чужим паспортам бытовую технику в кредит брать. Подыщут на районе хрона, литруху ему выставят, паспорт — себе на карман и айда в торговый центр. А там девчушки-лохушки, им лишь бы в аусвайсе прописка стояла, фотку с мордой они вообще не сличают. Таким макаркой Сабонис с Гогой стирательную машинку «Ардо» зажуковали и телевизор «Филипс», двадцать два дюйма диагональ.
Сидельников тараторил как пулемёт, со скорострельностью сто слов в минуту.
— Витя, — настороженно сказал Маштаков, обработав информацию, — эта ария из другой оперы. Мы с тобой за Яшку Тряпицына говорили, за грабёж в баре «Лель».
— Николаич, вроде умный ты сотрудник, с верхним образованием, прокурором работал, — гуттаперчевое лицо агента находилось в постоянном движении. — Яшка халтай[167] у «Леля» на пару с длинным ставил. А длинный ето кто? Угадай с трёх раз. А длинный ето — Сабонис. Закрываете Сабониса за мошенство с кредитами, колете на «Лель». Ну чего, мне тебя твоей же кумовской работе учить? Погоди, Николаич, чёй-то это у тебя? Кровушка, что ли, засохла?
Сидельников ногтем с траурной окаемкой поскрёб пятно на вороте куртки куратора. Миха скосил глаза, пытаясь разглядеть помарку.
Проходивший через КПП моложавый, экипированный с иголочки инспектор штаба в майорском чине неодобрительно покосился на шушукавшуюся в углу парочку. Майор поспешил отвести взгляд в сторону, чтобы не здороваться с Маштаковым, явно дискредитирующим высокое звание сотрудника милиции. Подметивший сей финт Миха ни капли не расстроился, расположением штабных он не дорожил. Вообще, вырвавшись из логова фээсбэшников, Маштаков пребывал в состоянии эйфории. Ощущение у него было такое, будто сегодня выходной или даже отпуск наступил.
— А что, Витя, царапнем в «Экспрессе» по соточке? — как бы невзначай поинтересовался Миха у Сидельникова.
Витёк отродясь от подобных предложений не отказывался, на больную голову — тем более. Но нюанс его смущал — стрёмно белым днём на людях с опером пить, не отмоешься впоследствии. Впрочем, изощрённые мозги агента живо отыскали выход из недр лабиринта.
— Николаич, гони тридцатник и иди первым, я за тобой. Берёшь стоху, встаёшь в угол. Я у Надьки сам возьму, с понтом под зонтом, мы с тобой на разные карманы шпилим. Я у соседнего столика приткнусь, если знакомых не будет, может, даже чокнуться получится.
Маштаков набрал по карманам тридцать рублей мелочью.
— Как шпионы, — хохотнул он, ссыпая монеты в костлявую ладонь Сидельникова.
С учётом опыта недавнего общения с сотрудниками контрразведки, планируемые конспиративные действия были вполне по его новому профилю.
Несмотря на груду вводных, свалившихся в связи с последним огнестрелом, мероприятия, запланированные по двойному убийству, решили не отменять. Судя по динамике событий, лучшие времена Острожской милиции и прокуратуре в обозримом будущем не грозили. Поэтому любое отложенное на потом дело сулило остаться погребённым под ворохом новых, более актуальных.
В четверг определились — обыски в адресах дома номер три по улице Сергея Лазо возьмут на себя сотрудники МРО. Птицын усилил их «обэпником», рассудив, что при изъятии документации в риэлтерской фирме человек, мало-мальски сведущий в экономике, не помешает.
Боря Винниченко вручил оперативникам отпечатанные постановления о производстве обысков, ехать же с группой отказался наотрез.
— Сами справитесь, не маленькие. Сейчас я отдельное поручение набью, — сказал он пришедшему в прокуратуру Петрушину. — У меня на завтра одиннадцать человек свидетелей вызвано.
Валера флегматично пожал плечами: сами так сами. Убойщик знал, что приезжавший из областной прокуратуры надзорник поимел Борю, как шелудивого котёнка. Проверив уголовное дело, чиновник подготовил письменные указания на пяти страницах за подписью заместителя прокурора области. Присланный по факсу документ, свернувшийся в трубочку, валялся в груде бумаг на столе Винниченко. Исполнить мероприятия, перечисленные в нём, было не по плечу даже следственной бригаде, освобождённой от других задач. Первым пунктом указаний значился допрос жителей не только десятого дома по улице Васнецова, около которого была обнаружена ВАЗ-21099 с трупами, а всего прилегающего микрорайона. По мнению кабинетного чиновника, широко заведённый бредень непременно вытащит на берег улов. Люди с земли знали, что такой подход — дурь и пустая трата времени. Удары следовало наносить точечные, на ковровое бомбометание сил не имелось. Прокурорский крючок проверил также ОПД, заведённое по убийству Петрушиным. Благодаря тому, что тактика проведения оперативно-розыскных мероприятий по закону не входила в предмет надзора, Валера получил лишь несколько замечаний оформительского характера. Похожий на сушеного богомола прокурор написал на внутренней стороне картонной корки дела, что документы необходимо систематизировать по версиям, а в плане ОРМ указывать точные даты исполнения мероприятия. Петрушина подобные цэу не напрягли, собственное начальство требовало гораздо большего, поэтому он заверил проверяющего, что исполнит всё в лучшем виде.
В пятницу, в девять тридцать к фасаду четырехэтажного дома сталинского образца по улице Лазо подрулила старенькая чёрная «Волга ГАЗ-24», закреплённая за уголовным розыском. Из салона выбрались Сутулов, Петрушин и «обэповский» оперативник Лукьянов. Юра Ковальчук с утра заступил на суточное дежурство в составе СОГ, поэтому на обысках задействован не был.
При подходе к двери, над которой красовалась издалека заметная вывеска «Операции с недвижимостью», обнаружилось, что здесь же базируется туристическое агентство «Робинзон». Об этом извещало неброское объявление, прикнопленное к обитой рейкой двери. Соответственно, в тамбуре имелось два входа. Оперативники без стука вошли в левый, туда, где вершились сделки с недвижимостью. В светлой комнате, освежённой недавним ремонтом, игриво смеялась худенькая брюнетка с причёской «каре». Она сидела перед монитором компьютера за двухтумбовым столом. Рассмешивший её мужчина плотного телосложения, в просторной трикотажной толстовке стоял напротив, опираясь руками на край столешницы и подавшись корпусом к хохотушке. Помещение офиса наполнял дразнящий аромат кофе, чашки с которым парили на столе перед беззаботной парочкой.
На вошедших первой отреагировала брюнетка, сказав: «Ой, мама» и оборвав заливистый смех. Мужчина повернулся всем крепко сбитым корпусом. Он был коротко стрижен и белобрыс, даже брови с ресницами имел белесые.
Сутулов, обладавший хорошей зрительной памятью, узнал риелтора. Четверть века назад они были в одном отряде в пионерлагере «Солнечный».
— К-к-кокошин Ва-а-адим А-алексеевич? — не здороваясь, спросил майор.
Реакция мужчины оказалась типичной для подобной ситуации.
— Ну я. А в чём, собственно, дело?
Сутулов вынул из прорезного карманчика на груди куртки удостоверение, встряхнув, открыл и приблизил к глазам специалиста по недвижимости.
— У-уголовный р-ро…розыск. У-у-у нас п-постановление на о-обыск в в-ва-ашем о-о-о…офисе.
О наличии санкции заместителя прокурора на производство обыска в квартире Кокошина заводить разговор было преждевременно. Всякому овощу — своё время.
Хозяин офиса, убедившийся, что происходящее недоразумением не является, предпринял попытку сохранить лицо. Насупившись, он попросил Сутулова ещё раз показать удостоверение, потом долго изучал заполненный на машинке зеленоватый бланк. Оперативники, тем временем, выяснили, что смешливая брюнетка — сотрудница риэлтерской фирмы и что родственницей Кокошину она не приходится. Другие отношения их пока не интересовали. Петрушин навестил турагенство «Робинзон», откуда вернулся с ещё одной чернявенькой, только пышкой. Таким образом, традиционно проблемный вопрос с двумя понятыми был успешно разрешен. Над тем, что подчинённую риелтора не стоит записывать в понятые, убойщики заморачиваться не стали. Рассудили: «Не захотел Боря сам на обыска ехать, пусть теперь не возникает, в других районах опера за следователя работу не делают».
Писать протокол бывалые Сутулов с Петрушиным припахали молодого «обэпника».
— Мы в экономике не рубим, а ты — професанал, — Валера обосновал правильность именно такого решения нехитрым, но действенным комплиментом.
Лукьянов, имевший стаж работы один год и один месяц, в хозяйственных преступлениях был ноль. Данное обстоятельство лейтенанта не парило, он пришёл в милицию, чтобы откосить от армии, а попутно обзавестись связями и набраться жизненного опыта. Впереди его ожидал бизнес в строительной фирме, возглавляемый папашей. Но номинальный навык в документировании обысков и выемок приобрести он успел. Следователи УВД, специализирующиеся на расследовании экономических преступлений, редко утруждали себя личным участием в подобных процессуальных действиях, перепоручая их оперативникам БЭП.
Для вида полистав документы, сброшюрованные в скоросшиватель, вытащенный им из пачки наугад, Лукьянов поинтересовался у брюнетки, не одолжит ли она ему пару ненужных коробок. Девушка обратила взгляд на работодателя, подпиравшего стенку с переплетенными на груди руками. Тот отрицательно мотнул головой, девушка перевела его жест: «Ничем не можем вам помочь».
Пришлось Петрушину сходить в расположенный за углом магазин «Посылторг», где знакомая продавщица любезно одолжила ему четыре картонных коробки из-под водки «Лось». На обратной дороге Валера разглядывал тару и размышлял, у кого перехватить денег до получки. Хохол, на вспомоществование которого он так рассчитывал, подвёл, сообщив, что хозяин заставил его купить костюм, и теперь он на подсосе. «В ментуре хоть форму бесплатную давали, а тут на свои заставляют спецодежду покупать. Сто лет мне этот костюм никуда не стучал», — возмущался Ванька.
«Везде хорошо, где нас нет», — философски думал Петрушин, в который раз безуспешно прикидывая, как раскассировать тридцать рублей с мелочью, оставшиеся от одолженной у матери сотни.
После его возвращения в офис процесс пошёл по отработанной схеме. Обэпник, подложив под бланк протокола копирку, переписывал названия папок. Петрушин укладывал учтённую документацию в коробку. Когда набили до верху первую, Лукьянов ловко опечатал её при помощи полосок бумаги с оттисками печати для пакетов и широкого скотча.
До Кокошина только в этот момент дошло, что незваные гости намерены выгрести канцелярию до последней бумажки.
— Э-э-э, — подал голос он, — господа, вы чего?! А по текущим сделкам как мне работать? Когда хоть обратно привезёте?
Ответов не последовало, все были при деле. Лукьянов старательно строчил, Валера Петрушин подравнивал толстую стопку скоросшивателей, белозубо улыбающийся Сутулов выспрашивал у сотрудницы турагенства, сколько стоит поездка в Турцию.
Риелтор решил покачать права:
— Вообще, какая связь между убийством и продажей квартир? Я знать не знаю никаких Зябликовых, никаких Малининых!
— К-калининых, — поправил его Сутулов, прерывая беседу с приятной девушкой с ямочками на пухлых щеках. — В-вон, г-га…газетка у в-вас л-лежит… «Обозрение»… Там П. Н-никандров всё кра-а-асиво ра-а-асписал… А с-сколько и…изымать, в-вопрос не по а-адресу… М-мы п-поручение с-следователя п…п… прокуратуры ис…исполняем…
Кокошин понял, что уговоры бесполезны. Обещания проблем, которые почти всегда присутствовали в таких ситуациях, прозвучали неубедительно.
— Беспредел! Я буду жаловаться прокурору города!
— С-сколько у…у-угодно. — Сутулов знал, что в ходе работы по резонансным убийствам цель всегда оправдывала средства.
Прокуратура, не меньше милиции заинтересованная в раскрытии преступления, отделается грамотной отпиской.
Когда полчаса спустя скучная процедура обыска закончилась, подоспело время для следующего болезненного укола.
— А т-теперь к…к-квартира! — майор вытащил из потёртой кожаной папки новый документ. — О-ознакомьтесь.
Приобретшая клюквенный окрас кожа на черепе риелтора просвечивала сквозь редкий ёжик светлых волос. Теперь он загрузился капитально, на выпуклом лбу заблестели бисеринки выступившего пота. Вполголоса матюкаясь, стал одеваться. Не с первого раза попал в рукав короткой щегольской дублёнки.
Лукьянов с Петрушиным перетаскали в багажник «Волги» тяжёлые коробки, набитые изъятыми документами. Обэповец убыл в УВД, его миссия, носившая технический характер, завершилась. Возвратиться машина должна была с экспертом ЭКО на борту. По замыслу многомудрого начальства обыск в жилище Кокошина, расположенном в том же доме, будет проводиться с участием специалиста.
Пока возле подъезда дожидались криминалиста, успели без спешки перекурить. Сыпавший с самого утра снежок на глазах превращался в снегопад. Риелтор, ловя момент, бочком отошёл в глубь двора, к гаражам, откуда принялся названивать кому-то по сотовому. Оперативники ему не препятствовали. Поведение Кокошина вполне входило в их планы, со вчерашнего дня его телефоны — мобильный и офисный — находились под техникой. Вне всяких сомнений, каждый из выданных им в эти минуты звонков относился к последним событиям. Суть разговоров, равно как и выявление связей риелтора, могло существенно продвинуть расследование вперёд. Рубоповцам через своё областное руководство удалось добиться почти невозможного — пробить в УСТМ горячую линию. Теперь инициатор мероприятия сможет узнать о содержании переговоров уже сегодня, а не спустя недели, когда информация утратит актуальность.
Наконец из-за угла вывернула громоздкая «Волга», привёзшая эксперта Елина, снаряженного внушительного вида пластмассовым чемоданом. Сотрудники зашли в подъезд, предварительно пропустив вперед Кокошина. Поднявшись на второй этаж, Сутулов, не мешкая, надавил на кнопки звонков трёх квартир, расположенных на одной площадке с интересующей их семнадцатой. За стальной дверью двадцатой яростно залаяла собака. Из запросто открывшейся двери квартиры под номером девятнадцать вышел взъерошенный дядя в тренировочных штанах и армейской рубашке с карманами на груди.
— О, м-мужчина, — обрадовался Сутулов, — п-понят-тым бу-удете.
Кокошин к этому времени открыл оба хитрых замка своей квартиры и шагнул внутрь жилища. Как привязанный, за ним проследовал эксперт, которому не терпелось поскорее поставить на пол оттянувший руки неподъемный чемодан.
— М-мужчина, п-пройдите, э…это не…ненадолго, — Сутулов убеждал жильца из девятнадцатой проявить сознательность.
А тот сумрачно дырявил глазами Петрушина, облокотившегося локтем на перила.
Сохраняя бесстрастное выражение лица, Валера сказал напарнику, что понятых он сейчас найдёт, после чего приблизился к мужчине в немодной рубашке цвета хаки.
— Привет, Степан Тимофеич, — как ни чем не бывало, протянул руку оперативник. — Давай к тебе зайдём на минуту, скажу чего.
В прихожей за закрытой дверью отставник осуждающе покачал головой:
— Вот ты какое кабельное телевидение, оказывается! Внедрялся! Вербовал в сексоты! Тьфу!
— Вербовка, Стёп, это другое совсем, — интонация Петрушина была примирительной, но без заискивания. — А сексот тут вообще не при чем. Я свою работу делал. Попытайся понять, ты тоже погоны носил.
— Так ты, значит, мент… милиционер то есть?
— Старший оперуполномоченный отделения по раскрытию убийств, капитан, — в подтверждение сказанного Валера продемонстрировал служебное удостоверение со своей фотографией в форме.
Степан Тимофеевич, военная косточка, обнаружив, что перед ним старший по званию, машинально оправил свое неуставное, бэушное обмундирование.
— А при чём Алексеич и убийства? Думаете, что он кого-то? — отставной прапор сделал выразительный жест рукой.
— Да не-ет, — Петрушину нужно было внушить Степану, что своими действиями он не навредит соседу. — Он, как ты и говорил, нормальный мужик. Мы парней ищем, ну тех, что жили у него перед праздниками. Он, по ходу, и не знал, чего это за публика, просто на хату пустил.
— А убили-то кого? — судя по тому, что ветеран перестал рассержено раздувать ноздри, доводы убойщика на него подействовали.
— Двоих тут неподалёку, на Васнецова, на спуске к пойме завалили. Тридцатого декабря. Слышал, поди?
Отставник пригладил ладонью растрёпанные сальные волосы.
— Читал в газетке. Только там пишут, что их «Белая стрела» уконтрапупила. Спецподразделение, которое бандитов ликвидирует. А?
— Да брось ты, Стёп, чего только сейчас не напишут, лишь бы покупали. «Белая стрела»! Ты двадцать лет в армии прослужил, много ты суперменов видел?
Выражение глаз у хозяина девятнадцатой квартиры осталось недоверчивым.
— Так это, получается, киллеры у нас тут проживали?
— Скор ты ярлыки клеить, Тимофеич, — опер старался не спугнуть ветерана вооружённых сил. — Они — знакомые убиенных, может, расскажут что интересное. В таком деле за каждую мелочь приходится цепляться.
— Ну да, знакомые, — Степан не стал притворяться, что поверил, ухмыльнулся. — Потому вы с ордером на обыск к Алексеичу и пожаловали.
— Формальность, — Валера не отступал от своей линии, — начальство заставило. Начальнику ведь, сам знаешь, как — лишь бы подчинённый на месте не сидел, лишь бы шуршал.
Настрадавшийся за годы службы от самодурства отцов-командиров отставник кивнул, соглашаясь. Последний аргумент был доходчивым.
— Допросить тебя, Стёп, придётся, — Петрушин вынул из внутреннего кармана выгоревший от долгого лежания на подоконнике, сложенный вдвое бланк повестки.
Пристроившись на шаткой телефонной полочке, заполнил.
— Завтра к десяти подгребай. УВД знаешь, где находится? Сорок девятый кабинет.
— Так завтра ж суббота, выходной?
— У кого выходной, у кого — рабочий.
— Чего меня допрашивать? Не знаю я ничего, — вертя в руках желтоватый клочок повестки, пытался отговориться ветеран.
— Да это тоже для галочки, — убойщик уже держался за ручку двери. — Алексеичу чего скрывать про постояльцев? Он — не при делах. Ну давай, не серчай на меня. Держи краба.
Пожимая тяжёлую влажную пятерню гостя, Степан сохранял задумчивость. По его настрою Валера видел, что завтра с ним намучаешься, при условии что он вообще явится. По уму допрашивать соседа нужно было немедля, пока он не отошел от заморозки. Но у следователя весь день расписан, да и не в теме Боря. У самого Петрушина времени на допрос гвардии прапорщика в отставке также не предвиделось. После обыска предстояла колготная работа с Кокошиным, из которого за сегодня следовало выжать информацию по максимуму.
Но ещё раз повидаться старшему оперу со Степаном пришлось в тот же день.
Обыск в квартире, принадлежавшей риелтору, много времени не занял. В двух комнатах обнаружилось лишь четыре предмета меблировки. В спальной на полу лежал огромный матрас, через полосатую, местами порванную обивку которого вытарчивали кружки стальных пружин. В кухне имелся стол и две хлипких табуретки, одна из которых — трёхногая. На подоконнике в зале красовался болотного цвета телефонный аппарат с обмотанным голубой изолентой корпусом. Под чугунной ванной киллер не прятался, на антресолях под старыми газетами автомат не валялся.
Сутулов сразу стал торопить криминалиста, приступившего к обработке графитным порошком дверной коробки. К идее Птицына искать в квартире отпечатки пальцев гостивших тут парней, майор изначально отнёсся со скепсисом: «Начальникам лишь бы умничать, а раскрывать нам». Но эксперт попался с характером, привыкший выполнять обязанности добросовестно. Пригодные для идентификации наслоения он выявил на корпусе телефона, на ножке стола и на зеркале в ванной. Откопированные на прозрачную дактилопленку следы снабдил пояснительными надписями — откуда какой изъят, вложил в солдатский конверт без марки, которых у него был запас.
— Опечатывать надо? — деловито поинтересовался Елин.
Сутулов, писавший протокол, отмахнулся: «Только время терять».
Ему не терпелось вплотную заняться своим старым приятелем по пионерлагерю. Тем более что была пятница, крайний день, в очередной раз допоздна задерживаться на работе он желания не испытывал.
Кокошин оказался крепким орешком. С упрямством ишака не желал признавать очевидных фактов. Утверждал, что в декабре в его квартире никто не жил, клялся при этом здоровьем родителей. Когда ему предъявили бумагу из районного узла связи, из которой следовало, что с зарегистрированного на него номера 3-42-64 в предшествовавшие Новому году дни было сделано пять звонков на сотовые телефоны, в том числе два исходящих — на мобильник Зябликова, риелтор вытаращил глаза.
— Мужики, может, это ошибка какая? — он в десятый раз разглядывал листок с распечатанными на матричном принтере строчками, изображая высшую степень недоумения.
Имей «мужики» меньший срок службы в органах, они бы, возможно, и повелись. Убойщики стали брать на измор. Одни и те же вопросы задавались многократно. Ответы на них поступали однообразные. «Не знаю, не видел, не могу объяснить». Обещаниям забыть на ближайшие полгода про изъятые в офисе документы Кокошин внимал с горестными вздохами, наивно интересовался, что ему нужно сделать, чтобы получить их обратно, но когда доходили до сути, снова замыкался. «Не знаю, не видел, не могу объяснить». Настаивал на том, что с гражданином Калачёвым Владимиром Дементьевичем не знаком и что прозвище Клыч ему ровным счётом ничего не говорит. Когда его стали под аккомпанемент добрых слов тыкать в забитый в записную книжку сотового номер, обозначенный, как КВД, риелтор наморщил лоб и после долгих пяти минут раздумий выдал, что ума не приложит, кто скрывается под этой аббревиатурой.
— Может, кожвендиспанер? — сумрачно ухмыльнулся усач Петрушин.
Кокошин в ответ принялся суеверно плевать через левое плечо.
Предъявлять более было нечего, оснований для задержания по «сотке» не имелось. Да это и не оперов была компетенция, следователя. О фабрикации материала по «мелкому» не шло и речи, клиента выдернули с работы. Увезли трезвого, при свидетелях. На посулы закрыть его в камеру с
Не удалось даже добиться безопасной для риелтора версии, что он случайно познакомился (на вокзале, на улице, в кафе, в сортире) с ребятами, которые интересовались съемной квартирой, и которых он пустил в свою, пустовавшую.
За делами не заметили, как стемнело за окошком. Оставив упрямца в кабинете, убойщики уединились в тамбуре. Сутулов в оставленную щель присматривал за Кокошиным.
— Чего будем д-делать? — разговаривая шёпотом, майор практически избавлялся от мучившего его всю жизнь дефекта речи.
— Пойду на Лазо, три. Допрошу прапора, пока этого не отпустили, — сдавленно просипел в ответ Валера. — Без вариантов.
Он прикинул, что в пути следования завернет в «Экспресс-закусочную», плеснёт
Правдоподобное объяснение для Степана, почему переносится время допроса, Валера заготовил.
«Стёп, завтра выходной я себе решил устроить. Газовую колонку матушке надо
В десять часов в городском суде началось предварительное слушание по делу Рязанцева. Участники процесса собрались в малом зале на втором этаже. Вышколенная секретарь судебных заседаний заняла помещение ещё до официального начала рабочего дня, положив на видном месте листок с надписью крупными буквами: «СУДЬЯ МОЛОДЦОВА». На десять составов судей имелось всего четыре зала, в связи с чем ежедневно возникали проблемы, которые в последнее время усугубились. Если раньше «стражные» дела судьи рассматривали также и в служебных кабинетах, то с позапрошлого года конвой, следуя ведомственным приказам МВД, от подобной практики отказался. Мотивация была простой — в кабинетах не созданы условия для предотвращения побегов, окна не оборудованы решетками, не имеется отгороженной скамьи подсудимых. Судейское сообщество повозмущалось, пошумело, но милиционеры на этот раз на компромисс не пошли, и буря в стакане воды улеглась. Конкурентная борьба за залы судебных заседаний сделалась ещё острее. При этом перспектив к отысканию выхода из ситуации, негативно отражавшейся на сроках и качестве рассмотрения дел, не предвиделось — здание-то не резиновое.
Предварительное слушание было назначено в экстренном порядке, по инициативе прокуратуры. Сторона защиты не понимала причин форс-мажора. Андрейка Рязанцев, накануне доставленный спецэтапом из СИЗо, снова ночью не сомкнул глаз. От прокуратуры он ждал исключительно подлянок.
Напряжение усилилось, когда выяснилось, что в заседании примет участие лично прокурор города. Защищавший Рязанцева адвокат Догадин, удивительно похожий на дореволюционного интеллигента, разглядывая усевшегося за стол у окна прокурора, недоумённо почёсывал пегий клинышек бородки и вытягивал в трубочку губы. Сидевший позади адвоката на отгороженной решёткой скамье Рязанцев ненавидящим взглядом сверлил арестовавшего его человека в синем мундире. Андрейка заметно исхудал за три с лишним месяца нахождения под стражей. Щёки у него ввалились, выступили обтянутые кожей скулы, на шее вызревал фурункул, отдававший острой болью при каждом движении.
Расположившийся на стульях по бокам «клетки» конвой был представлен начальником ИВС Аббасовым и прапорщиком Наташей, неофициально исполнявшей в изоляторе обязанности медработника. Милиционеров конвоя, как обычно, для обеспечения всех назначенных к слушанию процессов не хватало. А чего, спрашивается, в достатке имеется в этой стране там, где требуется хоть малейшая организация труда?
В зал энергично вошла судья Молодцова. Секретарь оповестила о прибытии «их чести» возгласом:
— Прошу встать! Суд идёт!
Все находившиеся в зале поднялись, создав шевеление. Судья чеканной поступью прошла за установленный на возвышении стол, положила толстый том дела и расположилась в центральном кресле под висевшим на стене двуглавым орлом.
— Прошу садиться.
Председательствующая была облачена в длинную черную мантию. Не имевшее отечественных корней нововведение, заимствованное из традиций судопроизводства западной Европы, прививалось медленно. Большинство городских судей, получив в прошлом году на складе новое одеяние, определили ему место в шкафу и пренебрежительно называли «рясою». А вот Евгения Марковна Молодцова, привыкшая к дисциплине и порядку, с первого дня разглядела в мантии лишнее напоминание участникам процесса и присутствующим на заседании об особом статусе судьи. По замыслу создателей мантия должна скрывать всё человеческое, символизируя, что судья не подвержен страстям и эмоциям, присущим простым смертным. Чёрный цвет профессионального наряда означал беспристрастность.
Правда, когда судья в долгополой мантии с широкими рукавами восседает за столом в обрамлении двоих народных заседателей пенсионного возраста, одетых разношерстно и чаще всего бедно, торжественность процедуры отправления правосудия умаляется. Но сегодня представители народа не присутствовали, предварительное слушание судья проводила единолично.
Объявив заседание открытым, Молодцова предоставила слово прокурору.
Трель поднялся, одёрнул полы форменного кителя и заявил ходатайство о возвращении уголовного дела в прокуратуру для устранения ряда процессуальных нарушений. При этом допущенные следствием недостатки не конкретизировались. Также он попросил изменить обвиняемому меру пресечения на подписку о невыезде. Выступление заняло не более двух минут. Произнесено всё было громко и чётко, хотя руки прокурора, державшие надзорку по делу, заметно подрагивали.
Для тех из присутствующих, кто понял, какие последствия вызовет озвученное ходатайство, будто гром грянул с ясного неба. Андрейка, схватился руками за прутья «клетки», вскочил со скамьи. Чеховский персонаж адвокат Догадин открыл рот и так с открытым ртом очень медленно, как завороженный, повернулся к своему подзащитному, принявшемуся сотрясать решётку. Начальник ИВС Аббасов, сдерживая восточные эмоции, завращал глазищами.
Председательствующая осталась невозмутимой. Перед началом заседания Трель поставил её в известность о своих намерениях. Евгения Марковна, рождённая в августе, полностью оправдывая свой знак зодиака, слыла дамой жёсткой и характерной. По негласной специализации к ней попадали самые запутанные дела. Её прочили на место готовящегося к уходу на пенсион престарелого председателя суда. Поэтому межрайпрокурор и не счел возможным преподносить ей сюрприз. Реакция могла оказаться обратной.
Молодцова объявила перерыв и удалилась для вынесения решения. Трель с высоко поднятой головой покинул зал вслед за ней. Секретарь, забавный плюшевый медвежонок, сгребла в охапку ворох своих бумаг и, косолапя, убежала. Девчонке дорога была минута рабочего времени, Евгению Марковну отличала повышенная требовательность к каждому документу, выходившему из-под пера единственной пока подчиненной.
— Вай, Андрюша, нам ли быть в печали! — громогласный начальник ИВС загремел ключами, открывая дверь «клетки». — Выходи на волю, орёл молодой!
Рязанцев замер в нерешительности. Десять суток назад он уже собрал пожитки и считал минуты, оставшиеся до освобождения. Почёсывая в затылке, Андрейка вопросительно глядел на адвоката.
— Я полагаю, следует дождаться постановления судьи, — по-волжски наворачивая на «о», высказал своё мнение Догадин. — Вряд ли оно будет противоречить ходатайству прокурора.
— Тогда я дверь запирать на замок не стану. Сиди с открытой, — Аббасова, смоляные кудри которого давно разбавила седина, от возбуждения потянуло на неуставные проказы.
Плотно сбитая русачка Наташа, алая кровь с парным молоком, тоже радовалась за Рязанцева, выбивала пальцами дробь на клапане оттягивающей поясной ремень тяжёлой кобуры.
Молодцовой хватило четверти часа, чтобы отписать решение. Все три части — вводная, описательная и резолютивная — уместились на одном листе. Ходатайство, заявленное прокурором, суд удовлетворил в полном объёме.
Возникла заминка с вопросом, кто должен отобрать у освобождённого из-под стражи обвиняемого подписку о невыезде. Ситуация случилась нештатная, за предыдущие десять лет судебной практики Евгения Марковна с подобным казусом не сталкивалась.
Рязанцев, выпущенный из «клетки» на законных основаниях, ёрзал теперь на скамье, предназначенной для законопослушных граждан. В голове его бушевала настоящая какофония. Причин происшедшего он не понимал, да честно говоря, и не желал над ними заморачиваться. Главное, что он снова на свободе!
Молодцова, поразмышляв, пришла к выводу, что подписочку Рязанцев всё-таки должен дать ей, так как дело находится в производстве суда и вернётся оно в прокуратуру лишь через семь суток после вступления постановления в законную силу. А за это время многое может произойти. К примеру, прокуратура области опротестует её решение, дело пойдет в кассацию, а Рязанцев тем временем скроется. Крайней тогда вполне может оказаться она. Трезвый расчёт взял верх над свойственным многим представителям судейского корпуса принципиальным нежеланием делать чужую работу.
— Сейчас Дарья подписку о невыезде оформит. Распишетесь и можете быть свободны, — распорядилась Евгения Марковна и, приподняв подол мантии, чтобы не мести им по полу, вышла из зала.
В кабинете она освободилась от представительского наряда, оставшись в строгом сером костюме. К главному неудобству мантии относилось то, что в ней было жарко, а надевать её прямо поверх нижнего белья Молодцова не решалась из-за соображений гигиены. Обмахиваясь, как веером, тоненьким, сегодня заведенным гражданским делом о нечинении препятствий в проживании, судья набрала номер рабочего телефона заместителя прокурора Кораблёва.
— Александр Михайлович, здравствуйте, — произнесла она, услышав в трубке мужской голос. — Узнали? Узна-али… Значит, богатой мне не быть. А счастливой? Саша, тебе удобно говорить?
Около года назад после одной из межведомственных вечеринок у них произошла близость. Выпив больше положенного, Евгения Марковна вспомнила, что она не бездушная правоприменительная машина, а обычная живая баба, обделённая элементарной мужской лаской. Развелась она пять лет назад. Привыкнув на работе, что её слово закон и что оно последнее, Молодцова, сама того не замечая, перенесла авторитарные привычки в семью. Экс-супруг, простой технолог на заводе, зарабатывал в несколько раз меньше своей второй половины, не чурался рюмочки, но при этом хотел оставаться в доме главным. Когда Евгения Марковна указала ему на ошибочность его позиции, он неожиданно восстал и ушёл с одним чемоданом. Теперь неудачник ютится в коммуналке с продавщицей, на двенадцать лет его младше, воспитывает чужого ребёнка. А Молодцова обитает одна в трехкомнатной квартире улучшенной планировки, с двадцатиметровой кухней и двумя лоджиями. Дочка, окончившая в Питере филиал таможенной академии, прижилась в городе на Неве и возвращаться в провинцию не собиралась. Оставшись в сорок лет одна, Евгения Марковна поначалу хорохорилась: «Жильём обеспечена, машина есть, зарплата — дай бог каждому, а достойный спутник жизни найдётся». Но оказалось, всё не так просто. Одиночество переносилось гораздо тяжелее, чем она предполагала.
Поэтому и случилась у неё интрижка с молодым прокурорским следователем. Правда при следующей встрече она строго глянула на красавчика поверх очков, уведомила, что второй серии не будет, а о происшедшем велела забыть. Вторую серию в прокат так и не выпустили, хотя Молодцова втайне ждала продолжения. При общении с Кораблёвым она позволяла себе двусмысленную игривость, с удовлетворением отмечая смущение собеседника.
Евгения Марковна поинтересовалась у заместителя прокурора, он ли утверждал обвинительное по делу Рязанцева. Получив утвердительный ответ, пересказала события последнего часа. Первой реакцией Саши оказалась ненормативная лексика. К его чести, обуздал эмоции он проворно, извинился, стал выспрашивать подробности. Особенно интересовался мотивацией ходатайства, заявленного прокурором. Молодцова посоветовала ему самому разобраться со своим начальником. По-женски её беспокоило, не воспринял ли Кораблёв случившееся как личную обиду. Тот ответил: «Конечно, нет», однако интонация показалась Евгении Марковне неискренней. Огорчения зампрокурора не скрывал. На приглашение Молодцовой отметить в непринуждённой обстановке его назначение на вышестоящую должность, Кораблёв рассеянно согласился и пообещал позвонить, как только разгребёт дела. Судья положила трубку, жалея о сорвавшемся с языка предложении.
«Ты выжила из ума, климактеричка, — сказала она себе. — Сделала мальчонке пакость и хочешь, чтоб он вокруг тебя с кинжалом в зубах джигитовал. У него, к твоему сведению, невеста есть. Умница, красавица, с хорошей родословной».
Евгения Марковна достала из ящика гламурную коробочку Vogue, закурила, опустив руку с дымящейся тоненькой сигаретой под стол. Приобретённая в зрелом возрасте дурная привычка ею не афишировалась.
«Что могла я сделать, если прокурор попросил вернуть его же собственное дело? Почему попросил — понятно. Дельце поганенькое, всё в нём с ног на голову перевёрнуто. Навёл господин прокурор обо мне справки, понял — с тётей Женей не договоришься, она через совесть не переступит, вынесет оправдашник, и — опротестовывайте, сколько вам заблагорассудится».
Придя к лестному для себя выводу, Молодцова позвонила начальнику УВД, который, разумеется, выходил на неё, как только дело поступило в её производство. С милицией Евгению Марковну связывали давние добрососедские отношения.
— Здравствуйте, тёзка, — напористо сказала, когда Сомов снял трубку. — Молодцова моя фамилия.
Полковник уже знал от примчавшегося к нему Аббасова об освобождении Рязанцева и делал предварительные прикидки, откуда растут ноги. Выслушав версию судьи о том, что основной причиной крутого поворота послужила её репутация, Сомов горячо поблагодарил очаровательную Евгению Марковну, пообещав в ближайшее время засвидетельствовать свою признательность лично. Доведённую до него вариацию начальник УВД дополнил штрихом, что амбициозная судья проявила принципиальность после его заступничества. В таком ракурсе он изложил произошедшее Птицыну.
Дипломатичный Вадим Львович подвергать сомнению слова начальства не стал, найдя собственное объяснение непредвиденной развязке. Подполковник решил, что прокурор, будучи человеком неглупым, провёл комбинацию с жёстким наездом на поднадзорный орган и последующим демонстративным проявлением милосердия, преследуя шкурные интересы. В скором времени он попросит о серьёзной личной услуге. Свои соображения и.о. начальника КМ оставил при себе.
Эмоциональный начальник ИВС Аббасов двинул по этажам распространять своё видение счастливого исхода. Майор превозносил честность Треля, который, вникнув в то, что его подчинённые засадили в тюрьму невинного милиционера, лично пришёл в суд, где потребовал немедленно выпустить незаконно арестованного. С каждым разом благородный поступок прокурора в рассказе Аббасова обрастал новыми подробностями.
— Нарушители будут строго наказаны, невзирая на чины и звания! Так он сказал, — тараща глаза, сообщал очередному благодарному слушателю кавказский человек, родившийся и выросший в средней полосе России.
Адвокат Догадин по возвращении в консультацию с порога принялся живописать соседке по кабинету Боровой о блестящей победе, одержанной им в уголовном процессе. По его заверениям освобождение клиента из-под стражи стало возможным исключительно благодаря избранию им безукоризненной линии защиты. Прокуратура, буквально раздавленная его высоким профессионализмом, позорно капитулировала. В ходе красочного повествования Догадин так уверовал в правдивость своих слов, что если бы его подвергли тестированию на детекторе лжи, умная машина показала бы, что испытуемый ни на йоту не отступил от истины. Ираида Ароновна Боровая, адвокат с сорокалетним стажем, как всегда экстравагантно одетая, косясь в зеркало на стене, кокетливо поправляла лиловый парик и без устали восхищалась коллегой, именуя его Плевако двадцать первого века. Переизбыток эмоций вызвал у немолодого уже мужчины усиленное сердцебиение. Он положил под язык таблетку валидола и подумал, что абсолютно справедливо будет повысить по данному делу размер гонорара.
В калейдоскопе версий подлинная не промелькнула. О Маштакове никто не вспомнил. Впрочем, помянул оперативника и.о. начальника криминальной милиции, но совершенно по другому поводу.
— Чего-то я Маштакова сегодня не видел. Был он утром на совещании? — задал подполковник вопрос на засыпку Борзову.
Начальник розыска отрицательно мотнул головой.
— Интересное кино, а где он? — Птицын насторожился.
— Звонил, сказал, что информацию по грабежу в «Леле» проверяет.
— Реально проверяет или обставляется таким образом? — интуиция у подполковника была развита будь здоров.
— Пятьдесят на пятьдесят, — начальник ОУР кисло сморщился, — по голосу вроде в адеквате. Хотя его по голосу хрен просечёшь.
— Плохо, — дал оценку Вадим Львович. — И как всегда не вовремя. Как объявится пропажа, пусть сразу ко мне зайдёт. В любом виде.
— Есть, — майор поднялся со стула. — Разрешите идти?
Ему не терпелось пообщаться с Рязанцевым.
Оказавшийся в центре внимания Андрейка, конечно, заметил отсутствие Николаича. Титова в кабинете тоже не оказалось, но Борзов сообщил, что Алексей отъехал по делам и до обеда не вернётся. А вот на вопрос «где Николаич?» начальник розыска, вздохнув, по секрету поведал, что по всем приметам Маштаков снова
Дулся Андрейка недолго, слишком много положительных эмоций на него свалилось разом. Насилу отбившись от собратьев по оружию, требовавших проставы, Рязанцев на выделенной в его распоряжение служебной «Ниве» полетел домой. Хотелось скорее обнять родителей и расцеловать подругу. Птицын в приказном порядке велел ему взять «больничный» по поводу фурункула на шее и неделю не показывать в управлении носа.
В отделе УФСБ по делу Рязанцева руку держали на пульсе, внимали биению. К пятнице напряжение достигло предела. Близился срок, установленный прокурору анонимным шантажистом. Вмешательство со стороны спецслужбы исключалось, оно влекло неминуемую расшифровку.
Около одиннадцати часов один из доверенных людей в милиции,
— Нарцисс в суде попросил освободить Рязанцева и вернуть дело на доследование! — возбужденно выпалил Яковлев. — Надо срочно что-то предпринимать!
Под именем самовлюбленного героя древнегреческой мифологии в деле оперативного учета проходил межрайонный прокурор.
Замнач отдела, поднимая глаза от изучаемого агентурного сообщения, механическим, абсолютно естественным движением перевернул документ текстом вниз.
— Ты чего шумишь, Тимур? Напугал, понимаешь, пожилого человека. Присаживайся, — подполковник, представитель старой комитетской школы знал, что ничего нет хуже дьявольского поспешания.
Внешне он походил на бывшего начальника службы безопасности прежнего Президента России. Имел такое же обманчиво простецкое крестьянское лицо, лысину, тщетно маскируемую зачесанными поперек прядями волос, губы крохотным масляным бантиком и умнющие глаза. Разительное сходство было поводом для подколов со стороны сотрудников облаппарата. Когда Коржаков находился в фаворе, остряки не раз предлагали подполковнику баллотироваться в его двойники.
Яковлев, так и не уняв обуревавших эмоций, пересказал полученные сведения.
— Я же говорил, надо было форсировать ситуацию с этим долбанным алкашом Маштаковым! — воскликнул он, едва сдержавшись, чтобы не припечатать кулаком столешницу.
Заместитель начальника отдела, с едва заметной иронией глядя на оперативника, подумал, что он, равно как и другие, переоценил умственные способности Яковлева, умудрившегося в свои двадцать восемь лет дорасти до должности оперуполномоченного по особо важным делам.
«Значит, три года до предельного возраста, до пятидесяти, возможно мне дадут доработать, — обнадёжил себя ветеран. — Хотя, на дворе новые времена, в моде все трескучее, шустрое, складно говорящее».
— А как повлияет показательная порка Маштакова на результаты разработки? — просовывая озябшие ладони под борта пиджака, поближе к жилету домашней вязки, спросил подполковник.
Во всём здании было холодно, а в больших кабинетах начальника и зама — вообще как на полюсе. Обогреватели не спасали.
Простой вопрос ожидаемо поставил Яковлева в тупик.
— Вопрос о наказании Маштакова, подсунувшего нам свинью, отдельный. Сейчас главное: что делать с фигурантом? — заместитель начальника подсказывал направление движения.
Яковлев нервно заиграл желваками. Итогом единственного дела оперативной разработки, которое он вёл в течение полугода, мог оказаться лопнувший мыльный пузырь.
— Отбрось эмоции, Тимур, и посмотри рационально. Что конкретно, кроме пресловутой видеозаписи, которая, согласись, досталась тебе на шару, есть в деле? Какие данные свидетельствуют о совершении прокурором должностных преступлений? Получению им взяток от Катаева, от Калачёва, других лиц?
— Александр Денисович, вы-то знаете, что генерал не пошёл к прокурору области за разрешением на ОРМ в отношении Треля. А без технических мероприятий что можно нарыть?
— Правильно сделал генерал. Как ты помнишь, я ту же точку зрения высказал, когда вопрос на нашем уровне обсуждался. Трель — спецсубъект, без разрешения вышестоящего прокурора его на технику не поставишь. Весь вопрос: будет ли прокурорский бонза терпеливо наблюдать, как его подчиненный увязает в оперативных силках? Притом что бонза про ведущуюся охоту знает, но вынужден помалкивать в тряпочку. Не день, не неделю помалкивать — месяцы! Адреснись мы насчет твоего Нарцисса по инстанции, не успел бы ты, друг мой, глазом моргнуть, как он перевелся бы в другую область или в центральный аппарат. А прокурор области разведёт руками — извините, ребята, не на всё моя воля, есть и надо мной аксакалы.
— Столько работы псу под хвост! Только на установление агентурного подхода к Катаеву три месяца ушло.
— Ну так это задел на будущее. Позиции в окружении лидера ОПГ ещё ой, как тебе, Тимур, пригодятся. Пора на главного архитектора ДОУ заводить. Он обнаглел в корягу, только что борзыми щенками не берёт. Сейчас как раз с Катаева тянет гешефт за открытие заправки.
— Да чего архитектор, мелочёвка… — Яковлев сидел, вздёрнув плечи, как уставшая хищная птица.
«Размечтался по лёгкому прокурора города посадить?! Главный архитектор для него мелочёвка?! Малец!» — подполковника в принципе устраивал крутой поворот в разработке Треля.
Опер по ОВД дышал ему в затылок. По итогам работы за год он был поставлен в кадровый резерв на повышение.
— Работа проведена продуктивная. — Вместе с тем замнач не хотел, чтобы взматеревший подчиненный видел в нём недоброжелателя. — Собрана ценная информация, проведена важная вербовка. Как оперативно ты узнал о кассете и анонимке. Копию письма даже заполучил. Молодчик!
Доброе слово подействовало, Яковлев опустил иголки.
— Чего ж теперь делать, Александр Денисович?
— Я полагаю, срочно готовить материалы на реализацию. Садись за компьютер, составляй подробнейший меморандум по результатам разработки. Компромата достаточно. Реализация не всегда заканчивается возбуждением уголовного дела, прекращение коррумпантом своей противоправной деятельности — тоже результат.
Кислое выражение лица оперативника выдавало, что таким итогом он не удовлетворен. Но альтернативных вариантов действительно не имелось. Прокурор, потревоженный наглой выходкой чмуродного ментовского опера, используя свои связи в Москве, скорее всего, предпримет меры, для того чтобы перевестись на новое место, пока чистенький.
— Процедура эта, Тимур, небыстрая… я думаю, наша информация достигнет цели скорее. Многое зависит от того, как ты выпишешь бумагу. — Умение красиво преподнести результаты работы традиционно ценилось в ведомстве.
Этим контора выгодно отличалась от милиции, которой в повседневной бешеной круговерти было не до культуры делопроизводства.
Принципиальное решение де-факто было принято. Предстоящее согласование с начальником отдела носило формальный характер. Начальник приехал в город из граничащего с московской областью Григорьевска, чтобы получить накануне пенсии полковничьи погоны. Получив, предпочитал беречь нервы, глубоко не пахал, часто прятался за больничным листом.
— По полной программе ментяра у меня отхряпает, — в Яковлеве снова забурлило варево мести, — увольнением не отделается. Представляете, он как от нас ушел — на службе так и не появился. Начальство его обыскалось. Не ходи к гадалке, сразу за стакан схватился, алконавт.
— А может, висит где-нибудь в лесу на березе? А на груди записка приколота: «В моей смерти прошу винить ФСБ», — подполковник специально нарисовал проблему, чтобы остудить ярость оперативника.
Попутно отметил про себя, что общее разложение молодежи коснулось и их организации. Пятнадцать лет назад, имея такую же выслугу, как Яковлев сейчас, он не позволил бы себе жаргонных выражений в присутствии старшего по должности — «ментяра», «отхряпает»… Теперь на подобные мелочи не принято обращать внимания. Вот и он сейчас не сделал капитану замечания. Само собой, мимо внимания подполковника не прошло то, что Яковлев нарастил солидные агентурные позиции в милиции. Судя по степени осведомлённости, он плотно контролирует движение взятой на мушку цели.
Яковлев прищурил глаза, очевидно, вспомнив всполошившую их вчера выходку Маштакова, потом сказал жёстко:
— Кишка у него тонка, чтобы повеситься. Слишком он себя любит. Ничего, скоро его в камере другие любить будут. У меня реальная информация, он тяжкое преступление укрыл. Буду отрабатывать параллельно с реализацией по Нарциссу.
Подполковник промолчал. Маштакова он знал ещё по прокуратуре. Следователем парень подавал надежды, о нём говорили. Всего за несколько лет вырос до должности заместителя прокурора, шутка ли. Пару раз они пересекались по работе, впечатление о себе он оставил хорошее — вдумчивый, рассудительный, грамотный, простой в общении. Потом он стал выпивать больше положенного, чудить, залетел по-крупному, и прокуратура поспешила от него избавиться. В милиции Маштаков подвизался на чернорабочих должностях — сперва следаком, теперь вот — опером. Серьёзной информации по нему не было. Прикрывал какого-то мелкого коммерсанта, дружка детства, получал с него копейки. Жил по средствам, двое детей, жена — учительница. С вредными привычками не расстался, и потому до сих пор бегал в капитанах. Как положено заурядному хомуту, в меру сил раскрывал банальную бытовуху, её же сотоварищи по возможности укрывал. Против Маштакова лично замнач ничего не имел, даже немного по-житейски ему сочувствовал — способный мужик загубил себе карьеру, а попутно и судьбу. Но своей художественной самодеятельностью он создал проблему Комитету, а посему должен быть наказан.
Привлечение сотрудника милиции к уголовной ответственности за совершение должностного преступления учитывалось в служебные показатели ведомства. Конечно, Директором на современном этапе делался акцент на выявление коррупции, но на безрыбье, как говорится…
— Действуй, Тимур, — одобрил намерения подчиненного подполковник.
Потолок был незнакомый, Миха обладал фотографической памятью на потолки. Этот, обклеенный белыми пенопластовыми квадратами с рельефным рисунком, имитирующим лепнину, он наблюдал над собой впервые.
«У пьяных дней есть своё завтра» — говорят англичане.
С первой мыслью в мозг ворвалась невыносимая тупая боль, будто гвоздь в затылок вбили. Маштаков сжал виски ладонями и замычал, уткнувшись в подушку. Тоже, кстати, неизвестную — мягчайшую, пуховую, в пахнувшей морозной свежестью наволочке. Тонкий аромат тонул в чёрном смраде, рвавшемся наружу из несчастного нутра опера, отравленного крепким, дешёвым, а возможно и палёным алкоголем.
В следующее мгновение он идентифицировал себя лежащим на узкой односпальной кровати, под одеялом, в абсолютно голом виде. Без трусов в незнакомой, пусть и не враждебной обстановке Миха почувствовал себя беззащитно. Инстинкт самосохранения заставил его преодолеть притяжение спального места и сесть. За проявленную активность последовала немедленная расплата — мощный удар вогнал торчавший в затылке гвоздь по шляпку. Зазвеневшая голова пошла кругом, Маштаков опёрся спиной о стену, на которой висел колючий ковёр. Дождавшись, когда кружение замедлится, принялся ощупывать постель вокруг себя. Пропажа нашлась под одеялом, в ногах, в скомканном состоянии. Натянув просторные семейники, Миха с облегчением вздохнул — большое дело сделал. После этого осмотрелся, пытаясь понять где находится. Через незашторенное окно комнату заливало бледно-молочное свечение уличного фонаря. Привыкшие к сумраку глаза различали каждый предмет обстановки. Судя по игрушкам, письменному столу и стеллажу с учебниками здесь размещалась детская. Щель под дверью заполняла жёлтая полоска света из прихожей.
Оттуда доносились приглушенные голоса ребёнка и взрослого.
— Мамочка, я пошла.
— Через дорогу осторожней. Будь умницей.
Затем последовали звук поцелуя, быстрое шарканье шагов, стрёкот поворачиваемой ручки замка, скрип двери и стальное клацанье сработавшего на «хлоп» ригеля. Оставшийся в квартире человек приблизился к двери комнаты, в которой находился оперативник, и приоткрыл её.
— Проснулся, путешественник? Слышу — стонешь.
Одна загадка успешно разгадана. Усталого путника приютила добрая женщина по имени Нина. Значит, он вчера и до «Магната» добрался.
— Сколько времени? — хрипло спросил Миха, надеясь услышать: «Спи, ещё рано».
— Половина восьмого, Лизу в школу проводила.
— Встаю, — без вариантов заверил хозяйку Маштаков.
Так же твёрдо Хрущев обещал к восьмидесятому году построить в стране коммунизм, а Горбачев — к двухтысячному обеспечить каждую советскую семью отдельной квартирой. Но Миха решил не брать примера с этих пустых мужиков и скинул ноги на палас. Предметы его одежды компактно грудились на придвинутом к кровати стуле. Первым делом оперативник цапнул трикотажную фуфайку, которую он надевал под джемпер. От сердца отлегло — ладонь нащупала знакомые контуры удостоверения, хранившегося в застёгивающемся на пуговку нагрудном кармане. Одевшись, Маштаков вышел в прихожую в поисках двери, за которой располагаются удобства.
— Вот сюда, — подсказала высунувшаяся с кухни Нина. — У меня два в одном. Ой, погоди-ка минуточку!
Шлепая задниками тапок, она ловко обогнула Миху и занырнула в дверь, к которой были привинчены две пластмассовые фигурки — щекастый розовый пупсик писает и он же лыбится под струей, падающей из душевой лейки. Вышла Нина быстрее чем через минуту, пряча за спиной какой-то женский секрет.
— Можно? — на всякий случай подстраховался гость.
— Теперь можно.
Маштаков заперся на задвижку в совмещенном санузле. Здесь было тепло, чистенько и уютно, вполне пригодно для постоянного проживания. Подняв в вертикальное положение сиденье белоснежного унитаза, Миха отметил, что первый мужской поступок в этом доме он совершил. Моча имела насыщенный золотистый цвет, поток её изливался бесконечно долго, пышно пенился в фаянсовом сифоне. Освобождение от переработанной организмом жидкости принесло ни с чем несравнимое облегчение, а также спазм в поясничной области. Перейдя к водным процедурам, Маштаков отметил, что морда лица, отражённая висевшим над умывальником зеркалом, имеет отклонения от нормы довольно допустимые. Всё-таки от однократного возлияния после марафона трезвости хрюкать не начинаешь. А вот пластырь на лбу загрязнился и наполовину отклеился. Отогнув его в сторону, Миха, морщась, изучил состояние раны. Частично она покрылась буроватой корочкой, а частично нехорошо покраснела и отдавала болью даже при осторожной пальпации.
Куда больнее оказались воспоминания об обстоятельствах получения травмы.
«Не простят они мне», — как ушатом ледяной воды, обдало Маштакова отчаянием. Охватила злость на фээсбэшников, которым нечем заняться, которые своими разборками столкнули его в алкогольную пучину.
От периферии к центру начал он реконструкцию вчерашних событий.
…Вот они с Витьком, как разведчики-нелегалы, работающие «на холоде», стоят спиной друг к другу за соседними столиками пустой «Экспресс-закусочной». Выпивают каждый свои сто капель. Миха — залпом, чтобы облегчение поторопилось, Витёк — за два раза, растягивая позитив…
…Перекуривают, барахтаясь в первой бархатной волне опьянения во дворике закусочной. Опер, играя безразличие, предлагает повторить. Витёк обеими руками голосует «за», но замечает, что «экономика должна быть экономной». На тот же полтос в «Посылторге» можно взять ноль-пять водки, а куда занырнуть, он знает. Сто шагов ходьбы под горку, тихое, спокойное место. Маштаков соглашается: «Главное, чтоб недалеко». Он ещё надеется вернуться на работу…
…Тихое место оказывается комнатухой на улице Правды напротив типографии. В полуподвале, несмотря на жарящий самодельный «козёл», промозгло, со стен свисают лохматые клочья заплесневелых толстых обоев. Хозяин чёрным ногтем чиркает по своему стакану в сантиметре ото дна: «Мне вот столько». Миха с уважением смотрит на деликатного мужчину, такие нынче в дефиците, а Витёк шепчет ему на ухо: «Цирроз». Закусывают принесёнными чипсами со вкусом бекона. Точнее, с запахом бекона. Хозяин от щедрот водружает на стол кастрюлю с макаронами «по-флотски». Витёк ныряет в закопчённую посудину ложкой. Маштаков отговаривается: «Закуска градус убивает». Он сидит в углу, спина защищена стеной. Косится на синие перстни, вытатуированные на пальцах доходяги-хозяина. Значение одного — в виде полосатого ромба — ему известно. «Попал в зону малолеткой и был переведён на взросляк». Миха напряжен и водка не идёт ему впрок. Желанный расслабон не наступает…
…Выбравшись на свежий воздух, он выкуривает сигаретку и обвально пьянеет. Агенту приходится вести расхристанного куратора под руку. Возвращаться в разобранном виде в управление нельзя. Эту простую истину Маштаков ещё понимает. Заботливый Витёк ловит возле бара «Лель» частника и они катят на Малеевку, на хату к агенту. «Покемарить тебе надо, Николаич малёхо…» На хате они продолжают. Валюха, сожительница Витька, долгих полтора месяца пребывает в завязке. Она смотрит на пьяниц взглядом основателя инквизиции Томаса де Торквемады, но из уважения к гостю, не раз их выручавшему, гоношит на стол. «Кушайте, Михал Николаич, кушайте… Что же вы совсем не кушаете?» Миха берется за вилку, наворачивает. В ходе приёма пищи обнаруживает, что в тарелке макароны «по-флотски». Ему втемяшивается в башку, что Витёк утащил кастрюлю с макаронами из полуподвала на Правде. Валюха разубеждает. Он делает вид, что верит ей. Витёк достаёт расспросами, не пришли ли бумаги из Москвы по свояку, которого он подставил, угорев на грабеже. Благостный Маштаков умничает, выстраивает мудрёные комбинации. Старается поднимать поменьше, но получается как всегда. В результате вырубается…
Дальше — чёрный гуталиновый мрак. Как приехал в «Магнат», как там барагозил, как очутился в квартире Нины — ни единого просвета. Провалы в памяти — верный признак первой стадии алкоголизма. Или у него уже вторая? Восемьдесят восемь дней абсолютной трезвости псу под хвост, получается…
Миха умылся с пахучим розовым мылом, вычистил зубы, используя вместо щетки указательный палец. Облегчение ощутил от гигиенических манипуляций минимальное, но на чудо он и не надеялся. По уму надо встать под горячий душ, смыть с себя всю гадость, все токсины, проступившие через поры с едучим алкогольным потом. Но, во-первых, время поджимало, во-вторых, неловко, не дома.
Виновато потупив взор, Маштаков появился на кухне. Нина ожидала его. К курсу реабилитации она подошла серьёзно. Протянула большую кружку с рассолом. Миха выдул её истово. Затем спасительница подвинула по столешнице россыпь таблеток активированного угля. При пережевывании они превратились во рту в безвкусную мягкую кашицу, которую болящий запил водой. От следующей процедуры пациент попытался уклониться.
— Не-а, есть не буду. Не хочу!
— А придётся через «не хочу». — Нина положила около тарелки с глазуньей вилку и нож. — Надо заставить желудок заработать.
Более не переча, Маштаков сел за стол и ковырнул вилкой желток, из которого поползло яркое желе на поджаристое, усеянное множеством мельчайших кратеров, плато белка. Аппетит во время еды не пришёл, но содержимое тарелки Миха в себя утрамбовал. Развивая успех, зацепил лепесток варёной колбасы.
После кружки обжигающе горячего чая с лимоном лоб покрылся бисеринками пота. Головная боль поутихла. Маштаков обессилено навалился плечом на монотонно гудевший холодильник: «Кайф». Разведопрос начал осторожно.
— Во сколь я вчера в «Магнате» нарисовался?
— Около восьми, — ненакрашенная, в полинявшем байковом халатике, Нина смотрелась непривычно, будто и не она вовсе.
— Здорово на кочерге?
— Да не сказать чтобы очень. Соображал.
— Один? — в этом месте Миха напрягся, не хватало притащить с собой в бар Витька, у которого на лбу вся его биография написана.
— Один.
— Много заказывал?
— Сначала триста. Потом ещё сто.
— Ниху… извини, Нин… неслабо… Закусывал хоть?
— Оливье, жаркое. Хорошо кушал. Райкиной хрюшке ничего не оставил.
— Что, всё время один сидел? — Маштаков недоверчиво прищурил глаз.
— К стойке подходил, со мной разговаривал. Вчера, кстати, народу не было. Сколько можно праздновать? Пара дедушек политику ругали, а так никто не засиживался, выпивали, да уходили. Выручка-то смешная получилась.
— Вопрос в этой связи… — Миха допил остатки успевшего остыть, приятно кислившего чая. — На сколько я вчера насидел?
— Ой, а я помню? В кондуите записала. Разберёмся, Миша, не чужие. Ещё чайку?
— Если можно, — скромно согласился опер. — А у тебя я, это самое, как оказался?
— В гости приехал, — женщина наклонила над кружкой заварной чайник с ситечком.
Маштаков снял с привинченной к стене, под хохлому расписанной хлебницы книжку в мягком переплете, пролистнул.
— Декламировал?
— Почитал из Галича, — ответы были облечены в нейтральную форму.
Миха отхлебнул: «У-у-у, хорошо». С преувеличенным интересом, словно впервые, разглядывая портрет поэта-диссидента на обложке, поинтересовался:
— Домогался?
— Ни в коем случае. Порядочно себя вёл. Замуж предлагал выходить.
— За кого? — глупее вопроса в природе не существовало.
— Ну здравствуйте, Алла Борисовна! За себя, естественно. А теперь что, отказываешься? Все вы, мужики, одинаковые!
Опер не знал, куда глаза деть в шестиметровой кухоньке.
Нина вела себя грамотно. Художеств ночного гостя, щадя его нервы, описывать не стала. Понимала, умная, что ему и без накручиваний сегодня в массу проблем предстоит окунуться. Объясняться перед начальством за отсутствие на рабочем месте это полбеды, а вот перед женой законною…
— Во сколько угомонился? — Маштаков подошёл к заключительной части блиц-опроса.
— В половине третьего, — хозяйка сложила посуду в мойку, включила воду, подставила руку под струю, дожидаясь, когда польется тёплая.
Миха вздохнул понимающе. Нетрудно было догадаться, как достал он ночью Нину своими пьяными выкрутасами. А ведь в квартире ребенок спал, которому к восьми в школу.
Вторая кружка чая была допита. Отрезок времени, отделявший его от появления на службе, сократился ещё на пять минут. Маштаков чувствовал, как внутри растет стремление спрятаться ото всех.
«Почему всю жизнь я только должен?» — от такой мысли сделалось невыносимо обидно, стало жалко себя.
Желание нейтрализовать тревогу привычным способом росло, как на дрожжах опара. Миха начал профессионально прокачивать конфигурацию. У Нины, вне всяких сомнений, в загашнике есть водка, но сама она не предложит, чтобы не ходить в крайних. Но если попросить в лечебных целях, она нальёт. Если, конечно, хорошо попросить. Она баба с пониманием.
«Ещё хуже наделаю. Одно дело с похмелья с повинной заявиться, другое дело — захмелившись. У Львовича чуйка — легавая с медалями позавидует. Да и рискованно. Встанешь на наклонную плоскость, не остановишься. С другой стороны, как себя не поддержать в беде?».
Борьба мотивов «за» и «против» того, чтобы поправить здоровье, шла на равных. Всё же аргументы «против» пока перевесили. Маштаков решительно поднялся с табурета.
— Я поскакал.
Нина критично глянула на него.
— Подожди, давай я тебе пластырь заменю.
Миха, наклонив голову, терпеливо посапывал, пока хозяйка отделяла от его лба наполовину отклеившуюся нашлёпку, мазала ссадину синтомициновой эмульсией и заклеивала новым пластырем.
— С кем ты вчера бодался? — спросила, убирая аптечку.
— Да об сейф звезданулся. Бумажки с места на место перекладывал. — Маштаков в прихожей разглядывал в зеркале своё непутевое отражение.
Наклеенная над бровью полоска телесного цвета бросалась в глаза меньше, чем прежняя, но в совокупности с отросшей за сутки щетиной наводила на определённые выводы.
Ночью опер объяснил происхождение телесных повреждений иначе, однако Нина и не подумала ловить его на противоречиях. Одетый и обутый, возле двери он поцеловал женщину в тёплую щеку, она не отстранилась, наоборот накинула мягкие руки ему на шею.
— Прости меня, я не всегда такой дурак, — пробормотал Миха, прижавшись к живому человеку, от которого так не хотелось уходить.
— Я зна-аю, — судя по проникновенным интонациям, у Нины не было желания его отпускать.
Делая над собой заметное усилие, она отступила назад.
— Беги, а то опоздаешь. Знаешь хоть, в какой стороне остановка?
Маштаков оказался в этой квартире в первый раз. Помнил, что Нина, как и он, живёт на окраине, только на противоположной, на Машиностроителей.
— В своём городе не заблужусь.
— Удачи. Не пропадай.
— Вечером, если доживу, заскочу. Лишь бы день простоять.
На площадке Миха улыбнулся объявлению, скотчем приклеенному к стене у соседней двери. Крупным аккуратнейшим почерком на четвертушке листа бумаги было написано: «Перестаньте вытирать ноги об мой коврик!».
«Надеюсь, этот крик души не после моего посещения появился», — думал опер, спускаясь по лестнице.
На улице он обнаружил свинцовые сумерки, посвист позёмки и не ниже пятнадцати по Цельсию. Прохожих было немного, рабочие прошли на смену ещё к семи, ИТР[168], школьники со студентами — часом позже. Оглядевшись среди типовых панельных пятиэтажек, Маштаков двинул в направлении освещённой улицы Комсомольской, по которой ходили троллейбусы. В микрорайоне он ориентировался неважно, но тем не менее вспомнил, что в доме, первый этаж которого занимал большой магазин «Хозтовары», имеется рюмочная, именуемая в народе «Пани Моника». Это был шанс. У Нины он не завел разговора за опохмел из чувства стыда. Теперь он поспешал, подняв воротник, без свидетелей его слабости. Мысль заработала в одном направлении — во сколько открывается рюмочная и хватит ли денег на рюмку.
Отвозить Галчонка по утрам в садик было, без преувеличения, проблемой. В общественном транспорте самый час «пик», а ехать нужно почти через весь город, десять остановок. Редкий водитель троллейбуса открывал переднюю дверь, чтобы запустить мамочку с ребёнком, а уж в салоне ни один из пассажиров не думал нагретое место уступать, все отворачивались. Непроснувшаяся, накутанная в зимние одежки Галинка становилась неуклюжей, как медвежонок, и такой же неподъёмной. В давке она хныкала и, что гораздо хуже, сильно потела. А от конечной остановки до детсада им предстояло преодолеть метров триста по пустырю, насквозь продуваемому семью ветрами.
Решив больше времени уделять дочке, Вероника по окончании новогодних каникул сняла её с «пятидневки». Год за эту «пятидневку» её поедом ела свекруха, именовала в глаза бессердечной особой. А что толку дырку в голове сверлить, лучше бы помогала, как другим нормальные бабушки помогают. Не-ет, на пенсию уходить мы не хотим, по миру орденоносный механический завод без кладовщицы Веры Васильевны пойдёт, как же. Но учить жизни будем, мы же её порядочно прожили, не чета другим… Да бог ей судья, этой Вере Васильевне!
Путёвкой в детский сад, расположенный на самой окраине города, управление образования осчастливило Голянкину, естественно, не случайно. Это была банальная месть за критическую публикацию в самом начале её карьеры в «Уездном обозрении». В статье Вероника в пух и перья разнесла некомпетентность чиновников от образования, неспособных на протяжении десяти лет решить проблему с очередью в детские дошкольные учреждения. Вполне логичное предположение о том, что очередь создана специально, дабы пропускать в обход её за мзду, вызвало неадекватную реакцию администрации города. Власть имущие, вместо того чтобы искоренять недостатки, на которые им указала четвёртая власть, затеяли судебную тяжбу. Редакция в ту пору не обладала достаточным опытом в юридическом крючкотворстве, поэтому чиновничьей мафии удалось добиться решения в свою пользу. Правда за ущерб деловой репутации (серьёзное сомнение, что таковая у истца наличествовала в принципе), нанесенный управлению образованию, суд постановил взыскать с газеты всего тысячу рублей вместо заявленного миллиона. Когда подошла пора Веронике адреснуться за путевкой в ДДУ для подросшей Галинки, ей в установленный месячный срок представили место в новом садике. А за его удалённость от центра даже извинились, сказав, что пока, увы, не имеется возможности обеспечивать всех по месту жительства.
К концу недели, гробя каждое утро по часу минимум на езду из дома в детсад, а оттуда, с пересадкой — на работу, Голянкина вымоталась. Хорошо, что по вечерам Галчонка забирал муж, а то бы Вероника в прямом смысле протянула ноги.
Из колеи выбили форс-мажорные хлопоты вокруг заболевшей тёти Нади. Диагностировавшие микроинфаркт эскулапы сказали, что продержат её в стационаре три недели. Другой родни, кроме них, у тётки не имелось. Мало того, что приходилось ежедневно ездить на комплекс с передачами, нужно было ещё проверять оставшийся без хозяйки дом на Клязьменской, кормить собаку и двух кошек. Ладно, у папашки остатки совести пробудились, как никак, сестра родная занедужила. Оторвавшись от своего привычного занятия — запоя, он худо-бедно замкнул на себе поездки в больницу. К опустевшему дому Вероника с матерью папашку не подпускали. Не ровен час, спалит по пьяни или утащит что-нибудь из вещей на пропой.
У Вероники был свой резон оградить дом от посещений. Сумку с автоматом, ставшую причиной тёткиных волнений, журналистка спрятала в сарае, за поленницей дров. Тайник казался ей ненадёжным, но другого она не придумала. На неделе Голянкина смогла вырваться к тёте Наде в кардиологию только раз. Там она клятвенно пообещала больной в ближайшие дни избавить её жилище от жуткой находки, не сообщая милиционерам, кто, где и при каких обстоятельствах её обнаружил.
Задачку любимая тетушка поставила хитрую. Как в детской игре — «чёрного и белого не берите, да и нет не говорите». С понедельника Вероника ломала голову, как распорядиться «акаэмом». Первые сумасбродные мысли — разыскать изнасиловавших её уродов и изрешетить их длинными очередями, урезонила быстро. Это только у поруганных кинодив в боевиках легко и просто всё получается. Охолонув, стала подумывать над тем, чтобы положить сумку в автоматическую камеру хранения и изменённым голосом сообщить из телефона-автомата по «02» номер ячейки и шифр. Вариант казался довольно безопасным, если не считать перемещения по городу с оружием, но он полностью оставлял за кадром её роль в раскрытии преступления года. В том, что именно из этого автомата застрелены Зябликов и Калинин, Голянкина не сомневалась. Улица Васнецова, на которой был обнаружен автомобиль с трупами, спускалась к шедшей перпендикулярно ей Клязьменской, откуда можно было безлюдным частным сектором в считанные минуты добежать хоть до «жэдэ» вокзала, хоть до автостанции.
Впервые за три года журналистской практики Веронике выпал шанс утереть нос всем считающим её попрыгуньей-стрекозой. Госпожа удача прыгнула в руки сама. Случись такое четыре месяца назад, Голянкина не раздумывала бы ни доли секунды. Сенсация взорвалась бы ядерной бомбой на первом развороте вчерашнего номера «Обозрения». Эдуард Миронович уже порхал бы на седьмом небе от счастья. Новость растиражировали бы региональные СМИ, а возможно и центральные. Но волна уляжется, читатели-обыватели наохаются, менты с прокурорскими утрутся, коллеги назавидуются, а она останется одна. Как поведут себя преступники, которые тоже читают газеты? Не решат ли они, что пронырливая корреспондентка, найдя орудие убийства, попутно накопала сведения, которые наведут на их след? В таком случае происшедшее в сентябре может показаться детской забавой.
Наступая на горло рвущейся из него песне, Вероника пришла к выводу, что, как ни крути, а без помощи правохренителей не обойтись. Проблема была в конкретной персоналии в погонах, которая с одной стороны обеспечит её конфиденциальность, читай, безопасность, с другой — пристроит греться в лучах заслуженной славы. Неделю Голянкина ломала уши над тем, как влезть на ёлку и не испачкаться смолой. Перебрала на пальцах не один десяток кандидатур, но ни на одной не остановилась. От сотрудничества с милицейским руководством она отказалась изначально. Начальник в таком деликатном вопросе недееспособен, он обязательно посвятит в проблему хотя бы одного подчиненного, цепочка сразу удлинится и станет более уязвимой. Чем больше Вероника прокручивала вариантов, тем определённей приходила к выводу, что довериться нельзя никому. К утру пятницы она находилась в состоянии, граничащем с отчаянием.
Преодолевая отрезок от детского сада до конечной остановки троллейбуса, загруженная Голянкина пошла не обычным маршрутом вдоль дома, а по протоптанной через двор тропинке. В результате её угораздило выйти прямиком к местной пивнушке, которую она всегда благоразумно обходила. Несмотря на ранний час, окна забегаловки гостеприимно светились, а на ступеньках у входа маячили две подозрительные личности из числа завсегдатаев. Вероника замедлила шаг, раздумывая, не стоит ли повернуть назад. Оглянувшись, увидела приближавшегося из глубины жилмассива мужчину, судя по твёрдой походке, трезвого и, по меркам рабочей окраины, прилично одетого. Журналистка решила дождаться прохожего, чтобы мимо пивной пройти как бы в его сопровождении.
Когда мужчина поравнялся, Голянкина обрадованно ойкнула:
— Михаил Николаевич, доброе утро.
Маштакова, находившегося в нескольких шагах от заветной цели, неожиданное обращение заставило вздрогнуть. Узнав поздоровавшуюся с ним женщину, он буркнул: «Здрасьте», продолжая поступательное движение. Вероника пристроилась рядом с опером, стараясь не отстать.
— Ой, Михаил Николаевич, а я и не знала, что вы на Машинку переехали, — в своей обычной бодренькой манере защебетала Голянкина, заглядывая в смурное лицо Маштакова.
Миха шёл, не думая отвечать на глупые расспросы. Освещенный вход в забегаловку остался позади по левому борту. На впалых скулах оперативника заиграли желваки.
— Нам по пути? Вы на остановку? — журналистка не унималась.
В голове её запульсировала мысль, что другого удобного случая сегодня не выдастся. А впереди два выходных дня, входить в которые наедине с нерешенной проблемой сил не оставалось. Вероника знала Маштакова ещё по прокуратуре. В те времена она делала первые робкие шаги в заводской многотиражке. Молодой зампрокурора дозировано сливал ей сведения по уголовным делам, а она строчила непритязательные информашки об успехах прокурорских следаков. Маштакову публикации шли в зачет по линии взаимодействия со СМИ, а мелькание в прессе собственной фамилии льстило, поэтому он привечал журналистку и даже заигрывал с ней. Потом их пути разошлись. Маштаков после большого скандала (до подробностей которого она ещё непременно докопается) перевёлся с большим понижением в милицию, а Веронику пригласили в самую популярную городскую газету «Уездное обозрение». Там она продолжила вести криминалку, но с принципиально новым уклоном. Как и прочим ментам, Маштакову не раз перепадало на орехи в её острых материалах, он стал буквально шарахаться при виде журналистки. Голянкину такое поведение взрослого мужика забавляло, она посмеивалась: «То ли ещё будет».
Памятуя об этом, Вероника не строила иллюзий насчёт того, что Маштаков испытывает к ней симпатии. С другой стороны, и для лютой ненависти причин у него быть не должно. К тому же, она собиралась не об одолжении просить, а напротив, хотела оказать услугу такой важности, заслышав о которой любой нормальный опер подпрыгнет до потолка от радости.
Обдумывая первую фразу, Голянкина семенила рядом с Маштаковым, становившимся по мере удаления от питейного заведения всё мрачнее. До остановки, к которой от депо выруливал пустой троллейбус, оставалось метров тридцать. Вероника решилась.
— Михаил Николаевич, мне надо с вами поговорить! — оббежав оперативника и встав у него на пути, выпалила она.
— Все вопросы к пресс-службе, — Маштаков ловко обогнул прилипалу и нарастил темп.
Перешедшая в связи с этим на лёгкую трусцу журналистка уцепилась ему за рукав.
— Мне надо сообщить вам очень важные сведения. Правда-правда! По заказному убийству. Выслушайте меня! Что вам, трудно?!
Миха, тяжело вздохнув, остановился.
— Ну?
— Поедемте, пожалуйста, со мной в одно место. Только прямо сейчас. Там я вам всё расскажу.
— В какое ещё место? Я на работу опаздываю.
— А вы предупредите, что задержитесь. Не пожалеете — гарантирую вам, — Голянкина с такой преданностью заглядывала оперу в глаза, что тому сделалось неловко.
— Как я предупрежу? — Маштаков проводил взглядом тронувшийся троллейбус.
— Так позвоните, — Вероника вынула из сумки мобильник в весёлом розовом чехольчике.
Её протянутая рука повисла в воздухе.
— Я и пользоваться-то им не умею, — с заминкой произнёс Миха, понимая неубедительность отмазки.
В действительности, появившаяся вдруг причина отсрочить момент появления на работе пришлась кстати.
— Диктуйте номер, я наберу, — имей журналистка хвостик, наверное, завиляла бы им.
Маштаков помедлил ещё секунду и назвал пять цифр. Голянкина потыкала пальцем в светящиеся кнопочки, которые при каждом нажимании коротко попискивали, и отдала телефон оперативнику. Тот, послушав длинные гудки, вернул. Титова в кабинете не оказалось.
— Давайте кому-нибудь другому позвоним, — профессия обязывала Веронику быть настойчивой.
— Два десять ноль два, — озвучил Миха телефон начальника ОУРа.
Борзов оказался на месте.
— Слушаю! — напористо крикнул он в трубку.
Маштаков отошёл в сторону и уведомил, что задержится примерно на час, потому как проверяет неотложную информацию по грабежу в «Леле». Сан Саныч вроде поверил, сказал: «Валяй», но всё равно поинтересовался: «Ты вообще как?». Миха не стал изображать оскорбленного недоверием, ответил просто: «Все системы жизнеобеспечения работают нормально».
Сумевшая ухватить обрывок одной из фраз, произнесенных опером, Голянкина поняла, что он получил добро, и разулыбалась. Возможность избавиться от гнёта проблемы обретала реальные очертания.
— Далеко хоть ехать? — дружелюбия в голосе Маштакова не прибавилось.
— Лучше на такси.
— Извините, я забыл дома свой толстый кошелёк, — с кривой усмешкой опер процитировал Буратино.
— Ой, Михаил Николаевич, я и предположить не могла, что вы серьёзную классику читаете, — Вероника с наивным видом захлопала ресницами, очевидно, изображая другого узнаваемого персонажа «Золотого ключика».
Маштаков не принял игры, спрятал в поднятом воротнике подбородок. С каждой минутой нахождения на улице ветер казался пронзительнее, а сыпавший снег — колючее. Голянкина вызвала по телефону радио-такси. Ждать пришлось недолго, прикатила шустрая «девятка» с оранжевым фонарём на крыше. Журналистка юркнула на командирское место, Миха уселся на заднем сиденье.
— Клязьменская, я там покажу, — обозначила маршрут Вероника.
Таксист заёрзал.
—
Маштакова указанное направление движения устраивало. Тоже в «Северной» части, от УВД не так далеко. По дороге опер успел задремать. Встрепенулся, когда «девятку» несколько раз сильно тряхнуло. Ас-водитель пробирался меж колдобин по крутому спуску.
— Сейчас за нефтебазой сгоревший дом будет, а нам через один, — Голянкина выступала в роли штурмана.
— Не развернусь потом, — беспокоился водитель, — сяду на брюхо, толкать будете.
Пока журналистка рассчитывалась за поездку, Маштаков вылез и огляделся по сторонам. Тупиковая Клязьменская улица в зимнюю пору казалась вымершей. Места были знакомыми со школы. В старших классах на спаренных уроках физкультуры этой дорогой, помнится, спускались в пойму кататься на лыжах. Серьёзное препятствие на пути представляли тогда бродячие собаки. Постоянно голодные и потому злобные. Сейчас поблизости четвероногих друзей не наблюдалось, а вот из-за ворот дома, у которого остановилось авто, одна подруга залаяла так, что в ушах зазвенело.
— Па-альма, Пальма, хорошая моя, не ругайся, свои пришли, — уговаривала журналистка псину, просунув руку в дыру в заборе возле калитки и совершая какие-то вращательные манипуляции.
Наконец ей удалось отодвинуть задвижку. Затем она толкнула обеими руками от себя калитку. Та не подалась ни на сантиметр, очевидно, примерзнув снизу в притворе.
— Что вы стоите, как истукан? Помогите! — Голянкина крутнулась к оперативнику с сердитым выражением лица. — Тоже мне джентльмен.
Миха, не реагируя на необоснованно приклеенный ярлык, подошёл к калитке и принялся колотиться в неё плечом. Примерно с пятого раза ему удалось подвинуть дверь на расстояние, позволявшее боком протиснуться в образовавшуюся щель. Первой за периметр ограждения проникла журналистка. Маштаков, прежде чем последовать её примеру, ещё раз огляделся. Кроме такси, сдававшего задом по снежной каше, на улице в пределах видимости никого не наблюдалось.
— Что вы там застряли? Заходите! — Голянкина продолжала командовать.
Во дворе чёрная собака средних размеров жадно расправлялась с куриными костями, принесенными журналисткой. Появившегося на охраняемой территории Миху она в силу занятости удостоила лишь формальным рычанием.
— Чей это дом? Пока не объясните, я дальше не пойду. — Дипломированный юрист Маштаков помнил о существовании в уголовном кодексе статьи за незаконное проникновение в чужое жилище.
Вероника скорчила недовольную гримаску и хотела было фыркнуть в ответ, но вспомнив, что крайне заинтересована в помощи оперативника, объяснила, что дом принадлежит её родной тётке, которая сейчас в больнице после инфаркта.
— Здесь я с её разрешения, а вы, соответственно — с моего. Идёмте!
Голянкина, бойко простучав каблуками, поднялась на высокое крыльцо, занялась входной дверью. Миха двинулся следом. Взбираясь на крыльцо, он предпочел придерживаться за перила. Выкрашенные масляной краской струганные доски имели особенность становиться в холодное время необычайно скользкими.
— Сюда, — через плечо бросила женщина, пробираясь по заставленному хозяйственным скарбом узкому коридорчику к хозпристройке, находившейся под одной крышей с жилой частью.
Все действия журналистки подтверждали, что она здесь не впервые. Выключатель на стене нащупала сразу. Свет зажегшейся лампочки для большого помещения был скудным. На сложенные вдоль стен в высокие поленницы дрова легли густые причудливые тени.
— Михаил Николаевич! — голос Голянкиной зазвенел, как у пионерки, декламирующей со сцены патриотический стих. — Прежде, чем я посвящу вас, обещайте, что скоропалительных действий предпринимать не станете!
Маштаков был уже достаточно заинтригован.
— Обещаю, — произнёс он, пожимая плечами.
Сказанное им при желании могло толковаться по-разному, но Вероника услышанным удовлетворилась.
— Подержите, — сунула она оперативнику свою сумку и целеустремленно двинулась к поленнице.
Взобравшись на колоду, на которой кололи дрова, журналистка легла животом на поленницу и заглянула за неё. То, что при этом на обозрение постороннему мужику была представлена её филейная часть, Голянкину не остановило. Впрочем, она была в пуховике и джинсах. К тому же филейной её острую пятую точку назвать можно было с большой натяжкой. Миха наблюдал, как от того, что женщина активно роется обеими руками в узком пространстве за дровами, у неё смешно дрыгаются ноги.
Голянкина резко обернулась. Даже при скверном освещении было заметно, как раскраснелось её лицо. Нервно сдув выбившуюся из-под кепки на глаза прядь волос, Вероника торопливо заверила:
— Сейчас, сейчас всё будет.
В следующую минуту она принялась сбрасывать с верхнего ряда поленья. Михе пришлось поспешно шагнуть в сторону, чтобы не попасть под обстрел. Журналистка развила завидную скорость, аккуратно сложенная поленница на глазах превращалась в хаотичное нагромождение поленьев, по большей части, берёзовых.
Когда до земляного пола осталось не больше метра, Голянкина снова повернулась к оперу, на этот раз трудными рывками, словно шея у неё заржавела. На женщину было жалко смотреть. Нижняя губа у неё тряслась, по щеке сползала мутная чёрная слеза.
— Его тут нет! Где он?!
Сон пьяницы крепок, но недолог. С похмелья будильник в беспутной голове прозвенел на два часа раньше. Очухавшись в пять утра, Витёк знал, что больше хрен уснёт, нечего и неволиться. Сердце заполошно колотилось под вытарчивавшими рёбрами, грозило наружу вырваться. Подсмыкивая спадавшие трусы, Сидельников босиком пошлёпал на кухню.
Потревоженная его вознёй встрепенулась на постели Валюха:
— А?! Чё?! Сколько времени?
— Спи, полчаса в запасе имеешь, — сипло пробурчал Витёк.
Валюха, завязав бухать, устроилась дворничихой в ЖЭУ. Рабочий день её начинался затемно. Хорошо, ходить далеко не нужно, за ней их пятиэтажку закрепили да три соседних. Зарплата — копейки, зато официально. Как сейчас любят в объявлениях писать — «полный соцпакет». Последняя запись в Валюхиной трудовой книжке была датирована девяносто пятым годом. Турнули её тогда с экскаваторного за прогулы. Витёк динамику в поведении гражданской супруги одобрил, пусть лучше работает баба, чем колдырит. Но от предложения подсоблять в уборке отказался наотрез. Не ровен час кто из старых каторжан срисует с метлой наперевес, последний авторитет потеряешь. Раструбят на всю Малеевку: «Зефир шнырём заделался». Хотя таких, которые его по прежней козырной кликухе помнят, на этом свете осталось — пальцев одной руки лишку будет, чтоб пересчитать. Валюха, получив отлуп, фыркнула в ответ, как кошка: «Денег тогда не проси».
Доковыляв до кухни, Витька проверил, не осталось ли со вчерашнего. Да разве чего останется, коли с Николаичем поведёшься! Зацепив со стола покоцанную эмалированную кружку, целеустремленно двинул в ванную. Там на расколотой полочке под настенным зеркальцем стоял ополовиненный фанфурик «Шипра». Каждый раз, покупая одеколон, Витёк знал, что для душистого НЗ наступит своя минута.
— Не подыхать же!
Чтобы вытрясти «Шипр» из флакона в тару, понадобилось терпение. Пустив воду тонкой струей, Сидельников подставил кружку под кран. В результате мгновенной химической реакции жидкость густо помутнела, белёсой сделалась. Витёк имел опыт общения с парфюмерией. Хуже всего в этом промысле запах. Как причастишься — целый день из пасти, как из парикмахерской будет разить. По уму надо гвоздь-«сотку» на газу докрасна накалить и в разбодяженный одеколон сунуть. На раз вонизм отобьётся. Но времени на соблюдение технологического процесса не было. Зажав нос, Витёк в три отчаянных глотка расправился с содержимым кружки. Вдогонку запил ледяной водой, от которой заломили коренные зубы. Передние утратил ещё по первой ходке на малолетке. Вдвоем с Ермилой против целой кодлы встали. Протезы год назад сломал по пьяни, новые забацать воздуха[169] нет, вот и приходится, навроде цинготника, голыми деснами шамкать. Хотя привык уже вроде.
Э-эх, был бы жив корефан Ермила, никакая молодятина не турнула бы Витька с «хитровки», где он рамсы разруливал[170]. Теперь звать его «никак», теперь он на подсосе. На те подачки, что Николаич по «девяточке» выписывает за негласное сотрудничество, разве проживёшь. А воровать стар стал, последнее палево с шапкой — тому подтверждение лишнее.
Из мутного зеркального прямоугольника на Витька зырила обтянутая пергаментной кожей
Проглоченное пойло меж тем согрело ливер. Сердечко поутихло, перестало трепыхаться, как воробей в силках. Мозги затяжелели, затуманились. Одеколон, его, заразу, на постоянку лопать не рекомендуется, без печёнки останешься. А когда вот так прижмёт, можно поневолиться. Один раз — ещё не водолаз. Лучше, чем от недостаточности сердечной загнуться. Сколько русского народу перемерло, не захмелившись — ужас…
Ополоснувшись под краном, Витёк даже за побриться подумал. Однако хватило в башке масла, чтобы на ерунду не размениваться. Пока анестезия действует, надо на промысел двигать. Голову даже пивом не обманешь, куда уж парфюму. Починяться надо грамотно,
Собраться Витьку было быстрее, чем нищему — подпоясаться. Влез в штаны, свитер на голое тело натянул, под диваном носки нарыл… дырявые, гадство… Когда в прихожке обувался, Валюха из
— Куда-а-а ты? — спутница жизни зевнула так широко, что показалось — проглотит.
— Очередь за талончиком к зубному занимать, — схохмил Витёк.
Громко рыгнув химией, он сдернул с вешалки пальтецо на рыбьем меху.
На улицу ни один хозяин ещё собаки не выгнал. Фосфорное свечение четвертинки луны и кладбищенская тишина создавали ощущение инопланетности. Впрочем, по нескольким окнам, светившимся в пятиэтажке напротив, можно было сделать вывод, что ландшафт всё-таки обитаем. В хрущобах угрюмо пробуждался навстречу новым трудовым свершениям рабочий люд. Гражданин Сидельников шагал по снежной целине и не без злорадства думал, что Валюхе придётся лопатой помахать нехило.
«Нормальная баба отслюнявила бы мужу тридцаточку, лишь бы не попёрся приключений шукать».
Впрочем, негодовал Витёк больше ради порядка. Под балдой прогулка ни свет ни заря казалась не влом, а по приколу. Настроение обуяло вдруг забубённое, в башку взбрело побакланить. Высадить последние стёкла в телефонной будке или рвануть сумку у вывернувшейся из-за угла толстой тётки. Тумба, будто прочитав на расстоянии крамольные мысли мужика подозрительной наружности, прижала поклажу к грудям и шарахнулась в сторону. Сидельников и сам от греха нарезал кругаля вокруг «юбилейного» дома.
«Во как от парфюма колпак срывает! Натворишь делов годов на семь-восемь, потом локти грызть кинешься, никакой Николаич не спасёт», — Витёк испугался не на шутку.
В его возрасте, с его здоровьем и репутацией ссученного новый длительный срок был равнозначен пожизненному.
Вторую половину пути Сидельников посвятил размышлениям над более прагматичным вопросом. Его задело, что Маштаков без должного внимания отнесся к цветной информухе про кидок с кредитами. Схема, применённая Сабонисом и Гогой из Острога, казалась Витьку красивой и безопасной. Когда подойдут сроки платежей по кредитам, пойди-найди тех колдырей, по паспортам которых Сабонис с Гогой залучили бытовую технику. Скорее всего, обнаружив подвох, торгаши при их обороте большой волны поднимать не станут. Эва, сколько у них деньжищ-то! Одно слово — столица!
Свояк обитал на первом этаже. При коммуняках хитрован сподобился получить квартиру «под снос». Выходившие во двор окна его «однушки» были темны, дрых бездельник без задних ног.
Разобравшись с заедавшим кодовым замком, Сидельников зашёл в подъезд и нажал на кнопку звонка двери под номером четыре. Давил долго, чтобы разбудить лежебоку наверняка. Заслышав в хате сбивчивые шлепки босых ног, довольно заулыбался, представляя
— Кто там? — вопросил из-за двери настороженный голос.
— Волоха, открывай, Виктор пришёл, — имя собственное Сидельников произнес на французский манер, с ударением на втором слоге.
Свояк обречённо завздыхал, проворачивая ключом в скважине. Витёк ввалился шумно.
— Сколько можно харю давить?
Хозяин, обряженный в сиреневые кальсоны и нательную рубаху с начёсом, прижался к стене, пропуская незваного гостя. Тот покидал на тумбочку-обувницу под вешалкой пальто и шапку, разулся и, чувствуя себя как дома, двинул на кухню. По дороге безошибочно стукнул пальцем по выключателю. С холодильника стянул свежий номер «СПИД-инфо». Утверждаясь на табурете, с шелестом развернул.
— Опаньки, вот это я понимаю, станок рабочий! — восторг Витька от увиденного на развороте был искренним.
И без перехода, опуская газету на колени, он с тревогой взглянул на заспанного хозяина.
— Волоха, ты бы за свайку пореже держался. Говорят, от этого баловства волосья на ладонях растут.
Свояк не купился на детскую подначку, но покраснел, словно рак, брошенный в кипяток. Жена от него ушла года три назад, с тех пор ни одной юбки вокруг Волохи не замечалось. Хотя чего вроде дурам-бабам надо — работящий домосед и непьюшка.
— Похмели меня, Володь, — проникновенно обратился Витёк к свойственнику, — болею.
Прежде чем полезть в навесной шкафчик, хозяин плямкнул губищами, похожими на разварившиеся пельмени. Вся порода их морозовская — губастая да белобрысая. Валюха, та если присосётся — как вантуз, за уши не оттянешь.
Хитрожопый свояк выставил ополовиненную бутылку. И скупостью его не попрекнёшь — не отказал, а с другого ракурсу — вроде как намёк, чтобы гостёк не засиживался: «Больше в доме нету, для компрессов держу». Набуровив в стакан на треть, Витёк коротко выдохнул в сторону и вылил в рот водяру. Тёплая, вонючая прошла она колом. Волоха, зная своенравность сёстриного сожителя, под руку не смотрел, гоношил насчёт закусить. Выпитое приживалось, у Витька отмякли лицевые мускулы, замаслились глаза. Взял с тарелки помятый солёный огурец, откусил и медленно стал жевать — без закуси только алкаши пьют.
— Удачно ты, Витюша, заглянул, — свояк поставил на шумящий огонь конфорки чайник. — Эта, как её… консультация нужна.
— Валяй, — милостиво махнул рукой захорошевший гость. — Сегодня бесплатно консультирую.
Волоха сбегал в комнату, откуда притаранил тощенький конверт, неровно оборванный по краю.
— Глянь, какую хрень вчерась в ящике обнаружил.
У Витька при виде смазанного фиолетового штампа в правом нижнем углу конверта ни один живчик на лице не дрогнул. Вытащил из прорехи сложенную вдвое бумажку, развернул неторопливо. Называлась депеша — «повестка», адресована она была подозреваемому Морозову Владимиру Фёдоровичу. Вызывался Владимир Фёдорович к дознавателю Измайловского ОВД лейтенанту милиции Кошкиной С. С. На типографском бланке имелось предупреждение об обязательности явки и о последствиях за уклонение от неё. Снизу шла рукописная приписка, похожая на наклоненную влево тугую пружину — «При себе иметь характеристики с места работа и м/ж, справки из НД и ПНД».
Сидельников изучил содержание повестки, но глаза на свояка, замершего в ожидании вердикта, поднимать не торопился. Мусорская машина сработала быстрее, чем он ожидал. Но пути назад не было.
— Действительно, хрень, — хмыкнул он, бросая бумаги на застеленный клеёнкой стол. — Может, адрес попутали?
— Да нет, — свояк суетливо завладел конвертом. — Адрес мой… и фамилия, имя с отчеством тоже мои. Я сперва подумал, в нашу милицию вызывают, а потом гляжу: батюшки, в Москву… А я ведь, Витюша, в Москве, почитай, с восемьдесят восьмого года и не бывал…
Витёк закурил и, сузив глаза, сквозь дым смотрел на кудахчущего недотёпу. Сложить два плюс два насчёт того, что в столице на Новый год гостил сидевший перед ним сожитель его родной сестры, вундеркинду было не дано.
«Или гусей гонит? Придуряется?»
— Это туфта! — веско заявил Витёк, — Забей! Тебе не под роспись вручали? Не-ет. Значит, считай, что не было ничего.
— Может, мне к участковому нашему сходить, к Юрию
— Давай сюда конверт, колхозник, — поманил он пальцем. — Пробью тему через серьёзных людей в ментовской. Чего твой Ванька-участковый может в московских тёрках кумекать? Ему только самогонщиков с алиментщиками
Простодушный Волоха расплылся в заискивающей улыбке:
— Спасибо, Витюш. Ты всегда мне помогаешь. Чайку налить?
— Только покрепче. Помнишь, какой я пью? — Сидельников сунул повестку с конвертом в карман широких штанов.
Пока хозяин заваривал цейлонский чай, Витёк царапнул семьдесят граммов родимой. Уверенности в своих силах у него прибавилось.
— Если ещё какие бумажки придут, главное не дёргайся. Ноги в руки — и ко мне. Я разрулю, — инструктировал он послушно кивавшего лобастой головой Волоху.
В благодарность за протянутую руку помощи свояк легко ссудил Витька сотенной. Сидельников, не ожидавший такой прухи, окончательно воспрял духом. Махнул стремянную, составил на пол опустевшую бутылку, разделил с хозяином холостяцкий завтрак и, покачиваясь, стал собираться.
— Пойду косяки твои выправлять, — со значением поведал Волохе, намывавшему с «Пемоксолью» сковородку.
В прихожей Витёк долго боролся с заедающей молнией на правом сапоге. Стоя на колене, на обувнице узрел паспорт, валявшийся по соседству с грязной сапожной щеткой и вонючей баночкой гуталина. Раскрыл темно-бордовую книжицу на второй странице и увидел фотку Морозова В. Ф., на которой тот — чёрно-белый, молодой и худой, в полосатом пиджаке и криво повязанном галстуке пучил глаза перед объективом фотоаппарата.
У Витька от возмущения раздулись и задрожали ноздри.
«Сколько раз говорено лошаре как важные документы хранить! Всё ему по одному месту!»
Лохов надо учить. Краснокожая паспортина бесшумно скользнула в глубокий карман витьковых драповых шкар[171].
Разгоревшиеся дрова трещали вовсю, однако трудно прогревавшаяся печь теплом делиться не спешила. Внутри промерзшего за пять суток дома было холоднее, чем на улице. В чайнике на плите оказался лёд — ноздреватый, с пузырьками внутри.
У Голянкиной зуб на зуб не попадал. В тёткиных запасниках сыскалась бутылка «Зубровки».
— Может, согреемся, Михаил Николаевич?
Маштаков сжал губы и крепко задумался. Вопрос попался из категории «на засыпку». Вестимо, после вчерашнего дефиле ему хотелось выпить. Тем более что за оправданиями в карман лезть не нужно. Результаты ОРМ выступят индульгенцией на реакцию начальства по поводу того, что он объявится подшофе. К тому же принятие горячительного предлагалось в профилактических целях, а не пьянства ради. По любому пару часов придётся в этом холодильнике прокуковать, пока не придумается, как вывести из ситуации журналистку и её родственницу. Но смущали компания и обстановка. Полностью возможность провокации опер не исключал, хотя и полагал её маловероятной.
Но зря что ли с утра он дважды сумел избежать искуса. Сначала стоически отмолчался за завтраком у Нины. Позже благодаря нечаянной встрече с Голянкиной прошел мимо рюмочной. За прошедшие два часа движухи потребность опохмелиться притупилась.
— Я на службе, — изо рта вырвалось облачко пара.
— Ну во-от! — Голянкина надулась. — Одна я не буду.
— Бросьте предрассудки, — Маштаков отработанным движением скрутил пробку. — Давайте лучше тару. Смотрите, как вас колбасит. Заболеете не ровен час.
Вероника быстро потерла перчаткой покрасневший острый носик и, привстав на цыпочки, полезла в буфет. Стаканов она вытащила всё-таки пару.
— Михаил Николаевич, вы себе капните на дно. Хоть чокнемся тогда, что ли, а то мне не комильфо.
Чокнулись. Журналистка ждала от Михи тоста с благодарностями, он сказал незамысловато: «За взаимодействие». Голянкина зажмурилась и припала к стакану с янтарного цвета жидкостью, резкий запах которой успел распространиться по всей кухне. Некрасиво давясь и обливая подбородок, влила в себя сорокоградусную настойку. Бормотнула: «Фу, гадость», сунула за щеку карамельку, захрустела ею.
На полу возле печки небрежно лежала распахнутая настежь спортивная сумка с длинными ручками. Судя по тому, что вокруг неё темнела лужица, температура в доме поднялась выше нулевой отметки. В сумке воронел автомат, иней на металлических частях которого превратился в мелкую блестящую морось.
Пропажа обнаружилась на другом конце поленницы. Торопыга Голянкина забыла, где устроила схрон. На сумку наткнулся Маштаков, подключившийся к поискам, после того как журналистка заистерила. За последующие полчаса Вероника успела выкурить три сигареты, более-менее успокоиться и поведать оперативнику, при каких обстоятельствах тётя Надя нашла в своём дворе оружие.
Голянкина достала Миху вопросом, не вернётся ли убийца или его сообщник за автоматом. Пять раз кряду опер, стараясь быть максимально убедительным, растолковывал ей, что после совершения такого рода преступлений злодей стремится избавиться от главной улики, которая в случае её обнаружения железобетонно привяжет его к трупам. Палёный ствол убийце без надобности. Слушая Маштакова, Вероника кивала, соглашаясь с его словами, но потом горько всхлипывала и вопрошала: почему же тогда киллер не сбросил автомат в машине или около неё?
— Это ж не Терминатор, не Брат-2, а обычный человек, не исключено, что дилетант, — с каждым заходом объяснения оперативника становились всё более аргументированными. — Думаете, двух человек в упор расстрелять и остаться хладнокровным просто? Вот он и подорвал с «акаэмом» наперевес, глаза выпучив. Всё равно темень и улицы пустые. Отбежал подальше и за забор железку запулил. В результате две недели с гаком выиграл, а мог и больше, если б ваша тётя не надумала снег убирать. Но и две ему неплохо… Может, через ствол на него выход прямой? У каждого ствола своя история… впрочем, это уже сфера для прессы закрытая.
Выпив, Голянкина затянула новую песню:
— Михаил Николаевич, обещайте, что вы меня не подставите!
Маштаков не удержался, чтобы не съехидничать:
— Автомат в вашу версию про «Белую стрелу» не вписывается?
Вероника в ответ на реплику глянула с горькой укоризною:
— А то вы не знаете, как у нас сенсации рождаются.
— Ну откуда мне, представителю доморощенной спецслужбы, могут быть ведомы тайны журналистской кухни?
— Обижаетесь на мои опусы? — Голянкина, прихватив полотенцем крышку, заглянула в упорно не желавший закипать чайник.
— Вы полагаете их безобидными?
— Да у любого умного человека они через минуту из головы вылетают.
— А у неумного?
— А для неумного всё равно милиция —
Маштаков молчал, оценив про себя владение Голянкиной техникой ухода от обсуждения нежелательной темы. Сорока минутами раньше, успокаивая в сарае горько рыдавшую женщину, он дал ей слово придумать, как легализовать изъятие автомата, не втягивая в дело лиц, его обнаруживших. Миха знал, что несмотря на то, что журналистка не вызывает у него симпатий, он её не обманет. А ведь совсем нетрудно придумать отмазку, что сведения не удалось сохранить в тайне по причинам, от него независящим. К примеру, утекло от начальства, которое ему не подчиняется и не докладывает. Да кто такая вообще Голянкина, чтоб перед ней оправдываться? Сколько ментовской крови выпито этой щелкопёркой! Но у Маштакова, легко относившемуся к бытовому вранью, имелся бзик по поводу данного им слова. «Потеряно всё, кроме чести», — любил повторять он слова средневекового французского короля Франциска, попавшего после сокрушительного поражения в плен к испанцам.
«Честь ты потерял прежде всего», — парировала его выспренние изречения начитанная супруга, имевшая диплом филфака. Воспоминание о Татьяне едва не взорвало мозг. Перед глазами вспыхнуло и резко потемнело. Сердце застрочило, как пулемёт.
«Мне был дан последний шанс, я им не воспользовался. Теперь действительно всё. Аллес, кранты, финиш… Никакие оправданья типа сидения в засаде и секретных заданий не прокатят. А может, оно и к лучшему? Нельзя постоянно находиться рядом с ненавидящим тебя человеком. Но что будет с девчонками? Как я без них?»
— А?! — встрепенулся Миха.
Голянкина, оказывается, теребила его за рукав куртки.
— Михаил Николаевич, ау-у, где вы?! Давайте чай пить с вареньем.
Крыжовенное варенье Миха любил с детства, поэтому не заметил, как умял всю вазочку. Журналистка под чаёк позволила себе ещё граммулечку. Разувшись, чуждая комплексов, забралась с ногами на стул, уселась по-турецки. В доме заметно потеплело. Опер пошурудил дрова кочергой, он умел общаться с русской печкой. Болтали о ерунде, словно серьёзной темы для обсуждения не существовало. Тут завибрировал и пополз по столу мобильник. Торопливо облизав испачканные в варенье пальцы, Вероника успела цапнуть его на самом краю. Судя по репликам журналистки, звонил начальник, интересовавшийся местонахождением подчинённой.
— Как где нахожусь? — непритворно удивилась Вероника, заговорщически подмигивая Маштакову. — В поле. Ваше задание, Эдуард Миронович, добросовестно выполняю. После обеда появлюсь. Может быть…
Последнюю фразу журналистка произнесла после того, как дала отбой.
— У вас в таких случаях говорят — в поле? — спросил опер и, не дожидаясь ответа, продолжил: — А у нас — на территории. Новые разоблачения готовите?
— Да нет, скучный, но актуальный материал про веерные отключения электричества. Проблематика незнакомая, идёт сложно, — Голянкина, вспомнив об обязанностях, вздохнула.
— Чего вы специализацию сменили? — у Михи почему-то язык не поворачивался обращаться к собеседнице по имени, в связи с чем он испытывал неловкость.
— Надоело одно и тоже мусолить. Кругозор хочу расширить. Да и отключения достали. Граждане целыми днями телефоны в редакции обрывают, как будто от нас зависит…
Потом Вероника убежала искать запропастившихся хозяйкиных котов, которые словно не желали быть накормленными. Оставшись один, Маштаков уставился на красовавшуюся в центре стола бутылку с мохнатым быком на этикетке. Желание накатить подкрепилось доводом «никто не узнает». Обозвав себя «слизнем», Миха вскочил с табурета, скинул куртку, повесил её за ворот на крючок у входной двери и быстро прошёл к окну. Вожделенная отрава осталась за спиной, опер сглотнул слюну.
Замысел как обставиться с «акаэмом» у него созрел. Для воплощения оставалось продумать технические детали. Голянкина, как нарочно, ушла и пропала. Маштаков, чтобы занять себя, оборвал листочки на настенном календаре — «численнике», как говаривала покойная баба Маня. Подтянул опустившиеся до самого плинтуса гирьки ходиков. Сверившись с наручными часами, перевёл стрелки на правильное время. Четверть одиннадцатого. От бодренького тиканья ходиков обстановка стала по-деревенски уютной. Затем проверил печку. Дрова обещали вскоре прогореть. Когда над малиновыми углями перестанут шаять голубоватые зыбкие сполохи, можно будет закрывать заслонку без опасения угореть.
Журналистка вернулась с красными щеками, продрогшая.
— Ой, как тут тепло! — скроила умильную гримаску.
— Нужно позвонить, — Миха не дал девушке как следует порадоваться.
Голянкина, попутно удивляясь, почему работников уголовного розыска государство не обеспечивает современными средствами связи, провела с опером ликбез по обращению с сотовым телефоном. Маштаков слушал внимательно, всё оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Найдя в папке «исходящие» недавно набранный номер собственного служебного телефона, нажал на кнопку с зеленой трубочкой. На этот раз Тит оказался на месте.
— Ты мне срочно нужен, — сообщил напарнику Миха.
Майор по интонации понял — вопрос суперважный, но предупредил, что Птицын подрядил его от розыска на похороны Рубайло. Вынос назначен на одиннадцать. С дорогой, без обеда он управится не раньше чем к часу.
— Может, попросить Львовича, чтоб заменил меня?
— Не стоит, лишние вопросы возникнут, а я не хочу раньше времени волну поднимать. Буду ждать тебя в два у нефтебазы. Без никого. Лучше если ты сможешь достать колёса.
— Заинтриговал конкретно, брат, — резонируя, гудели во встроенном микрофончике Лёхины басы. — Смотри там аккуратней, не заиграйся.
— Конец связи, — Маштаков аккуратно надавил пальцем на изображение трубки красного цвета и протянул телефон внимавшей разговору журналистке. — Удобная штука. Завидую чёрной завистью.
— Это что, нам придётся здесь до двух часов сидеть? — озабоченно спросила Голянкина.
— До тринадцати тридцати, — уточнил Миха. — Да не берите в голову. Как я обещал, так и будет. Вашего выхода сценарием не предусмотрено. Но перекантоваться нам тут до половины второго придётся. Не гулять же мне по улице? И уходить сейчас нельзя.
— Почему? — не удержалась Вероника.
— По кочану с кочерыжкою. — Маштаков взял в руку бутылку, щёлкнул ногтем по жёлтой этикетке: — Выпейте третью да уберём, чтоб глаза не мозолила.
— Мне вроде хватит.
— А придётся. По две не пьют, примета нехорошая.
— Тогда символически, очень крепкая. Или вы споить меня хотите, Михаил Николаевич? Ах вы коварный!
— Не надейтесь, — оперативник нарочно ответил обидно, дабы наступившая на пробку звездунья прекратила намёки.
Он не воспринимал женщин в амплуа травести. В очередной раз порадовался, что отказался от спиртного, ибо, захмелев, становился всеядным. Конечно, сейчас Миха пренебрёг тем, что само просилось в его руки не из-за внешней непривлекательности субтильной журналистки, а из-за её репутации отвязанной скандалистки. Такая в погоне за жареными фактами мать родную в газетке пропишет, ресницами не хлопнет.
Голянкина отреагировала на услышанное «не надейтесь» презрительным хмыканьем:
— Очень надо было!
Оприходовав свою символическую дозу, Вероника убрала со стола, ушла в комнату и включила там телевизор. Через проём оставшейся открытой двери донеслись голоса героев очередного бразильского сериала. Некто Лусилия с экспансивностью базарной торговки требовала от некоего Мендеса заверений в верности.
На Маштакова вдруг напала сильная икота, унять которую он не мог минут двадцать ни водой, ни дыхательной гимнастикой.
— Кто-то вас активно вспоминает, Михаил Николаевич! — крикнула из комнаты журналистка.
«Есть кому», — подумал Миха, а вслух сказал:
— Лишь бы, и-ик, добрым…ик…словом! Ик… Что ты будешь делать, зараза…ик…
По установленному порядку в пятницу в четырнадцать часов офицерский состав УВД собрался в актовом зале. Мероприятие, именуемое учёбой, отнимало у сотрудников в лучшем случае час рабочего времени, с которым постоянно был напряг. От учёбы освобождались лишь дежурившие в СОГе и отпросившиеся у начальства в связи с неотложными делами. Причём истечение срока по проверочному материалу уважительной причиной не считалось. Начальство относило сроки к проблемам планируемого характера. Меньше всего в зале присутствовало следователей. Начальница СО Лаврова, имевшая двадцать пять календарей выслуги, собственной властью освобождала большую часть подчиненных от бессмысленного протирания штанов и юбок на совещаниях не только пятничных, но и ежедневных. С учётом того, что основной показатель работы милиции — раскрываемость — целиком зависел от работы следствия, руководитель авторитарного склада Сомов мирился со своеволием Людмилы Гавриловны, туго знавшей своё ремесло. Послабления в части кворума иногда делались ещё уголовному розыску, из которого произрос начальник УВД. Самый строгий спрос предъявлялся к явке сотрудников строевых служб.
Поэтому перед началом совещания начальник МОБ Коробов, внешне разительно похожий на образцового милиционера дядю Стёпу, прославленного поэтом Михалковым в культовом стихотворении, с высоты гвардейского роста по головам пересчитывал подчинённых. Участковых, дознавателей, инспекторов по делам несовершеннолетних, офицеров батальона ППС, ОВО[172], ГИБДД, начальников медвытрезвителя, спецприёмника, ИВС и дежурной части.
Он же громогласно скомандовал: «Товарищи офицеры!», завидев появившегося в дверях Сомова. Товарищи офицеры, среди которых затесалось несколько прапорщиков и один старшина, шумно поднялись, вразнобой аплодируя полковнику стуком откидывающихся деревянных сидений. На «камчатке» следователь Озеров проигнорировал команду, спрятавшись за широкими спинами коллег. За обедом Озеров в честь крайнего дня позволил себе сто пятьдесят под соляночку и пребывал в озорном настроении, предвкушая скорое продолжение расслабона.
Сомов энергично поднялся на сцену, откуда бросил зоркий взгляд (Озерова не зацепивший) на притихший зал, скомандовал «вольно!» и по-хозяйски уселся за середину пустовавшего стола, покрытого кумачовой скатертью. Сотрудники вернулись в положение «сидя». Когда шум поулёгся, Сомов прошёлся по результатам достижений за неделю и по дисциплине. Полковник говорил в свойственной ему манере — напористо, образно, с грубоватым юморком. Отличившихся помянул добрым словом, проштрафившихся критикнул. Уложился в им же установленный пятиминутный регламент.
Затем на трибуну взошёл кадровик, принявшийся оглашать свежий приказ министра за номером «тысяча тридцать восемь» о применении Положения о службе в органах внутренних дел Российской Федерации. Штабные писаки, готовившие документ, свой хлеб кушали не зря, приказ получился обстоятельным. Служака Коростылёв сначала пытался читать его с выражением и даже отслеживать реакцию зала, уличая сотрудников, слушавших без должного внимания. Но к завершению пятой страницы число невнимательных превысило допустимый уровень. По залу пошёл монотонный гул, перешёптывания и даже смешки. Пришлось рявкнуть Сомову, после чего установилось временное затишье.
Птицын сидел в первом ряду, отведенном для начальников служб. Казенные наставления приказа, содержавшие бесспорно важные моменты, на слух не воспринимались, пролетали мимо, как бумажные галки. Вадим Львович, внешне сосредоточенный, тонул в думах, далёких от служебной проблематики.
Сегодня вечером он решил прояснить ситуацию с женой. В среду после её очередного позднего возвращения с работы, объясненного посещением заболевшей мамы, подполковник уличил Елену в обмане. Жена вспыхнула, обвинила его в шпионстве и разрыдалась. Против таких приёмов мужская логика бессильна. Птицын пожалел, что затеял разбирательство и, глядя на горько плачущую супругу, усомнился в обоснованности подозрений. На следующий день Елена вновь пришла домой почти в девять. Вадим Львович, мывший на кухне посуду, отмолчался, тягостно размышляя, что долго так продолжаться не может.
Способ проверки он выбрал самый простой для опера — пропасти жену от работы. По пятницам налоговая заканчивала в семнадцать пятнадцать, однако с учётом информации о том, что Елена взяла моду отпрашиваться у начальства пораньше, выставиться у объекта следовало заблаговременно. Изначально подполковник определился провести мероприятие своими силами. Вопрос был слишком деликатным, чтобы привлекать посторонних, пусть даже из числа проверенных сотрудников. Теперь главное, чтобы не помешали никакие вводные, типа очередного убийства или квалифицированного разбоя.
«Серёнька отвезёт меня к универсаму, там оставит. Пройду дворами до Мира и встану у котельной. Оттуда вход нормально должен просматриваться. В половине пятого уже темно», — прикидывал Птицын, черкая шариковой ручкой в раскрытом ежедневнике.
Со стороны казалось — и.о. начальника криминальной милиции добросовестно конспектирует порядок отдания почестей при погребении сотрудников органов внутренних дел. В процессе ведения записей он насупил брови, что вполне соответствовало серьёзности зачитываемого кадровиком параграфа.
В действительности Вадим Львович озадачился мыслью: «А если такси её будет ожидать или другой транспорт?». Прокрутив подобный вариант, он пришёл к выводу, что в таком случае в следующий раз выдвинется на машине. Тогда придётся подтянуть верного Серёньку. У Птицына имелись права на категории «А» и «В», но автомобиль из-за отсутствия практики он водил плохо, своей машины не имел, а садиться за руль служебной «Волги» не рисковал.
«Будем надеяться, что вечером всё прояснится и ничьей помощи не понадобится», — подполковник резко захлопнул ежедневник.
На громкий хлопок отреагировал Сомов. Начальник УВД вопросительно вздёрнул тугой подбородок, уставившись на Птицына, который сидел прямо напротив него. Тот коротко качнул головой: «Всё в порядке, Евгений Николаевич».
Одолев приказ министра, неутомимый Коростылёв, не делая паузы, довёл несколько распоряжений начальника УВД области, также имевшего неслабый штат писарчуков в погонах. Предполагалось, что особенно много полезного одуревший в духоте личный состав почерпнёт из приказа об организации гражданской обороны.
Убийство рабочего времени для сотрудников КМ закончилось в пятнадцать часов тридцать минут. Мобовцы с завистью провожали взглядами спешно покидавших зал оперативников уголовного розыска, «обэпников» и экспертов ЭКО. А к освободившейся трибуне чеканно шествовал начальник МОБ, припасший подчиненным клизму со скипидаром за низкие, по его убеждению, служебные показатели. Коробов давно постиг, что показатель — святое, и он должен квартал от квартала, год от году прирастать. Познав истину, Коробов умудрился в тридцать три года стать подполковником.
Птицын спускался по лестничному маршу, шлифуя в голове детальки предстоящего мероприятия. Каким тоном следует произнести фразу: «Серёж, закинешь меня к универсаму и свободен», чтобы водитель не заострил внимания на нетипичном поведении шефа, укатившего в другую сторону от дома. Не забыть отключить сигнал мобильника. Приготовить мелочь без сдачи на троллейбус. Возможность поездки общественным транспортом, если Елена двинет обычным маршрутом, не исключалась. При подобном развитии событий нужно вести себя как обычный пассажир, светить перед кондуктором удостоверение ни к чему.
Экспромтам подполковник не доверял. Как правило, они ему не удавались.
У кабинета он обнаружил Маштакова, подпиравшего плечом дверь. Завидев приближающееся начальство, опер встрепенулся.
— Здравия желаю, Вадим Львович! Искали?
Птицын подал руку и придирчиво осмотрел подчинённого. Отметил суточную небритость, бледный цвет лица и синеву под глазами. Но зафиксировал также отсутствие амбре как от свежака, так и от перегара, а также ясный взор. Постоянный представитель группы риска оказался в тонусе, от сердца у подполковника отлегло. Дурные предчувствия, томившие его с первой половины дня, в этой части не сбылись.
— Проходи, Михаил! — Птицын гостеприимно распахнул дверь. — Знаешь ли главную новость?
— Про Андрейку? — Об освобождении Рязанцева Михе сообщил Тит, когда полтора часа назад они пересеклись возле нефтебазы.
— Ну и что твой острый аналитический ум подсказывает? Что на доске к эндшпилю изменилось? Почему вдруг сегодня?
Маштаков вяло пожал плечами, усаживаясь за приставным столом. Вадима Львовича удивило безразличие старшего опера, который больше других розыскников переживал арест коллеги.
— Значит, не срослось у них… Я же говорил — дело гнилое, — предположение, высказанное Михой, не претендовало на оригинальность.
— Ты как будто не рад, — и.о. начальника криминальной, ожидавший от Маштакова иной реакции, выглядел разочарованным.
— Почему? Рад. Устал только. Сил нет прыгать. — Оперативник защипнул заусеницу у ногтя большого пальца, лицо у него сделалось сосредоточенным.
— Есть с чего уставать?
— Ага. — Миха дернул заусеницу, она не оторвалась. — Тут такое дело, Вадим Львович. Я автомат нашёл. Может статься, с двойного убийства.
— Та-ак! — Птицын откинулся на спинку креслица. — Вот почему ты такой загадочный. Ну говори, не тяни!
Маштаков поднял засиявшие глаза.
— Улица Клязьменская, сгоревший дом, от нефтебазы первый. За забором в сугробе — спортивная сумка, в ней — АКС74У, калибра 5.45, без складного приклада, недавно стрелявший.
— Это информация? — вопрос прозвучал отрывисто.
— Нет, факт, — как Миха ни старался, а улыбка у него расползлась до ушей. — Я в руках его держал. В смысле, сумку. Автомат, само собой, не лапал.
— Кто контролирует? — подполковник понимал, что без присмотра такие вещи не оставляют.
— Титов, он меня там в два часа сменил.
Вадим Львович, оттолкнувшись руками от хлипких подлокотников кресла, поднялся на ноги, подошёл к висевшей на стене схеме города. Повёл пальцем по её нижней части, выше голубой извилистой петли, обозначавшей реку.
— Клязьменская… Вполне подходящий путь отхода для киллера, а? Как вышел? Колись.
— Оперативным путём. — Маштаков не надеялся в разговоре с корифеем сыска отделаться общей фразой, однако попытался.
— Не кривляйся, тебе не идёт. — Птицын вернулся к столу, опёрся кулаками о столешницу, навис над Михой.
Оперу пришлось отодвинуться вместе со стулом к окну.
— Ствол нашёл человек, к убийству отношения не имеющий. Теребить его бесполезняк. Главным условием выдачи автомата с его стороны была анонимность. Это пожилой и серьёзно больной человек. Законопослушный, не судимый. Он легко мог спустить сумку в прорубь под лёд и мы бы остались с носом. Но он поделился с одним своим близким, тот по счастливой случайности вышел на меня. В результате проведённых переговоров удалось достигнуть консенсуса: он нам — ствол, мы про него не вспоминаем. Я дал слово. Поверьте, Вадим Львович, попотеть пришлось неслабо…
Маштаков резонно посчитал, что представлять случившееся доставшимся на халяву — нецелесообразно. Как говорится, красиво не соврать, истории не рассказать. Тем более сути переставленные им акценты не меняли.
Внимательно слушавший Птицын кивнул, целиком и полностью соглашаясь. Переоценить результаты работы старшего опера было трудно. С изъятием орудия убийства, выпущенного промышленным способом, в установленном порядке учтённого и отстрелянного, шансы на раскрытие громкого преступления возрастали.
— Профессионально сработал, — в устах сдержанного подполковника произнесённая фраза была лучшей похвалой, — Родина тебя не забудет.
— Но и не вспомнит, — ответил Миха продолжением популярной в годы его студенческой молодости прибаутки.
— Не прибедняйся, обязательно вспомнит, — не согласился Вадим Львович, делая соответствующую зарубку у себя в памяти.
Мельком глянув на часы, он продолжил расспросы:
— Далеко от реального места передвинул вещь?
— Средне. По той же линии. Принципиально модель не исказилась. Я думаю, злодей, когда уходил, не запомнил, в какой двор инструмент закинул.
— Как думаешь легализовать?
— Подам рапорт на ваше имя. В ходе ОРМ, фафа-ляля, три рубля, установлено предполагаемое местонахождение…
— Техническая сторона понятна, — поторопил опера Птицын.
— Рапорт передадим с сопроводиловкой в прокуратуру. Следователь изымет ствол как положено по УПК, с понятыми. Только с изъятием придётся обождать до вечера. В идеале, конечно, до утра погодить надо, но вторую ночь не спавши тяжеленько будет…
— Намереваешься подождать, пока снег следы твои засыплет? — и.о. начальника КМ обернулся к окну — интенсивное выпадение твёрдых осадков продолжалось.
— Хочу, чтобы всё выглядело первозданно, и чтобы следователь всю эту первозданность описал в протоколе.
— Толково, Миша, — вторая за короткий промежуток времени похвала вновь была искренней.
Произнося её, Вадим Львович с сожалением думал о несправедливом устройстве мира, в котором такая голова как Маштаков вынуждена растрачивать себя на исполнительских должностях, в массовке.
— На сколько договариваться с прокуратурой? — подполковник подвинул к себе телефонный аппарат.
— На девять будет в самый раз.
— А если снег раньше кончится?
— Скорректируем время, какие проблемы. Полагаю, следователь не будет возражать. Главное, чтоб он на связи был.
Птицын позвонил Кораблёву. О том, что планируется изъятие конкретно автомата, говорить не стал, чтобы не сглазить удачу. Сказал: «Важное доказательство по двойному огнестрелу». Заместитель прокурора отреагировал с должным пониманием, в расспросы не углубился, спросил только, на кого выйти следователю.
— С начальником розыска связь держать, — Вадим Львович резонно решил обойтись без убойщиков.
Делиться предстоящим успехом было глупо. Пусть областное руководство посмотрит, кто какие результаты реально выдаёт на гора, а то МРО приохотилось чужими руками каштаны из огня таскать.
— Какой у вас транспорт? — подполковник спохватился, когда поднявшийся Маштаков задвигал на место стул.
— Так «Ниву» нам Сан Саныч отжалел. Титов — за рулём, чтобы меньше народу посвящать.
— Правильно. По результатам отзвонись мне на домашний или на трубку, во сколько бы ни закончили. Успеха!
Подождав, когда за оперативником закроется дверь, Птицын через дежурку по внутреннему соединился с замом по личному составу и кадрам.
— Вячеслав Валерьянович, вопрос к твоей епархии имею.
— Слушаю, — Коростылёв как всегда ждал подвоха.
— Перед Новым годом тебе Борзов представление отдавал на очередное звание Маштакову. Ушли документы в область?
— Вот ведь вопрос задаёшь, Вадим Львович, в конце трудовой недели, — кадровик сокрушенно завздыхал. — К концу недели у меня голова в тыкву превращается. Погоди, сейчас соображу. Не представляешь, сколько макулатуры на столе. Эверест! Маштаков, Маштаков… Вроде отправляли, хотя… С него разве все взыскания сняты?
— На день милиции был приказ. Реабилитирован досрочно с учётом высоких результатов служебной деятельности.
— А с дисциплиной у него как? Рецидивов не замечалось?
— Ни одного.
— Дай бог, дай бог… Хотя хронический алкоголизм — штука коварная.
— Не знал, что у тебя второе образование — медицинское, Вячеслав Валерьянович, — в голосе Птицына появились скрежещущие нотки.
— Намёк понят, Вадим Львович. Конечно, на учёте у нарколога сотрудник твой формально не состоит. Но мы мужики взрослые, понимаем, что если бы его из запоев не на дому выводили, а как полагается — в диспансере, сам знаешь, какой диагноз бы ему поставили…
— Если бы у бабушки был хер, она была бы дедушкой, — и.о. начальника криминальной отреагировал на затянувшееся словоблудие грубой присказкой, популярной в среде его клиентуры.
— Не найду так сразу представление, Львович. До понедельника не потерпит? Я в кои-то веки собирался слинять пораньше.
— Сейчас кинолога с собакой пришлю на подмогу.
— Ну чего ты с полоборота заводишься? Вот, нашёл, в папке для исходящих лежит. В канцелярии Вячеслава Валерьяновича бесследно ничего не пропадает.
— Это что же, получается, бумага до сих пор не ушла? Почему?
— Потому что серьёзные претензии по оформлению имеются, товарищ подполковник, — зам по кадрам занял прочный рубеж обороны, сбить с которого его было не просто. — Твой вундеркинд Борзов представление на бланке старого образца отпечатал. Не по делу ты на меня, Львович, наехал.
— Через две минуты Борзов — у тебя, снабди его новым бланком! — Птицын с трудом удерживался, чтобы не вспылить: «Какого рожна ты молчал две недели?»
— В качестве дружеского совета, Вадим Львович, — Коростылёв позволил себе снисходительности старшего товарища. — Ты у нас руководитель молодой, многих вопросов в части делопроизводства ещё не освоил. У вас представление к государственной награде получилось, а не к очередному званию. Аж на три страницы подвиги Маштакова расписали. Одно убийство раскрыл, второе, третье… Участвовал в мероприятии, связанном с внедрением в преступную среду, закончившимся изъятием крупной партии оружия…
— И чего не так? Убийства раскрывал, во внедрении в девяносто восьмом году участвовал. Кстати, его тогда к ордену «Мужества» представляли.
— А потом срочно отзывали из министерства бумаги, когда он на радостях накосорезил! Чудом на улицу не вылетел.
— Ну это история прошлая…
— Так ты сам её, Львович, ворошишь. Короче, дам я твоему Борзову «мобовский» образчик. Пусть велосипеда не изобретает. Договорились?
— В понедельник отправишь документы?
— От вас зависит. Напишите по форме, постараюсь время выкроить.
— Да уж постарайся, не хочется начальника УВД в эту историю вмешивать.
— А мне есть чего ответить Евгению Николаевичу. У тебя всё? Если через пять минут Борзов не пожалует, я уйду. Приятных выходных, — последнее слово виртуоз аппаратной интриги оставил за собой.
Птицын позвонил начальнику ОУР, поставил ему задачу, тот ответил: «Есть!».
После разговора с Коростылёвым остался неприятный осадок. Мелькнула мысль: не повредит ли стычка прохождению в областных инстанциях вопроса о его собственном назначении на должность начальника криминальной милиции. В следующую секунду, упрекая себя в трусости, Вадим Львович думал со злостью: «Что мне теперь, ради должности брюки ширинкой назад прикажете надеть?».
Стрелки часов меж тем показывали шестнадцать двадцать. Пора было выдвигаться на исходную к налоговой инспекции. Птицын внушал себе, что день сегодня фартовый, поэтому всё должно получиться.
В субботу с утра центральный офис ООО «Наяда ЛТД» напоминал бурлящую штаб-квартиру. В первой половине дня ожидали приезда представителей компании «Чёрное золото». Приготовления шли полным ходом, Катаев не хотел ударить в грязь лицом. На помощь дворничихе, боровшейся с выпавшей за последние сутки недельной нормой снега, были брошены бухгалтерия, а также отдел маркетинга и менеджмента в полном составе. Уборщица наводила блеск в кабинете гендиректора и прилегающей к нему комнате отдыха. Елена Станиславовна хлопотала в приёмной, отбирая деликатесы и напитки для «а ля фуршета».
Обедать планировали в «ВИП-клубе» по окончанию переговоров с мэром, назначенных на двенадцать. После апробации правлением «Чёрного золота» партнерства с «Наядой» масштабы проекта кардинально изменились. Размениваться по мелочам столичный бизнес не собирался. Вместо катаевской затеи построить одну-единственную АЗС в северной части города, москвичи намеревались в текущем году открыть в районе три современных респектабельных автозаправки и ещё столько же — в следующем. Фактически речь шла об установлении монополии «Чёрного золота» на местном розничном рынке нефтепродуктов. У Сергея Альбертовича от радужных перспектив кружилась голова, но и лёгкий мандраж присутствовал.
Согласно разделению обязанностей между бизнес-партнёрами, на него возлагалось решение вопросов в коридорах власти по отводу земельных участков, разработке и утверждению проектно-сметной документации. С учётом того что в России даже у мелкого столоначальника каждую бумажку заведено вырывать с боем, задача Катаеву досталась не из лёгких. Он понял, что придётся отказаться от прежних местечковых замыслов сэкономить на бакшишах, ибо неподмазанное колесо скрипит.
Войдя в игру по-крупному, Сергей Альбертович немедленно разрешил вопрос, тянувший душу с сентября прошлого года. В пятницу Рог занёс главному архитектору шесть тысяч американских «рублей», и архитектор из оппонента сделался союзником. За полгода, пока с чиновником вёлся тягомотный торг, ставка возросла на целую тысячу баксов. Ничего не попишешь, инфляция.
От переговоров с мэром партнёры ждали принципиального одобрения их предложения. Доводы о социальной привлекательности проекта и его экологической безопасности были прописаны отдельной аналитической справкой. Катаев понимал, что цена вопроса на уровне первого лица города будет другой, пятизначной. Тяжеловесы москвичи брали расходы на себя, от Сергея Альбертовича требовалось найти нужный подход к главе муниципалитета.
На пост руководителя перспективного направления он прочил Рипке, финансиста новой формации. Под него предстояло собрать немногочисленную, но работоспособную команду креативно мыслящих профессионалов — юристов, экономистов…
Своим идиотским поступком ботаник порушил долгосрочные планы! Вот уж действительно в тихом омуте водятся черти.
Но равноценной замены Раймонду не предвиделось, поэтому Катаев максимум усилий прилагал, чтобы вытащить его из застенка. Первый ход получился комом. Начальник милиции послал подальше. «Ты чего, Альбертыч, в натуре думаешь, в кадры меня зачислил как Ваньку Пшеничного?» — рыкнул Сомов в ответ на просьбу посодействовать. После этого полковник выдвинул ящик стола, выкинул оттуда одну за другой пять пачек в банковской упаковке и сказал: «В расчёте». Одалживая в прошлом году Сомову деньги на квартиру, Сергей Альбертович не рассчитывал на скорое их возвращение. Более того, рассматривал возможность списания долга взамен на доброе к себе отношение. У кого, на каких условиях Сомов умудрился перезанять столь крупную сумму — оставалось только гадать. Выходка начмила покоробила, но зацикливаться на ней Катаев не стал, рассудив, что жизнь продолжается.
Зато порадовал своей работой адвокат Сизов. Его телефонные доклады были немногословны и чётки, прогнозы реальны, а результат говорил за себя сам.
В половине десятого адвокат сообщил по мобильному, что Раймонд Юльевич только что освобождён под подписку о невыезде. Катаев сказал: «Зер гут» и попросил Сизова незамедлительно привезти Рипке в офис.
Через пятнадцать минут адвокат с клиентом на такси подкатили к воротам «Наяды». Охрана не узнала в тощеньком пареньке в мятой, пахнущей затхлостью одежде, пытавшемся что-то объяснить сквозь металлические скобки во рту, одного из заместителей гендиректора. За периметр прибывших пропустили только после распоряжения сверху.
Рипке предложено было ожидать в приёмной, пока босс выслушает доклад адвоката.
Сизов сразу извинился за свою спортивную экипировку.
— Не планировал визитов в выходной день. Рассчитывал, как в милиции управлюсь, сразу на тренировку рвану.
Сергей Альбертович, одетый в преддверии деловых переговоров в строгий тёмно-синий костюм, белую сорочку и галстук спокойной расцветки, сдержанно кивнул в ответ.
Из рассказа адвоката он узнал, что Рипке дал подробные показания, предоставив следствию сведения о своём знакомом, известном ему по имени Денис, который и совершил убийство Рубайло. Денис проживает в городе Шуя Ивановской области. Более точными данными о нём Рипке не располагал. В совокупности с известным следствию госномером автомобиля, на котором приезжал Денис, номером его сотового телефона и приметами, его задержание — вопрос времени. По мнению Сизова, Раймонд выложил следователю абсолютно всё, что знал.
— Признательные показания даны до моего вступления в дело, с другим защитником, которого подвёл к нему РУБОП, — счёл необходимым оговориться Сизов.
— На этом основании их нельзя… дезавуировать? — красивое умное слово вызвало у Катаева секундную запинку.
— Нет, по форме всё соответствует закону — письменное требование следователя, ордер, согласие подозреваемого на то, чтобы его интересы представлял явившийся адвокат.
— Показания Раймонда во благо ему или во вред? — Очередной вопрос хозяина кабинета вызвал у собеседника видимые затруднения.
Он потёр ладонью и без того полированную лысину, демонстрируя массивный перстень-печатку. Появление Елены Станиславовны с двумя чашками кофе на подносике оказалось ему кстати. После того как секретарь-референт покинула кабинет, Катаев услышал ответ, являвший собой образец дипломатичности.
— Э-э-э, Сергей Альбертович, мне неизвестно ваше отношение к происшедшему, а без этого выработать стратегию…
— Оставьте реверансы для суда, Ростислав Андреевич. Я к этому происшествию ни ухом, ни рылом. Оно мне как кость в горле. У меня стратегия одна — спасти от тюрьмы балбеса Раймонда, в мозгах которого нуждается мой бизнес.
— В таком случае сотрудничество со следствием — оптимальная линия защиты. Благодаря ей ваш помощник оказался на свободе уже сегодня. Не сдай он Дениса, его бы арестовали. По крайней мере на десять суток. А так он вышел и — обратите внимание, Сергей Альбертович! — до истечения семидесяти двух часов задержания.
Сизов произнес последнюю фразу с многозначительностью, исключающей любое толкование, кроме того, что заслуга досрочного освобождения Рипке всецело принадлежит ему. На самом деле следователь прокуратуры Максимов не захотел гробить свой законный выходной полностью и выпустил подозреваемого утром, а не в двадцать три десять, когда у того истекал срок задержания по «сотке». К тому же оперативники выжали из Рипке всё возможное и даже бонус. Выполняя условия рубоповцев, Раймонд написал заявление о привлечении к уголовной ответственности избившего его Пандуса.
Эта новость заставила Сергея Альбертовича задуматься — плохая она или наоборот.
— Что светит Пандусу?
— Если судебно-медицинская экспертиза подтвердит перелом челюсти, то возбудят дело по сто двенадцатой статье. Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью. До трёх лет лишения свободы.
— Вот как? А я думал, за такие шалости в наше гуманное время не сажают. — Катаев занёс известие в актив.
Поблагодарив адвоката и принеся извинения за отвлечение от личной жизни, Сергей Альбертович сказал, что более не задерживает гостя. Сизов ответил, что нанести визит в «Наяду» стоило только из-за отменного кофе, которым его угостили. Расстались довольные друг другом, каждый с мыслью: как приятно общаться с умным человеком.
Для Рипке, вошедшего в кабинет минуту спустя, Катаев припас личину сурового отца, встречающего напроказившего отпрыска. Не хватало лишь выложенного на стол ремня. Впрочем, и без того Раймонд имел напуганный вид. Краткая отеческая отповедь носила содержательный, хотя местами и эмоциональный характер. Рипке расплакался, мыча через скованные челюсти. Слов разобрать было невозможно, но смысл их был понятен: «Я отработаю, шеф».
«А куда ты денешься с подводной лодки», — думал Сергей Альбертович, разглядывая своего зарёванного мозговика.
Опускать подчинённого можно лишь до определенной черты, за которой начинаются необратимые процессы, наиболее опасный среди которых — предательство. Добившись должного воспитательного эффекта, Катаев выдернул из кармана надушенный носовой платок, протянул Раймонду.
— Утрись и прекрати хныкать. Ты взрослый мужик. Сейчас двигай домой, вымойся, поешь горячего, отоспись. Завтра ликвидируешь в своём кабинете последствия обыска. Проверь, не умыкнули ли чего помимо внесенного в протокол. Для сведения, копия протокола — у Пшеничного. Системник изъят левый, твой — в коференц-зале. Работать будешь пока там. Менты если прочухают, что их пустили по бороде, могут повторно наведаться. В понедельник с утра жду доклада… Нет, докладывать ты ещё долго будешь не в состоянии. Жду информацию в письменном виде на тему: «Наличие компромата в изъятых документах». Мы на скорую руку почистили сейф твой и стол. Как получилось — посмотри. В понедельник я договорюсь с начмедом, тебя примет лучший специалист. Ты мне нужен здоровый, бодрый, с ясной головой. Свободен. Платок оставь себе.
Сергей Альбертович вышел в приёмную сразу за Рипке, отдал там распоряжение секретарю:
— Елена Станиславовна, проветрите у меня, а то после некоторых посетителей духман, как в камере.
Секретарь-референт, облачённая в серый шерстяной костюм классической формы, с уложенными в высокую причёску волосами, молча достала из тумбочки баллончик освежителя воздуха и процокала каблуками в кабинет босса.
Провожая её взглядом, Катаев подумал, что за помощницу перед деловыми партнерами краснеть ему не придётся.
На время проветривания он спустился на первый этаж к заму по безопасности. Рог развалился в кресле, водрузив ноги на стол. Протекторы его
— Представь, Олег, я зашёл не один, а с москвичами, — назидательно произнёс Сергей Альбертович. — Когда ты наконец избавишься от своих бакланских манер?
Рожнов сказал: «В этом году». Сделал небольшую паузу, после которой угрюмо уточнил: «Если не посадят». Заложив за спину руки, он исподлобья позыркивал на рассыпавшиеся по напольному покрытию фломастеры, карандаши и скрепки. Немедленно кинуться собирать канцелярскую лабуду мешал характер. В целом внешним видом безопасника Катаев остался доволен — строгий костюм, пиджак от которого висел на спинке стула, белоснежная рубашка, хорошо завязанный бордовый галстук. В сочетании с беспощадной мордой и центнером тугих мышц он производил впечатление хищника, послушного лишь приручившему его дрессировщику. Гостям следовало ненавязчиво продемонстрировать и такой экземпляр гомо сапиенс.
«Пусть видят весь спектр возможностей фирмы. За столом Олежке, конечно, делать нечего. На обед для создания приятной атмосферы мы возьмём Елену свет Станиславовну. Она сумеет поддержать светскую беседу», — решил Катаев.
— Босс, у меня для вас новости, — сообщил Рог.
— Они не испортят мне настроение в такой день?
— Не должны. Вчера я на похороны к Рубайло ездил…
— Да, я совсем забыл у тебя поинтересоваться как прошло.
— Беспонтово, босс. Народу мало. Понятное дело — матушка, родня какая-то вологодская понаехала. Из всей хевры борцовской только Валера Жидких был. Но он даже на поминки не остался, обороткой назад в Ярославль дунул. От Клыча Гера Зингер венок принёс. Привет вам, кстати, передавал.
— Кто? Клыч или Зингер?
— Клыч-то как передаст? — оторопел Рожнов. — Он же в Нижнем
— С чего такое внимание к моей скромной персоне? — Катаев выпятил нижнюю губу.
— Да он обдолбанный припёрся, нёс всякую байду. Ну и всё. Серьёзных людей больше и не было, остальные — перхоть какая-то малолетняя.
— Менты присутствовали?
— Одна машина всего крутилась. Пандуса, наверное, пасли. А Славян забздел кентуху хоронить. Босс, я разнюхал, где он дохнет, — Рог заговорщически понизил голос.
— Говори, не интригуй.
— На мызе у затона живёт один чертило мутный, погоняло Леший. Вот он Пандуса приютил. Лёжка там реальная. Забор глухой, как в предзоннике, кавказец на цепи. У Лешего — вертикалка, у Пандуса самопальный револьвер под мелкашку люди видели. На шару не возьмешь, но я пару верных ребят высвистал, зайдем по утрянке со льда…
— Погоди, Олег, — Сергей Альбертович насупился. — Ты чего, штурмовать этот блокпост задумал?
— Так вы же сами, босс, сказали… это… — Повыше мощных надбровных дуг у Рога обозначилась тонкая морщинка — свидетельство напряжённой умственной деятельности. — Решить вопрос кардинально.
— Это не значит, Олежа, бойню в городе устраивать. — Катаев мысленно похвалил себя за то, что навестил зама по безопасности, упредив его возможные инициативы. — Решать по разному можно. Зачем мы мента в штате держим? Пусть он Пандуса под сурдинку сольёт бывшим коллегам. На кой этот бычара нашему головастику челюсть срубил? Годика три получит, глядишь поумнеет.
— Нет, — убеждённо сказал Рожнов, — Славян не поумнеет. Он — без башни.
Доказывать боссу, что адресоваться за помощью в ментовскую — не по понятиям, Рог не стал, не тот расклад. Подставлять лоб под пули отморозка желания у него не имелось, он же не самурай. Да и новые проблемы с мусорами ни к чему, старые бы разрулить.
— Как скажете, Сергей Альбертович, вам с бугра видней, — Рог, наклонив голову, углядел жёлтый маркер, закатившийся далеко под стол. — Вы сами отмашку менту дадите? Дёрнуть его сюда?
— Не утруждайся, навещу по ходу, — Катаев направился к двери.
На ходу через плечо большим пальцем ткнул на пиджак:
— Повесь лепень[173] в шкаф на плечики, помнётся.
К одиноко стоявшей на обочине дороги тёмно-зелёной «шестёрке» с тонированными стёклами подрулил чёрный Geländewagen с транзитными номерами. Из внедорожника выскочил сухощавый брюнет лет сорока в распахнутой короткой дублёнке. Развинченной блатной походочкой он двинул к «жигулям», вместо приветствия выкрикнув вылезавшему из тесного салона Давыдову:
— Владимирыч, ты бы хоть в выходной дал поспать!
Начальник РУБОПа, разглядывая угловатый Geländewagen, равнодушно ответил:
— У тебя, Зингер, вся жизнь — сплошные каникулы.
Обошлись без рукопожатия. Майор бросил взгляд на свою убитую служебную «шестёрку», потом перевёл глаза на сверкающий полировкой Mercedes-Benz G-класса. Сравнение оказалось однозначно не в пользу отечественного автопрома.
— У кого «кубик» отобрал, Гера? — строго спросил Давыдов.
— Владимирыч, ты чё сегодня такой? Жена не дала? — Зингер осклабился, показывая «зоновские» зубы из бериллиевой бронзы, сработанные под золото. — У кого я когда чё отбирал? Прикупить хочу этого фашиста. Дали покататься на пару дней, гляну хоть, как он себя ведёт.
— И сколько сейчас такой стоит? — начальник РУБОПа подошёл к джипу, не переставая его рассматривать.
— Да мы не сторговались ещё, Владимирыч. Он не новый, старше «шахи» твоей, девяносто четвёртого года выпуска, прикинь.
Давыдов открыл дверку и уселся за руль внедорожника, обследуя интерьер. Завершив осмотр многозначительным «м-мда», сделал приглашающее движение рукой.
— Залезай, погреемся.
Зингер уселся на переднее пассажирское место, распространяя по просторному, как каюта, салону кислый запах перегара, плохо замаскированный цитрусовым одеколоном.
— Как в последний путь товарища по оружию проводили? — подстраивая под себя зеркало заднего вида, поинтересовался рубоповец.
— Тамбовский волк ему товарищ, — Гера наморщил курносый нос и вздёрнул верхнюю губу, демонстрируя презрение к усопшему.
— Зачем же ты на похороны ходил? Да ещё речугу, наверное, на поминках толкал, какой Серега классный парень был, как его всем вам будет не хватать? Толкал речугу?
— Поминки же, положено так, — оправдывался Зингер.
Видя, что майор не в духе, он приуныл.
— А чего ты, Гера Митрохин, не прозвонился за Валеру Жидких? Я тебе сколько раз говорил, что он нужен мне?
— Бля, я так и думал, что ты, Владимирыч, покатишь на меня за Валерку. Зарядка у мобильника села, не мог я позвонить тебе никак. И попросить ни у кого не мог, палево голимое! А ваши в какую сторону зырили? На кладбище торчал ваш с уголовного розыска. На белой «Ниве», здоровый, рыжий, смешной такой, ну ты понял, кто… Спроси с него, Владимирыч, хер ли он с тобой по рации не связался? А Жидких и был-то только на выносе да на кладбище, на поминки не пошёл. Помчался в свой Ярославль. Деловой, что ты! Пальцы веером, сопли пузырём!
— Я всё больше убеждаюсь, Гера, что ты халявщик, а не партнёр[174], — Давыдов шевельнул рулевое колесо, примериваясь, удобно ли.
— Сроду халявщиком не был, — запротестовал Зингер, лихорадочно гадая, в чем провинился.
Майор резко повернулся, втыкая в Митрохина буравчики медвежьих глаз. Обычно добродушное русское лицо его исказила свирепая гримаса.
— Двойную игру ведешь, жучара?! Рамсы попутал?! Ты не одолжение мне делаешь! Ты у меня — в «корках»! Или забыл? Так я тебе напомню, гангстер! Для начала загоню джипарь этот на штрафстоянку и начну раскручивать вплоть до Интерпола, не в угоне ли! Как растаможку прошел, что за добрый дядя дал тебе им порулить? Хочешь?!
— Не хочу, — честно признался Гера.
— Какого тогда хрена ты молчишь про то, как перед Новым годом к Вадику Кокошину двоих ивановских мясников[175] заселил? Только не говори, что до сих пор думаешь, что они в командировку за кирпичом приезжали!
Митрохин загрузился, напряг получался жёстче, чем он предполагал, целое попадалово. Ночью риелтор звонил ему на трубу. Жалился, что в хате на Сергея Лазо был шмон и в офисе тоже, а потом его допоздна в убойном отделе кололи на постояльцев. Кокошин плакал, что менты выгребли всю документацию, работать без которой он не сможет. Зингер во время разговора был не только бухой, а ещё и под каликами[176], поэтому хорохорился: «Вадик, не ссы, разрулим». «Как разрулим? — скулил риелтор, — Менты грозят год документы не возвращать». Со слов Кокошина, показаний убойщикам он не дал.
«Ах ты, вша белесая! Не раскололся, говоришь?! — завёлся Митрохин. — Откуда тогда Давыдов прознал?»
Про то, что информация прошла по поставленному на прослушку телефону риелтора, тяжёлый с похмелья Зингер не допетрил. Всего рассказать куратору он не мог, но и отмолчаться возможности не имел.
— Я поздно, Владимирыч, въехал, что в блудняк вписался, — Гера преданно заглядывал в глаза майора, на ходу формулируя наиболее безопасную для себя версию. — Я мыслях не держал, что они мурые[177]. Пацаны и пацаны.
— Где ты их надыбал?
— Чё я-то? Вова на меня вывел. Сказал — определи к Вадику.
— Почему Клыч сам их с Шушариным не свёл? Не крути, Гера, ой, не крути!
— Чтоб не светиться возле них. Но я до этого только потом допёр.
— Что знаешь про них?
— Ксивы на прописку не отдавали, фамилий не скажу. Обоим под тридцатник. Старшого Серёгой звать. Маленький такой шкет, худущий, в очках. Кликуха — Знайка. Он с Вовой, когда тот последний раз чалился, в одном отряде был.
— За что сидел?
— За вымогалово. Второй — Гошан. Этот — оглобля здоровая, весь в напорюхах. Тоже сидел, за что не знаю, не тёрли с ним за биографию. Гошан — руль[178].
— Какая у них тачка?
— «Девяносто девятая». Приметная такая, тюнингованная. Ну подкрылки, закрылки там, спойлер.
— Цвет?
— Фиолетовая вроде. Владимирыч, я один раз её видел и то ночью, в натуре. Цвет плохо запомнил. Кокошин вам сказал — они ивановские как бы?
— Да, — уверенно ответил Давыдов, знавший от мрошников, что из риелтора про квартирантов не удалось вытянуть ни слова.
— Фуфло. Регион-то на номере наш, не «тридцать седьмой». Цифры не запомнил, ни к чему было. И потом, ты ж знаешь, ивановские на «пятёрку» не заезжают, у них свои зоны.
— Где они тачку ставили?
— Без понятий, за это у Вадика спрашивайте, его поляна, — к Зингеру вернулась обычная наглинка.
Достав из бардачка упаковку мятного Stimorol, он вылущил на ладонь несколько подушечек, закинул в рот, активно заработал челюстями. Протянул упаковку майору, тот отрицательно качнул головой: «Не хочу». Посидели, послушали «А сечку жрите, мусора, сами» Михаила Круга. На последнем куплете Давыдов убрал громкость и задал ещё ряд уточняющих вопросов, каждый — не в бровь, а в глаз. Затем, не доверяясь памяти, записал ключевые моменты полученной информации в блокнот.
У рубоповца в кармане завибрировал мобильник. Он глянул на оживший экран и дал отбой. Звонила Маша Шишкина, на съёмную квартиру которой майор обещал заскочить в одиннадцать. Странно, что приученная к соблюдению конспирации в быту, девушка проявилась за час до назначенного времени.
— Владимирыч, тут ещё новость сорока на хвосте принесла, — Митрохин мялся, словно, раздумывая, стоит ли делиться.
— Не тяни, — Давыдов повернулся к агенту.
Сотовый вновь, как живой, затрепыхался в его ладони. В приёме входящего звонка опять было отказано.
— Ответь, чё ты, я отвернусь. Может, чё срочное, — участие Зингера выглядело неподдельным.
— Слушаю тебя, Герман, внимательно.
— Короче, друг наш Вова завтра в город возвращается.
У майора гневно раздулись ноздри:
— И ты жмёшься до последнего?!
— Ничё не жмусь. Просто ты наехал на меня, с
— Пусть приезжает. Перед ворами оправдался, нам теперь пускай объясняет, — начальник РУБОПа прикидывал план ближайших мероприятий с учётом меняющейся конфигурации.
— Закроете его? — в голосе Митрохина явственно читалась надежда.
— Поможешь — закроем.
— А я не помогаю? — теперь Зингер демонстрировал обиду.
«Артист», — подумал Давыдов, а вслух сказал:
— Не всегда вовремя. А яичко, оно ко Христову дню дорого. Ну ладно, бывай. Прозвонись, как Клыч в городе объявится.
— Не вопрос.
Покидая салон, майор, заядлый автомобилист, поделился первыми впечатлениями от внедорожника:
— Посадка удобная, высокая. А вот сидеть тесновато, локтями упираешься.
— Это из-за то, что двери плоские, — Гера охотно поддержал тему. — Отпадная тачила, Владимирыч. Ручная сборка! Кондёр, электропакет, подушки безопасности, АБС, все дела. Ну давай, до созвона. Я брякну.
На прощанье Давыдов протянул руку Зингеру. Стоящий оперативник, если он хочет добиться результата, не должен пренебрегать помощником, какие бы ощущения тот у него не вызывал.
Когда рубоповец приблизился к своей «шестёрке», звонко булькнула пришедшая эсэмэска. «Срочно позвони!» — написала Маша.
Несмотря на этот возглас, напоминающий сигнал «SOS», первый звонок майор выдал в дежурную часть. Попросил позвать к трубке начальника смены.
— Слушаю, Денис, слушаю, дорогой, — Андреич запыхался, словно только что сдавал норматив по челночному бегу.
Давыдов изложил просьбу сориентировать гаишников на установление местонахождения чёрного «гелендвагена» с транзитными номерами.
— Он один такой в городе. Пусть документы на машину проверят. Водитель возможно в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Короче, надо мозги ему закомпостировать как следует. Только на меня не ссылайся, Андрей Андреич, и из смены никого не посвящай. Комбинашку одну хочу провернуть.
— Дениска, не говори ничего, не надо. Всё сделаю в лучшем виде, я ж старый опер. Лишних ушей поблизости нет, никто не слышит. Поставлю «дэпээсникам» задачу в рамках ориентировки по вчерашнему разбою на ломбард в Андреевске. Из области телетайп прислали. Там тоже иномарка засветилась.
Правда, «аудюха» и красного цвета, но это неважно, это ерунда. И мне, мальчишке, будет чего об отработке наверх доложить. Тебе позвонить по результатам?
— Если не трудно, Андрей Андреич.
Закончив разговор на служебную тему, майор вздохнул и набрал номер Маши Шишкиной. Он примерно догадывался, о чём пойдёт речь.
За гонками и суетой начала недели до собственных дел руки дотянулись только в среду и то — ближе к концу рабочего дня.
— Сделать надо завтра, край — послезавтра, — инструктировал Птицын Рому Калёнова.
Для создания обстановки большей доверительности и.о. начальника КМ пересел за приставной стол напротив старшего опера. Сметливый Калёнов сразу въехал в деликатность поручения, посерьёзнел, подобрался.
— Установка должна быть ненавязчивой. На носу выборы, можно залегендироваться под уточнение списков избирателей. Если так решишь, имей при себе папку с бумагами. Придумай значок какой-нибудь на куртку. В общем, прояви творческий подход. Занырни в ЖЭК, там осторожно поспрашивай. Не в лоб про двадцать восьмую квартиру, а про весь подъезд. Если квартирка интересная, тебе и так про неё расскажут, тётки в ЖЭКах разговорчивые, а ты парень обаятельный. Пообщайся с участковым, только подумай как обосновать интерес, чтобы выглядело естественно. Если непонятно что, говори сейчас.
— Всё понятно, Вадим Львович, — Рома поправил свалившуюся на глаза фасонистую чёлку. — Сделаю в лучшем виде.
— Действуй. Не забывай, что посвящён ты один, — напутствовал подполковник.
Когда опер ушёл, Птицын убавил звук телевизора, обеспечивавшего своим бубненьем конфиденциальность беседы. В прошлую пятницу Вадим Львович довёл супругу от работы до панельной девятиэтажки, одиноко высившейся за узлом связи на улице Чехова. Осложнений в ходе мероприятия не возникло, Елена не проверялась ни на улице, ни в троллейбусе. Маршировала как зомби, глядя под ноги. Подполковнику даже посчастливилось вычислить, в какую квартиру она зашла. Все четыре окна расположенной на первом этаже трёшки были занавешены, в каждом горел свет. Форточки и фрамуги наглухо закрыты. Едва Птицын отпрянул от освещённого подъезда, как в квартиру начался крестный ход. В течение десяти минут туда проследовало семь женщин. Пятеро зашли по одиночке, а две — вместе. Судя по фигурам и одежде паломниц возраст их варьировался от двадцати до пятидесяти лет.
Разглядеть, что происходило внутри, возможность отсутствовала. Громких звуков из квартиры не доносилось, свет там не выключался. «Хорошо хоть, не любовник», — подумалось Вадиму Львовичу. В следующую секунду на ум пришли мысли о секте и вывод: «Неизвестно, что лучше». Не меньше часа он проплясал у детского грибка, пока не закоченел окончательно. Варианты позвонить в дверь и сказать: «Позовите Лену Птицыну, за ней муж пришёл» или вызвать в адрес по «02» от имени соседей ГБР, подполковник отмёл. Он всегда дистанцировался от методов, приводящих к огласке. В итоге им было принято решение ехать домой, где в большой пустой квартире тосковал по маме с папой одиннадцатилетний ребёнок. Позабывшая о наличии сына мать вернулась в половине десятого абсолютно трезвая и совершенно отстранённая, будто инопланетянка. Вадим Львович сделал вид, что ничего не произошло, но спать лёг в зале на диване. Елену подобный поступок мужа, кажется, даже устроил. До трёх ночи Птицын таращился в телевизор, прыгая с канала на канал, пока случайно не забылся в тревожной дрёме. В субботу вялый, с налитой свинцом головой занимался домашними делами, встретил сына из школы, сходил с ним в кино. В процессе общения с ребёнком ожил, строили с ним планы на лето. Лена весь день провалялась в спальне, сказавшись больной. В воскресенье подполковник заступил на сутки ответственным от руководства, проблема общения с женой на время отпала.
Поставив задачу зональнику, Вадим Львович постарался отвлечься от тягостных дум рациональным самоувещеванием, что результата они не дадут. Перебрал и без того идеально сложенные на столе документы. Сверху лежала прошедшая через канцелярию агентурная записка, составленная Давыдовым по информации, полученной от источника «Абакум». Под таким псевдо в бумагах, имевших гриф «совсекретно», проходил активный участник ОПГ Гера Митрохин.
Полученные от «Абакума» сведения подтверждались. Клыч действительно в выходные возвратился в город. В понедельник он побывал в гостях у рубоповцев. Явился по телефонному звонку, без вещей и адвоката, но на заметном нерве. Конкретно предъявить ему оперативникам было нечего. Директор рынка Шушарин продолжал отрицать, что до последнего времени ежемесячно отстёгивал гражданину Калачёву сто тысяч рублей в качестве дани. Риелтор Кокошин, приютивший предполагаемых киллеров, открещивался от самого факта знакомства с Клычём. Информация Митрохина носила сугубо оперативный характер, не шло и речи, чтобы Гера подтвердил её под протокол. По крайней мере, пока Клыч на свободе. Рассекречивать результаты технических мероприятий сочли преждевременным. Записанные разговоры не содержали прямых признаний Калачёва в причастности к убийству, а всякого рода намёки и недосказанности истолковать можно было по-разному.
Почти три часа Давыдов с Пашей Комаровым драконили авторитета. Темы для разговора не иссякали. Из бледнолицего Клыч сделался малиновым, а потом густо побурел. Дважды порывался позвонить своему адвокату. Страшными клятвами, здоровьем ребёнка клялся, что не при делах. На предложение пройти проверку на полиграфе озадачился, тщась разгадать каверзу, задуманную «шестым отделом». Поспешный отъезд в Нижний и длительное пребывание там объяснял интересом к историческим и культурным ценностям города на Волге. В качестве аргумента своей невиновности настойчиво задвигал, что новый смотрящий за рынком был убит во время его отсутствия в Остроге на стрелке с человеком Катаева.
Посулив в ближайшем будущем более радушный приём, оперативники отпустили Клыча. Вернее, Комаров сопроводил его в прокуратуру, где сдал с рук на руки следователю. Допрос свидетеля Калачёва В. Д. занял пятнадцать минут и полстраницы печатного текста. Боря Винниченко все выходные провозился с окончанием группового дела по смерти бомжа, забитого на мусорке коллегами по цеху. По бомжовскому делу истекали сроки содержания под стражей, поэтому процессуальное действие с лидером ОПГ носило чисто формальный характер. В кабинете следователя Клыч перевёл дух, поняв, что на какое-то время РУБОП оставил его в покое. Загруженный другими проблемами прокурорский следак опасений не вызывал. Пока Винниченко заправлял в каретку гудящей, как трансформатор, электрической машинки бланк протокола, Калачёв осмотрелся. С прокурорским следствием он сталкивался только раз, в восемьдесят четвёртом году, когда Чеснока завалил. Но тогда в здании прокуратуры он не бывал, его в первый день закрыли, следователь сама к нему приходила в ИВС. Откровенно бедная обстановка в грозной организации удивила Клыча, он ожидал другого — солидности, в первую очередь.
— Ремонтик вам надо сделать, — искренно посоветовал он следователю.
Тот, плохо выбритый, лысоватый со лба, со всклокоченными на висках и на затылке сальными волосами и сам нуждался в приведении в порядок. Позевывая, он вяло отмахнулся: «Зарплату по два месяца задерживают, откуда на ремонт деньги возьмутся».
Из прокуратуры Клыч полетел на встречу с верным другом Зингером, которого не видел с прошлого года. Загуляли кореша по-русски, благо поводов имелось предостаточно, начиная с благополучного Вовиного возвращения на родную землю, заканчивая приобретением Герой крутого «гелендвагена».
Убойщики в понедельник, оформив командировки, рванули в Шую, куда вели следы стрелка Дениса. Поехали Сутулов с Ковальчуком, а Валера Петрушин остался в городе по своей заказухе работать и на случай новых происшествий. Шуя по числу жителей в два с половиной раза уступала Острогу, имея под шестьдесят тысяч населения. Но без помощи местных не обойтись даже в небольшом городе, поэтому первым делом «эмрэошники» разыскали РОВД. Там они нашли тёплый приём, что по нынешним временам, когда чужие проблемы всем по барабану, нетипично. Начальник ОУР выделил им опера с кабинетом, по телефону договорился с гостиницей, чтобы номер гостям дали получше, но подешевле.
Опер достался живой, несмотря на небольшой стаж работы, землю и контингент знал. По номеру машины он установил в РЭО ГИБДД владельца, в паспортном столе без очереди получил на него ксерокопию первой формы. Двадцатитрёхлетний Жаров Максим Сергеевич был местным уроженцем, имел регистрацию на улице Победы. В адресе сыщики никого не застали, но от соседей по подъезду узнали, что такой здесь проживает, ездит на «девяносто девятой» цвета серебристо-золотистый металлик. Макса и его приметную машину соседи не видели с неделю, а вот с матерью, работавшей на мебельной фабрике, разговаривали накануне. Оперативники стартовали на фабрику, нашли в цеху технолога Жарову, оказавшуюся очень неразговорчивой тётей. Мать — есть мать, координат сына не сообщила, когда ожидать его возвращения, не сказала. Зато на вопрос, не с Денисом ли на пару укатил её Максим, буркнула: «С каким Денисом, с Павельевым,
С фамилией процесс пошёл бодрее. Начальник розыска, покопавшись в рабочих записях, вспомнил боксёра Павельева Дениса, привлекавшегося два года назад за хулиганку. Рубоповец, приглашённый на подмогу, сказал, что на учёте у него такой бандюшонок не состоит, но фамилия на слуху, всплывала в связи с хищениями на
А по утру нарезали по городу круг почёта, одного из приятелей Павельева выцепили. Спросонья парень не сразу понял, чего от него нужно бесцеремонно ввалившимся в квартиру ментам. Но ополоснув лицо холодной водой, врубился. Рассказал, что последний раз видел Дениса Павельева в прошлый четверг, тот припёрся среди ночи, с выпученными глазами, тревожный. Требовал немедленного возвращения долга, говорил — накосорезил на выезде, в Андреевской что ли области, кого-то подстрелил, собирался ударить в бега. Парень огорчил кредитора ответом, что денег нема. Павельев психанул, велел собирать с процентами и отвалил. Всю фактуру парень дал под запись.
Пока Юра Ковальчук заполнял протокол допроса, Сутулов с шуйским опером курили в подъезде.
— Прёт вам, мужики, — посверкивал карими глазами летёха. — Не проснулся пацан как следует. Спохватится, да поздно будет: «С моих слов записано верно, мною прочитано».
— Е-ещё к-ка-ак п-проснулся, — возражал опытный Сутулов, — е-ему в ж-жилу, ч-чтобы м-мы скорей Д-дениску п-повязали. Т-тыщу б-баксов в-возвращать н-не п…придётся.
После обеда убойщики вернулись в Острог. Следователь прокуратуры Максимов в тот же день провел два опознания по фотографиям. Рипке уверенно опознал в Денисе стрелка, Димка Смоленцев сказал: «Похож». После того как Раймонд дал расклад по делу, Смоленцев постиг, что на него мокруху милиция вешать не собирается, и тоже заговорил. Правда, с оговорками типа: «Лицо видел мельком», «Всё произошло очень быстро», «Кажется, он был в куртке “пилот”». В совокупности доказательств хватило, чтобы вынести постановление о заочном привлечении Павельева в качестве обвиняемого по части первой статьи 105 УК РФ и объявить его в розыск. Зампрокурора Кораблёв недрогнувшей рукой санкционировал избрание в отношении обвиняемого меры пресечения в виде заключения под стражу. До фактического задержания злодея статистика продолжает считать преступление нераскрытым, но когда знаешь, кого конкретно искать, настроение улучшается. Тем более что розыск убийцы ведётся уже системно, приводится в действие машина по всей стране. Медлительная, скрипучая, нуждающаяся в смазке и замене деталей, но тем не менее дающая стабильный результат.
В среду на утренней сходке Сутулов сиял, как начищенный самовар. Установление Павельева было ответом МРО на недавнее изъятие уголовным розыском автомата. Сомов с высокой трибуны отметил профессиональные действия убойщиков.
Птицын, подводя итоги последних дней, видел существенные подвижки по обоим убийствам. Радуясь им, одновременно испытывал нарастающую тревогу за другие линии работы криминальной милиции. Количество уличных грабежей стабилизировалось, в среднем их регистрировали не больше двух за сутки, однако попёрли квартирные кражи. Одиннадцать эпизодов за неделю, все со взломом замков! Орудовала организованная группа, вероятно, залётная. Чтобы по кварталу раскрываемость квалифицированных краж не упала ниже плинтуса, личный состав розыска нужно было срочно перенацеливать на крадунов. Это означало, что в прежних объемах содействия МРО оказывать не удастся.
В дверь деликатно постучали, подполковник сказал: «Да-да». Вошёл начальник ЭКО Айвазян. Улыбка на его смуглом лице показалась виноватой.
— Что стряслось, Арутюн Аветисович? — обеспокоился Птицын. — Присаживайся.
Начальник ЭКО бесшумно занял место за приставным столом, аккуратно положил перед собой пластиковый уголок с белевшим в нём листом бумаги и тяжело вздохнул.
— Вадим Львович, я насчёт проверки по «Адис-Папилону»[180] следов рук, изъятых на Сергея Лазо. Помните, вы велели, чтобы я эксперта на обыск выделил? — Айвазян говорил вкрадчиво, с нехарактерным для здешних мест мягким выговором.
— Конечно, помню. Не тяни. Что не так?
— Утром позвонили из управления, сообщили предварительно. Сказали, что направят почтой или приезжайте. Я вас не стал беспокоить, зачем, думаю. Попросил земляка, он дал машину. Я лично поехал в область, договорился со своим начальством. Справку при мне печатали, специалист на обед не пошла…
Птицын набрался терпения и не перебивал, понимая, что для восточного человека Айвазяна важна драматургия повествования.
— Компьютер по пальцам выдал двух ранее судимых, оба жители Андреевска, — начальник ЭКО извлёк из уголка документ, зачитал. — Красавин Сергей Владимирович, семьдесят второго года рождении и Иголкин Игорь Исаевич, семьдесят четвёртого года рождения. Возьмите, я себе ксерокопию сделал.
И.о. начальника КМ пробежал глазами по отпечатанной на матричном принтере справке и мотнул головой:
— Ну Аветисыч, умеешь ты подать. С таким видом зашёл, я думал, вещдок какой потеряли! Что сказать? За мной коньяк!
— Какой тут в Остроге коньяк, — скромно потупившись, улыбнулся Айвазян. — Просьба, Вадим Львович. В сводке на раскрытие нашу службу не забудьте.
— Первым номером напишу. Тебя укажу, само собой. А из экспертов кого?
— У меня Елин Максим выезжал. Добросовестный парень. Сутулов торопил, «чего ты мазюкаешь» говорил, а он всё по методике обработал и вот — результат.
— Готовь рапорт на поощрение, я поддержу. — Птицын снял трубку внутренней связи с дежурной частью: — Владимир Николаевич, объяви по громкой: Сутулова, Давыдова и Борзова — срочно ко мне.
Кораблёв обживал замовский кабинет. Переезд состоялся в единственно возможное при его нагрузке время — в выходные. Сперва Саша перетащил системник, монитор и принтер. Перемещение сложенных в коробки приостановленных уголовных дел, материалов, оставшихся по разным причинам неразрешёнными, и прочего литературного наследия, накопившегося за шесть лет, отняло гораздо больше времени и
Жилищные условия Кораблёв несомненно улучшил, кабинет заместителя прокурора был большей площади, квадратный, мебелишка в нём стояла поновее — не семидесятого, а восьмидесятого года изготовления. Главным минусом было то, что в окно кабинета, выходившее на северо-восток, солнце заглядывало лишь на пару утренних часов. Остальное время в помещении — сумрачно. Летом из-за повышенной влажности в нём заводились мелкие комары — настырные и кусачие, а зимой стоял промозглый дубак. Молотивший в течение рабочего дня обогреватель тепла не прибавлял, только кислород сжирал. Петрович утверждал, что именно в этом каменном мешке приобрёл хронический бронхит, каждый год укладывавший его на койку пульмонологии.
Осмотревшись, Саша обнаружил, что древние рамы совсем рассохлись и обветшали, через щели по кабинету гуляли студёные ветра. Проблему могла снять установка современного пластикового окна. Но данная идея происходила из области фантастики, поэтому Кораблёв, не мудрствуя лукаво, купил в «Хозтоварах» бумагу для заклейки окон, взял кусок хозяйственного мыла, намочил его и поверх аналогичного утепления, сделанного прежним хозяином кабинета, наклеил ещё слой. Глобального потепления не наступило, но на градус теплее сделалось. Принятая мера носила символический характер, направленный на укрепление морального духа.
Принадлежностями кабинета были кнопочный телефон Panasonic и огромный телевизор «Рекорд», установленный в стенке — кустарного производства, но довольно приличной: светло-желтой, покрытой прозрачным лаком. Двадцать лет назад здесь трудился заместителем прокурора Владимир Иванович Асеев, человек-легенда, умевший решать вопросы и производить из ничего шоколадные конфетки. Он-то и отделал третий кабинет под себя силами умельцев одного из городских оборонных предприятий. Что интересно, от рождения Владимир Иванович имел говорящую фамилию Хапужкин, которую сменил при женитьбе, уже работая в органах. Здраво рассудив, что он не герой произведений Салтыкова-Щедрина, чтобы подписывать протесты и представления «прокурор Хапужкин».
Петрович вывез свою знаменитую оранжерею, оставив в углу лишь здоровенную кадку с чахнувшим лимонным деревом. Саша, не будучи любителем комнатных растений, выбрасывать дерево пожалел, подумал: «Подарю кому-нибудь».
Тяжеленные портьеры с окна Кораблёв снял и увёз домой. Мамка, сокрушаясь, что сроду не видывала такой грязи, дважды выстирала их в машинке с «Тайдом», а потом прогладила. Реклама порошка не обманула, занавески обнаружили первозданный нежно-кремовый цвет. Когда Саша водрузил их обратно, кабинет преобразился. Заглянувшие соседи Веткин и Говоров сначала подумали даже, что новый зам лампочки в люстре заменил на «стоваттные», так стало светло. Новоселье отметили символически, расписав на троих бутылку «Белого аиста».
К среде трудовая неделя погребла Кораблёва под проблемами.
Из областной факсом прислали задание — обобщить судебно- следственную практику по делам о незаконном оружии и боеприпасам за последние пять лет. В вопроснике перечислялось полсотни позиций, на которые следовало дать развернутые, проиллюстрированные примерами ответы. Срок исполнения областники установили к четырнадцати часам пятницы, оставляя себе половину рабочего дня и выходные для того, чтобы сверстать общую докладную записку, которую в понедельник следовало отправить в Генеральную прокуратуру. Кому и зачем потребовались сведения за канувший в лету девяносто пятый год, когда на дворе — двухтысячный? Необходимость выполнения ненужной трудоёмкой работы бесила. Ветеран Саша Веткин, которому достался судебный блок, обоснованно предположил, что некоему дяде с мохнатыми руками понадобились сведения для написания докторской диссертации. Мохнорылый нашел заход в Генеральную, кого-то из руководства подмазал, писучие клерки по наущению старшего сварганили задание и разослали его на места, установив жёсткий срок. Никто из московского руководства не задумался над тем, что на земле люди преступления едва успевают разгребать, суды с трудом перекрывают.
Замудрил судья Глазов, вынесший по формальным основаниям оправдашник по простейшему с виду дознавательскому делу о самоуправстве. Профилактическая работа с их честью результатов не дала, не помогло даже влияние Веткина, приятельствовашего с Глазовым с университетской скамьи. На решение, конечно, принесли кассационный протест, но по событию, оцениваемому в уровень со стихийным бедствием, предстояло незамедлительно загнать несколько информаций в область, в которых следовало в мельчайших подробностях препарировать причины вынесения оправдательного приговора и перечислить должностных лиц, допустивших нарушения, и следовательно подлежащих каре. Работа под страхом наказания в случае любой ошибки понуждала исполнителей сводить до минимума риски принципиальных решений. Ведущиеся в верхах умные разговоры о равноправии сторон в уголовном судопроизводстве, о принципе состязательности, оставались красивой болтовней. Руководство Генпрокуратуры и ранее проповедовало догмат: оправдательных приговоров у нас не бывает, а с приходом к рулю нового исполняющего обязанности, отличающегося крайне свирепым нравом, эта позиция ужесточилась донельзя.
Межрайпрокурора текущие заботы заботили не особо. Обретя рабочую лошадку в лице нового зама, Трель большинство задач взвалил ему на горб. Сам занимался решением шкурных вопросов, на месте появлялся редко, но и когда бывал, витал в облаках.
Кораблёв, вооружившись остро заточенным с обеих сторон двуцветным карандашом, вычитывал распечатанное через два интервала спецсообщение. Документ готовил Веткин, ловко обосновавший, что налицо вопиющая судебная ошибка, вины сотрудников милиции и прокуратуры в случившемся чэпэ не усматривается. Однако многомудрый Александр Николаевич умолчал об одном неудобном моменте, уши которого торчали. Направлять бумагу в таком виде было нельзя, по башке за враньё получишь. Кораблёв чесал в затылке, как бы предчувствуя предстоящую затрещину, морщился, черкал, делал дописки, переставлял куски текста местами. Становилось только хуже, допущенный в ходе дознания косяк выпирал явственнее.
Не зря старые люди говорят — чёрного кобеля не отмоешь добела!
Дверь приоткрылась, сопровождаемая коротким стуком в неё.
— Я для кого объявление повесил — до обеда приёма не будет?! — не поднимая головы, раздражённо вопросил Саша.
— Даже в порядке исключения? — уверенный голос заглянувшего был слегка ироничен.
Кораблёв поднялся навстречу входившему в кабинет Яковлеву, энергично, от локтя выбросил вперёд открытую ладонь.
— Приветствую, Тимур Эдуардович! Там внизу приписка мелким шрифтом — кроме сотрудников ФСБ.
Оперуполномоченный по особо важным делам крепко, со значением пожал Сашину руку.
— Очевидно, слишком мелким шрифтом, не разглядел, хе-хе.
— Если не боишься заиндеветь в моём холодильнике, раздевайся. Присаживайся, этот стул самый крепкий, — Кораблёв выказывал гостю знаки внимания.
Яковлев расстегнул куртку-«аляску», обнаруживая под ней обязательные костюм и галстук. Прежде чем усесться, демонстративно осмотрелся.
— Что сказать, Александр Михайлович? Кабинет больше, солиднее, высокой должности соответствует. От всей души поздравляю, заслуженное назначение.
— Спасибо, — доброе слово и кошке приятно, чего о человеке говорить.
— Когда отметим?
— Да хоть сейчас, у меня в сейфе имеется.
— А как же работа?
— Всю не переделаешь.
Во время обмена полушутливыми репликами заметным стало внешнее сходство между мужчинами. Оба были примерно одного возраста, худощавые, симпатичные, модельно подстриженные, хорошо одетые, скорые на слово. Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что комитетчик свеж, как нежинский огурчик с грядки, а прокурорский — утомлён и нервен, с непроходящими тенями под глазами. Разные условия культивирования, ничего не попишешь.
Наполняя из графина электрочайник, заместитель прокурора посетовал на проблемы, обнаружившиеся в первые дни исполнения новых обязанностей:
— Задолбала милиция в корягу. Прутся и прутся целый день напролет со всей ерундой. Участковые, опера, дознаватели, следаки… Начальники их ничего не решают, только отпуливают: иди в прокуратуру, консультируйся. Как будто здесь филиал юрконсультации… Привадил их Петрович. Буду, блин, эту практику ломать. Установлю часы приёма, день — до обеда, день — после, если срочный вопрос — пожалуйте через руководство.
— Абсолютно правильное решение, — горячо поддержал фээсбэшник. — В нашей ментуре надо срочно порядок наводить, иначе процесс распада станет необратимым. Выходит, Александр Михайлович, я по адресу заскочил. Прокуратуру интересует проблема укрытия преступлений от регистрации?
— Не просто интересует, а является одним из приоритетных направлений надзорной деятельности, — Кораблёв ответил штампованной фразой, как на межведомственном совещании.
Яковлев расстегнул молнию на своей солидной кожаной папке и достал несколько листков, скреплённых золотистым пружинным «крокодильчиком». Вытащил из-под зажима верхний лист, протянул его хозяину кабинета.
— Пробеги глазами, а я потом объясню.
Исполненный на электрической пишущей машинке документ представлял собой протокол опроса гражданки Сиволаповой Нины Анатольевны, 1958 года рождения, жительницы посёлка Терентьево Острожского района. На двух страницах Сиволапова Н. А. складно повествовала о том, как в последний день прошлого года на улице Абельмана возле гастронома была подвергнута сексуальному насилию со стороны неизвестного мужчины в колпаке Деда Мороза. По данному факту она обратилась с письменным заявлением в УВД. Её заявлением занимался старший оперуполномоченный капитан Маштаков М. Н., который уговорами и запугиваниями заставил её отказаться от заявления и написать новое, об отсутствии претензий к насильнику. Уговоры выразились в просьбах Маштакова не портить ему показатели раскрываемости преступлений, а запугивания — в обещании предать огласке интимные подробности происшедшего в том случае, если Сиволапова заартачится.
Кораблёв быстро прочитал текст, но поднимать глаза от листа не спешил, мысленно формируя линию своего поведения.
Бумаги, выходящие из недр ведомства, продолжавшего оставаться самым закрытым, ему приходилось держать в руках нечасто. Так же как и в военной прокуратуре, большое внимание здесь уделялось оформительской стороне — широкие поля, чёткий шрифт, гладкие формулировки, отсутствие орфографических ошибок и минимум пунктуационных. Примечательно, что составивший документ Яковлев не указал в нём должность и звание, расплывчато поименовав себя «сотрудником отдела УФСБ». Очевидно, даже эти сведения не подлежали афишированию. Оперируя ими, вездесущий враг получал возможность вызнать какую-то гостайну, штат подразделения, например. Документ, представлявший собой заурядное объяснение, именовался протоколом опроса — формой, непредусмотренной уголовно-процессуальным законодательством. Несомненно, название было неслучайным и имело целью вызвать у опрашиваемого лица более уважительное отношение к процедуре, ведь он говорил «под протокол». Об эффективности подобного приёмчика Саше трудно было судить, скорее всего, он срабатывал. А вот предупреждение гражданина по статье 51 Конституции РФ о праве не свидетельствовать против себя и близких родственников Саша расценил как положительный момент, заслуживающий того, чтобы быть перенятым прокурорскими следователями при отобрании объяснений. Подпись в соответствующей графе служила дополнительной страховкой от того, что впоследствии опрошенный подаст жалобу на понуждение к самооговору.
— Что скажешь? Не всё спокойно в датском королевстве? — поинтересовался Яковлев, решивший, что времени для прочтения и осмысления прошло достаточно.
Закипевший чайник дал возможность Кораблёву продлить тайм-аут ещё на несколько минут. Без спешки извлёк он из тумбочки две чашки, засыпал в каждую по ложке растворимого кофе, осторожно залил кипятком и тщательно размешал. Затем одну чашку поставил на картонный квадратик перед гостем, а из второй с удовольствием отхлебнул: «Хорошо-оу». Лишь после этого ясным взором глянул на фээсбэшника, не прикоснувшегося парящему перед ним Nescafe.
— Направь начальнику милиции для проведения служебной проверки, Тимур, и не ломай уши.
— Как — начальнику милиции?! Зачем?! Да тут голимая двести восемьдесят пятая статья усматривается. Превышение должностных полномочий! — возмутился Яковлев.
— Злоупотребление, — кротко уточнил Кораблёв.
— Что — злоупотребление?
— Двести восемьдесят пятая статья — злоупотребление должностными полномочиями, двести восемьдесят шестая — превышение должностных полномочий. А тут нет ни того, ни другого.
— Почему? — фээсбэшник еле сдерживался.
— Пей кофе-то, а то остынет. — Саша обхватил ладонями снизу горячую чашку, блаженствовал.
— Обоснуй, — настаивал Яковлев, явно рассчитывавший на другой приём.
«Ничего я тебе обосновывать не обязан, учиться надо было лучше», — думал Кораблёв, снимая трубку телефона и набирая пятизначный номер.
— Геннадий Викторович, загляни-ка ко мне с материалом по заявлению Сиволаповой, — спокойно сказал он, когда в мембране после третьего длинного басовитого гудка
Через минуту тягостного молчания в кабинет вторгся, как сорвавшийся с привязи необъезженный жеребец, старший следователь Каблуков.
— У-у-у, какой тут колотун! — были его первые слова.
Потом он за руку поздоровался с опером по ОВД.
— Привет, Тимур! Мяч пинать завтра придёшь?
Кораблёв взял у него растрепанный материал, пролистнул.
— Геннадий Викторович, а где итоговое процессуальное решение?
Следователь хрустко поскрёб подбородок, которого как минимум двое суток не касалась бритва.
— Александр Михайлович, я половину отказного уже напечатал. Честно. Принести? Я Эле сказал, чтобы она понедельником отметку в КУСПе сделала…
Глаза у Каблукова бегали, он кумекал, чем вызван интерес начальства к заурядному материалу. Да ещё проявленный в присутствии сотрудника ФСБ.
— К концу рабочего дня материал жду в сшитом и пронумерованном виде, — заместитель прокурора вернул бумаги следователю. — Подрежь края аккуратненько, а то одни лохмотья.
— Чего до конца дня тянуть? Я к обеду тебе… кхм… вам принесу. Через полчаса ознакомление с делом закончу и упаду на отказник. Чего там писать? Тётка ничего не хочет.
Каблуков саданул туго подпружиненной дверью и унёсся, громко топоча.
Саша отставил в сторону пустую чашку кофе и закурил. Удивленье, изображённое следователем, показалось ему естественным. В то же время, кроме Гены передать фээсбэшнику копии заявления и первичного объяснения женщины, которые Кораблёв углядел среди бумаг Яковлева, было некому. Хотя Генаха — ещё тот лицедей, не зря в институте за факультетскую команду КВН выступал.
Комитетчик сидел с оскорблённым лицом, к кофе он едва притронулся. Демонстрируя обиду, закурил лишь, испросив разрешения и получив его.
Ссориться с Яковлевым совсем не входило в Сашины планы, он набрался терпения и приступил к популярному объяснению выдвинутого им тезиса.
— Состава преступления в действиях Маштакова не может быть, потому как он не принимал никакого юридического решения. Собственно, в его производстве и материал-то не находился. Проверку дознаватель проводила, как её там, Восьмёркина или Семёркина, которая добросовестно направила материал по подследственности. А вот уже следователь прокуратуры Каблуков, самостоятельное процессуальное лицо, вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Как ты слышал — ещё три дня назад. Все вопросы к товарищу следователю.
— Он сделал это на основании подтасованных Маштаковым фактов, — судя по интонации, фээсбэшник настроился упрямствовать.
— Ничего не препятствовало уважаемому Геннадию Викторовичу вызвать эту, как её… Сиволапову лично и убедиться в объективности её позиции, отраженной в документах, предоставленных сотрудниками органа дознания, — заместитель прокурора заговорил как по писаному.
— Не согласен. У Маштакова есть мотив. Ему выгодно, чтобы не возбуждались глухари по сексуальным преступлениям, это линия группы по тяжким. Потерпевшая про это чётко заявляет…
«За мотив песню завёл,
— Тимур Эдуардович, а давай, — Сашин тон сделался азартно-напористым, — я опрошу тётеньку ещё раз, и на первой же минуте она поведает, что ни фамилии, ни инициалов, ни тем паче должности и звания милиционера в штатском, который общался с ней тридцать первого декабря, она не знает и никогда не знала! Возникает вопрос — откуда все эти детали, придающие достоверность, взялись в протоколе опроса? А через пять минут беседы, стыдливо потупившись, она сообщит, что под рядом существенных моментов вообще подписалась под давлением приятного молодого человека в красивом галстуке, не захотев огорчать сотрудника ФСБ…
— Настрой понятен, — комитетчик ловко завладел лежавшим перед заместителем прокурора документом, присобачил его «крокодильчиком» к остальным и сунул в папку. — Завтра поеду в управление, пусть мужики посоветуются в областной прокуратуре, есть тут состав преступления или нет.
— Да на здоровье, времени свободного у тебя вагон! — Саша не выдержал, сколько можно расшаркиваться.
Яковлев, застегивая молнию, сузил глаза:
— Сдаётся мне, такое видение объясняется особым отношением к геноссе Маштакову.
Кораблёв улыбнулся, удивляясь, что накатившая волна злости отступает, он чувствовал свою правоту.
— Да хоть Маштаков, хоть Пупкин, хоть Залупкин. Здесь больше чем на дисциплинарку, при условии доказанности написанного, не тянет. Я тебе об этом открытым текстом
— Чему, интересно?! Водяру жрать неделями по притонам?! — фээсбэшник презрительно поджал верхнюю губу, отчего лицо его потеряло привлекательность.
— Да он один преступлений больше всего вашего доблестного отдела вместе взятого раскрывает в разы. Автомат с заказного убийства на прошлой неделе изъял. Крыжишь сводки-то? Читал? Много вы нарезного автоматического оружия сыскали? А ведь тоже, наверное, задачи такие имеете, — Кораблёв говорил спокойно, но понимал — обидно.
Его подмывало припомнить анекдот, рассказанный прокурорским долгожителем Веткиным, про то как в середине восьмидесятых кэгэбэшники поймали в городе шпиона. Иностранный студент одного из областных вузов по ошибке вместо московского электропоезда сел на электричку, следовавшую в противоположном, горьковском направлении. В пути прочухал, что едет не туда, и сошёл на первой крупной станции, коей оказался Острог. В ожидании поезда на Москву студент пошел прогуляться по окрестностям жэдэ вокзала. Профланировал по Революционной улице до «круга», вышел на мост и, встав на его середину, стал фотографировать окрестности, зацепив забор и высившиеся за ним корпуса режимного механического завода. Поведение гражданина, который, судя по цветастой одежде и чёрному цвету кожи, был явного несоветского происхождения, вызвало подозрения, бдительные граждане просигнализировали куда надо, примчались кэгэбэшники и фотографа повязали. Заверения горе-путешественника и интердекана ВУЗа в том, что негр всего лишь растяпа, что для шпионских происков в закрытый город, куда была заказана дорога даже гражданам соцстран, послали бы кого-нибудь побелее, не прокатили. Студента со скандалом депортировали в родную африканскую страну, а отличившиеся кэгэбэшники получили награды, чуть ли не государственные.
От озвучивания данной истории Саша удержался, побоялся последнюю каплю капнуть.
Насупленный Яковлев поднимался, запахивал «аляску».
— Стучать себя копытом в грудь, доказывать, кто чем должен заниматься, не стану. Поверь на слово — у федеральной службы безопасности несколько иные задачи, чем у ментов.
— Кто бы сомневался, — Кораблёв примирительно протянул комитетчику руку. — Во сколько вы в футбол играть начинаете?
— В шесть, — буркнул Яковлев.
— Тоже завтра сходить, что ли, размяться?
— Не знаю, чего ты забросил, — судя по промелькнувшей лукавинке в глазах, фээсбэшник прикидывал, что в неформальной обстановке будет сподручно продолжить обработку заместителя прокурора.
Когда Яковлев ушёл, Саша снова закурил, задумавшись над тем, стоит ли предупредить Маштакова насчёт того, что над его бедовой головой сгущаются тучи.
Валера Петрушин несколько раз чирикнул зажигалкой, но огня не добыл. Несильно ругнулся, сильно потряс прозрачный стеклянный цилиндрик, снова крутнул большим пальцем зазубренное колёсико, прижимая его к кремню. Просыпалась струйка бледных колючих искр, но огонь не вспыхнул — в резервуаре закончился газ.
— Зёма, одолжи огниво, — Валера, не вынимая из-под усов сигареты, медленно обернулся к невысокому парню, спешившему по тропе под трубами воздушной теплотрассы.
Парень указательным пальцем вернул к переносице съехавшие очки в металлической оправе, хлопнул себя по карману, вытащил коробок, громыхнул, проверяя — не пустой ли, протянул. Флегматичный Петрушин, приблизившись к парню вплотную, обессилено потянулся за спичками. От Валеры распространялось удушливое облако перегара.
Парень — типичный технарь-работяжка, в синем пуховике и вязаном «петушке» — понимающе посочувствовал:
— Тяжко?
Петрушин молча кивнул, одышливо отдуваясь. В момент, когда их руки соприкоснулись, опер быстро шагнул парню за спину, левой рукой цепко схватил его за запястье с тыльной стороны, создавая рычаг, а правой подхватил за локоть и рывком завернул его к шее.
— Ой, бля! — парень резко присел на снег, сморщился от боли.
От хоккейной «коробочки» напрямик, по щиколотку проваливаясь в снег, на помощь Валере рванул Ковальчук. А со стороны мусорных баков в аналогичном направлении нёсся фасонистый мужчина в чёрном кожаном пальто, длинные полы которого развевались за ним, как крылья. Он бежал по чищенной пешеходной дорожке и поэтому достиг цели первым. Сразу сгрёб трепыхавшегося очкарика за плечо, с усилием оторвал от земли и точно пробил в солнечное сплетение. Парень обмяк, рухнул на колени, уронил голову.
— Не рыпаться! Уголовный розыск! — рыкнул фасонистый. — Подполковник милиции Сапега!
Подоспевший Юра Ковальчук застёгивал на запястьях парня наручники. Козырный Сапега, поправляя съехавшую набок высокую ондатровую шапку, незаметно огляделся. По всем признакам, внимания общественности их действия не привлекли: на календаре — рабочий день, на часах — нераннее утро, на градуснике — минус десять. Да и место непроходное, район завода «Химмаш», самая окраина Андреевска.
Правда, от ближнего подъезда бабушка-старушка тщилась разглядеть, что за подозрительная возня происходит у теплотрассы, но обзор ей закрывали толстые спаренные трубы, утеплённые стекловатой и рубероидом.
Из-за угла дома, переваливаясь на ухабах и колдобинах, выползала древняя «Волга» ГАЗ-24. Мрошники прибыли на задержание в областной центр с Палычем, других вариантов Птицын не смог им предложить. Пока экстремальное транспортное средство, ревя двигателем и чихая глушаком, приближалось, Петрушин вытащил из пачки сигарету взамен оброненной в пылу схватки, поднял с тропы коробок, щелчком оббил с него снег и со второй спички прикурил. Глубоко затянулся, посмотрел на этикетку коробка, после чего пихнул его в карман пуховика парня, которого Ковальчук держал за скованные за спиной руки.
«Волга» подъехала, Ковальчук, увлекая за собой задержанного, полез на заднее сиденье. За ними, подбирая полы замечательного пальто, втиснулся Сапега. В салоне он не преминул воспользоваться интимностью обстановки и два раза сильно двинул парня локтем под рёбра.
— Ну чего, Знайка?! — франтовато подбритые смоляные усики Сапеги встопорщились, как у кота. — Поехали из тебя Незнайку делать!
Палыч, с тревогой наблюдавший, что Петрушин намеревается занять командирское место, подал голос:
— Может, один в «семёрку» сядет?
Управленческая, приличная с виду серая «ВАЗ-2107» с хромированной решёткой радиатора дожидалась через два дома подле киоска «Роспечати». На ней прибыл подполковник Сапега, целый замнач убойного отдела УУРа.
Сапега, ощупывавший в это время карманы зажатого между ним и Ковальчуком очкарика, распорядился:
— Валера, прокатись на моей, почувствуй себя человеком.
По дороге подполковник желал нагнать жути на пленного.
Петрушин бухнул дверью, Палыч дотянулся до ручки, подёргал, убеждаясь, что замок сработал. Понимая важность момента, а также из субординации, предложить одному из оперативных сотрудников пересесть вперёд водитель не решился.
Зато поинтересовался, трогаясь с места:
— В управление?
— Чего мы там забыли? — искренне удивился Сапега. — В другое местечко наведаемся, в тихое. Не возражаешь, Знайка?
За вопросом, носившим явно риторический характер, последовал очередной резкий тычок в живот, отчего парень утробно икнул.
«Волга» прицепилась к хвосту «семёрки», которая, покружив с четверть часа по «Химмашу», остановилась у грязно-жёлтой панельной пятиэтажки.
— Десантируемся, — скомандовал подполковник.
В крайнем подъезде на первом этаже располагался опорник. Ключами от него заблаговременно озаботился Сапега, до недавнего времени руливший криминальной милицией Советского района Андреевска, на территории которого они сейчас орудовали.
Через пару минут все, кроме Палыча, оставшегося в машине, находились в опорном пункте, представлявшем из себя до чрезвычайности запущенную однокомнатную квартиру. Приехавший на «семёрке» старший опер был под стать Сапеге распальцованным — в модной утеплённой куртке из нубука, с золотой «гайкой» на пальце. В помещении он ориентировался, знал где выключатель, как входная дверь изнутри на щеколду закрывается. Сразу наглухо задернул шторы, толкнул задержанного на стул, указал Ковальчуку на стоявшую в углу полуторапудовую гирю: «Зафиксируй клиента».
Юра переставил спортивный снаряд, расстегнул у наручников один браслет и защёлкнул его на добела вытертой рукоятке гири. Кисть пленного оказалась на уровне проножки стула, бедолагу перекосило на левый бок.
Сапега, отдёрнув занавеску, осторожно провёл пальцем по подоконнику, посмотрел на почерневшую подушечку, брезгливо поморщился. Выдернул из ящика стола несколько чистых листов бумаги, разложил за шторой. После этого, едва касаясь ладонями, снял свой высоченный головной убор и бережно поставил его на застеленный кусок подоконника. Под рыжей с серыми подпалинами ондатрой у подполковника обнаружилась другая шапка — жгуче-смоляных, густейших, вьющихся волос. Капитально он смахивал на цыгана, только не из тех грязных, что на селе наркотой барыжат, а на бутафорского, из знаменитого ансамбля Николая Сличенко.
— Вот теперь можно перекурить, — удовлетворенно объявил ромалэ Сапега и раскрыл портсигар, из которого выудил тонкую коричневую сигаретку.
Ковальчук осмотрелся. Меблировка была стандартно убогой — шаткий письменный стол, четыре с половиной разнокалиберных стула, шкаф, потерявший где-то двери, заваленный служебной и неслужебной макулатурой, продавленный короткий диванчик, обитый кожзамом. По обшарпанным стенам красовались пришпиленные кнопками графики дежурств участковых, ксерокопии объявлений «Их разыскивает милиция» с невнятными фотками, выцветший старорежимный вымпел «Коллектив коммунистического труда», глянцевые плакаты с позирующими культуристами.
«Луи Фериньо, Рич Гаспари, Андреас Мюнцер», — читал Юра надписи под изображениями бодибилдеров, напоминающих мутантов из фантастического фильма.
Управленческий оперативник изучал паспорт, обнаруженный при доставленном:
— Красавин Сергей Владимирович, одиннадцатого июля семьдесят второго гэрэ, уроженец города Андреевска, военнообязанный, зарегистрирован по адресу…
Ещё у парня имелось сто рублей с мелочью, два ключа на стальном кольце, нераспечатанная пачка «Магны» в слюде, коробок спичек и оплаченная квитанция за электричество за декабрь по месту его регистрации.
Ничего компрометирующего, изобличающего в преступлении.
Опытного подполковника Сапегу это не смутило. Определив своё кожаное пальто в вывернутом и сложенном виде на спинку дивана, он заговорщически сообщил задержанному:
— Привет тебе от Клыка, Знайка! Не забыл ещё кентуху?
Бледное лицо Красавина осталось невозмутимым, зато Ковальчук возмутился мысленно: «Не от Клыка, а от Клыча! Нахватался Чапаев верхушек, думает — на халяву киллера расколет!»
— Не зна-аешь?! — не дождавшись ответа, издевательски протянул подполковник и выдернул из внутреннего кармана пиджака сложенную вдвое, помятую бумажку. — А кто с ним в одном отряде на «пятёрке» чалился? Вот тебе справка из спецчасти. Читай, ишак каракалпакский! Умеешь, читать?!
Красавин сконцентрировал взгляд на выставленной перед ним бумаге, исполненной машинописным текстом, и через минуту сказал:
— Ни про какого Клыка тут не написано. Написано про Калачёва Владимира Дементьевича.
Это были первые слова, произнесённые им после задержания. Ковальчук отдал должное парню — на улице на него напали незнакомые мужики, отбуцкали, запихали в тачку, увезли в какую-то стрёмную хату, пристегнули к гире двадцать четыре «кэгэ», а он спокоен, как удав.
«Намучаемся с ним», — понял Юра.
Сапега с возгласом: «Умничаешь, гнида!» прямым въехал пленному в грудину. Распальцованный опер понтовито, по-каратистски полуприсел и добавил в правый бок, целя по печени. После того, как в опорнике убойщик скинул куртку, на шее у него обнаружилась толстая гранёная цепь жёлтого металла, которая в сочетании с перстнем образовывала гарнитур не из дешёвых.
— Какое погоняло у Калачёва?! А-а?! — ужасно орал подполковник. — Клы-ык?!
Валера Петрушин, используя благоприятный момент, уединился в совмещенном санузле, где основательно приложился к плоской бутылке «Беленькой». На выезде ему проблематично было соблюдать установленный график посещения аптеки, пришлось захватить с собой переносную аптечку. Крепко завинтив пробку, опер убрал фляжку в потайной карман пальто, застегнул его на пуговку. Намыливая руки обнаружившимся на раковине грязно-голубым обмылком, Валера с умиротворением прислушивался к вольготно разливавшемуся по груди теплу. Глотнул он славно, гарантировав себе хорошее самочувствие на час, не меньше.
К возвращению Петрушина в комнату страсти там накалились неслабо. Схлопотавший ещё пару плюх Красавин, зажавшись, страдальчески морщился. Опер с управы демонстративно вращал кистями, разминаясь для более серьезного контакта с живой макиварой[181].
На двести процентов вошедший в образ Сапега, уперев руки в боки, зловеще внушал Красавину:
— Аллес генух, Знайка! Приплыли! Твои пальчики нашлись в хазухе[182], где вы с Иголкиным дохли, и на стволе! На стволе! На пожизненку захотел?! Так я тебе туда легко литер выпишу! В один конец, нах!
Коваль, раскрасневшийся глянцевитым лицом больше обычного, напряженно переводил глаза с одного на другого, с другого на третьего. Рьяный настрой коллег ему не нравился вовсе.
«Отмудохают парня, и по домам пиво сосать, телик смотреть. А на базу везти его нам, прокуратуре предъявлять — тоже нам. Как прокурору объясняться за телесники? На себя чужое брать — на хрен надо такое удовольствие… И этих мясников не впрудишь», — мысли в Юриной голове вертелись суетно.
Петрушин тяжело навалился плечом на дверной проём, привычно сунул в рот сигаретку, закурил, закутался в сиреневом клубке дыма.
— Серёга, может ты думаешь — мы блефуем? — миролюбиво поинтересовался Валера. — Не-ет, всё по-взрослому. Вот товарищ подполковник тебе за хату накинул, которая по улице Сергея Лазо, три — семнадцать. В славном городе Остроге. Ничего адресок тебе этот не говорит? Ну четырёхэтажная сталинка, на первом этаже — риэлтерская контора, напротив — школа. Гостили вы с Гошаном — второй подъезд, второй этаж, первая дверь налево. Дверь железная. Сказать, кто вас туда заселил? И это знаем. Мы на этот раз много чего знаем, Сергуня. Не тупи, рассказывай, нынче козыри — бубни. Оформим явку с повинной. Смягчающие обстоятельства заработаешь реально…
В то время когда убаюкивающий Валерин голос перечислял детали, глаза Красавина за стеклами очков затуманились, но всего на несколько мгновений.
Упрямо поджав тонкие губы, он перебил оперативника:
— Не понимаю, за чё базар.
— Ах, ты не понимаешь, с-сука! — ждавший повода Сапега, коротко замахнувшись, саданул парня с левой.
Того угораздило дёрнуться, попытаться уклониться и мосластый кулак подполковника вместо плеча впечатался ему в рот, разбивая упрямо ёжившиеся несколько секунд назад губы. Брызнула кровь: пленному — на засаленный ворот китайского пуховика, подполковнику — на
Сапега отшатнулся, хватаясь за полу, разглядывая проступившую на ней россыпь неровных пятнышек.
— Василий Иваныч, холодной водой давайте, — нашёлся Ковальчук.
За локоть он увлёк клокотавшего от ярости подполковника в ванную. Петрушин по диагонали пересёк комнату, заслонил пускающего кровавые пузыри Красавина от принявшего боевую позицию каратэки.
— Завязывай, Фома, — сказал Валера угрюмо и, видя, что областник намерен обойти его сбоку, добавил твёрже: — По своим делам жуликов уродуйте.
В санузле Сапега, матюкаясь, над раковиной сырым платком оттирал пиджак. Дорогая ткань намокла и потемнела, было непонятно, удалось её отчистить или нет.
— Может, не стоит так жёстко, Василий Иваныч? — не теряя времени, подкатывал хитрован Ковальчук.
— А ты прикажешь урку в жопу целовать?! — шипел в ответ подполковник.
Четыре месяца назад он прожёг кафтан. Залёт случился на личной почве, из-за юбки, но скандальный, с мордобоем и стрельбой в потолок в общественном месте. С прокуратурой удалось договориться, государево око сделало вид, что ни ухом ни рылом, засим до уголовщины дело не дошло. Сапегу просто подвинули с поста начальника криминальной милиции Советского РОВД. Должность замнача убойного отдела УУРа была несоизмеримо ниже прежней, даром что подполковничья — по сути тот же старший опер. Сапега чувствовал себя оплёванным с причёски до каблуков, ему казалось, что все глумливо тычут в него пальцами. Ему срочно требовался подвиг, чтобы реабилитироваться хотя бы частично.
Упускать удачно подвернувшийся шанс он не собирался.
— Ничего, нажмём посильнее, лопнет, как чирей… — Сапега вертел в руках платок, думал, что с ним, мокрым, делать. — Сейчас Фомич с ним покумитирует.
— А мы потом крайними будем? — в реплике Ковальчука прозвучал вызов.
Подполковник уловил интонацию, сузил глаза, упёрся ледяным взглядом в переносицу собеседника.
— Ты оборзел, лейтенант? С кем говоришь?!
Юра, сжав челюсти и кулаки опущенных по швам рук, стоял навытяжку. Характер у донецкого шахтёра был дай бог каждому.
— Не надо его больше плющить, товарищ подполковник, — упрямо выговорил Ковальчук.
Находясь на «больничном», Юра утвердился в замысле в ближайшее время свалить из милиции. Ловить здесь более нечего. Язву желудка и проблемы в семье он уже заработал. Выслуги вместе с армией у него было всего восемь с половиной
У Сапеги, натолкнувшегося на пути реализации своих амбициозных планов на неожиданное препятствие, зазвонил разудалой «Калинкой-малинкой» мобильник. Отвернувшись от Ковальчука, он вступил в переговоры.
— В адресе нету? Чего соседи? Месяц как не видели… Мать, отец? Ах, он сирота-а… Связи? Саня, ты же по «Кругу» пробивал! Там был какой-то Кусачий… Сиди-ит… Что за день такой! Да нет, мы своего упаковали… Хрен ли вам там торчать, снимайтесь! Никаких! Я вместо тебя буду работать?! Ориентируй «гайцов» по его машине. Отбой связи.
Отключившись, подполковник озабоченно сообщил Ковальчуку:
— Иголкина нет.
Юра и сам это понял по разговору. По месту жительства второго подозреваемого параллельно выехала группа в составе Сутулова, областного убойщика и начальника ОУРа Первомайского РОВД. Расчёт схватить на раз обоих злодеев не сработал.
— Может, и в самом деле надо было сначала установки провести, — запустил пальцы в шевелюру Сапега.
Накануне, когда вырабатывали тактику действий, он категорически воспротивился проведению разведмероприятий, с пеной у рта доказывал, что самый короткий путь между двумя точками — прямая.
— Поехали к Красавину на обыск, что ли? — подполковника, словно подменили с неистового на смирного. — Может, патрон какой найдём завалящий.
У каждой группы имелось санкционированное Кораблёвым постановление следователя о производстве обыска по месту жительства соответствующего фигуранта.
— Ладно, Юрец, не журись, — вздохнул Сапега примирительно. — Кто обещал, что будет легко? Иди скажи мужикам, чтоб собирались. Я пока отолью.
Давя вздох сожаления, Сапега отправил скомканный платок в стоявшее возле унитаза мусорное ведро. Не таскать же его, в самом деле, по карманам сырым в мороз.
Субботу Миха посвятил домашним делам. В самом деле, сколько можно было игнорировать быт? Натуральное хозяйство его натурально пришло в упадок. С вечера, ностальгируя по годам службы в Советской армии, он составил развёрнутый план парко-хозяйственного дня из семи пунктов, исполнителем каждого из которых значился старший сержант запаса Маштаков М. Н., и даже подсунул бумагу на утверждение супруге.
— Вот тут, в правом верхнем углу, где командир «вэчэ», черкните, — голос его звучал заискивающе.
Занятая проверкой тетрадей по русскому языку Татьяна не приняла шутки юмора, отпихнула листок. Миха сделал вид, что не обиделся, расписался за командира, как «врио» и портновской булавкой пришпилил план ПХД в прихожей у зеркала.
Двенадцатилетняя Даша, следившая за развившим небывалую активность отцом, изучила документ и скептически хмыкнула над третьим пунктом:
— Починка сливного бачка! Тут сантехник нужен, а не юрист!
Повадками старшая дочь всё больше копировала маму.
Маштаков жалел, что его героизма не могла оценить Маришка. На выходные прямиком из садика её забрали к себе бабушка с дедом.
Своё отсутствие дома на прошлой неделе в ночь с четверга на пятницу с последующим появлением лишь в ноль часов субботы Миха стандартно объяснил засадой. Несмотря на то, что он вернулся даже без компрометирующего запаха (за сутки последствия эксцесса успели выветриться), веры ему не было. Татьяна продолжала общаться с мужем односоставными предложениями и только в самых необходимых случаях.
В течение последующей недели Маштаков возвращался со службы не позже двадцати ноль-ноль, то есть до наступления комендантского часа. Удивительно, но их с Титом не отвлекали от линии, закреплённой за группой по тяжким. Поступательность в работе дала результаты, они подняли маргинальный квартирный грабёж на Эстакаде, в соседнем с Михой доме, доведя дело до ареста, и зацепили, правда, пока краем, перспективную группу уличных гопников с Текстильщика.
В четверг на общей сходке начальник УВД огласил приказ о поощрении старших оперуполномоченных Маштакова и Титова за высокий профессионализм, проявленный в ходе ОРМ при изъятии автоматического нарезного оружия. Сомов проповедовал принцип — поощрение, равно, как и наказание, должно быть неминуемым и скорым. В тот же день после обеда бухгалтерия отслюнявила напарникам по двести пятьдесят карбованцев на нос. Как говорится, мелочь, а приятно. От титовского намёка обмыть премию Миха шарахнулся, как ошпаренный. Домой прибыл с вкусняшками и с пурпурной голландской розой на длинном стебле. Впервые за три последних месяца Татьяна удостоила его скупой улыбкой. Но и только. Спать Маштаков продолжал в кресле — узком, скрипучем и жёстком, намявшем все бока.
Долгий срок воздержания давал о себе знать. Словно в далёкой юности по ночам к Михе стали наведываться зыбкие эротические сны, один из которых даже закончился поллюцией. Просыпаясь среди ночи, Маштаков долго ворочался на своём прокрустовом ложе, жалея, что так опрометчиво отказался от возможности секса с Ниной. Строил озабоченные планы, как после работы явится в «Магнат», дождётся закрытия и предложит барменше себя в провожатые со всеми вытекающими последствиями. Но в хлопотах пролетал очередной день, наступал вечер и Маштаков брёл домой. Решимости спросить у жены, сколько продлится возложенная на него епитимья, не хватало.
Устроить субботник Миха задумал не для вымаливания прощения, а просто чтобы занять тлевшие от дум мозги. Хотя с другой стороны, подзаработать очков также было нелишним.
Проводив в половине восьмого Татьяну с Дашкой в школу, он в темпе вальса побрился, позавтракал, курнул и навалился на дела. Для разминки вынес на улицу паласы из обеих комнат, расстелил их лицом вниз, присыпал свежим снежком, передвигаясь гусиным шагом, вычистил щёткой, а потом отдубасил пластмассовой выбивалкой. В ущелье между домами, к неудовольствию тех из жителей, что вознамерились поспать в выходной, заметалось гулкое пушечное эхо. В качестве вещественного доказательства выполнения пункта номер «один» плана, на снегу напротив подъезда остались два грязно-коричневых вдавленных прямоугольника. Потом Миха совершил марш-бросок взад и вперёд в отцовский гараж, где поднял из погреба соленья и картошку. Для транспортировки продуктов питания использовал Маришкины санки, которые, как выяснилось на обратном пути, нуждались в починке.
По возвращении Маштаков поставил плюсики в графе «отметка о выполнении» напротив соответствующих пунктов плана, вознаградил себя кружкой горячего чая с лимоном и решительно, с разводным ключом наперевес подступился к протекавшему сливному бачку унитаза. В последние месяцы вода в нём текла непрерывно. Днём и вечером свыкшиеся с поломкой домочадцы не обращали на журчанье внимания, но в ночной тиши неумолкавший звонкий ручеек доводил лично Миху до белого каления, особенно когда одолевала бессонница. От проточной ледяной воды на фаянсовых боках бачка проступал конденсат, опадавший капелью на пол. В туалете не выводилась сырость, противно пахло прелью.
Маштаков снял крышку и обнаружил, что пластмассовый поплавок косо лежит на дне бачка. Пошевелил его в разные стороны, выпрямил, вода не прекратила своего бодренького журчанья. Чувствуя себя сапёром, разминирующим фугас, затаив дыхание, стал изучать запорный клапан — поржавевший и заизвестковавшийся. Возможно, проблема крылась в нём. Пошатал клапан, постукал по нему «разводягой», сшелушивая грязь. Вдруг из соединения резко, под давлением ударила тугая струя воды. Сантехник-любитель от неожиданности отпрянул, испуганно матерясь, попытался заткнуть отверстие пальцем. Напор был силён, на стены, Михе в лицо в грудь со свистом полетели ржавые брызги. Как нельзя вовремя в прихожей зазвенел телефон. Безуспешно поборовшись с фонтаном ещё с минуту, Маштаков сообразил, что авария серьёзная — насквозь прогнивший клапан держался на ржавчине, которую он неосмотрительно содрал. Срочно надо было перекрывать воду. Телефон-зараза заливался заполошной трелью, бередя и без того поднявшиеся нервы. С вентилем, перекрывавшим приход воды в бачок, тоже просто не получилось, сработавшийся маховичок проворачивался. С трудом удалось закрутить шток пассатижами. Гейзер сначала ослабел, а потом иссяк.
Помолчавший всего секунд десять телефон снова принялся надрываться. Утерев лицо сдёрнутым с крючка полотенцем, Миха бросился в прихожую, схватил трубку.
— Слушаю!
— Ну слава богу. Я уж подумал, дома тебя нет, Михал Николаич, — голос принадлежал оперативному дежурному Медведеву.
Маштаков напрягся. Звонить для того, чтобы потрепаться за жизнь, дежурному не позволяла занятость.
— Чего стряслось?
— Фамилия — Сидельников Виктор Иванович, пятьдесят шестого года рождения — тебе что-то говорит?
— Ещё как.
— Полчаса назад задержан в торговом центре при попытке оформить по чужому паспорту кредит на холодильник «Индезит». Тебя требует.
— Вот сука! — других слов у Михи не нашлось.
— Согласен, — Медведев работал давно, взаимоотношения Витька с уголовным розыском секретом для него не являлись.
— Кто с ним занимается?
— Лукьянов с БЭПа к себе увёл.
— Ну я сейчас я ему звякну!
— Михал Николаич, тут такое дело… — майор замялся. — Начальство твоё здесь с утра свирепствует. Установка — возбуждать светлое мошенничество по дежурным суткам.
— Начальство? Какое? Борзов?
— Бери выше, — Медведев перешёл на птичий язык.
— Понял. Сейчас приеду, — ответить по другому Маштаков не смог.
— Извини за беспокойство, в гостях — воля хозяйская, — дежурный был настроен философски. — Пойду, обрадую Виктора Ивановича. А то он очень удрученный приехал.
Проклиная не ко времени напаскудившего Витька, Миха наскоро собрал тряпкой воду с пола вокруг унитаза, задвинул в угол инструменты. Часы показывали двадцать минут одиннадцатого. До полудня, до Татьяниного возвращения с работы можно было обернуться, при условии не тянуть кота за причинное место. Маштаков запрыгнул в штаны, влез в кофту, обулся. Проверка наличности по карманам выявила пятьдесят три рубля с мелочью. Курева имелась почти полная пачка. Идею домчаться до Ворошилова на такси Миха отверг как расточительную. Не жили хорошо, нечего и привыкать! Или как-то не так говорится?
До остановки он пробежался трусцой, удачно подгадал к подъехавшему троллейбусу шестого маршрута. На пересадке «двойку» тоже долго ждать не пришлось, едва успел сигарету выкурить.
Пустой холл УВД пересёк скорым шагом. В дежурку, экономя минуты, не заглянул. Ограничился тем, что махнул рукой Медведеву, отгороженному от внешнего мира стеклом. Майор, склонившись над столом, что-то записывал, поэтому приветствия не заметил.
Отделение по борьбе с экономическими преступлениями располагалось в старой части здания, на пути к тупичку убойщиков. Полы в узком коленчатом коридоре были деревянными. Во многих местах прогнили лаги, отчего доски под ногами ходили ходуном и скрипуче крякали, пугая посетителей.
Из настежь раскрытой двери кабинета доносились голоса.
— Не помешаю, — утвердительно сказал Маштаков, заходя.
И без того крохотный кабинетик был заставлен картонными коробками, заклеенными скотчем и полосками бумаги с фиолетовыми оттисками мастичных печатей. В левом углу за столом сидел молодой, модно одетый оперативник Лукьянов, сын богатых родителей. Выражение лица он имел тоскливое, перспектива вваливать в выходной день его явно не вдохновляла.
— Дежуришь? — поинтересовался Миха, боком пробираясь, чтобы поздороваться с «обэпником».
Рукопожатье у того оказалось вялым и холодным.
— Резерв, — сквозь зубы процедил Лукьянов, — на мошенничество подняли.
Движением подбородка он указал на человека, приютившегося за штабелем из составленных друг на друга коробок. Маштаков не сразу признал Витька и даже успел подумать: «попутали» — человек был рыжеволос. Но в следующий миг всё встало на свои места, перед ним находился гражданин Сидельников В. И. собственной персоной. Пришипившийся, поджавший хвост, с затравленно бегающими глазками.
Миха не смог вспомнить имени хозяина кабинета, работавшего недавно и ходившего другими милицейскими тропами.
— Разреши, пожалуйста, пару минут нам с глазу на ухо пошептаться, — приязненным тоном обратился он к «бэху».
— Да знаю я уж всё, — расслабленный Лукьянов поднимался со стула. — Чего две минуты-то? Базарьте спокойно. Я до «Луча» дойду, кофе куплю. Засыпаю на ходу, до пяти утра тусил.
Круглосуточный магазин «Луч» функционировал напротив здания УВД. Многие из сотрудников, поиздержавшись перед зарплатой, отоваривались в нём в долг, под запись в «амбарную» книгу. Впрочем, Лукьянов к их числу не относился.
«Обэпник» надел куртку, накинул на голову капюшон и удалился.
«Повезло, что на пофигиста нарвался. — Отметил Маштаков. — Другой бы за палку по своей линии удавился».
Плотно притворив дверь, оставленную Лукьяновым открытой, Миха уселся за освободившееся место.
— Ну здравствуй, родное сердце, — задушевно произнес он, ложась грудью на край стола.
— Здоров, Николаич, — сдавленно просипел Витёк.
С появлением куратора в глазах его зажёгся огонёк надежды.
— Ты чего, имидж решил сменить? — Маштаков взял в руки лежавший поверх бумаг паспорт, пролистнул.
Причина метаморфозы, произошедшей с Сидельниковым, стала понятной. Хозяин использованного неудачливым аферистом документа — некий Морозов Владимир Фёдорович — был блондином.
— Откуда
Витёк засопел:
— Пф-ф… Николаич, всё не так как ты думаешь… Я всё объясню, в натуре… — Чей аусвайс? — повторил Маштаков с металлом в голосе.
— Свояка… Валькиного брата… — От стыда агент готов был провалиться сквозь землю.
— Витя, ты охренел конкретно! — У опера побелели и раздулись ноздри. — Ты на него в Москве грабеж повесил, здесь —
— Николаич, Николаич, помнишь я тебе на той неделе информуху слил про Сабониса с Гогой из Острога? Ну как они по бомжовским ксивам в кредит телик со стиралкой забарабали в
— Ты, типа, оперативный эксперимент задумал провести, — усмехнулся Миха, про себя отмечая, что отмазка агента не так уж и нелепа, как может показаться на первый взгляд.
Если он упрётся на своём, следователю придётся крепко почесать репу, пройдет ли это дело в суде. Тем более что материального ущерба не наступило, Витька разоблачили на начальной стадии его поползновений. Доказать, что он действовал из корыстных побуждений, будет крайне проблематичным.
— Николаич, выручай, — умоляюще шептал Витёк. — Ты знаешь, мне в зону нельзя, мне в зоне — вилы голимые!
Маштаков перебрал несколько листков, оставленных беспечным Лукьяновым на рабочем месте. Среди них имелось заявление директора ООО «Пасьянс» Фёдорова С. В. о привлечении к уголовной ответственности неизвестного гражданина, который 22.01.2000 мошенническим путем покушался на завладение двухкамерным холодильником марки Indesit стоимостью восемь тысяч триста двадцать рублей. Заявление было зарегистрировано в КУСПе. Трудно читаемым почерком Птицына в левом углу наискось была начертана резолюция: «т. Лукьянову Д. А. Для проверки в порядке ст.109 УПК РСФСР. О результатах доложить к 14.00 час.»
— Я попробую, Витя, — в упор буравя агента взглядом, медленно проговорил Миха, — в крайний раз попробую. Гарантий не даю. Ситуация — дрянь, ты — в глубокой жопе. Но если делюга выгорит, должен ты мне, Витя, будешь до гробовой доски.
— Какой базар, Николаич. Отработаю, как Карла, — Сидельников ужом завертелся на сиденье стула, ликуя, что куратор за него подписался.
Заёрзав, Витёк локтем выбил из высившейся о бок с ним башни срединную коробку, на пол полетели целых три — набитые изъятыми документами, тяжёлые.
Вернувшийся в кабинет Лукьянов — спокойный, как слон — поинтересовался, позёвывая: «Чего бузите?» и выставил на стол банку дорогого растворимого Tchibo.
— Сейчас, сейчас, — засуетился Сидельников, — всё сделаю.
Чувствуя косвенную причастность к устроенному кавардаку, Маштаков помог Витьку водрузить на место верхнюю коробку. По наклеенной на ней полоске шла надпись печатными буквами: «Операции с недвижимостью» и несколько подписей с расшифровкой.
— Чего планируешь по заявке делать? — так и не определившись, какое имя на букву «Д» — Дмитрий или Денис — больше подходит «обэпнику», обезличено обратился к нему Миха.
— Опрошу злодея да следаку на возбуждение отдам.
— Не возражаешь, если я решу с начальником, чтобы на меня материал переписали?
— Ха, только спасибо скажу. Я на мойку хотел съездить, машина — грязнущая по самую крышу, стыдоба, — оживился Лукьянов. — Кофе будешь?
— Другим разом. Тогда я к начальству, — Маштаков помнил, что со временем напряг.
На лестничной площадке перед кабинетом Птицына он столкнулся со спускавшимся с третьего этажа Калёновым.
— Привет, Ром. Ты к Львовичу? — пробежавшись, Миха слегка запыхался.
— Здорово, Миш. К нему. А чего? — Калёнов показался таинственным.
— Надолго?
— Как получится.
— Разреши, вперёд заскочу? Вот так надо, — Маштаков провёл ребром ладони по кадыку. — Я на минутку.
— Вообще-то Папа меня ждёт, — Рома засомневался.
— Я прошу тебя! — Миха обогнул зональника и приоткрыл дверь в кабинет и.о. начальника КМ. — Здравия желаю, Вадим Львович. Разрешите войти?
Птицын поднял глаза от развёрнутой газеты:
— Здравствуй. Калёнова там не видел?
— Я здесь, товарищ полковник, — прижимая Маштакова к косяку, Рома просунулся вперёд.
— Вадим Львович, примите меня первым. Очень надо. Буквально одна минута, — Миха умоляюще приложил руку к груди.
— Ну заходи, — с неохотой кивнул Птицын.
Он пребывал не в духе — не подал руки, не предложил сесть. Лицо имел осунувшееся, подбородок и щеки его обметала неряшливая щетинка — с утра пренебрёг бритьём. Несколько раздавленных в пепельнице окурков свидетельствовали о том, что и.о. начальника криминальной снова закурил.
Как обычно в кабинете работал телевизор. Переквалифицировавшийся в кулинара рок-музыкант Макаревич, кумир начала восьмидесятых, обсуждал с манерным политиком Явлинским рецепт приготовления вареников. Оба красовались в тёмно-синих фартуках с красной надписью «Смак» поперёк груди.
— Говори, только побыстрее, — холодно произнёс подполковник.
— Я, это самое, насчет заявления от директора «Пасьянса», по холодильнику которое, — опер заторопился, начало получилось сбивчивым.
— Маякнули тебе всё-таки. Ничего в нашей богадельне не держится! — Птицын встряхнул за края газету, делая вид, будто углубился в чтение.
Некомфортно разговаривать, когда собеседник демонстрирует невнимание, но выбора у Маштакова не имелось.
— Там мой человек попал.
— Он не попал твой человек! Он задрал уже всех! — Вадим Львович бросил газету, она зашелестела. — Вреда от него в десять раз больше, чем пользы!
— Не согласен, — твёрдо сказал Миха.
— Не соглашайся, твоё право. Я решение принял. Следователь возбудит дело, тормознёт твоего разлюбезного по «сотке», пусть пару-тройку годиков в «пятёрке» на оперчасть потрудится, — подполковник переключил внимание на телевизор, прибавил звук.
…Макаревич серьёзно интересовался у энергично раскатывавшего по столу тесто политика:
— Григорий Алексеевич, какое ваше отношение к спиртным напиткам?
— Хорошее. Замечательное, — по-свойски отвечал Явлинский.
«Живут же люди, — завистливо подумалось Маштакову, — сейчас душевно выпьют, закусят».
А вслух произнёс отчётливо:
— Там не всё так просто, Вадим Львович. Сидельников — не лох, вы лучше меня знаете. Ему достаточно два хода сделать — и он из-под удара выходит. Скажет, что намеревался аккуратно выплачивать кредит и всё — состава в его действиях нет.
— Он по чужому паспорту оформлял, — Птицын говорил, почти не разжимая губ, показывая неприятие точки зрения подчинённого.
— Это его свояка паспорт. Надо полагать, тот заявит, что добровольно Сидельникову документ дал. У самого, мол, времени по магазинам ходить нету — работает денно и нощно.
— Если ты научишь, скажет.
— Зачем учёного учить? Витя и без меня догадается. У него, кстати, своя версия имеется, покруче.
— Что за версия? — подполковник против желания втягивался в разговор.
Миха кратко пересказал замысел агента. Вадим Львович сначала обозвал услышанное «бредятиной», затем спросил у оперативника, почему тот не дал ход информации про Сабониса и Гогу.
— Времени не хватило, — честно признался Маштаков. — То по автомату рыл, то по своей линии с Лёшкой пахали.
Напоминание о недавних заслугах было неслучайным и совсем нелишним.
И.о. начальника КМ поменял тональность:
— То есть мы в ближайшее время реально сможем раскрутить два эпизода квалифицированного мошенничества?
— Так точно.
Птицын пальцами дробно выбил по столу «Спартак» — чемпион». Миха расценил это как добрый знак и не ошибся.
— Я хотел Сидельникова под киллера подвести, — поделился подполковник. — Мрошники вчера киллера из Андреевска притащили, Красавина какого-то. Следователь прокуратуры его задержал. А с агентурой накладка вышла. Управление обещало с утра свою «спарку» подогнать, да чего-то там у них не срослось.
— Какие проблемы, Вадим Львович? — Маштаков, воодушевившись, влёт обработал новую вводную. — Капустин — я видел — здесь, сейчас мы с ним придумаем, как Витю в камеру определить. Витю сейчас агитировать за Советскую власть не надо, копытом бьёт, как конь. А закрой его за мошенничество, толку не будет. Он загрузится по самую ватерлинию и будет только за своё гонять. Какая тут работа, какой результат?
Птицын первый раз за время разговора улыбнулся, правда, слабо.
— Ты, Михаил Николаевич, как Штирлиц — мёртвого уболтаешь. Ладно, быть по сему. Забирай у Лукьянова материал по холодильнику, разруливай. Сидельникова оформляйте в ИВС. Капустин в теме, какую задачу ставить. Сегодня же напиши агентурное сообщение про мошенников, в понедельник с утра отдашь на регистрацию. С тобой всё, давай Калёнова сюда.
— Спасибо большое, Вадим Львович, — Миха сиял, как именинник.
— Стой! — подполковник, что-то вспомнив, поднял указательный палец.
— Стою.
— Рязанцев у вас с понедельника выходит?
— Должен.
— Значит, во вторник заступит на сутки. Пусть побыстрее втягивается в работу. Калёнов! Заходи!
По дороге к кабинетам ОБЭПа Маштаков думал про Андрейку. За прошедшую неделю они виделись только раз и то на бегу, обстоятельного разговора не получилось. Напоминание о Рязанцеве разворошило в памяти проблемы, которые Миха породил для себя, ввязавшись в авантюру с видеокассетой. Промелькнуло сожаление по поводу содеянного и, что интересно, чувством стыда за малодушие на сей раз оно не сопровождалось. Что ни говори, а своя рубашка к шкуре ближе, особенно когда остаёшься с заморочками один на один. Даже Андрейке не расскажешь, кому он обязан своим счастливым освобождением. Никому про это нельзя говорить, никогда.
«Ладно, плёнку назад не открутишь. Выкручусь», — увещевал себя опер, получалось неважно.
Забрав у возрадовавшегося Лукьянова материал вместе с Витьком, Маштаков довёл до агента ближайшие виды на него. Витёк заверил, что «базара нет», поинтересовался легендой, под которой его поместят в камеру. Миха велел ему набраться терпения и отвёл на первый этаж. Здесь у зарешёченного выхода в огороженный бетонным забором дворик располагались кабинеты сотрудников ИВС. В большом квартировали милиционеры взвода конвоя, там всегда было шумно. В маленьком размещались начальник изолятора и его зам, там всегда было тесно.
В кабинет начальства Маштаков вошёл вместе с Сидельниковым. Оставлять агента снаружи в преддверии планируемой задачи было неприемлемым.
Заместитель начальника ИВС по оперработе майор Капустин, двухметровый бродяга с вислыми петлюровскими усами, в серо-голубом камуфляже «Ночь» оглушительно ржал. В его ручищах прыгал лист бумаги с отпечатанным на лазерном принтере текстом.
— Ты чего, Сергей Евгеньич? — с некоторой опаской спросил Миха.
Капустин, содрогаясь всем корпусом, протянул ему листок, оказавшийся «Инструкцией по пользованию туалетной бумагой».
«Меры предосторожности: не курить вблизи изделия; не оставлять использованное изделие в местах культуры, отдыха и приёма пищи; не рекомендуется повторное использования изделия…» — выхватил Маштаков из концовки.
— Пацаны с конвоя принесли, — вытирая слёзы, пояснил майор.
Оперативник из вежливости улыбнулся и объяснил Капустину цель визита.
— А-а-а, Витя, привет! — замнач ИВС заметил вытянувшегося у двери Сидельникова.
Ладонь агента хрустнула в стальной, отшлифованной грифом штанги лапе майора. Не ожидавший подвоха Витёк сморщился и ойкнул от боли, а Капустин довольно зареготал:
— Спортом надо заниматься, а не водку пьянствовать. Га-га!
— Как будем подводить человека к объекту? — Миха опустился на стул.
— Говно вопрос, — с пренебрежением профессионала отмахнулся майор. — В три часа этап. Семнадцать рыл отправляем на тюрьму, двадцать два рыла принимаем. Под этот замес я перетасую хаты. Красавин из третьей заедет на другую сторону, в девятую, а там уже будет Витя. Оба ранее судимые за тяжкие преступления. Всё законно. Комар жала не подточит.
— А на каком основании Витя там окажется?
Капустин задумался. В последнее время возникли проблемы с помещением агента для внутрикамерной разработки. Раньше майор выписывал протокол задержания в порядке статьи 122 УПК РСФСР, который утверждался начальником органа дознания. На основании этого документа, имевшего подписи и круглую печать, «эксперт»[183] помещался в изолятор на трое суток. Практика была простой, понятной и отработанной. С точки зрения конспирации от идеала она была далека, потому как в покамерном списке в графе «следователь» рядом с данными агента значилась фамилия Капустина. Любой мало-мальски сведущий человек понимал, какого рода подозреваемые сидят за майором. Конечно, к списку имели доступ только свои, но далеко не всем своим в подобных интимных вопросах можно доверять. Сузить круг посвящённых не получалось, копию документа отдавали в дежурную часть, куда мог зайти (и заходил) любой действующий сотрудник УВД. Тем не менее ни один из агентов не спалился, машина поскрипывала, но работала.
С год назад ещё одну копию покамерного списка стали направлять в адрес надзорного органа. Вот оттуда и надуло беду. Нагрянувшие по осени с проверкой бумажные крысы из областной прокуратуры признали существующий порядок незаконным. Протоколы задержаний, составляемые Капустиным, были объявлены липой. В поступившем две недели спустя представлении ментов пугали уголовной ответственностью за подлог в случае повторения подобных фактов. Капустин объявил, что хочет доработать оставшиеся четыре года до пенсии, в связи с чем оформлять
С тех пор Капустин в основном работал с
— По факсу давно никого не сажали, — заговорщически прищурил правый глаз майор.
— Это как? — Маштаков не знал всех тонкостей работы «по низу».
— Нужна бумага, которая как бы из другой области пришла. Разыскивается такой-то кекс, арест имеется, поместите в ИВС, содержите до прибытия нашего спецконвоя.
— А как бумага у нас окажется?
— С факса в приёмной пошлём на факс дежурки.
— Не стрёмно?
— А чего тут стрёмного? Мы человека с его добровольного согласия сажаем. Правильно я говорю, Виктор Иваныч? — Капустин обернулся к Сидельникову.
Не прекращая массировать отдавленную ладонь, Виктор Иванович покорно кивнул: «А то».
— Мы действуем на основании закона «Об ОРД», — убеждая опера и себя заодно, басил майор. — Негласными методами раскрываем убийство. Мы с тобой, Николаич, не виноватые, что долболомы наверху не могут придумать как агентов, официально состоящих
Втроём за полчаса сочинили легенду, будто Витёк объявлен в розыск за разбойное нападение РОВД города Пскова. На данной географической привязке настоял Капустин, служивший срочную в знаменитой семьдесят шестой воздушно-десантной дивизии. Каким ветром его занесло на северо-запад, Витёк обещал придумать сам.
— В конце концов, я вообще могу отрицать, что там кружил. С понтом, в несознанке, — примеривался к роли агент.
— Чего?! — шевельнул белёсыми усищами майор. — Ты должен на своём примере настраивать объект на сотрудничество со следствием, разъяснять эти, как их, чёрт… Смягчающие обстоятельства! А не набушмачивать его, он и без тебя в отказе.
Биографию Сидельникову решили оставить подлинную. Шифровать агента при работе дома дело рискованное, запросто может признать кто-то из знакомых каторжан, да и из сотрудников тоже.
Капустин снабдил Миху образчиком письма и тот, прихватив Витька, отправился к себе на третий этаж набирать на компьютере документ прикрытия. А майор спустился в изолятор, проверить как обстановка.
Увлекшись комбинацией, Маштаков утратил чувство времени и спохватился лишь после того, как за Сидельниковым захлопнулась дверь камеры. Ахнув, Миха поддёрнул вверх левый рукав кофты. Часы показывали половину четвёртого. Жена давно вернулась с работы, а Дашка — из школы.
Представить реакцию Татьяны на брошенный в раскуроченном виде сливной бачок и нефункционирующий туалет было несложно, но страшно.
Надоевшая зима загостилась в центральной России. На дворе — третье марта, а ни намёка на положенное по календарю время года — сумрачно, студёно, вьюжно, снегу только прибывает. Один плюс — световой день заметно подрос.
Улучив минуту перед началом совещания, Саша Кораблёв торопливо курил у приоткрытой фрамуги. Вид из окон кабинета начальника криминальной милиции ограничивался двором УВД. Вадим Львович Птицын переехал в новые апартаменты позавчера, в день подписания генералом приказа о его назначении на вышестоящую должность. Обустроиться не успел — в углу одна на другой стояли неразобранные коробки с пожитками, телевизор не работал. За год, пока кабинет начальника КМ пустовал, что-то случилось с антенной, Sharp не показывал даже первую программу. Чувствовавший себя некомфортно без работающего телевизора Вадим Львович ворчал в адрес зампотыла, не способного в течение двух суток решить пустячный вопрос и добрыми словами поминал свой старый «Рекорд», не в пример капризному малазийцу принимавшему сигнал от куска проволоки. Несмотря на это, видно было, что подполковник доволен — вершина, на которую он в течение многих месяцев совершал трудное восхождение, покорилась.
— Десятого состоится мероприятие по известному поводу. Твоё присутствие обязательно, — с самым серьёзным видом объявил Птицын Кораблёву.
— Место? Время? — Саша, сделав последнюю порывистую затяжку, затушил сигарету о жестяной, покрытый наледью карниз, и прицельно бросил окурок в сугроб.
— В восемнадцать часов, в банкетном зале ресторана «ВИП — клуба».
— Хороший выбор, — машинально тронув обручальное кольцо на безымянном пальце, кивнул Кораблёв.
Последние полтора месяца его жизни были перенасыщены событиями, самое волнительное из которых — свадьба. Ощущение себя женатым человеком к Саше до конца не пришло. Просыпаясь по утрам в одной постели с любимой женщиной, он испытывал сложные чувства, в которых нежная радость мешалась с сожалением об утраченной свободе. Молодожёны поселились у Соболевых, такое условие поставила Оля. Непривычная обстановка стесняла Кораблёва, но он утешал себя мыслью, что это явление временное. Тесть заверил — вопрос получения Сашей собственного жилья решится в третьем квартале со сдачей элитной «башни» на улице Коммунистической. При этом Валентин Борисович заметил, что после того как любимый зять пошёл на повышение, появились реальные шансы отхватить не однокомнатную квартиру, а «двушку».
— Прокурорам полагается дополнительная жилая площадь, — многозначительно выделяя первое слово, повторял Соболев.
Кораблёв в ответ вздыхал — как бы с этим повышением шею не сломать. Не успел он адаптироваться на должности зама, как на него нежданно-негаданно свалилось исполнение обязанностей прокурора города. В начале февраля Трель ушёл на больничный с остеохондрозом и выходить на работу не торопился, проходил курс лечения в областной клинике. Долгое отсутствие Олега Андреевича породило слухи, что в город он не вернётся, якобы решается вопрос о его переводе в прокуратуру Московской области.
Валентин Борисович с присущей ему таинственностью за закрытой дверью кухни сообщил: по сведениям из заслуживающих внимания источников, Сашина кандидатура на верху примеряется к должности межрайпрокурора, которая освободится не сегодня-завтра. Кораблёв отвечал, что это беспочвенный трёп, он заместителем-то без году неделю работает и не состоит в кадровом резерве. Но в недрах души шевелился таки червячок амбиций, а в голову наведывалась шальная мысль: «Не боги горшки обжигают, не глупее я других».
Совещание по двойному убийству инициировал исполняющий обязанности прокурора как координатор правоохранительных органов. Собраться стоило давно, но каждый раз кого-то из должностных лиц, чьё участие виделось обязательным, не пускали другие неотложные дела. Зато сегодня кворум был обеспечен более чем.
В полном составе присутствовали местные: прокуратура, МРО, уголовный розыск, УБОП. Как обещали, подъехали областники: начальник отдела криминалистики Пасечник и Сапега — замнач убойного отдела УУРа. Оба по своим служебным обязанностям курировали раскрытие наиболее резонансных преступлений.
Необычным казалось присутствие фээсбэшного оперативника Яковлева. Комитетские инициативно проявили интерес к делу, намекнув, что обладают интересной информацией, которой в скором будущем смогут поделиться. Активность ФСБ объяснялась недавней регистрацией гендиректора ООО «Наяда ЛТД» Катаева кандидатом в депутаты Законодательного Собрания области. Острожские комитетчики получили за созерцательную позицию по шапке от начальства, напомнившего, что недопущение проникновения оргпреступности во власть относится к первоочередным задачам органов госбезопасности.
Птицын для себя решил, что, напрашиваясь на совещание, Яковлев элементарно хочет овладеть информацией, собранной по делу милицией, но возражать не стал. Фээсбэшники имели оперативные позиции в территориальных ОПГ, полностью исключать возможную помощь с их стороны было нельзя. За свою практику Вадим Львович помнил пару-тройку случаев результативного взаимодействия с чекистами.
Когда собравшиеся разместились за длинным столом для совещаний, Кораблёв, севший справа от занявшего председательское место хозяина кабинета, огласил единственный пункт повестки дня и произнёс вступительное слово.
— Предлагаю обсудить проблемы по делу, пути их решения и перспективы расследования в целом. Лично я испытываю тревогу. Срок следствия продлён до трёх месяцев, срок содержания обвиняемого под стражей близится к двум месяцам. Тот объём доказательств, которым мы располагаем, недостаточен для направления дела в суд, тем более в областной. Прошу высказаться представителей всех служб. Традиционно начнём со следователя. Борис Сергеевич, пожалуйста.
Боря Винниченко, нарядившийся в честь совещания в поношенную синюю форму с топорщившимися на плечах погонами младшего советника юстиции, прокашлялся и начал читать по бумажке:
— Тридцатого декабря прошлого года в двадцать часов тридцать минут возле дома номер десять по улице Васнецова обнаружены трупы…
— Борис Сергеевич, — мягко вклинился и.о. прокурора, — фабула присутствующим известна. Перечислите имеющиеся доказательства причастности обвиняемого к убийству и мероприятия, запланированные для сбора новых улик.
Озадаченный следователь поскрёб щеку. Сегодня он был свежевыбрит и источал агрессивный запах контрафактного парфюма. После Нового года Кораблёв прилагал все усилия, чтобы разгрузить Борю. Новых дел тот не получал, из имевшихся закончил три, в том числе в отношении Рязанцева, которое прекратил за отсутствием в действиях оперуполномоченного состава преступления. Тем не менее в производстве не разгибавшего спины Винниченко оставалось семь дел, по всем неумолимо текли сроки.
— Дык, доказательств практически нет, — наконец заговорил Боря. — Сам Красавин ничего не признаёт. Биология на его одежде следов крови не выявила. На автомате отпечатков пальцев, пригодных для идентификации, тоже не найдено.
— К-как э-это н-нет д-д…д-доказательств?! — возмутился Сутулов, — А п-по…пока-азания Н-нефёдовой?!
Продавщица с Фёдоровского рынка Людмила Нефёдова, знавшая обоих убиенных, пояснила, что в день преступления в семнадцать часов видела, как у посадской бани в машину Калинина садился невысокий парень лет тридцати, в очках, одетый в пуховик и шапочку-«петушок», с тяжёлой спортивной сумкой в руке. Нефёдова уверенно опознала Красавина, а затем подтвердила свои слова на очной ставке. Имевший в то время статус подозреваемого Красавин упавшим голосом напомнил женщине, что бог — не телёнок, всё оттуда видит, но та не стушевалась.
Важность показаний Нефёдовой была бесспорна. Они стыковались по времени с данными, полученными от мальчишек, обнаруживших трупы, и подтверждались заключением судебно-медицинской экспертизы, согласно которому смерть мужчин наступила около восемнадцати часов.
В выстраиваемую схему вполне укладывались и показания Светы Зябликовой, слышавшей, как накануне убийства муж договаривался по телефону с неким «Серым» о встрече на следующий день именно у посадской бани и именно в пять вечера.
Показания Нефёдовой выглядели безукоризненными и этим настораживали Кораблёва. Обычно граждан в свидетели на аркане не затащишь, а тут картина прямо противоположная. Выкроив полчаса в своём жёстком графике, Саша побеседовал со свидетельницей с глазу на глаз. Та оказалась приличной тётенькой, несколько вульгарной, но не без привлекательности. Держалась естественно. На вопрос, не боится ли мести бандитов, ответила, что своё отбоялась. Добавила: «Пусть найдут сначала». Нефёдова была прописана в общежитии экскаваторного завода, этот адрес она указала в протоколе допроса, фактически проживала на съёмной квартире. После личной встречи Кораблёв успокоился.
Ох, и взвился бы он до неба, узнай, что Нефёдова — тайная любовь Димки Смоленцева, который и подвёл её к убойщикам.
— Борис Сергеевич, — поправил подчинённого Саша, — доказательства у нас имеются, иначе Красавин не сидел бы. Его пальчики в квартире риелтора, откуда звонили на мобильник Зябликова, одно из доказательств. Проблема в достаточности улик. Мы не в США живём, где на косвенных осуждают только в путь. Что у нас с экспертизами? Весь комплекс назначен?
Простой вопрос вновь вызвал у Винниченко затруднение.
— Ну это… по переходящим микрочастицам я ещё назначил… Контактировала ли одежда Красавина с сиденьями из машины, — сообщил он после мхатовской паузы.
— Когда будет готово заключение? — Кораблёв сделал над собой усилие, чтобы не проявить раздражение от заторможенности следователя.
— Сиденья только в понедельник увезли. Машины всё не было… — Винниченко поднял глаза к потолку.
— Владимир Борисович, плохо сопровождаете, — и.о. прокурора выразительно посмотрел на Сутулова.
Тот вскипел от несправедливости в свой адрес:
— Да н-нам Б-боря т-только в п-пя…пятницу с-сказал! А в п-понедельник м-мы н-нашли «Газель» и у-у…увезли!
— Не в пятницу сказал, а в четверг вечером, — уточнил следователь.
— Я-а н-не за-а-авгар, м-машинами н-не к-командую! — Сутулов вспыхивал, как порох.
— Отдельно отношения выясните, — пресёк Кораблёв межведомственные препирательства и обратился к начальнику отдела криминалистики: — Виталий Назарович, нельзя будет в НИЛСЭ нашу экспертизу протолкнуть без очереди?
Пасечник, плотно сбитый, жгучий брюнет лет сорока со значением кивнул: «Решим» и вставил свои пять копеек:
— Александр Михайлович, после микрочастиц одежду злодея нужно везти в Нижний. Пусть химики поищут продукты горения пороха на манжетах и на передней части куртки, а на подкладке — следы металлизации. В Нижнем хроматограф[184] современный, не чета нашему; и эксперты сильные.
Саша подумал, что вряд ли убийца неделями таскал автомат под пуховиком, но возражать не стал:
— Лишним не будет.
Перешли к Красавину. После задержания он дал под протокол, что в Остроге сроду не бывал, а на тридцатое декабря вообще имеет алиби. Он помогал своему другу Ховрину хоронить отца, присутствовал на выносе, на кладбище и на поминках. Перечислил с десяток человек, которые могут подтвердить его слова.
Ховрин, он же Хавронья, был на криминальной арене Андреевска не последним братом-акробатом. Лидер группировки; в лихие девяностые — мощной, впоследствии — потрёпанной, на настоящем этапе — немногочисленной, но дееспособной. В девяносто пятом РУБОПу удалось приземлить Хавронью за вымогательство. По делу проходило ещё пятеро, в том числе и Красавин. Нарезали им — ранее не судимым, спортсменам — от трёх до шести усиленного режима. Сейчас они пооткидывались, кто — звонком, кто — условно-досрочно. Эта прожжённая публика и подрядилась подтверждать алиби кента. Два дня Винниченко с рубоповцами на выезде крутили-кололи лжесвидетелей. Вернулись измотанные, но кое с каким результатом — двое чертей пожиже признали, что на похоронах Знайку не видали. Правда, шестеро других упирались, как ослы: «Был Знайка, крышку нёс, на поминках напротив меня сидел, надрался в мясо».
— Наши с Хавроньей этой работают, — сообщил Давыдов. — Внушают, чтобы он свою пехоту образумил. Пока на себя беды не накликал.
Птицын одобрил тактику областного аппарата РУБОПа:
— Правильно, нагибать надо координатора. Если у Ховрина своего интереса в нашем убийстве нет, почему ему не пойти на компромисс? Ему не предлагают Красавина топить, пусть просто не мешает следствию.
Начальник ОУРа доложил о результатах внутрикамерной разработки фигуранта:
— Источник под ним работал квалифицированный, контакт установил. По камере Знайка буровит тоже самое: «Был на похоронах», возмущается ментовским беспределом. Но настроен сидеть, говорит: «Судимому всё равно не поверят». Боится — расколется подельник.
В действительности в агентурном сообщении, составленном замначальника ИВС Капустиным по информации агента «Космонавт», значилось: фигурант опасается, что менты могут заставить его приятеля Иголкина говорить как им надо.
Борзов заменил одно слово и несколько опустил, в результате чего информация приобрела другой смысл, укрепляя присутствующих в мысли, что они на единственно правильном пути.
Уставший молчать холерик Сапега тряхнул густой копной смоляных кудрей:
— А я месяц назад предлагал его на «тройку» перевести на неделю. В «тройке» работа поставлена. Каждый день оперчасть по пять явок с повинной штампует.
Кораблёв поморщился, мысленно задав областному товарищу вопрос: «А сколько из этих явок оказывается фуфлом?»
За учреждением ИК-3 закрепилась зловещая репутация «прессов». Предвидя возможность оказаться там, Красавин написал заявление на имя прокурора, в котором просил все признания, которые он сделает на «тройке», считать недействительными. Юридической силы данная бумага, конечно, не имела, любую явку с повинной можно грамотно закрепить другими доказательствами. При условии, что это не самооговор. Но Кораблёв не пошёл на поводу у убойщиков, сказав, что не усматривает законных оснований для перевода обвиняемого из следственного изолятора в третью тюрьму. Сапега тогда, помнится, завозмущался, что им мешают работать, вздумал учить жизни, стал упрекать Сашу в отсутствии опыта. Кораблёв дал ему окорот в корректной, но категоричной форме. Расстались они недовольные друг другом.
Судя по поведению Сапеги на совещании, причину пробуксовки следствия он видел исключительно в чистоплюйстве прокуратуры.
— Слабое место у Красавина — подельник. Не зря он за него боится, — вернул обсуждение на конструктивные рельсы Птицын. — Когда мы, наконец, сможем по полной программе отработать Иголкина?
С Иголкиным Игорем Исаевичем не заладилось с самого начала. По месту регистрации он не проживал, нигде не работал, кружил бессистемно по Андреевску, тихарился у подруг, которых имел в ассортименте. Ни в какой группировке не состоял, был волком-одиночкой. Первый раз его выцепили, когда Красавин сидел уже с предъявленным обвинением. Сработала ориентировка на тюнингованную «девяносто девятую», на которой Иголкин катался по доверенности. Гаишники тормознули его ночью на объездной, сразу сообщили инициатору мероприятия — подполковнику Сапеге. Тот поднял по тревоге своих оперов, выхватил шашку и, не считаясь с личным временем, ринулся свершать героический подвиг. По дороге Сапега из-за гололёда попал в ДТП, пустячное, но потребовавшее час на документирование. За это время гаишники углубились в свои проблемы, ослабили контроль за Иголкиным, который отошел за пост ДПС отлить и сделал ноги, бросив на стоянке тачку с ключами в замке зажигания. Примчавшийся пятью минутами позже на одноглазой после аварии служебной «семёрке» Сапега опрокинул на растяп ушат ненормативной лексики, обвинил в предательстве и пообещал уволить без погон и пенсии. Гаишников, кажется, наказали по его рапорту на имя генерала, но канувший в стог сена Иголкин от этого не материализовался. Следователь провёл осмотр ВАЗ-21099, изъял чехлы с колёсами для проведения экспертиз и вынес постановление о признании автомобиля вещественным доказательством. Местом хранения вещдока Винниченко определил штрафстоянку областного ГИБДД, куда «девяносто девятую» доставили на эвакуаторе.
Вторично Иголкин попался на двадцать третье февраля. Не служивший в армии в связи с отбыванием наказания в местах лишения свободы он, тем не менее, отмечал День защитника Отечества, как путный. Из ресторана «Нерль» был доставлен в дежурную часть Советского РОВД за отказ оплачивать счёт, показавшийся ему грабительским. На своей бывшей земле Сапега собрал на Иголкина качественный материал по «мелочи», тянувший на полные пятнадцать суток. Однако в суде выяснилось, что Иголкин — инвалид второй группы по эндокринному заболеванию. Административному аресту он, таким образом, не подлежал. С эмоциональными возгласами Сапеги о том, что здоровый лоб Иголкин инвалидность купил, судья по-человечески соглашалась, но как должностное лицо наложила на дебошира штраф в размере трёхсот рублей. Сапега рук не опустил, из суда доставил Иголкина в управление, где работал с ним до утра следующих суток. Инвалид вёл себя как подобает тяжело больному человеку, — непрестанно жаловался на здоровье, просил вызвать «скорую», а, получив очередной отказ, плакал и обещал склеить ласты непосредственно в кабинете гражданина начальника. На приём он работал исправно, сокрушался, что все аргументы и факты против него, скулил, что он не при делах, спрашивал, что нужно сказать, чтобы снова не загреметь на нары. Настырный Сапега прямым текстом растолковывал, какие показания ожидаются от Иголкина. Тот послушно тряс башкой и в итоге испросил разрешения помозговать до завтра. Отдавший пятнадцать лет оперативной работе Сапега доподлинно знал, что такие отсрочки заканчиваются пшиком, но дальше мурыжить Иголкина поостерёгся. К тому же подполковник и его люди не были роботами, они устали. Насулив инвалиду самых страшных кар в случае надувательства с его стороны, Сапега вручил ему под роспись повестку о явке в убойный отдел УУРа через день, и отпустил думать.
С тех пор об Иголкине не было ни слуху, ни духу.
— Я его в бабский праздник вычислю, — угрюмо пообещал Сапега, черкая в раскрытом перфорированном блокноте. — Мало не покажется гаду.
— Александр Михайлович, может, когда Иголкина найдём, его следователь оформит по «сто двадцать второй»? — поинтересовался Птицын.
Кораблёв уже думал над этим вопросом. С учётом обнаруженных в квартире на Лазо пальцевых отпечатков Иголкина, за его задержание в качестве подозреваемого впоследствии можно будет отписаться перед областной. Раздавать авансы исполняющий обязанности прокурора счёл несолидным, сказав образно, но понятно: «Когда будет шкура, тогда и будем её делить».
Проговорили наработки по найденному автомату. Судебная баллистика показала, что пули, извлечённые из трупов, выстреляны именно из него. Аналогичный вывод эксперт сделал по гильзам, обнаруженным при осмотре автомобиля с телами убитых. Командированный в Москву Ковальчук увёз пули и гильзы для проверки по центральной пулегильзотеке. Скорого ответа там не пообещали, что неудивительно — вещдоки в ЭКЦ МВД свозились со всей страны.
Впервые за совещание взял слово Яковлев. Реплика получилась достойной представителя тайного ведомства — лаконичной и многозначительной, в то же время она не возлагала на оперативника обязательств.
— В течение недели мы, вероятно, узнаем, откуда похищен АКС.
С учётом таинственной интонации, с которой была произнесена фраза, никто не решился уточнять у комитетчика детали. Знали — не скажет. Сапега отвернулся к Сутулову и скроил пренебрежительную гримасу: «Блефует чекист».
Следующие четверть часа мозговали, чего бы ещё такого придумать в отношении Клыча, наиболее вероятного заказчика убийства. Вроде, все возможные ходы сделаны. Телефоны Калачёва стояли на прослушке, в его ближайшем окружении корпел рубоповский источник, освещавший каждый шаг авторитета. Для поддержания Клыча в тонусе оперативники подбили следователя провести обыск в его квартире. Предметов, изобличающих в убийстве, разумеется, не нашли, зато пополнили свою коллекцию фотографий бандюков. Интерес представляли нижегородские связи Калачёва, в первую очередь законник Барон, стремительно набиравший вес в криминальном мире. А ещё рубоповцы дались диву на позолоченный унитаз, установленный в туалете обыскиваемого жилища.
— Вот так Вовка! — со злым восхищением поведал о результатах обыска Давыдов. — Раньше по Текстильщику на мопеде гонял, собак пугал, а теперь в золотой сральник какает! Куда мы катимся?!
Присутствующие кто улыбнулся, кто хохотнул, один фээсбэшник сохранил серьёзное выражение лица, с которым и выдал следующую свою домашнюю заготовку:
— По нашей информации Калачёва подставляют.
Птицын быстрым взглядом мазнул Яковлева на уровне безукоризненно повязанного галстука.
— Принципиальное заявление. Хотелось бы узнать — кто.
Комитетчик уловил недоверчивую иронию в словах начальника КМ, но реагировать не стал, ответил с достоинством:
— Озвучивать преждевременно. Информация находится в стадии проверки.
— Когда можно будет, не сочтите за труд, намекните. А то, выходит, мы тут тычемся, как слепые котята, — Вадим Львович отнёсся к услышанному без пиетета, уровень иронии в его голосе поднялся до отметки «язвительно».
В завершении Кораблёв, со значением поглядывая на Сапегу, посетовал на защитника Красавина, который достал их жалобами. Адвокат-сутяжник разослал во все инстанции вплоть до администрации Президента веер обращений на действия сотрудников милиции, жестоко избивших его клиента при задержании. Наверху заявления поставили на контроль и вот теперь уйму времени приходится тратить на переписку. Сапегу новость не заинтересовала, он с отсутствующим видом разглядывал висевший на стене календарь за прошедший год, нижний угол которого открепился и свернулся.
— Александр Михайлович, я извиняюсь, можно данные этого нехорошего человека? — Давыдов занёс ручку на раскрытым ежедневником.
Боря Винниченко, затратив не меньше двух минут на суетные поиски, пролистал взад и вперёд взъерошенное, неподшитое дело (и.о. прокурора досадливо поморщился), с трудом нашёл синий квадратик ордера и продиктовал:
— Осмоловский Сергей Леонидович. Областная коллегия адвокатов, юрконсультация номер семь. Телефон…
— Воспитательную работу хотите провести, Денис Владимирович? — улыбнулся Кораблёв.
— Есть одна мыслишка, — уклончиво ответил рубоповец.
Распределив конкретных исполнителей каждого запланированного мероприятия, следующий раз порешили собраться не позднее пятнадцатого марта.
Честно исполнив супружеский долг, адвокат Осмоловский обессилено перекатился на спину, разметал худые длинные руки по подушкам. Лора уже не дышала загнанно, а тоненько подскуливала, амплитуда оргазма, встряхнувшего её большое тело, затихала. Это трогательное подскуливание, почти попискивание, обязательное после танца любви, каждый раз умиляло Осмоловского и он изумлялся, как раньше мог существовать без своего «мышонка Пика».
Их нежным отношениям вчера сравнялось восемь месяцев. История их знакомства и сближения достойна пера Уильяма Шекспира. В декабре девяносто восьмого года Осмоловский принял защиту Лориного мужа, арестованного за серию вооружённых разбоев. Лора уверена и никто её не разубедит — восьмитомное дело сфабриковано от первого до последнего листка. Просто успешный бизнес мужа не давал покоя конкурентам, которые заказали его «шестому отделу», бессовестно объявившему Севу лидером жереховской группировки. Официально Лора продолжала находиться в браке, оставаясь по паспорту Жереховой. В своих неозвученных пока планах на ближайшее будущее она мечтала сменить фамилию на Осмоловскую, которую так и хочется предварить дворянским титулом: баронесса, графиня, княгиня…
Как любое дело в России, следствие затянулось на полгода. Почти каждодневно общаясь с адвокатом мужа, Лора увлеклась им, несмотря на то, что это был не её фасон. Если Всеволод — брутальный самец с первобытными повадками, гонщик, картёжник и ходок, то Серёжа Осмоловский — рафинированный книжник, выращенный в оранжерее профессорской семьи, нервный астеник в очках с пугающим отрицательным числом диоптрий.
Начало романа Осмоловский, не служивший в армии по зрению, романтично сравнивал с высоким разрывом шрапнели. Тайное перестало таковым быть через неделю после их первой близости. Андреевск, несмотря на свои триста шестьдесят тысяч населения, слыл большой деревней. Слухи перелетели через заколюченный забор, просочились сквозь толстые кирпичные стены следственного изолятора, в котором томился законный супруг. Уловив флюиды ненависти, исходящие от подзащитного, безнадёжный романтик Осмоловский безрассудно признался ему в любви к Лоре. Его спасло то, что, формулируя первую, самую трудную фразу, он нажал на кнопку вызова конвоя. Двое дюжих прапорщиков с дубинками едва оттащили арестованного от повергнутого им на бетонный пол адвоката. Через день Жерехов, позвонив по мобильнику жене, наказал ей передать Осмоловскому, чтобы тот срочно явился в СИЗО и не дрейфил. На Лорины уговоры более не совершать опрометчивых поступков, Осмоловский осторожно коснулся шишки над правой бровью и заметил, что женщине негоже влезать в сугубо мужские разбирательства. Сева заявил адвокату, что отказываться от него не намерен, потому как любая замена на переправе отрицательно скажется на качестве защиты. Предложил бонус к гонорару: «Получу по приговору пятёрку или ниже, Лариска — твоя, плодитесь и размножайтесь, дадут больше — извини, старик». На оферту продавца последовал акцепт покупателя. Осмоловский выдвинул единственное условие: «Ларисе — ни слова», Жерехов согласился.
По платным делам Осмоловский и без того работал на разрыв аорты, а тут превзошёл самое себя. В итоге по первому эпизоду Севу оправдали, по второму с разбоя перешли на кражу, а вот третий, на котором его с подельниками взяли с поличным, устоял. Квалифицирующий признак «огргруппа» отлетел, с четвертой части сто шестьдесят второй статьи УК суд перешёл на вторую и назначил минимально возможное наказание в виде пяти лет лишения свободы. По эпизоду разбоя. Окончательный срок равнялся пяти годам и трём месяцам общего режима. Три месяца приплюсовались в результате частичного сложения с наказанием за кражу. Кассационная инстанция решение затвердила.
После вступления приговора в законную силу, Осмоловский с наивностью круглого отличника напомнил клиенту математическое правило, согласно которому число округляется до N-ого знака, если следующий за ним знак N+1 меньше пяти. То есть, пять лет три месяца вполне можно округлить до пяти лет. Жерехов снисходительно сообщил, что букварь скурил ещё в первом классе, поблагодарил за профессионализм и велел дать отмашку Лоре, чтобы та сегодня же возвращалась по месту прописки.
Осмоловский ослушался. Через неделю сгорела его Mazda Demio, которую он с целью экономии времени оставлял на гостевой стоянке возле дома. Имевший за плечами восемь лет адвокатской практики Осмоловский не верил в случайности. Поражаясь своему спокойствию, он приобнял Лору, плакавшую возле дотлевавшего остова ни в чём неповинной японки, и буднично сказал: «Всё равно хотел менять, расход топлива великоват». Пожарному дознавателю Осмоловский пояснил, что не только врагов, но и недоброжелателей не имеет, случившееся полагает беспричинным хулиганством.
Авторитетных людей он защищал не впервые, поэтому знал к кому обратиться за справедливостью. Аудиенции у очень серьёзного человека, имевшего репутацию решателя проблем, Осмоловский добился быстро. Около двух лет назад в паре с коллегой он защищал этого человека по делу о незаконном хранении огнестрельного оружия. Благодаря топорной работе органов дознания и следствия, Осмоловский с коллегой не оставили от обвинения камня на камне. Оправданный судом вип-клиент сохранил свободу, доброе имя и положение в криминальном прайде. Такие люди априори не могли обладать плохой памятью, Осмоловского он встретил как родного. Выслушав жалобу адвоката, очень серьёзный человек вынес вердикт без бюрократизма. «Жерех поймал вас за язык. Погрешность в три месяца непринципиальна. Все думали, что он огребёт двенадцать
Уверенность собеседника передалась Осмоловскому. По его инициативе Лора съездила к мужу на краткосрочное свидание. Отделенный толстым оргстеклом, Сева процедил сквозь зубы: «Живи», а после секундного молчания добавил многозначительно: «Пока». После этого он с недельной периодичностью позванивал Лоре по мобильному, говорил что скучает, но не наезжал. В декабре руководство УФСИНа этапировало Жерехова, пользовавшегося авторитетом среди отрицательно настроенной части осужденных, далеко за пределы области, в одну из мордовских колоний. Делалось это в целях стабилизации обстановки в исправительном учреждении. С тех пор звонки прекратились. В феврале из Мордовии до их почтового ящика добралась поздравительная открытка с Новым годом. Лора не понесла её в квартиру, отправила в мусоропровод.
…Обожаемая женщина присела на край скрипнувшего под тяжестью её тела разложенного дивана. Плавный разлив бёдер от талии формой напоминал скрипичный альт, на котором Осмоловский играл в последних классах музыкальной школы. Даже на расстоянии ощущался тонкий запах зелёного чая и цветов, исходивший от пепельных волос, рассыпанных по плечам…
Из стереоколонок музыкального центра вокалист легендарной группы Smokie Крис Норманн повторял вопрос, не дававший ему покоя:
—
Телефонный звонок бесцеремонно перебил кумира восьмидесятых. Щёлкнув, сработал АОН. Механический женский голос чрезмерно отчётливо произнёс: «Номер не определён». Осмоловский, бормоча: «Что за идиот в такое время», голенасто перелез через спинку дивана и босиком прошлёпал к аппарату, стоявшему на журнальном столе. Нагая Лора царственно удалилась в ванную.
— Слушаю вас, — адвокат не попытался скрыть раздражение от бесцеремонного ночного вторжения в его жизнь.
— Сергей Леонидыч, здоровеньки булы! — обрадовался на другом конце провода незнакомый напористый мужской голос. — Спишь, что ли, родной?! Время-то вроде ещё детское.
— С кем разговариваю? — промеж лопаток поползли колючие мурашки — от двери лоджии поддувало.
— Чё ты, Сергуня, нехорошо себя ведёшь? Ай-ай-ай! — Звонивший не подумал представляться, выкладывал заготовленное. — Хороших ребят по беспределу вальнули. Мусора своё дело сделали, обморозка приземлили, а ты паскудишь! Побойся бога, Сергуня, он старик обидчивый.
Осмоловский понял, о каких ребятах идёт речь. Неясно было, что добивается незнакомец. Желание стукнуть пальцем по рычагу, а затем отключить телефон, адвокат подавил — страусиная тактика всегда нерациональна.
Наглец, меж тем, торопился отработать заказанный ему номер.
— Так ты всосал, Сергуня?! Много от тебя не требуется. Веди себя культурно, не паскудничай, пускай всё идёт как идёт. Не рви попу. Лады?! А то тебя дома часто не бывает, корова твоя сисястая скучает в четырёх стенах. Хочешь — навещу её, развеселю?! Ну чё ты заглох, четырёхглазый?
Шелестящий шум воды в ванной стих. Через минуту в комнате появится Лора. Осмоловский выпрямился, твёрдо произнёс в трубку: «Я подумаю» и отсоединился.
— Кто звонил? — Лора вернулась с мокрыми волосами, завёрнутая в большое бамбуковое полотенце.
Такое впитывало воду, чудесным образом не тяжелея.
— Родственник клиента, — ответ был наготове, — некоторые порой становятся излишне назойливыми.
— Надеюсь, ты не относишь меня к их числу? — тёплые руки Лоры, взмахнув бесшумно, как крылья, легли мужчине на плечи.
Прижавшись к женщине, Осмоловский отрицательно мотнул головой.
Лора уснула сразу, утомленная посещением фитнес клуба, шоппингом и сексом. Адвокат осторожно выбрался из-под закинутой ему на поясницу гладкой ноги, прихватил с кресла халат и на цыпочках прошёл в кухню. Там за чаем и отдающей ванилью сигариллой он просканировал ситуацию.
Соглашение на защиту Красавина заключалось с его матерью, замордованной серой работяжкой с «Химмаша». Она пришла в консультацию не наугад, её рекомендовал один из бойцов группировки Хавроньи, под которым Красавин ходил до посадки за вымогательство. В иерархии криминалитета Хавронья находился на нижнем уровне, питался если не падалью, то объедками. Сумма гонорара с учётом предстоящих поездок в другой город была предложена скромная, но Осмоловский согласился работать. В его практике наступила, если не чёрная, то серая полоса, с денежными делами установились перебои.
Красавин был заурядным клиентом, отличаясь от других лишь особой тяжестью вмененной ему статьи, предполагавшей рассмотрение дела областным судом. Как любой уважающий себя адвокат, Осмоловский потребовал от подзащитного исповеди. Красавин здоровьем матери клялся, что не убивал, а в день преступления в городе Остроге отсутствовал. Но при этом упросил защитника организовать ему алиби. Осмоловский, зная, что в борьбе все средства хороши, особенно, когда в одиночку сражаешься с трёхглавым драконом правосудия (МВД, прокуратура, суд), пошёл ему навстречу. Встретился с Хавроньей, показавшимся ещё заносчивее и глупее, чем до отсидки, и передал пожелания Красавина. Хавронья по-доброму порадовался за успехи старого знакомого: «Нагастролировался Знайка, припекло, раз к дядя Лёне адреснулся». Проинструктированная авторитетом пристяжь впряглась за приятеля. Алиби удачно привязали к похоронам отца Хавроньи, проходившим в Андреевске как раз тридцатого декабря, в день, когда по версии следствия, Красавин за семьдесят километров от областного центра расстрелял двух человек.
Каждый раз, выстраивая линию защиты, Осмоловский искал свою изюминку, высматривая изъяны, допущенные стороной обвинения. В деле Красавина слабым звеном показалась процедура задержания клиента. Из дома он по свидетельству матери и соседки ушёл утром целым и невредимым, а при помещении в ИВС в двадцать часов тех же суток имел многочисленные кровоподтёки и ссадины лица, тела и конечностей. Адвокат прагматично рассудил, что лучший способ защиты — нападение, и атаковал. Жалобы на зверства милиции, пытками понуждающей невиновного признаться в убийстве, которого он не совершал, разлетелись в два десятка нужных адресов. Современная оргтехника позволяла тиражировать обращения без особых затрат времени. Результат был достигнут, активность костоломов сошла на нет, клиент избежал перевода в третью тюрьму, пользовавшуюся среди арестованных недоброй славой. Теперь с Красавиным работал только следователь прокуратуры, затюканный, как все районные следаки. Заваленный делами, он был обречён на процессуальные промахи, которые могли превратить собранные им доказательства в труху.
Конечную перспективу дела на настоящем этапе просчитать не представлялось возможным. Больше всего Осмоловскому не нравилась свидетельница-торгашка, утверждавшая, что видела Красавина в компании с потерпевшими за час до их смерти. Показания живого человека убеждают товарищей судей лучше, чем мудрёные, сложно воспринимаемые заключения экспертиз. Когда обвиняемому предъявили дактилоскопию, выявившую в съёмной квартире следы пальцев его рук, адвокат сразу обратил внимание на то, что на исследование дактилопленки поступили не в упакованном виде. Мысленно отвесив себе реверанс за внимательность, Осмоловский не стал поднимать волну. Как написано в мудрой «Книге Екклесиаста»: всему своё время, и время всякой вещи под небом. Время данной вещи было на стадии назначения судом уголовного дела к слушанию. С учётом ужесточившихся требований к сбору доказательств, у прокуратуры будет ноль шансов восполнить процессуальное упущение.
В общем, по делу есть с чем работать. И вдруг этот звонок. По разговору незнакомец происходил из братвы — развязная речь, жаргон. Но почему братва проявляет заботу о милиции, которой доставил проблемы легальный процессуальный противник? Ответ напрашивался единственный — органы скооперировались с окруженьем убитых бандитов, у которых не достает духа свершить собственное правосудие.
«Но ведь это, как у них говорят, — западло, — Осмоловский вспомнил популярное в лексиконе своей клиентуры словцо, смачное, как плевок. — Помогать ментам — западло».
Не на шутку встревожила осведомленность звонившего. После истории с Жереховым адвокат на всякий случай сменил номер домашнего телефона. При этом воспользовался недавно введённой услугой: по его заявлению связисты не внесли новые данные в справочную базу. Общение с клиентами Осмоловский ограничивал стенами консультации. На случай экстренной связи с ними имелся мобильный. Круг лиц, знавших обновлённый номер домашнего телефона, был узок, в пределах десятка человек. Поручиться на сто процентов он не рискнул бы ни за одного из них, за исключением мамы. Вполне могло уйти через Лору. Несмотря на все увещевания, она в силу своей излишней доверчивости пренебрегала вопросами безопасности. Её гламурные подруги, тусовавшиеся в квартире в отсутствие хозяина, раздражали, особенно манерная дылда Иветта, известная своими связями в околоуголовной среде.
Выискивать задним числом где протекло — занятие столь же непродуктивное, как бежать за набравшим ход поездом. Осмоловский вычеркнул из повестки дня вопрос «кто виноват», на обсуждение вынес следующий — «что делать». Звонившему известно о существовании Лоры, он знает (или догадывается), как она дорога ему. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его производственные проблемы задели мышонка Пика. Бедняжка и без того натерпелась в прошлой жизни.
С этой мыслью Осмоловский вернулся в постель и сразу уснул. В шесть утра встал бодрый, с ясной головой. Стараясь перемещаться бесшумно, собрался, позавтракал на кухне, поцеловал сладко спавшую Лору и на общественном транспорте отправился на поле брани. Первый визит он нанёс в дежурную часть Первомайского РОВД, на территории которого проживал. Там написал краткое заявление на имя начальника милиции о привлечении к ответственности неизвестного лица, по телефону угрожавшего ему в связи с исполнением профессиональных обязанностей. В красноватых после бессонной ночи глазах дежурного Осмоловский прочитал плохо скрываемое торжество, милиция «любила» адвокатское племя куда больше, чем простых граждан. Но погоны на плечах и страх дисциплинарного наказания обязывали капитана незамедлительно зарегистрировать сообщение и организовать по нему доследственную проверку. Её начало выразилось в отобрании у заявителя объяснения угрюмым оперативником с обгрызенными до мяса ногтями и почерком пятиклассника. Час спустя, завершив необходимые формальности, Осмоловский покидал казённое учреждение, к воротам которого навстречу новым трудовым свершениям стекались блюстители правопорядка.
Обращаясь с официальным заявлением, адвокат вовсе не рассчитывал на то, что шантажист будет разыскан. «Инициатор ночного звонка — милиция, — к такому выводу пришёл он. — Дальше запугиваний пойти они не должны. Пусть узнают, что я не проглотил их плюху. Если со мной что-то случится, останутся документы, в которых я озвучил свои предположения».
Из РОВД Осмоловский поехал в следственный изолятор. Тюремный замок был отстроен в начале девятнадцатого века при губернаторе графе Апраксине. Узилище возводили на территории Солдатской слободы «по недальному расстоянию от городских строений». С тех пор город разросся во все стороны и мрачное здание СИЗО оказалось практически в историческом центре. В пути Осмоловский готовил мотивацию поступку, который предстояло совершить.
В понедельник с утра в изоляторе было пустынно. Процедура оформления пропуска и прохода в корпус заняла в общей сложности десять минут. Тумбообразная женщина-конвоир с красным старшинским галуном на погонах доставила следственно-арестованного в кабинет, отведённый адвокату. Судя по помятому лицу и припухшим векам, Красавина подняли со шконки.
— Здрасьте, — буркнул он.
Осмоловский подал ему руку, гостеприимным жестом указал на табурет, привинченный к полу по другую сторону стола. Первые несколько фраз были данью вежливости — о самочувствии, о здоровье матери, об обстановке в камере.
Потом адвокат перегнулся через стол и горячо зашептал:
— Сергей, я прошу тебя реагировать на мои слова головой, а не сердцем. В твоих интересах срочно сменить адвоката. Отказаться от меня…
Бледное лицо Красавина вытянулось, а глаза за линзами очков, напротив, округлились.
— Моё присутствие наносит тебе вред. Заместитель прокурора Кораблёв, который надзирает за следствием… Ты его видел, тебя водили к нему на арест…
— Помню, молодой такой, — Красавин произнёс в полный голос.
Осмоловский отчаянно зажестикулировал, показывая на стены и на свои уши, поднёс палец к губам, продолжил свистящим шёпотом:
— Мы учились с ним вместе в Иваново, он ненавидит меня за то, что я увёл у него девушку. Чтобы отомстить мне, он закопает тебя!
История родилась, когда адвоката притиснули к поручню на задней площадке троллейбуса. Он действительно шапочно знал Кораблёва по университету. Они жили в одной общаге на улице Академика Мальцева. Осмоловский перешёл уже на четвёртый курс юрфака, а Кораблёв только поступил. Отбить девушку у зарекомендовавшего себя с первых дней селадоном Кораблёва застенчивый очкарик Осмоловский не смог бы даже гипотетически, но сейчас кто опровергнет сказанное. В данный момент важно заставить поверить одного человека — Красавина.
Уголовно-процессуальный закон не позволял адвокату отказаться от клиента по собственной инициативе. От дальнейшего участия в деле защитника освобождало только заявление обвиняемого.
Красавин сжал рот в тугую сборчатую гузку. Не нужно было обладать экстрасенсорными способностями, чтобы прочесть его мысли. «Что будет со мной», — горячечно думал арестант. В ситуации, когда тебе противостоит весь мир, лишаться единственного союзника страшно.
Упреждая вопрос клиента, Осмоловский, стараясь излагать свои тезисы солидно (насколько это возможно при общении шёпотом), поделился планами:
— Я передам твою защиту со всеми наработками своему коллеге. Шишкарёву Василию Сергеевичу. Он профессионал до мозга костей. Умница, боец. Дальнейшую стратегию мы разработаем с ним сообща, не сомневайся.
Красавин, вворачивая в собеседника острые саморезы глаз, надолго задумался. Адвокату пришлось удерживать его взгляд, запитываться чужой отрицательной энергией. Индифферентным видом демонстрируя, что он не торопит с принятием решения, Осмоловский отчитывал себя за поверхностный подход при выборе отмазки.
«Он мог слышать про Лору. Тавтология обычно настораживает, вызывает недоверие».
— Давайте бумагу. — Красавин расправил плечи. — Как писать?
Из СИЗО Осмоловский, испытывая облегчение от сброшенной с плеч тяжкой ноши, поехал в консультацию. На первую половину дня у него не было запланировано участия в судах и следственных действиях. В то, что сидевший на мели Васька Шишкарёв как клещ вопьётся в платное дело, Осмоловский не сомневался. Из кабинета он позвонил в табельную гальванического цеха «Химмаша», попросил позвать к телефону Галину Красавину. Когда в трубке алёкнул настороженный женский голос, представился и пригласил к себе в контору к семнадцати тридцати. Расторгнуть соглашение он намеревался интеллигентно, с возвратом тысячи рублей из полученных десяти. Он мог и не играть в благородство, потому как отработал аванс с лихвой, только в Острог трижды мотался по целому дню. Но адвокат Осмоловский благоразумно предпочитал не оставлять за своей спиной униженных и оскорбленных. Пока это золотое правило ни разу его не подвело.
Гера Зингер, являя пример дисциплинированного водителя, двигался по проспекту Ленина в правом ряду, с установленной скоростью. Январские проблемы с «гаишниками», едва не лишившими его на целый год прав, были свежи в памяти. Как с цепи тогда козлы сорвались, хотя трубочка всего 0,2 промилле показала. Ежу понятно, что это остаточное. Не-ет, упёрлись суки, слушать ничего не захотели, к наркологу потащили, протокол состряпали, а «кубик» на штрафстоянку в «Галеон» загнали. Кабы Владимирыч не пособил, сейчас бы как босота пешком по лужам шлёпал.
Возле торгового центра Зингер притормозил, пропуская по пешеходному переходу шоблу пионеров с суетной училкой.
«Вспомнил! Пионеров-то никаких сто лет нету!» — позабавился над собой.
Двоечника и прогульщика Геру Митрохина в пионеры приняли только в пятом классе. Красного ошейника не проносил он и до зимних каникул, исключили за то, что с пацанами со двора сшибали мелочь у первоклашек. Заодно на учёт поставили в детской комнате милиции.
Чёрный Geländewagen форсировал разливанное грязное море на площади трехсотлетия города, катил в горку по Комсомольской. Сегодня погода будто спохватилась, что на календаре уже шестое марта. Впервые за несколько недель вырвалось из застенка солнце — яркое до рези, обалдевшее от свободы. Небо, словно свежевыкрашенное, блестело ещё не подсохшей, сочной глазурью. Согласно бортовому компьютеру, температура на улице — плюс семь градусов. Дороги превратились в реки. И было с чего — зима выдалась снежной, особенно февраль.
Вспомнив, что не доложился Давыдову по вчерашнему дню, Зингер потянулся к бардачку. Начальник РУБОПа значился в списке абонентов мобильного как доктор Жмых. Братва знала, что в полгода раз Гера залегал на больничку в Иваново, чтобы поутихомирить псориаз, достававший с каторжанских времён. В промежутках между лечением Митрохин адресовался к лепиле за консультациями. Давыдов, ясный перец, был в курсах насчёт обставы. В случае накладки, ориентируясь на условленное обращение, с ходу мог подыграть.
— Здорово, Владимирыч, — по-свойски приветствовал Зингер майора, когда тот отозвался, — задание выполнил в лучшем виде. Задвинул фрею как ты учил, слово в слово.
— Результат? — судя по гулу в динамике телефона, рубоповец тоже находился в движении.
— Забздел
— Прямо так?
— Ну почти. «Я подумаю». А хули думать? Наливай да пей!
— Посмотрим, чего он надумает. Из автомата звонил?
— Влади-имирыч! — Гера изобразил обиду. — Я спецом в Андреевск гонял, чтобы со своей трубы трезвонить?
— Ты в городе? — Давыдов по привычке уточнил местонахождение агента.
— Практически нет.
— Далёко намылился?
— Опять в губернию, Владимирыч, — Зингер остановился у светофора, огорошившего запрещающим сигналом, — в сервис хочу попасть, ТО[185] пройти.
— Удачи.
— И тебе не хворать.
На выезде из города располагался самодеятельный мини-рынок. Выстроившиеся рядком торговцы мимозами и тюльпанами напомнили о надвигавшемся празднике.
«Сегодня да завтра осталось, а я Янке никакого подарка не придумал, — озадачился Гера. — Янке моей Янке, Янке-обезьянке».
На обочине у строящейся АЗС компании «Чёрное золото» высился броский предвыборный баннер. С него на проезжающих с мудрым прищуром смотрел подтянутый мужчина академической наружности, демократично забросивший за плечо свёрнутый пиджак. «Сильным — работу, слабым — заботу!» — авансировала надпись в верхней части плаката. Вторая, внизу, призывала: «Голосуй за Катаева!».
«Весь город Каток своими мордами разукрасил, — хмыкнул Зингер. — Так и впрямь в депутаты выбьется. А кем был? Фарца, мелкий катала! Король керосиновой лавки!»
Не доезжая до посёлка Терентьево, Митрохин, проверившись в зеркало заднего вида, свернул на просёлок. В лесу весной почти не пахло, чавкающая снежная каша на дороге препятствия для внедорожника не представляла. Проехав километра полтора, Гера притормозил у остановки рейсового автобуса. С ржавой и искорёженной конструкцией диссонировала вычищенная до асфальта территория вокруг неё. Здесь можно было без труда развернуться, что Зингер и сделал, встав в «кармане»[186] под острым углом к проезжей части. Отсюда дорога просматривалась в обе стороны метров на двести. Часы на приборной панели показывали одиннадцать сорок семь. Встреча была договорена на двенадцать. Время позволяло без спешки перекурить, попутно помозговать над раскладами.
За две минуты до срока на проселке показался чёрный джип с тонированными стёклами. Он приближался стремительно и, казалось, бесшумно — громадный, блестящий, хищный. Гера вышел из-за руля, наблюдая за маневрами Grand Cherokee. Тот, почти не снижая скорости, подлетел к остановке, на секунду встал как вкопанный и без примерки сдал задом в «карман», припарковавшись параллельно зингеровскому «гелику». На блатном номере красовались три семёрки.
Первым салон Grand Cherokee покинул водитель-ас, по совместительству телохранитель, а по жизни молотобоец Коля Головкин. Мастер спорта России международного класса по боксу сдержанно кивнул Зингеру, придерживая рукой приоткрытую дверь, повращал пулевидной головой и нагнулся в салон. Только после этой процедуры из задней правой двери появился
Зингер заспешил навстречу уважаемому человеку.
— Добрый день, Сергей Альбертович.
— А он добрый, Герман? — удостоив Митрохина рукопожатием, Катаев счёл необходимым озадачить его.
Зингер насторожился: «В чём фишка?»
Гендиректор «Наяды» отогнул пальцем обшлаг пальто, глянул на циферблат наручных Cartier Calibre:
— Двадцать минут в нашем распоряжении. В половине второго у меня встреча с избирателями. Прогуляемся до опушки и обратно.
Не дожидаясь согласия, широко зашагал вдоль обочины. Митрохину оставалось только поспешить следом.
— Кривая вывозит совсем не туда, куда затевалось. Так, Герман? — кандидат в депутаты начал спокойно, даже лёгкой иронии подпустил, но Зингер от непонятного загрузился ещё больше.
— Чё кривая-то? — более подходящего ответа подобрать он не сумел.
Катаев покосился на семенившего слева от него блатняка, рыскавшего по сторонам очумелым взглядом, и с сожалением констатировал, что главный дефицит на Руси — умные люди.
— Сюжет развивается не по сценарию, — чтобы разжевать собеседнику сложившуюся ситуацию, он запасся терпением. — Киллер твой сраный напортачил. Трёх недель ментам хватило, чтобы на него выйти. Додуматься звонить со стационарного телефона на мобильный человеку, которого на следующий день предстоит валить! Это не дебилизм и не кретинизм даже! Идиотизм высшей марки!
Информацией о ходе расследования дела работодателя снабжал Пшеничный, выуживавший её у бывших коллег-убойщиков, преимущественно у Юры Ковальчука, торившего лыжню на гражданку.
— Вы ж сами, Сергей Альбертович, сказали тогда, что исполнитель подходящий. Чалился с Клычом, если чё, мусорам лишний козырь на Вову. — Зингер знал, что молчание сродни признанию вины.
Попытка перевалить с больной головы на здоровую не прокатила. Катаев не нашёл нужным опровергать заведомую ересь.
— Что будешь делать, если Знайка расколется? — пользуясь редким моментом пребывания на свежем воздухе, Сергей Альбертович, задрав крупную породистую голову, подставил лицо солнечным лучам.
— Не расколется.
— Будем надеяться. Но давай прокатаем худший вариант — он показал на тебя, как на посредника. — Твои действия?
— Плюну ему в рожу на
— Почему? Его показания, плюс показания риэлтора…
— Вадик в несознанке, — Гера посчитал возможным перебить старшего.
— А по моим сведениям, он созрел для сотрудничества с ментами. Они бизнес его душат. Некуда ему деваться. — Катаев поборол искушение расстегнуть пальто.
Мартовское солнышко — обманчиво. А в компании с сырым порывистым ветерком ещё и опасное. Не заметишь как просифонит!
— Вечером я его приободрю… — Зингер оглянулся.
Шкафообразная фигура кувалды топталась возле капота джипа, от которого они успели удалиться на изрядное расстояние.
«Тачку оставил открытой, мудила, — ругал себя Митрохин. — Сунет Коляныч под сиденье гостинец в тротиловом эквиваленте. Замедленного действия. Улечу, блин, на Луну без ракеты и скафандра!»
— Приободри, — согласился Сергей Альбертович.
Нарастающая нервозность Зингера не осталась незамеченной. Доводить его до края в планы Катаева не входило. Поступки человека, зажатого в угол, просчитать невозможно.
— А Вова — орёл! — хозяин «Наяды» сменил тему. — И перед Дато Боржомским оправдался, и менты ему предъявить ничего не смогли!
— Орё-ол! — зло повторил за Катаевым Митрохин. — Только не тот, который летает, а тот, что говно клюёт! Должны его закрыть! Должны! Всё против него! Рынок — его делянка, на ней — мертвяки!
За разговором мужчины достигли опушки леса. Здесь Сергея Альбертовича заинтересовал дятел — чёрный, в ярко-красной шапочке — который, перемещаясь вокруг толстого ствола сосны, ловко, как стамеской, счищал клювом кору. Слившиеся в очередь гулкие удары повторялись эхом, на снег бесшумно и плавно облетала сухая шелуха.
— Смотри, какой красавец! — в Катаеве пробудился мальчишеский азарт.
Потревоженный дятел перелетел вглубь массива, гендиректор повернулся к Зингеру:
— Давно хотел поинтересоваться, Герман. Были вы с Вовой дружбанами не разлей вода. А теперь ты его на портянки порвать горазд. Чего так?
Гере на любимую мозоль наступили, он заклокотал от ярости:
— Таких друзей — за хер да в музей! У этого Вовы от жадности колпак сорвало! Вваливаю на него как нигер за грёбаную десятку в месяц. Кинет как нищему на паперти и та-ащится. Ждёт, что вокруг него на цырлах плясать будут! Благоде-етель! Через жлобство евонное пацаны, считай, все поразбежались. Кому охота за бесплатно батрачить? А сам хапает и ртом и жопой! Барыга! Голимый барыга! Если бы не вы, Сергей Альбертович, разве бы я «гелика» потянул… Так и ездил бы на ржавом ведре!
Вспомнив приличный с виду, хотя и в годах, четырёхдверный седан Volkswagen Jetta, на котором в недавнем прошлом рассекал по городу Митрохин, Катаев подумал, что честным трудом заместитель Клыча за всю свою жизнь не заработал даже на бампер от народного автомобиля.
Вслух Сергей Альбертович сказал совсем другое, то, что бальзамом легло на душу собеседнику:
— Кругозора у Володи не хватает. Он наглухо застрял в начале девяностых. А на дворе новые времена. Уже нельзя тупо отнимать и делить. Нужно производить продукт. С тобой, Герман, мы дела будем по другому поведём. Объединишь всё калачёвское наследие под одной крышей, вольёшься в мою корпорацию в качестве руководителя дочернего предприятия. Солидным человеком станешь.
В боковом кармане дублёнки у Зингера приглушённо заныл мобильник. Торопливо выхватив телефон, Гера глянул на дисплей и пробормотал: «Помяни чёрта».
— Наш общий друг? — с лукавым ленинским прищуром спросил Катаев.
— Угу.
— Так ответь.
— Привет, братское сердце, — захрипел Митрохин в трубку. — Не, не в городе… В Андреевск полетел. Подарок Янке купить. Ну да, семь вёрст — не крюк… Ха… Чё тихо так? Да я пожрать остановился в кафухе… Когда буду? Чё-то срочное? Не, к семи крутанусь… Как в городе буду, прозвонюсь, пересечёмся… Ну давай…
Нажав на кнопку «отбой», Зингер зло процедил: «Гондон штопаный».
— Форс-мажор? — указывая взглядом на мобильный, поинтересовался Сергей Альбертович.
— Как? — не понял Митрохин и длинно сплюнул вбок. — Не, это Вова звонил. Запонадобился я ему срочно. Загрузить хочет на праздник. Пусть визжит, орёт как резаный, восьмого никуда не поеду.
До автобусной остановки оставалось метров пятьдесят.
— Герман, у меня к тебе ма-аленькая просьба, — Катаев перешёл к действительной цели встречи, ради которой пришлось четверть часа дефицитного времени убить на тары-бары с одноклеточным.
— Слушаю.
— Завтра двое ребятишек подъедут с Москвы от серьёзного человека. Проинспектировать бизнес нашего друга. Им надо помочь сориентироваться на местности. Выступить в роли экскурсовода.
— На сколько дней тур запланирован?
— Да чего в нашей дыре особо смотреть? Первый день — заезд, знакомство с городом. Второй день — презентация и сразу отъезд.
Митрохин с напрягшимся лицом покусывал толстую нижнюю губу, кумекая, правильно ли он понял Сергея Альбертовича.
— Связной телефон всегда при тебе? — по требованию Катаева Зингер ещё осенью приобрел мобильник с сим-картой, зарегистрированной по паспорту умершей безродной старушки.
— Всю дорогу, — Гера хлопнул себя по груди, там, где внутренний карман.
— На этот номер тебе и позвонят. Как гости достопримечательностями налюбуются, телефон и симку разобьёшь молотком. Осколки развеешь по ветру. Понял?
— Не дурак.
— Тогда я рад за тебя, Герман. Поздравь Яночку свою с наступающим праздником весны. Мне пора, электорат не любит непунктуальных кандидатов.
Катаев подобрал длинные полы пальто и уселся в автомобиль. Водитель-телохранитель с места втопил, культовый внедорожник за положенные секунды разогнался до сотни. Зингер только прикурить успел, а джипаря уже и след простыл за поворотом.
«Откуда эта ондатра траченая про Янку разнюхала?» — из всего услышанного упоминание имени подруги озадачило Митрохина больше всего.
Перед металлическими воротами, обе створки которых украшали выпуклые красные звезды, затормозил «УАЗ-469» с гражданскими номерами. Дневальный, скребком счищавший наледь со ступеней КПП, бросил орудие производства и побежал к незнакомой машине, поправляя повязку на рукаве мешковатой шинели.
Сидевший на командирском месте Яковлев распахнул тёмно-вишнёвые
— ФСБ!
Аббревиатура таинственной организации, произнесённая уверенным, не предполагающим возражений голосом, сработала как пароль, несмотря на то что госномер «УАЗика» не значился в списке автотранспорта, подлежащего пропуску на территорию воинской части.
Солдатик разогнул толстую проволоку, скреплявшую проушины на воротах, и поочередно с усилием оттащил створки. Когда автомобиль, зарычав, тронулся, он на всякий случай отдал честь.
Оперуполномоченный по особо важным делам прибыл к начальнику особого отдела учебной дивизии, дислоцировавшейся в городе. В штабе Яковлеву пришлось повторно предъявить удостоверение, на сей раз — рослому сержанту в ладно подогнанном обмундировании.
— Вас проводить, товарищ капитан? — сметливый дежурный успел прочесть в документе звание посетителя.
— Я знаю дорогу, — располагающе улыбнулся опер.
Нужный кабинет находился на втором этаже, в конце коридора. Специфика работы приветствовала удобно расположенный по соседству запасный выход, по которому можно было, не привлекая внимания, завести или вывести интересующего военную контрразведку конфидента.
Особист пребывал в томительном состоянии абстиненции.
Оторвав от стола взъерошенную голову, он обреченно сообщил энергично вошедшему в помещение Яковлеву:
— Тимур, я издыхаю.
— А чего не предупредили, Алексей Алексеич? Я бы пивка захватил! — фээсбэшник преисполнился искренним сочувствием.
— Да чего там твоё пиво? С него только ссать будешь криво, — начальник особого отдела выдал сентенцию и ладонью потёр слезящиеся, красные, как у польского кролика глаза. — Составишь компанию ветерану миротворческих сил в Югославии?
Он достал из-под стола початую бутылку «Графини Уваровой».
— Как хорошему человеку отказать? — Комитетчик знал, что в противном случае должного взаимодействия не сложится.
— Ключ в двери поверни, не сочти за труд, — подполковник сопроводил свои слова поясняющим движением руки.
Разлил он крупно, сразу по полстакана, но Яковлев торговаться не стал. Чокнулись, сказали сакраментальное: «Быть добру», опрокинули. Особисту пришлось сделать усилие над организмом, для того чтобы тёплая, злая водка прижилась. Фээсбэшник взял из плетёной корзиночки пару крекеров, отправил в рот. Иная закуска отсутствовала.
— Реализацию отмечали, Алексей Алексеевич? — набросил оперативник.
Побагровевший после выпитого подполковник протянул сложенный вдвое номер «Красной звезды». Развернув газету, Яковлев увидел на второй странице заголовок, обведённый жирным зелёным фломастером — «Об управлениях (отделах) ФСБ в вооруженных силах». Положение было утверждено исполняющим обязанности Президента.
— Во как мы теперь… кх-кх… называемся, — морщась и кхекая горлом, пояснил особист.
— А по сути что меняется?
— Оч-чень расширяются полномочия! — подполковник со значением поднял кверху указательный палец.
— Наш человек, — возвращая газету, оценил действия и.о. Президента опер.
Пока хозяин кабинета не надумал повторить, следовало брать быка за рога.
— Как злодей? Дал показания? Я закурю? — Яковлев накидал вопросов.
Начальник особого отдела переставил с подоконника косо срезанную отполированную гильзу от снаряда, служившую пепельницей, жестом отказался от протянутой сигареты:
— Ночью накурился до усрачки. Злодей? Да какой он злодей… Хрюкашон!
— Так чего он говорит?
— Всё. Куда ему деваться, если в гараже у него целый арсенал изъяли? АК-74, два «пээма», патронов тех и других — десять цинков, семнадцать, что ли, армейских биноклей, прибор ночного видения, оптический прицел… две штуки…
— В целях сбыта хитил?
— А то? Тимур, ты сам прочитай. Язык у меня устал об одном и том же трындеть, кому только не рапортовал за последние сутки, — подполковник начал утухать, действие стимулятора оказалось недолгим. — Ёшкин кот, целый час ещё до обеда…
Фээсбэшник впился глазами в первый лист отпечатанного на машинке объяснения. Начальник склада артиллерийско-технического вооружения старший прапорщик Костогрыз Семён Романович подробнейшим образом излагал обстоятельства совершения им особо тяжкого преступления. Точнее, преступлений, ибо в течение двух лет он заныривал во вверенные ему государством закрома такое количество раз, что сбился со счёта. Кроме изъятого в его квартире и гараже, он признавал хищение семи пистолетов ТТ, шести ПМ, двух АКС и одного АКС74У. Счёт украденных патронов шёл на тысячи, гранат — на десятки.
Найдя в перечне оружия АКС74У, Яковлев сделал охотничью стойку.
— Алексей Алексеич, а номер можно установить?
Особист, привалившийся к книжному шкафу, отозвался с закрытыми глазами:
— Можно, но не сейчас. По амбарным книгам надо крыжить.
Большую часть оружия прапорюга сбыл жителю города Острога, известному ему по имени Владимир. Пистолеты шли по двести пятьдесят долларов за ствол, автоматы — по четыреста. Далее следовали приметы покупателя — на вид сорок — сорок пять лет, рост сто шестьдесят — сто шестьдесят пять сантиметров, телосложение плотное, лицо круглое, глаза карие, большие лобные залысины, усов и бороды не носит. Имеет в пользовании автомобиль «Тойота Лэнд Крузер 100» серебристого цвета, в номере — цифры 030. Связь между собой сообщники поддерживали по мобильным телефонам.
Оперативник, отбиравший у Костогрыза объяснение, выписал из его контактов Володин номерок.
Яковлеву не нужно было обращаться к своим записям, эту комбинацию из одиннадцати цифр он помнил наизусть.
— Алексеич, когда материал в прокуратуру планируешь передавать?
— Завтра с утра, сегодня влом.
— А Костогрыз-спиногрыз где сейчас?
— На цугундере.
— Алексеич, давай комбинацию провернём. Прапор, я думаю, пойдет на сотрудничество. Возьмем красиво Володю на покупке, — комитетчик начал выстраивать в уме план оперативных мероприятий.
— А оно мне надо — гражданского вязать?
— Прокурор один чёрт по всем эпизодам хищений навозбуждает дел. Искать, куда стволы ушли, тебе придётся. Выйти на сбыт можно только через покупателя. Володю с поличным нахлобучим, развалим до просака, и мы — в парнях, — фээсбэшника отличало умение убеждать собеседника.
Подполковник приоткрыл один глаз, потом зарычал и затряс головой.
— Тимур, пора меня, старого, на живодерню сволакивать! Водку, вроде, нормальную потреблял, а башка глумная, как от бодяжной. Два на два перемножить не могу. Про глухарей на токовище я и запамятовал! Вас ис дас[187] — Володя?
— Лидер ОПГ. Достаточно серьёзный, с завязками на межрегиональном уровне — Нижний, Москва.
— МВД будем привлекать? — мысли особиста направились в деловое русло.
Яковлев, не забывший, как на недавнем совещании по двойному убийству все его реплики вызывали у ментов скептические усмешки, запротестовал:
— Через них протечёт!
— Давай хотя бы «шестой» отдел задействуем. Дениска Давыдов — мужик проверенный.
Фээсбэшник упёрся, сил бодаться с ним подполковник в себе не нашёл.
Вчерне набросали схему первоначальных действий.
— Алексей Алексеич, сколько ты прапора можешь на
— Пять суток ему нарезали именем командира полка. А ты сколько на согласование со своими буграми запросишь? Учти, восьмое марта на носу.
— Совсем некстати… — Яковлев вытряхнул из полупустой пачки сигарету, прикурил. — Если контакт с фигурантом установим, завтра с
— Со мной четверо, — особист вновь стал с надеждой поглядывать на составленную под стол «Графиню Уварову».
— И у нас семеро по лавкам, не считая, как ты, Алексеич, выражаешься — «бугров». Неужели не справимся? Когда можно с товарищем прапорщиком пообщаться?
— Вот тебе, Тимур, неймётся. Давай после обеда.
— Чего тянуть? Вдруг он бычить станет?
— Хрюкашон? Я ему, Иуде Вифлеемскому, побычу, пожалуй, — подполковник уже снял трубку и накручивал диск.
Поставив подчинённым задачу скрытно привезти с гауптвахты дисциплинарно-арестованного Костогрыза, он подцепил двумя пальцами за горлышко бутылку.
— Обеда ты меня лишил, капитан, а вот законные фронтовые сто грамм хрен отнимешь!
Глядя на губчатый нос особиста, имевший специфический сизый цвет, Яковлев прикидывал, как бы сделать так, чтобы он тормознул на озвученной дозе.
Через полтора часа вязкой беседы Птицын, утомившись, понял, что продолжать разговор бессмысленно. Сидевшая за приставным столом женщина повторяла сказку про белого бычка. Попытка апеллировать к здравому смыслу наткнулась на отработанную защиту из штампованных фраз об особом предназначении возглавляемого ею братства, происходящего непосредственно от святых апостолов. Последующий жёсткий наезд с обещаниями всего комплекса проблем, вплоть до тюремной камеры, встретил такую же мылкую реакцию.
Заставить себя унизиться до уговоров Вадим Львович не смог. Просить фанатичку о снисхождении не имело смысла.
Старшине Церкви Просветления, согласно паспортным данным, первого января исполнилось сорок шесть лет. Выглядела она значительно старше. Измождённое худое лицо, седина в собранных на затылке в пучок жидких волосах, полное отсутствие косметики и украшений, глухое чёрное платье под драповым пальто. Такой покрой носили героини советских кинолент, снятых в послевоенные годы.
Эмоции у женщины проявлялись лишь, когда начальник КМ обращался к ней по имени и отчеству: «Эмма Перфильевна».
— Эмма, — недовольно ёжила она бескровные губы, поправляя. — Если угодно, мать Эмма.
Мать Эмма объявилась в городе три года назад из Воркуты. По финансируемой государством программе в центр России переезжали тысячи северян. В Остроге для них отстроили целый микрорайон на пустыре за улицей Черняховского. Северяне удивляли местных жителей сплочённостью и особым укладом жизни. В праздники, а то и просто по выходным они накрывали столы во дворах своих многоэтажек и шумно веселились. Самовольно разбивали огородики в палисадниках у подъездов, а потом неподдельно удивлялись, наблюдая вытоптанные грядки и выкорчеванные саженцы. Воркутинцев среднего и старшего возрастов отличало трудолюбие и правдоискательство, а вот среди их молодёжи попадалось немало дерзкой урлы. В милицейских сводках о происшествиях то и дело мелькали фамилии уроженцев Заполярья, задержанных за грабежи, угоны автотранспорта, приобретение и хранение наркотиков.
Глядя на старшину секты, прятавшую истинную личину за непроницаемой маской благочестия, подполковник думал, что эта баба в сто крат опаснее уголовника. Привычные полицейские методы тут не применишь. Прямого криминала её действия не содержали. Квартира в девятиэтажном доме на улице Чехова принадлежала Эмме Перфильевне на праве собственности. Проживала она по месту регистрации. Не работала, так это давно ненаказуемо. Тем более что имела официальный, хотя и скромный источник дохода — пенсию в связи с утратой кормильца. Что касается сборищ — законом не возбраняется собирать в своём жилище знакомых и общаться с ними на религиозные темы, если при этом не нарушается покой соседей.
Ещё в конце января супруга, перестав таиться, дома выложила из сумки брошюру Церкви Просветления. Птицын использовал это как повод к разговору, который начал негромко и абсолютно спокойно. Поинтересовался новым увлечением жены, попросил объяснить, чем её привлекло нетрадиционное вероучение. Терпеливо выслушал догматы относительно отсутствия счастья в окружающем мире и того, что избежать страданий, бед и погибели возможно лишь в лоне братства. Лена говорила заученными фразами, перегруженными сложными терминами и понятиями. Вадим Львович сделал вид, что понял смысл всего сказанного и стал миролюбиво разъяснять, что в принципе ничего не имеет против увлечения своей второй половины, его беспокоит лишь то, что она перестала уделять внимание дому и семье. Ему, взрослому человеку от этого некомфортно, но он стерпит, а вот сын не понимает происходящего, мальчишке не хватает материнской заботы. К моменту разговора изменения в поведении супруги сделались ещё более радикальными. Она стала мало есть и спать, перестала читать газеты и журналы, не смотрела телевизор. Поддавшись на уловку бывалого агентуриста, Елена произнесла длинный монолог из которого следовало, что вся их семья должна срочно приобщиться к Церкви, только так они сумеют спастись от гнева Господня.
Тут Вадим Львович взорвался, как динамит, и вывалил о сектантах всё, что накипело. Даже соседи вынуждены были укоризненно постучать по батарее. Жена закрылась в своей ракушке, на неделю замолчав.
Следующее разбирательство произошло накануне двадцать третьего февраля. Елена попросила сто рублей, в налоговой, как и везде, собирались поздравлять защитников Отечества. Птицын расценил интерес к бытовому вопросу как обнадёживающий симптом, полез за бумажником и без задней мысли поинтересовался у жены, когда она получит аванс. Обычно выдавали пятнадцатого числа. Лена будничным голосом поведала, что аванс она пожертвовала на нужды Церкви. Вновь Вадим Львович вспыхнул, наорал супруге «комплиментов» и посоветовал обратиться за помощью к психиатру.
Ну не дикий ли поступок — подарить две тысячи рублей чужим людям, аферистам? Как будто у них денег куры не клюют! При нынешней дороговизне выживать на одну зарплату становилось всё труднее. Исключительно ради благополучия семьи Птицын, рискуя карьерой, ввязался в авантюру с лесопилкой, оформленной на подставное лицо. Мгновенно изо всех щелей полезли незнакомые проблемы, первые два месяца бизнес приносил одни убытки, требовал новых и новых вложений. Времени, с которым и раньше был постоянный напряг, не оставалось совершенно. Вадим Львович физически чувствовал как выдыхается. И в такое время она вздумала швыряться деньгами, как купчиха!
После этого вопиющего случая Птицын решил — хватит ходить вокруг да около, пора действовать. Информации о характере собраний в интересующем адресе в его распоряжении уже имелось достаточно. Калёнов без предварительных вызовов и повесток доставил к подполковнику старшину секты. Против ожиданий та ничуть не смутилась, оказавшись в кабинете главного сыщика города и района.
Затянувшуюся беседу нужно было закруглять, не потеряв лица, последнее веское слово требовалось оставить за собой.
Довод про деньги Вадим Львович, разумеется, привёл, заявив Эмме: «Это уголовно наказуемое мошенничество в чистом виде». Женщина за ответом в карман старомодного пальто не полезла, смиренно поведав, что добровольные даяния страждущим ни по церковным, ни по светским законам прегрешением не являются.
Птицын лишний раз убедился, что ему противостоит человек, юридически подкованный, понимающий, что при имеющемся раскладе ни один следователь не решится на возбуждение дела. Загвоздка крылась в невозможности доказать умысел на завладение чужим имуществом путем обмана. Внешне процедура выглядела благопристойно — его жена, будучи взрослой и дееспособной, добровольно распорядилась собственными денежными средствами.
Заверещал красный телефон без диска, напрямую соединенный с дежурной частью. Начальник КМ, не сводя глаз с сектантки, взял трубку.
— Товарищ подполковник, — бойко докладывал помдеж, — у нас убийство на «Рассвете». Мужчина, личность установлена, обнаружен в своей квартире с множественными ножевыми. Квартира типа притона.
— С лицом убийство? — от ответа на данный вопрос зависел объём предстоящей работы.
— Участковый задержал собутыльников убитого, но они — пока никакие. Связь отвратительная, половину не разобрал, что он наговорил. Вы поедете, товарищ подполковник?
Расположенный в десяти километрах от Острога микрорайон «Рассвет», жители которого при советской власти обслуживали вынесенное в район аккумуляторное производство электромеханического завода, давно превратился в отстойник для маргиналов, пропивших своё жильё в городе. Работы на «Рассвете» не было, социалка утухла, нормальные люди из микрорайона съехали, а оставшееся население безнадёжно деградировало и вымирало.
— Поеду, — повод прервать тягостный диалог подвернулся кстати. — Прокуратуру, судмедэксперта подняли?
— Андреич с городского обзванивает. — Сотрудники дежурной смены действовали параллельно.
Вадим Львович подчеркнуто неторопливо распутал витой провод, аккуратно возвратил трубку на рычаги.
— Эмма Перфильевна, — в его голосе заскрежетал легированный металл, — формулирую своё требование. Сделайте так, чтобы моя жена забыла о вашем существовании. Даю вам сутки. Как вы это сделаете, меня не волнует. Сумели запудрить ей мозги, сумейте снять ваши чары. Вам понятно?!
Женщина открыла рот явно с целью возразить, но подполковник врезал кулаком по столу так, что в пластмассовом стакане подпрыгнули карандаши. Важно было оставить последнее слово за собой.
— Хватит! Наслушался ваших бредней! Не сделаете по-моему, посажу! Слово офицера.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети…»
С утра девка талдычит одно и тоже, будто заведенная. Как только ей не надоест!
Клыч нажал на отбой, кинул телефон на стол, подумал и отодвинул подальше, от искуса схватиться за него через минуту.
Куда, куда этот кусок[189] запропастился?! Позавчера базарили, сказал, что всё в ёлочку, на понедельник забились пересечься. «Сменюсь с наряда, выйду в город без проблем», — так он посулил. Весёлый звонил, по игривости угадывалось — вмазанный. Может, просто забухал накануне праздника? Со всяким случается… Но раньше-то не подводил, наоборот, похвалялся, какой он обязательный
И без того не вышло надыбать всего обещанного Барону. Только один АК вместо двух прапор на своём складу помылил. С гранатами у него,
На месте законника любой бы насупился, свою-то часть договорённости он исполнил от и до, за отмазки не прятался. А развести рамсы с самим Дато Боржомским, чтобы пиковый с Клыча косяк снял — не два пальца об асфальт… Расклад-то был гнилой, со всех сторон вилы корячились…
Где ж ты шхеришься, Сёма? Сёмка с потешной фамилией Костогрыз, означающей на фене — плохой вор. Нынешняя блатная молодежь по фене не ботает, на своём языке куликает[191], на старых каторжан смотрит пренебрежительно… А зря…
…В военный городок соваться нельзя, спалишься. Тема склизкая, червонец по ней струганут при самом добром прокуроре. Хищение огнестрельного оружия группой лиц по предварительному сговору называется. И никого не пошлёшь жалом поводить, времена наступили стрёмные, кругом сучьи морды…
Клыч вспомнил новый головняк и будто солью на свежую рану сыпанул. Одно к одному, гадство… Темнила Вадик Кокошин молчал, посапывал в две дырки, а сегодня утром огорошил дурными вестями. Оказалось, ещё в январе мусора нагнули Вадика, выгребли в его риэлтерской конторе на Сергея Лазо документы до последней бумаженции. И вот уже полтора месяца к себе тягают, крутят на двух чертенят, что перед Новым годом дней несколько дохли[192] на хате Вадиковой, расквартированной в том же доме. А пацанам тем мусарня шьёт мокруху, Зябликова с Калининым на них вешают. От Вадика опера добиваются показаний на гражданина Калачёва В. Д., заряжают в лоб: «Скажи под протокол, что он мокрушников к тебе подселил — и будешь в шоколаде».
Как серпом по яйцам такая новость!
— Вадёк, родное сердце, чё ты таился столько времени? — авторитет пальцами постучал по черепу риэлтора, обмётанному редкими белёсыми волосьями, извлёк из пустопорожнего жбана гулкий звук.
Кокошин смотрел в ответ доверчиво, как даун, и пояснил, что попросил его один свой в доску человек не расстраивать Володю, обещал разрулить ситуевину с милицией.
— Да что же это за перец?! — взревел Клыч.
— Да тот же, что ребят этих ко мне на постой привёл. Гера Зингер, — кротко ответствовал Вадик, до которого, по ходу пьесы, начало доходить, как он накосорезил.
Калачёв кинулся названивать Гере, выяснилось — тот укатил в Андреевск подарок своей бля*ёшке покупать. У авторитета хватило ума и выдержки не накатывать на Митрохина, чтобы тот с полпути назад рулил. Прикинул: «Никуда он не денется с подводной лодки, может, и к лучшему, что вечером разговор состоится, будет время пошевелить мозгою».
Выведав у обливающегося холодным потом риэлтора всё до мельчайших подробностей, Клыч велел ему: из города ни ногой, находиться в режиме ожидания, настраиваться на очную ставку с Зингером.
Два месяца разруливавший свои запутки с москвичами Калачёв упустил многие события, произошедшие в родном городе. Теперь он честил себя последними словами за близорукость. Прохлопать поганку под самым носом — было верхом кретинизма. От смердящей вони измены перехватывало дыхание и чернело в глазах.
День прошёл в дерготне, то до прапора каждые пятнадцать минут пытался дозвониться, то за Герину непонятку уши ломал.
…Что за люди? Зачем приезжали? На кой ляд их надо было тайно к Вадику заселять? Чего Зингер выкруживает? Какого рожна скрывает эту историю?..
Последний вопрос представлялся ключевым. Темнить между близкими не принято. Хуже только — стучать и крысятничать.
В качестве штаб-квартиры авторитет избрал продуктовый магазин «Трапеза», арендовавший сто квадратов нежилого помещения, принадлежащего Калачёву. Половина уставного капитала ООО «Трапеза» тоже была его как соучредителя. Магазин находился далеко от центра, на Малеевке, торговля в нём шла не ахти, но живая копейка капала регулярно. Выпроводив к бухгалтерше директрису, Клыч оккупировал её кабинетик три на три метра. Стол, два стула, шифоньер, маленький холодильник и вешалка еле помещались в клетушке. Со вздохом разочарования оглядев помещение, авторитет в который раз подумал, что давно пора обзавестись приличным офисом, в зоне кандей[193] — просторнее. За два часа ожидания он отсидел на жёстком сиденье задницу, выпил четыре кружки растворимой бурды, именуемой Coffee Jacky, и даже попытался разгадать сканворд в нарядном бабском журнале, найденном в ящике стола. Отвлечься не получалось, в затылке тупо ломило, в висках зануда-комар звенел.
Ровно в семь проявился Зингер. Прежде чем принять вызов, Клыч резко выдохнул в сторону, как будто полстакана спиртяги неразведённого хватить собрался.
— Аллё, — всё равно получилось тревожно, хрипато.
— Братуха, приветствую! — Гера отозвался беззаботно. — Куда подскочить?
Калачёв пояснил где находится и отключился. Услышав безмятежный голос ни о чём не подозревающего кента, он испытал чувство неловкости за «тэтэшник», выложенный на стол и накрытый журналом «Лиза». Курок пистолета был снят с предохранительного взвода, патрон находился в патроннике. Оставалось только выхватить волыну и нажать на спуск.
В руке, ожив, затрепыхался мобильный. Жену, хранительницу домашнего очага, интересовало где он и когда вернется. Первый вопрос Клыч проигнорировал, на второй ответил: «Как только с делами управлюсь, лапка». На просьбу купить по дороге гранатового сока для Вовки предложил альтернативу: «Может, какого послаще?».
Сынишке не нравился терпкий вкус граната; каждый раз, когда его пичкали витаминами, устраивал концерт. Но врачиха сказала, что гранатовый сок самый цимес[194] при воспалениях горла, достававших мальчонку с начала зимы. Ленка слушалась докторшу беспрекословно.
Приближение Зингера Калачёв услышал издалека. Митрохин шумно ворвался в магазин, громко здоровался с продавщицами, поздравлял с наступающим, девчонки в ответ залились игривым смешочком.
В кабинет Гера буквально на крыльях влетел, с горящим взором. Энергично протянул через стол руку.
— Здорово ещё раз!
От его порывистых движений с шелестеньем колыхнулась обложка журнальчика, прикрывавшего ствол.
— Зацени, братуха! — Зингер протянул упакованный в слюду плоский прямоугольник с яркой картинкой, на которой тёлка с шалавским взглядом и распущенными по плечам волосами подтягивала на налитой ляжке чулок в сеточку.
Кроме чулок на девке имелся лифчик, высоко поднявший упакованные в него груди, и крохотные белые трусики, обтянувшие крутой лобок.
Ошеломлённый Гериным натиском авторитет взял хрустящую упаковку и недоуменно повертел её в руках.
— Ну и чего? Скважина[195] как скважина…
— В губернии на распродаже бельишко Янке купил эротическое. «Белая лилия» называется. — С недавних пор Зингер пристрастился ко всяким похабным штучкам, регулярно навещал открывшийся в городе секс-шоп.
— Володь, я пару взял, — радуясь приобретению, светился друг детства. — Бери один, Ленушке своей задаришь. А чего? Ништяк!
Клыч вернул комплект и жестом указал на гостевой стул:
— Присядь.
Беспечность Геры поколебала решительный настрой авторитета. Разве может предатель, знающий за собой серьёзный косяк и каждую минуту ожидающий разоблачения, порхать как мотылёк.
— Случилось чего? — Зингер опустился на сиденье, вытащил сигареты. — Курну?
Обычно нетерпимый к табачному дыму авторитет кивнул: «Травись». В голове юркнула мыслишка: «Может, в последний раз».
Митрохин, со щелчком откинув подпружиненную крышку фасонистой зажигалки Zippo, наклонился кончиком сигареты к острому огоньку, вспыхнувшему на конце фитиля. Рука у него при этом осталась твёрдой, огонёк не дрогнул.
Неотрывно шаря глазами по лицу приятеля, Калачёв пересказал историю, которой утром его огорошил Вадик Кокошин.
Гера терпеливо дослушал, небрежно стряхнул на пол отросший столбик пепла, поправил модный причесон.
— Вон ты чего такой тревожный, Вовк. Я уж подумал, в блудняк какой вписались, в натуре. Это тема посторонняя, чего тебе грузиться понапрасну?
— Не сочти за труд, брат, загрузи. — Клыч разглядел в поведении собеседника чрезмерную разухабистость.
Она не вязалась с ценой вопроса, к которому только дурень пристегнёт копеечную бирку. А Зингер всегда с башкой дружил.
Авторитет приналёг грудью на край стола, легонько пропальпировал закамуфлированную периодикой «тэтэху».
По Гериной версии в конце декабря на него вышел один Андреевский пассажир, подвизавшийся в строительном бизнесе. Пассажир попросил подсобить ему занырнуть на кирпичный завод за продукцией.
— Ты знаешь, у меня на силикатке — подвязки, — ловкие пальцы Зингера выудили из бело-синей коробочки «Парламента» новую сигарету. — Помог я пацанчику, свёл с одним
— Дальше, — Калачёв двигал Геру от второстепенных безобидных событий к главным. — Где сейчас пацанчик?
— Базар катался, что на киче. Приняли его, — Зингер и здесь не стушевался.
— За что?
— За что не знаю, а шьют мокруху. На Петьку с Ромкой колют, как бы, — Гера таращил свои бессовестные зенки, ничего его не смущало.
— И по-твоему, это посторонняя тема, брат? — понижая голос, недобро поинтересовался авторитет. — Твоего знакомца менты колют на мокрое, в котором меня воры виноватят, а ты скрываешь. Что за байда, брат?
Митрохин — с понтом дым ему в глаза попал — отвернулся. Правильно говорят — очко не железное. Клыч сквозь бумагу сжал рукоять пистолета.
Как по сценарию детективного сериала, именно в этот момент в дверь тихонько постучали.
— Владимир Дементьевич, извините, можно я пальто своё возьму? — в притвор просунулась голова директрисы в кудрявом вороном парике.
— Валяй, Тамара, только в темпе, — неожиданная пауза дарила действиям отсрочку.
Копуша собрала свои шмотки и свалила. Успевший за эти минуты дозобать сигаретку до фильтра Зингер с отсутствующим видом разглядывал на потолке пятно от старой протечки. Хотя вроде ему вопрос был задан, а на вопросы среди людей отвечать принято.
Калачёв напомнил
— Ну и чего пацан по делу воркует?
— А я знаю? — теперь Гера ответил с вызовом. — Меня к нему не пускают, извини.
— А через СИЗО разнюхать, через адвоката, через родню — тебе не дано? — интонации авторитета приобрели зловещую вкрадчивость. — Родня есть у парня? Или он безродный? Фамилия-то его как? Погоняло имеется?
У Митрохина скулы свело, словно он лимон разжевал, но говорить пришлось:
— Да ты должен его знать. Красавин Серёга, кличут «Знайкой».
Клыч горлом издал сдавленный крякающий звук. Это — край! Менты обвиняют в двойном убийстве парня, который с ним по последней ходке в одном отряде на «пятёрке» рога мочил[196]. Но если для ментов это доказательство косвенное, то для воров — самое прямое, убойное. От такой предъявы не оправдаешься.
Авторитет трудно переваривал услышанное, разум его мутнел.
Мобильник бодро запел арию Тореадора из оперы «Кармен» и, вибрируя, поехал к краю стола. Калачёв цапнул его, на ожившем экранчике высветилась надпись: «Костогрыз Сёма».
Отыскался след Тарасов! Клыч властным движением руки обозначил Зингеру, чтобы тот вышел
— Сёма, ты куда пропал? — обрушился Клыч на прапорщика.
Служивый человек, по-южнорусски «гэкая», пояснил, что его нежданно загнали начкаром выездного караула на полигон, где сотовый не принимает. Потом вышли заморочки со сдачей караула — летёха-сменщик попался молодой, но козлистый, до обеда выносил мозг. Пока вернулись в город, пока разоружились — уже вечер. Как только за порог дома переступил, сразу прозвонился.
У авторитета отлегло от сердца, тревоги оказались напрасными.
— Когда пересечёмся? Завтра?
— Завтра не выйдет, Володь, — виновато ответил вояка. —
— Деся-атого? — разочарованно протянул Калачёв, планировавший в праздничный день, пока гаишники
— А я чего сделаю? Я бы с радостью хоть сейчас тебе всё скинул, бабки позарез нужны, но не выходит. Тут у меня… — прапорщик издал горестный вздох, словно собираясь поделиться своими бедами, но не отважился. — Не по телефону, Володь… Ты не серчай на меня, пожалуйста… Десятого в одиннадцать ноль-ноль на нашем месте. Раньше — ну никак…
Клычу в подобной ситуации оставалось утешиться доводом, что четыре дня ничего не решат, ждал больше, и принять условия партнёра по доходному бизнесу.
— И ещё, Володь, такая просьба к тебе, — тон Костогрыза оставался извиняющимся, — можно, чтобы новыми баксами? Ну с крупными мордами… а то с маленькими, говорят, скоро изымут из оборота…
— Ла-адно, — снизошёл авторитет.
Будь все проблемы такого пошиба, жизнь показалась бы малиной.
Теперь предстояло распутать непонятное с
— Гера! — гаркнул Калачёв. — Кель бура![197]
За дверью никто не отозвался. Авторитет выглянул в подсобку — пусто, прошёл в торговый зал.
На бакалее тощая Зинка, следя за кренящейся стрелкой весов, насыпала из совка в стоявшую на чашке посудину желтоватый сахарный песок.
— Зин, где Герман?
Продавщица вздрогнула от неожиданности, просыпала на прилавок.
— Ой! Владимир Дементьич, он на крыльцо покурить пошёл.
На улице не оказалось ни Зингера, ни его крутого «гелендвагена». Поступком, дурнее которого не придумать, кентуха обрубил последние возможности мирного урегулирования ситуации.
Амбициозный Сапега не привык бросать слова на ветер. Он поднапряг собственную агентуру на районе, адреснулся за информацией в ОБНОН и во вторник установил барыгу, снабжавшего Иголкина
— Как настроение, Игорёк? — сияя лучезарной улыбкой, подполковник хлопнул насупившегося Иголкина по плечу. — На первую часть двести двадцать восьмой[199] подзаработал. С непогашенной судимостью, да с моими рекомендациями условным не отбояришься. Честное пионерское! Трёшник, конечно, не восьмерик и не червонец, но тоже на одной ноге не отстоишь!
Задержанный находился в депрессивном ступоре. Катастрофа грянула в самый разгар захватывающего процесса
На лице Иголкина застыло страдальческое выражение. Оперативнику, документировавшему изъятие, с трудом удалось добиться от него односложных ответов на вопросы об анкетных данных. На предложение расписаться в протоколе потенциальный подозреваемый отрицательно мотнул головой. Уговоров не последовало, старший опер дополнил документ соответствующей записью, понятые охотно удостоверили факт отказа.
Поездки на управленческой «ВАЗ-2107», которая после замены разбитой в ДТП правой блок фары, вновь выглядела игрушкой, Иголкин не удостоился. Его, со скованными за спиной руками, запихали в задний,
Происходящим заинтересовалась молодая женщина, за руку выводившая на прогулку ребёнка в нарядном комбинезончике:
— Что случилось?
— Родная милиция оберегает покой граждан, — Сапега картинно, как крылья, раскинул в сторону руки. — С праздником, красавица!
— Благодарю, — мамочка кокетливо улыбнулась и, делая смущённый вид, опустила глаза.
Из-под накладных ресниц она с любопытством разглядывала интересного мужчину в длинном кожаном плаще, чёрной шляпе с широкими полями и накинутом на шею шёлковом кашне нежно-кремового цвета. Сердце Сапеги на сегодня было занято, он успел поздравить по телефону с днём весны и любви половину своих пассий, а с одной, наиболее на современном этапе желанной, договориться о встрече на её территории.
По прибытию в Советский РОВД опергруппы с задержанным жизнь там забурлила. Взрывной характер Сапеги, недавнего первого зама, на земле помнили хорошо. Подполковник бесцеремонно занял за пультом место дежурного, распорядился подготовить ему кабинет поприличнее, выделить следователя поумнее и быстро накатал рапорт об обнаружения признаков преступления. Начальник дежурной смены, не вступая в пререкания, зарегистрировал рапорт в КУП.
Тощенькая мелкая следачка, и без того бесившаяся, что ей пришлось заступить на сутки в законный женский праздник, попробовала отбояриться от материала до результатов химического исследования изъятого порошка. Но Сапега обаял её парой комплиментов, галантно поцеловал обветренную руку и пообещал стремительно решить данный вопрос.
— С вас только направление, мадемуазель.
Зардевшаяся от непривычного общения дурнушка заправила лист бумаги в каретку пишущей машинки. Спустя пять минут подполковник сбежал со второго этажа райотдела, на котором располагалось следственное подразделение, пересёк холл и умчался в областное УВД. Там он передал дежурному специалисту ЭКЦ опечатанный конверт с подписями оперативника и понятых и официальное письмо следователя. В конверте были упакованы два маленьких квадратика вощёной бумаги с порошком тёмного цвета. К своей просьбе о срочности Сапега присовокупил бутылку недорогого, но вполне приличного дагестанского коньяка. Эксперт, пробормотав: «Ты меня балуешь, Василий Иваныч», спрятал «Дербент» в нижний ящик стола и приступил к исполнению профессиональных обязанностей.
Через час подполковник вернулся в РОВД, имея справку о том, что представленное на исследование вещество является наркотическим средством. Содержание в нём героина (диацетилморфина) тянуло на состав преступления. Следователь, водя карандашом по строчкам, внимательно прочитала документ, сверилась с вырезанной из газеты таблицей, в которой постановлением правительства были установлены крупные и особо крупные размеры наркотических средств и психотропных веществ, вздохнула и начала печатать постановление о возбуждении уголовного дела.
Этажом выше в одном из кабинетов уголовного розыска сапегинские орлы работали с Иголкиным. Им подсоблял местный опер, для которого было не лишним по дежурству попасть в сводку о раскрытии преступления по линии наркотиков. Ссутулившийся верзила Иголкин упёрся отрешённым взглядом в стоявшую в углу переполненную корзину для бумаг. Он под объяснение признал приобретение двух кассет с
— Вот, Лёнчик, дарю тебе на перспективу ещё одну «палку». И не абы какую, особо тяжкую — сбыт! — с отеческой заботой оповестил Сапега территориала.
— Спасибо, товарищ подполковник, — поблагодарил оперативник.
Он отработал в розыске пять лет и понимал, что закупиться в адресе, около которого нашумели убойщики, не получится, но другого ответа ситуация не предполагала.
— Не булькает, — назидательно отреагировал Сапега.
Обсудив с подчинёнными дальнейшие ходы, подполковник разрешил им по очереди перекусить в пельменной, а сам отправился на званый праздничный обед к одной из своих любимых женщин. Он выбрал Людмилу, потому что та проживала недалеко от РОВД, не была обременена детьми, отпадно готовила, классно трахалась и не докучала разговорами о их совместном будущем. По дороге Сапега заехал в фирменный салон «Мир цветов», где его ожидал заранее заказанный букет из девяти ярко-розовых роз Аква, фиолетовых ирисов и сочной зелени. Обслужившая клиента девушка, дипломированный флорист, попыталась объяснить замысел цветочной композиции, но подполковник выразительно постучал пальцем по стеклу кварцевых часов Orient, которые носил на стильном кожаном ремешке.
Букет вызвал ожидаемое восхищение. Людмила подобрала для него подходящую вазу и принялась ухаживать за мужчиной, вынужденным даже в праздник защищать мир от преступников. Хозяйка работала в должности заместителя управляющего достаточно крупного банка и могла себя позволить принять дорогого гостя на подобающем уровне. Все поданные к столу блюда отличались изысканностью, и были при этом не просто съедобны, а ещё и вкусны. Напитки присутствовали исключительно дорогие и качественные. Сапега на спиртное не налегал, зная за Людой высокие требования к партнёру во время секса. От роскошной женщины нельзя было отделаться, поелозив на ней две-три минуты и отвалившись в сторону. Людмила разработала целый ритуал соития, начинавшийся с продолжительных предварительных ласк, во время которых любовники медленно лишали друг друга одежд. Затем она инициативно переходила к
…Потом они релаксировали в ванной, озоровали там как дети, бросали друг в друга хлопьями душистой пены, брызгались. Далее — ароматнейший молотый кофе из коллекции Italcaffe, собранный на лучших плантациях Гватемалы и приготовленный в медной турке, рюмка элитного Hennessy, необременительный разговор…
Сегодня последнюю часть проекта пришлось сократить, так как к семнадцати часам подполковник обещал возвратиться в райотдел. Развитие ситуации с Иголкиным нельзя было отпускать на самотёк.
— Васенька, ты приедешь, когда освободишься? — в прихожей Люда прильнула к груди Сапеги, облачившегося в верхнюю одежду.
В её интонации прозвучала такая откровенная бабская мольба, что подполковник пристально глянул на затосковавшую вдруг женщину. Несмотря на приглушенный свет настенных бра, он разглядел крупные поры, проступившие на щеках из-под полустёршегося слоя тонального крема, дрябловатую складку под подбородком, выпуклую коричневую родинку у мочки правого уха, поросшую жёсткими, коротко подстриженными волосками. Не успешная бизнес-вумен, не алчная секс-бомба доверчиво уткнулась в плечо приходящего любовника, а сорокапятилетняя, стремительно стареющая одинокая русская тётка.
Сапега подумал, что нельзя позволить их высоким чувствам скатиться в омут пошлого мещанства, именуемого семейными отношениями, для чего в общении следует сделать определённую паузу.
Но он был слишком джентльмен, чтобы огорошить Людмилу подобным известием в такой день, а потому проникновенно сказал: «Приложу все усилия, солнышко» и поцеловал в щеку, стараясь не коснуться неприятной, похожей на бородавку родинки, которую раньше не замечал.
В РОВД подполковник обнаружил положительную динамику. Следачка, несмотря на свою неказистую внешность, своё дело знала. Она успела допросить оперативников и понятых в качестве свидетелей, провести осмотр места происшествия с участием Иголкина, оформить протокол его задержания в порядке статьи 122 УПК РСФСР и допросить в качестве подозреваемого. Её порадовало, что убойщики заготовили на злодея характеризующий материал. Здесь имелась справка ИЦ о судимостях, данные о привлечении к административной ответственности, характеристики — одна с места жительства, а вторая из колонии, в которой Иголкин отбывал наказание за квалифицированный грабёж.
— Классно, парни! — ликовала старший лейтенант юстиции, перебирая худенькими паучьими пальчиками бумаги. — Хоть завтра можно с арестом выходить. Эх, вот бы начальник мне дело оставил, его реально можно в марте в суд направить.
Судя по раскрасневшемуся личику девушки и специфическому кисловатому запашку в кабинете, производственному процессу сопутствовало распитие бутылочки (или двух) шампанского. Оперативники сидели в вольных позах, куражливые.
Сапега и не подумал придираться к таким мелочам, тем более что результаты по темпам превзошли его ожидания. Напротив, протянул увесистый свёрток с бутербродами, собранный заботливой Людмилой.
— Подкрепитесь, труженики.
— Василий Иваныч завсегда о народе заботится, — местный опер нетвёрдой рукой воткнул в розетку вилку электрочайника.
После завершения процессуальных действий и лёгкого перекуса сыщики повели подозреваемого на третий этаж.
— В ИВС вы его отвезёте или мне с дежуркой договариваться? — для страховки уточнила следователь.
Старший опер Фомин с золотой граненой
— Сделаем в лучшем виде, Аллочка.
В угловом кабинете ОУРа, куда переместились пятеро мужчин, две крепкие деревянные двери обеспечивали надёжную звукоизоляцию. Прежде чем притворить внутреннюю, подполковник без обиняков предложил дежурному оперативнику где-нибудь погулять часок. Тот воспринял совет старшего по званию с пониманием.
— Сгоняю на Тракторную в адрес, проверю кекса одного по кражонке.
— Ну-с, мсье Иголкин, — закурив пахучую коричневую сигарету, начал подполковник, когда ничего не мешало доверительности их общения, — надеюсь, ты понимаешь, что нам вся эта комедия с
Иголкин, усаженный на стул в середине достаточно просторного по милицейским меркам кабинета, внимательно разглядывал крупные кисти своих рук. Будто только сейчас узрел, что они покрыты синей затейливой вязью татуировок.
—
— Фуфлыжник! — сидевший на краю стола Фомин нервно сучил ногой. — Баклан помойный! Торчок!
— Погоди, Юра, мне сдаётся, он не безнадёжен, — подполковник потянул одеяло в другую сторону, с понтом — добрый.
Старший опер с ходу включился в привычную игру, пнул Иголкина носком ботинка в бок, без замаха, но чувствительно.
— Урою гада!
— Наркота-а, — горестно вздохнул Сапега, — сколько народу сгубила! Гошан, а ты лечиться не пробовал? У меня нарколог есть знакомый, классный спец. С самого дна парней вытаскивал! Хочешь, телефон дам?
— Угу, он мне в камере пона-адобится, — подозреваемый, морщась, растирал поясницу, куда пришёлся болезненный тычок.
— Сидеть настроился? — подполковник привстал, чтобы взять с сейфа пепельницу.
— Так завтра следачка к прокурору на арест потащит, слышали же, — сквозь зубы процедил Иголкин.
— Потащит, если дружбой со мной пренебрежёшь, — за пятнадцать лет оперативной работы Сапега говорил подобное бесчисленное множество раз. — На самом деле, Гоша, есть варианты. Можно выскочить через трое суток на подписочку. Можно до предъявления обвинения десять суток в порядке девяностой посидеть и опять таки на подписку уйти. Можно до суда в СИЗО покантоваться, а по приговору условно получить. Можно по трети срока со строгача на поселение соскочить. Но есть реальный шанс всю трёху до звонка пропыхтеть в Мордовии, на дальняке. Тебе как желательно?
— Мне хотелось бы сегодня домой возвернуться. — Иголкин сделал чисто
— Ну ты нахал! — подполковник сделал вид, что ему смешно. — Краёв не видишь! За сегодня не заикайся! Ты уже регистрацию на рейс прошёл. Пристегни ремень, взлетаем!
— Курнуть разрешите?
— Кури. Юра, где его «Мальборо»? — Сапега поднял глаза на старшего опера.
Фомин расстегнул медную пуговку-заклёпку на нагрудном кармане вельветового батника, извлёк яркую пачку. С момента её изъятия у Иголкина сигарет в коробочке заметно убыло. Соскучившийся по табаку задержанный, закурив, несколько раз кряду с жадностью затянулся.
— По мокрухе, на которую вы меня вертели, я не в теме. Не надсмехайтесь, гражданин начальник… Хотите, на
Подполковник согласно кивал, опасаясь некстати оброненным словом оборвать нарождающийся контакт. Заверения Иголкина о том, что он не был посвящен в приготовления к убийству двух лиц, на данном этапе не оспаривались. Признавать соучастие в особо тяжком преступлении под гнетом трёхлетнего срока за преступление средней тяжести, на котором спалился, ни один здравомыслящий человек не будет. Тем паче, сидевший.
Иголкин с угрюмым выражением лица, как бы через силу выдавливая, рассказал, что примерно за неделю до Нового года Красавин попросил его на несколько дней смотаться с ним в Острог. Пообещал заплатить копейку за бензин и за извоз. Иголкин рассудил: «А почему бы и нет». В Остроге они поселились в доме напротив школы, неподалёку от жэдэ вокзала. О том, что готовится какой-то шухер, Иголкин догадался по тому образу жизни, который они вели. В основном тихарились на хате, на телефонные звонки не отвечали, дверь открыли только раз, когда сосед слишком настойчиво долбился в поисках сигарет. «Девяносто девятую», на которой приехали, ставили в железном гараже во дворе того же дома. Ключи от стойла[202] дал хозяин квартиры. Фамилии-имени его Иголкин не ведал, но описывал узнаваемо — под сорок лет, плотный, белобрысый. Трижды в разное время суток совершали поездки по городу, маршрут указывал Знайка. Передвигались не спеша, как будто высматривали место нападения и пути отхода. Названий улиц Иголкин не знал, объяснял на пальцах — главная улица с разделительным отбойником (проспект Ленина), большая площадь с дурацким памятником (площадь трёхсотлетия города), кафе «Разворот» напротив многоэтажного серого здания с большими окнами (учебный корпус политехнического института) и так далее.
Все три вылазки проезжали мимо кафе, единожды остановились неподалёку от него и Красавин долго приглядывался к местности. Предположив, что нападение планируется на
Сапега конспектировал повествование в блокноте. Услышанные обстоятельства имели важное значение. Появился живой человек, подтверждающий проживание обвиняемого в квартире риэлтора в интересующее следствие время. Версия Красавина о его отсутствии в Остроге в день убийства если не опровергалась, то основательно подмывалась. Если тебе тридцатого декабря надо быть на похоронах в Андреевске, какого рожна ты не уезжаешь из Острога накануне с оказией? Конечно, на этот вопрос можно дать несколько ответов: «Подорвал с утра тридцатого на первой электричке»; «Не поехал с Иголкиным, потому что не закончил дела в Остроге»; «Узнал о смерти отца Хавроньи после отъезда Иголкина» и прочая, прочая… Но все эти объяснения на фоне другой изобличающей фактуры будут выглядеть попытками извернуться, не более.
Подполковник слабо ориентировался в улицах Острога, но из схемки, набросанной подозреваемым, уяснил главное — передвижения сладкой парочки происходили в другой части города, к улице Васнецова, где было совершено убийство, они не приближались.
Поэтому Сапега продолжил форсировать ситуацию.
— Ой, не всё говоришь, Гоша, — безапелляционно изрёк он, дослушав свободный рассказ. — Углы сглаживаешь, от подробностей шарахаешься. Так мы с тобой слона не продадим.
— Вы пишите как вам надо, я
Подполковник не относился к категории чистоплюев в погонах, которые, едва заслышав подобный ответ, начинают кобениться: «Придумывать за тебя ничего не будем, рассказывай сам и только правду». Целок из себя строят! Для Сапеги фраза «Пишите как вам надо» выступала в качестве лакмусовой бумажки, которую в школе на уроках химии использовали. Если из синей она сделалась красной, значит в пробирке, куда её макнули — кислота. Жулик на расправу жидок, цепляется до последнего: и сидеть-то ему не охота, и кентов сдавать стрёмно. Поэтому в подобных деликатных моментах злодею, сказавшему «а», нужно помочь проблеять ещё парочку букв алфавита.
Через полчаса вязкой беседы, в ходе которой подполковник подкидывал вариации, а Гошан Иголкин в ответ хмуро угукал, стороны пришли к следующему компромиссу. Подозреваемый признал, что на съёмной хате он, расстегнув немного молнию, сунул-таки любопытный нос в спортивную сумку, где узрел заднюю часть автомата со складывающимся прикладом. Знайка в это время сидел в сортире. Сапега резонно рассудил, что конкретизировать модификацию «калаша» уголовному пацифисту Иголкину не следует. Такая конкретика будет выглядеть притянутой. Он просто назовет автомат «десантным». Типа, в кино такой видел. Убедить фигуранта дать под запись, что он был посвящён в преступный замысел Красавина, не удалось. Здесь Иголкин стоял намертво, как вбитая в грунт железобетонная свая. Подполковник заморачиваться на сей счёт не стал, согласился с позицией интервьюируемого, мол, его использовали втёмную. Зато, вопреки опасениям, Иголкин не заартачился против сконструированной Сапегой концовки. В соответствии с ней, тридцатого декабря около шести вечера в районе привокзальной площади города Острога Иголкин ожидал с машиной отлучавшегося куда-то примерно на час Знайку. Дождавшись, подхватил, и они покатили по трассе в родной Андреевск. Сумки при себе Красавин не имел, ничего не рассказывал, но выглядел тревожным, опасался, что на трассе их тормознут «гаишники».
Бланк протокола допроса подполковник заполнил самолично. Его оперативники писателями слыли аховыми, из тех, что в слове «ухо» делают три ошибки. Кроме того, начальству следовало наглядно продемонстрировать, что Василий Иваныч в праздничный день не просто «рукой водил», будучи в полсвиста, а принимал активнейшее личное участие в раскрытие резонансного убийства. Почерк Сапега имел вычурный, с черточками и завитушками, но при этом беглый. Фразы он строил легко, не чурался сложноподчинённых предложений. Иголкин написанное перечитал дважды, каждый заход — под новую сигарету. Дошибали уже «Русский стиль» Фомина. Прежде чем поставить подписи в нужных графах, Иголкин со вздохом скорби вопросил: «Не кинете, гражданин начальник». Подполковник, не елозя взглядом, сдержанно заверил: «Через десять суток выйдешь на подписку». Обманывать фигуранта в столь принципиальном вопросе Сапега не собирался, круги среди клиентуры разойдутся быстро, а он берег свою репутацию правильного мента.
Истомившиеся в ожидании оперативники резво увели Иголкина вниз. Им предстояла неближняя дорога в ИВС, расположенный на окраинной улице Полины Осипенко. Подполковник отдал парням ключи от служебной «семёрки» с наказом соблюдать правила дорожного движения. Заглянувшего в дверной проём хозяина кабинета Сапега попросил подождать ещё пять минут. Придвинув к себе телефон, он позвонил заместителю начальника УУРа Волчукову и доложил о результатах работы. Товарищ полковник ожидаемо оказался благодушно хмельным, одобрил действия подчиненного, пообещав упомянуть о них на утренней оперативке у генерала. Второй звонок Сапега сделал начальнику отдела криминалистики прокуратуры области Пасечнику. Хохол гулеванил вовсю, в динамике телефона грохотал музон, перекрикивали друг друга визгливые женские голоса. Подполковник растолковал криминалисту — завтра понадобится следователь, чтобы передопросить Иголкина под видео. Дабы его слова гарантированно отложились в нетрезвом мозгу Пасечника, Сапега повторил их три раза, максимально членораздельно.
Здание РОВД он покинул в половине десятого. После энергозатратного поединка с бандитом навалилось опустошение. От давешнего званого обеда, кроме воспоминаний, осталось лишь урчание в животе. В холодильнике его холостяцкой квартиры съестного не водилось. От идеи вернуться под крылышко Людмилы Васильевны остановили воспоминания о том, с каким любовным трепетом она его провожала. Сомнений нет, ужин Людмила закатит царский, но потом придётся отрабатывать харч по полной программе, в камасутру играть. А завтра — рабочий день, в восемь надо быть на службе огурцом. Просканировав в голове варианты «куда пойти, куда податься», подполковник остановился на Юльке, работавшей техником в БТИ.
«А чего? Молодая, весёлая, без претензий, ребёнка должна уже спать уложить. Разносолов не предложит, но в честь праздничка прикупила, наверное, вкусненького. Кончает быстро, в двенадцать отобьемся, с утра брюки погладит, яишенку сварганит. Только надо ради приличия по пути цветочков хапнуть, да шампанского флакон», — утомившийся после плодотворного трудового дня Сапега полез во внутренний карман плаща за мобильником.
Птицын, поглядывая на часы, прикидывал, как бы поделикатнее закруглить затянувшийся телефонный разговор. По говорливости собеседника угадывалось, что накануне он весьма плодотворно справил международный женский день, а с утра удачно починился хорошим коньячком. В обычном состоянии Кораблёв берёг каждую минуту рабочего времени, а сейчас болтал почти четверть часа. Сделав круг, вернулся к нежданным результатам, наработанным в праздник сотрудниками областного УУРа.
— Готов изменить своё отношение к этому Будулаю, как его…
— Сапега, — подсказал начальник криминальной милиции.
— Придумают же фамилию, прости господи… Ну ладно, не нам с ней жить… О чём это я? А-а-а! Так вот, я думал, он мужик пустой, а он слово своё смотри как держит. Кремень! И Иголкина прищучил, и показания из него вытряс хорошие. Вот теперь можно говорить, что по делу появился просвет в конце тоннеля. Какой у него телефон, Вадим Львович? Позвоню, доброе слово скажу от имени и.о. прокурора.
Подполковник нашёл в служебном справочнике шестизначный номер убойного отдела облуправления, продиктовал, после чего дал оценку деловым качествам Сапеги:
— Вася парень с закидонами, но оперативник он сильный, старой школы.
— Выражу благодарность, скажу, что следователя с видеокамерой направил. Все дела приказал бросить и ехать закрепляться. Правда, малой скоростью отправил, на автобусе, бензинчика-то у и.о. прокурора нету, — Кораблёв повторялся.
— Извини, Александр Михайлович, в одиннадцать совещание, — Птицыну пришлось прибегнуть к хитрости.
— Конечно, конечно… Всё, отбой, до созвона… Про завтрашнее твоё мероприятие помню… Буду как штык! Почему сегодня не пятница?
Положив трубку, начальник КМ прибавил звук телевизора. Инженер, присланный заместителем по тылу, припаял болтавшийся антенный штекер, и теперь Sharp малазийской сборки радовал глаз чётким цветным изображением. Правда, только одного канала — первого.
У самого Птицына дома праздник прошёл своеобразно, как и большинство последних событий, в которых была задействована его дражайшая половина. Ещё седьмого марта Елена заявила, что поздравлять человека в связи с его половой принадлежностью — не что иное как декларировать его духовную неполноценность. Кроме того — поведала она — после развенчания коммунистического мифа об историческом происхождении торжества установлено, что оно берёт истоки от демонстрации немецких проституток, которые под руководством Розы Люксембург и Клары Цеткин требовали создания собственного профсоюза и уравнения в правах с остальными ремеслами.
Вадим Львович не стал вступать в дискуссию, просто сказал: «Мы с сыном тебе подарок вручим, делай с ним что угодно. Хочешь, сама объясни мальчишке, что праздник неправильный, только, пожалуйста, без историй про немецких шлюх».
Предупреждение возымело действие. Гвоздички и тефлоновую сковородку от своих мужчин Елена приняла без демагогии и даже поцеловала обоих. Птицын поздравил по телефону тещу, а потом, прикупив к цветам продуктов, поехал в Терентьево к матери, которую навещал к собственному стыду реже, чем полагалось.
Со вздохом подполковник переключился с личных проблем на служебные. На утреннем совещании у Сомова обсуждали перспективу на первый квартал, конец которого маячил не за горами. В группе учета просчитали сведения, предоставленные следствием (своим, прокурорским и налоговой полиции), а также дознанием — сколько уголовных дел на сколько эпизодов будет окончено производством. Даже при условии, что следователи и дознаватели, поднатужившись, запихают в суд все запланированные дела, раскрываемость преступлений по линии криминальной милиции окажется на целых три процента ниже, чем в аналогичном периоде прошлого года. Но перспектива, она и в Африке перспектива. Практика доказала, что выполнить все обязательства не удаётся никогда, постоянно мешают объективные причины. То есть показатель упадет ещё ниже.
Вадим Львович понимал, что эта магия цифр реальной картины противодействия преступности не отражает и только отвлекает от живой работы. Но таковы действующие правила игры, других критериев оценки деятельности МВД не придумано. По всей стране сыщики, бухгалтерам уподобившись, дебет с кредитом сводят, и ему никуда не деться. Как говорится: «Попал в стаю — лай не лай, а хвостом виляй». По тем результатам, которые за отчётный период выдаст новый начальник КМ третьего города области, наверху будет формироваться мнение, не ошиблись ли с его назначением. Квартал, конечно, не полугодие и не год, но и не месяц. Провалишь ситуацию на старте, потом не наверстаешь.
Надежду удержать показатели на уровне связывали с делом ветеринарного врача, выдававшего фиктивные свидетельства на продажу мяса в розницу. Здесь надеялись поставить на учёт не меньше двадцати пяти эпизодов служебного подлога. Каждая поддельная справка шла как отдельное преступление. Айболит в принципе всё признавал, проблема крылась в большом объеме следственных действий, которые предстояло провернуть за оставшиеся три недели марта. Несмотря на то, что Сомов в приказном порядке велел начальнице СО освободить следователя, распутывавшую злодеяния ветврача, от другой нагрузки и дежурств, реакция бывалой Лавровой не обнадёжила.
— Ага, а остальные её пятнадцать дел я засолю. Да?! — встопорщила она колючки.
Сомов воззвал к её патриотическим чувствам, и Людмила Гавриловна более миролюбивым тоном пообещала напрячь личный состав отдела.
…В неслышно приоткрывшуюся дверь заглянул нежданный гость.
— Разрешите на пять минут отвлечь, товарищ полковник? — с подкупающей улыбкой осведомился фээсбэшный оперативник Яковлев.
— Проходите! — Птицын поспешил снять очки, без которых с прошлого года не мог обходиться при работе с документами, но которые на людях старался не носить.
Уважительно привстав, подал руку пышущему энергией комитетчику:
— Какими судьбами? Информация по убийству?
— Разрешите? — комитетчик указал на стул у приставного стола.
— Без вопросов.
Яковлев расстегнул куртку-«аляску», раскинул полы, уселся. Начальник криминальной, чувствуя, как наливаются жаром его уши, выжидал первого хода со стороны визитёра. По роду деятельности и по мере возможностей Птицын старался иметь представление о кадрах параллельной оперативной структуры. Раньше её сотрудники именовались «старшими братьями», теперь — «коллегами», но суть взаимоотношений между ведомствами принципиально не изменилась. В компетенцию Федеральной службы безопасности по-прежнему входило выявление оборотней в рядах милиции. Яковлев производил впечатление хваткого, рано заматеревшего агентуриста, умеющего перешагивать через трупы и обладающего к тому же нескрываемыми карьерными амбициями.
— Вадим Львович, — фээсбэшник виновато наклонил красиво подстриженную голову, — поймите меня правильно. Ничего личного, никаких телодвижений в вашу сторону. Просто Острог — город тесный, то и дело приходится локтями соприкасаться…
Подполковник не смог удержать рук на поверхности стола, потёр ладонью подбородок. Эзопов язык Яковлева и его замысловатый выход из-за печки повысили уровень беспокойства.
— Мы работаем по Церкви Просветления, — оперативник ФСБ, наконец, перешёл к сути, — и вот буквально неделю назад получаем информацию, что на собраниях секты с недавних пор присутствует ваша супруга…
«Во-он ты зачем заявился», — Птицын заставил себя сохранить безучастное выражение лица.
В ожидании реакции собеседника Яковлев выдержал паузу, которую хозяин кабинета заполнил необязательной репликой: «Странно, что ваша контора такой мелочёвкой занимается».
— Не скажите, Вадим Львович. Эти тоталитарные секты, претендующие на обладание новым откровением, очень опасны. Цель каждой — приход к власти. Практически все они финансируются из-за бугра. Некоторые управляются западными спецслужбами. Их господство над людьми мощнее любого другого принуждения. Человек, отдавший душу «учителю», подчиняется не за деньги и не за страх, а действительно за совесть. Церковь Просветления по масштабам, конечно, не Муна, которая уже в госслужбы щупальца запустила, особенно в минобразования, но по повадкам похожая на неё структурка…
— Думаете, западные спецслужбы интересуют работники налоговой инспекции районного уровня? — подполковник вклинился в монолог комитетчика, напоминающий ознакомительную лекцию.
— А почему, собственно, и нет? Лидеры сект не только высокопоставленных чиновников вербуют, но и управленцев-исполнителей. И двигают их потом на вышестоящие должности. Я не применительно к Елене Сергеевне, я про методы в целом. Вадим Львович, мне известно, что вас эта ситуация тревожит… В общем, есть шанс через наши позиции в секте оказать влияние на мать Эмму, чтобы она оставила вашу супругу в покое…
— Что вы попросите взамен? — Птицын решил сразу расставить точки над «i».
Яковлев не стал разыгрывать несогласие с постановкой вопроса, напротив, воздал должное прямоте собеседника:
— Приятно общаться с прагматиком, который всё с полуслова понимает. Вадим Львович, у нас есть материальчик на одного из ваших оперативников. Мы можем реализоваться в установленном порядке, но тогда проблемы возникнут и у вас как у начальника. На ровном месте… Нас устроит вариант, если вы, используя административный ресурс, по-тихому избавитесь от этого сотрудника. Пусть уходит по собственному в народное хозяйство. Полагаю, это условие взаимовыгодное…
— О ком идёт речь?
— О Маштакове. Думаю, такого нечего жалеть. Ходячая проблема, а не сотрудник. Залётчик. Он, собственно, и милиционер-то по недоразумению…
— Что у вас на него? Взятка?
— Э-э-э, не совсем… Умышленное укрывательство тяжкого преступления. Двести восемьдесят пятая в чистом виде.
— Я могу ознакомиться с материалом?
— Документы сейчас в управлении, готовятся к передаче в прокуратуру области. Если вы принимаете моё предложение, я немедленно остановлю процесс. Одним звонком.
Когда фээсбэшник вскрыл свои карты, начальник КМ успокоился. Коррупционная составляющая отсутствовала. А за тривиальные нарушения при регистрации сообщений о преступлениях при желании можно разогнать весь уголовный розыск МВД РФ.
— Ваши условия неприемлемы, — сообщил он негромко, но внятно. — Ломать через коленку человека ради улаживания собственных проблем я не буду. Пусть всё идёт как идёт. Реализуйте свой материал. Следствие разберётся. Рязанцева вон три месяца с гаком под стражей мудохали, в суд дело загнали, а потом опомнились, что он не виноват. Прекратили за отсутствием состава. А как только заваруха с ним начиналась, мне тоже предлагали парня слить, чтобы мундирчик чистеньким остался.
— Ну за Рязанцева стоило бороться. Молодой, перспективный сотрудник новой формации. Маштаков совсем другой случай. Клинический, хм…
— Маштаков — бессребреник и профи, каких поискать. А грехов на нём не больше, чем на других. Давайте заканчивать, а? У меня в одиннадцать совещание, — второй раз за последние полчаса подполковник сворачивал разговор той же уловкой.
— И даже до завтра не подумаете?
— Не вижу надобности.
— Ну наше дело прокукарекать, а там хоть не рассветай. — Яковлев оставался внешне дружелюбным, поднимаясь, протянул руку. — Вадим Львович, напоминаю, ничего личного. Каждый делает свою работу.
— Угу, — не обладавший подобным даром лицедейства Птицын ответил односложно.
Покидая кабинет, комитетчик указал пальцем на Sharp, из динамика которого раздавался экспансивный диалог героев очередного латиноамериканского сериала:
— Как вы только с включённым телевизором можете работать?
— Привычка.
— Между прочим, для современной спецтехники посторонние шумы не помеха. Фоновый фильтр их отсеивает, качество записи получается изумительное. Всего доброго.
Смысл заключительной фразы дошёл до начальника криминальной милиции, когда Яковлев закрыл за собой дверь. Намёк был более чем прозрачным — ходи, милиционер, да оглядывайся.
«Наглец какой, — засопел подполковник. — Пугать меня вздумал, мальчиш-плохиш! Молокосос! Но информированный, падла. Про Ленку вон пронюхал. Влезла дурында в заваруху, а меня теперь нагнуть норовят за её выкрутасы. Ничего-ничего, обойдемся без вашей помощи, господа чекисты. Шпионов лучше ловите!»
Вадим Львович по внутренней связи велел помдежу соединить с кабинетом начальника ОУР.
— Слушаю, товарищ подполковник! — моментально откликнулся бодрый бас Титова.
После состоявшегося назначения Птицына, в структуре руководства криминальной милиции и уголовного розыска произошли подвижки. Борзов теперь исполнял обязанности замначальника КМ, а Лёха Тит — начальника ОУР. На обоих майоров ушли представления в область. Но если назначение Сан Саныча считалось вопросом времени, то Титов шансов пройти кадровую комиссию не имел из-за отсутствия высшего образования. Правда, на него уже в экстренном порядке загнали заявку о поступлении в августе на заочное отделение ведомственного ВУЗа. «До осени побудешь и.о. царя, а когда зачислят, снова закинем на тебя бумаги, — разработал стратегию Птицын. — Тем более среднее юридическое у тебя имеется, примут сразу на второй курс. Смело можно будет писать — незаконченное высшее». Лёху, смирившегося, что до пенсии он будет тащить лямку старшего опера, возможность повышения окрылила. Он приобрёл в книжном магазине уголовный и уголовно-процессуальный кодексы, каждое утро брился и, невзирая на подколы сыщиков, стал приходить на работу в женильном костюме, а один раз даже надел галстук на резинке.
Вадим Львович сказал чемпиону по скоростному хватанию телефонных трубок, чтобы он цеплял Калёнова с материалом (с каким — тот знает), и чтобы через две минуты они были у него в кабинете.
В установленный норматив Титов уложился, Калёнов пришёл к финишу вторым. Птицын указал им на места напротив друг друга за приставным столом. Старший опер упал на стул, сиденье которого, наверное, ещё не успело остыть после филейной части фээсбэшника.
— Доложи, Роман Александрович, — подполковник, потянув за кончик шёлковой ленточки-закладки, раскрыл ежедневник на чистой странице, приготовился делать записи.
Калёнов сообщил, что в его производстве находится заявление гражданки Мотовиловой Натальи Ивановны о том, что её мать Серафима Фроловна, тридцать седьмого «гэрэ» оформила дарственную на гараж на совершенно постороннего их семье человека. Кирпичный гараж, выстроенный покойным мужем Мотовиловой С. Ф., имел размеры четыре на шесть метров, смотровую яму и погреб и по самой скромной оценке тянул тысяч на тридцать рублей. Одаряемой по документам значилась Штельмах Эмма Перфильевна, для посвящённых — мать Эмма. Даритель около года пребывала адептом Церкви Просветления. На её дочь Калёнов вышел в ходе отработки родственников членов секты. Идея принадлежала Птицыну, который рассудил, что пожертвования на нужды Церкви делала явно не только его жена. Молодая Мотовилова, негодовавшая по поводу неадекватного поступка матери и не знавшая, в каких инстанциях искать правду, ожидаемо ухватилась за соломинку, протянутую приехавшим к ней на работу оперативником. Заявление о привлечении шельмы Штельмах к уголовной ответственности за мошенничество она написала не отходя от кассы секции «Ткани». Вадим Львович, учитывая, что тема крайне склизкая, распорядился незамедлительно зарегистрировать заяву. Это было перед праздниками. За прошедшие трое суток Калёнов сумел получить сведения в БТИ и справку психиатра о том, что дарительница на учёте у него не состоит. Встреча с Серафимой Фроловной, ключевой фигурой сделки, прошла безрезультатно. Узнав о цели визита сотрудника милиции, пожилая женщина от дачи объяснений отказалась наотрез и, поджав тонкие бескровные губы, сообщила, что гараж святому человеку подарила по доброй воле, находясь в здравом уме и твёрдой памяти.
Зональный опер отрапортовал об исполнении данных ему указаний и теперь ожидал новых.
— Следствие такой материал на возбуждение не возьмёт, — высказал своё суждение Титов, закручивая в стрелки кончики флибустьерских усов.
Весьма приблизительное представление и.о. начальника ОУР о диспозиции статьи 159 УК РФ, предусматривающей ответственность за мошенничество, компенсировалось его богатой полицейской практикой.
Оперативники принесли в кабинет кисловатый душок перегара. Учитывая вполне рабочее состояние обоих, Птицын обошёлся без замечаний. Одиночный праздничный день посередине недели всегда являет собой серьёзное испытание для русского человека. Не зря начальник УВД области выпадавшее в такой конфигурации десятое ноября своим приказом всегда дополнял ещё одним нерабочим днём. На поправку здоровья личного состава.
— Будем работать в двух направлениях, — определился подполковник. — Алексей Иванович, пригласи бабушку Мотовилову если не к себе, то хотя бы в ближайший опорник. Замути какую-нибудь комбинашку, чтобы пришла. На казённой территории она дверь перед носом не захлопнет. Постарайся убедить, что она неправильно обошлась с родными, которых собственности лишила. Дочка Мотовилова пусть под рукой будет, подключишь её по ходу пьесы. Может, двойной тягой и удастся вразумить старую женщину.
— Понял, — кивнул Титов, — я через участкового её подтяну. С понтом жалоба от соседей поступила. Проливает или шумит там…
— Правильно мыслишь, к участковому она должна явиться. Старшее поколение
Калёнов смахнул со лба длинную высветленную чёлку.
— Вадим Львович, у нас с Сердюком на руках пятнадцать материалов. По шести — сроки на этой неделе. Я реально не знаю, за что хвататься. Сегодня молодой сутки дежурит, завтра — я заступаю…
— Алексей Иванович, на других зонах как нагрузка? — Птицын посмотрел на Титова.
— Ну это… — майор зашуршал листами блокнота. — На «Южной правой» тоже завал. На «Севере» поменьше, но там один Малов в живых остался, Сметанкин с понедельника в отпуске за прошлый год.
— Два материала со сроками заберёшь у Романа и отдашь линейникам. Нагрузку отслеживай постоянно, зональный принцип хорош, но не придерживайся его, аки слепой стены. Учись руководить большим коллективом. Думай, советуйся, маневрируй. Рома, друг мой, когда ты на вакантную должность кандидата подберёшь? Полгода у тебя дыра.
— Я нашёл нормального, да его не отпускают. — По хмурому лицу Калёнова читалось, что изъятие пары материалов ему — как мёртвому припарка.
— Правильно, тебе сразу было сказано: «участковых не перетягивать». У них самих в службе некомплект.
— А пацана с улицы год натаскивать надо, один гемор.
— Завязывай капризничать, — начальник криминальной одёрнул подчинённого. — Не обязательно со школьной скамьи брать, есть батальон, ОВО, ОКС[203]…
— Да на
— Тогда нечего ныть, что на зоне некомплект. Закрыли тему! — Птицын пристукнул по столу жёлтой пластмассовой линейкой. — Ищешь и находишь ещё один эпизод. Понял?
— Так точно! — Никто не насаждал в милиции уставного армейского обращения, а прижилось оно повсеместно.
Вадим Львович отпустил офицеров по рабочим местам и ещё раз стал мысленно прокручивать ситуацию. Докрутив до конца, утвердил своё решение не поддаваться искусу идти по лёгкому пути. Историю с Ленкиным февральским авансом, пожертвованным матери Эмме, обналичивать было нельзя. Так что пускай Калёнов роет землю, задача ему поставлена вполне реальная.
На обед Маштаков не поехал, потому как дома у него с субботы загостилась тёща. Довольствовался лапшой быстрого приготовления «Анаком», чаем и пирожком с капустой, купленным в буфете на последние металлические деньги. Восьмое марта торпедировало ниже ватерлинии посудину его платежеспособности, державшейся на плаву вопреки законам физики. К запланированным шести подаркам (жене, Дашке, Маришке, матери, сестре и Нине) пришлось приобретать ещё один — любезной тёще Ксении Витальевне. Презенты, каждый из которых по отдельности стоил приемлемо, в графе «итого» сложились почти в тысячу рублей.
На недолгое время обманув желудок эрзац-хавчиком, Миха перекурил, после чего составил полный список своих кредиторов. В него попала чёртова дюжина человек. Лидировал в рейтинге дядя Вадя Соколов, которому опер задолжал целых три с половиной штуки. Друг детства ни разу не напомнил про бабки, но в их отношениях обозначился холодок. По крайней мере, после Нового года Вадик ни разу не высвистал Миху развеяться за душевным разговором.
Вторым номером значилась сестра Светка, по осени одолжившая восемьсот рэ. Знал бы прикуп, лучше бы к ней и не адресовался. Лишь только прошёл оговоренный месяц, Светка наладила звонить каждый день, и на работу и домой по вечерам. Вместо «здравствуй» у неё: «Когда деньги вернёшь». Перед Новым годом с тринадцатой Маштаков возвратил ей триста, осталось ещё пять сотен. Сестра не всегда была такой занозой, её подменили после того, как её Женька на своём
С получки Светке, из носа кровь, надо отдать триста… нет, двести пятьдесят… двухсот, пожалуй, пока хватит… И Вадику — столько же, пусть не думает, что евреи жадные…
Третье место финансового хит-парада занимала администратор ООО «Магнат» Добровольская Н.С. Седьмого марта Маштаков после работы заглянул в бар чисто поздравить Нину и презентовать томик стихов Бродского (как донесла разведка — в её домашней библиотеке такого не было). Польщённая вниманием Нина настояла на ужине из двух блюд и десерта. Когда насытившийся Миха поинтересовался, до каких размеров вырос его кредит, она озвучила ту же цифру, что и неделю назад — четыреста двадцать пять рублей ноль-ноль копеек. Маштаков сказал, что такой результат противоречит арифметическим правилам сложения. В ответ Нина обратилась к его логике: «А если бы ты ко мне домой пришёл, тоже бы счёт за угощение потребовал?». Толерантная Нинон хоть и не напоминала о долге, размер его следовало сократить при первой возможности хотя бы на полтинник.
«Магнату» Жоре Сметанюку Маштаков задолжал триста. Ресторатор покамест потерпит, не бедный.
А вот соседка по подъезду тётя Паша не потерпит. Перехваченную позавчера сотню пенсионерке надлежит возвернуть срочно.
Остальные кредиторы были Тит, Сан Саныч, Андрейка, Лёва Муратов, Айвазян, Муравьёв Юрий Анатольевич и прочие лица милицейской наружности. У сослуживцев Миха одалживался по мелочи — от двадцатки до
До получки оставалось долгих одиннадцать дней, при условии, что не задержат. Может, приказ на «майора» к этому времени из области подойдёт. Тогда заживём! Доходы аж на сто
Фантазиями Миха приподнял себе настроение. Правда, ненадолго, потому что на ум пришла тёща Ксения Витальевна, обосновавшаяся на его территории без объявления даты выбытия. По итогам вчерашних событий ставший нарицательным стоицизм римлянина Гая Муция Сцеволы, демонстративно сжегшего на огне правую руку, мерк по сравнению с Михиным терпением.
Последнюю пятилетку тёща взяла манеру общаться с Маштаковым как с прокажённым, выпущенным из лепрозория по недосмотру персонала. Разговаривала монотонным менторским тоном, не разлепляя губ и трепеща ноздрями. Татьяна доверяла матери секреты семейной жизни без исключения. Разубедить её в ошибочности такой позиции Михе не удалось даже в урожайные годы, а теперь на подобную тему он и не заикался. Подари судьба Ксении Витальевне шанс стать присяжным заседателем по делу зятя, она бы за всю коллегию вынесла единогласный вердикт: «Виновен, снисхождения не заслуживает».
На праздничном столе, кроме
— Может, не стоит рисковать? — вопрос сопровождался прерывистым придыханием.
В понимании свойственницы номер один, зятю, конченому алкоголику, достаточно было сделать единственный глоток вина, чтобы уйти в аут минимум на неделю.
Дашка с Маришкой устали держать стаканчики с пузырящимся прозрачным «спрайтом». Старшая дочь стопудово поняла, что имела в виду бабушка, обращаясь к папе.
— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — Миха ответил банальщиной и приступил к тосту как к таковому.
Вино на вкус оказалось невнятным, градус в нём почти не чувствовался, единственный плюс — оно было холодным.
— Ц-ц-ц! — залпом осушив бокал, Маштаков звонко щёлкнул языком. — Какой букет! И ещё это, как его, чёрт… послевкусие! Бесподобно! И зачем только Менделеев водку придумал?
Когда девчонки покинули стол, под горячее тёща затеяла крупный разговор о жилищных проблемах семьи единственной дочери.
— В такой тесноте дети не могут нормально развиваться. Куда это годится? Никуда это не годится. Спят в два яруса, будто на нарах. Мариночке скоро в первый класс, где вы собираетесь ставить ещё один письменный стол?
— По очереди будут уроки делать, — после второго бокала вина Миха пребывал в недолгом приятном расслабоне.
Двухкомнатную «хрущевку» на Эстакаде он получил на первом году работы в прокуратуре как промежуточный вариант, в расчете на скорое улучшение жилищных условий. Тогда они с Танюхой на седьмом небе бабочками порхали от осознания того, что у них появилась своя крыша над головой. Но ничто в жизни не бывает более постоянным, чем временное. Со сменой в стране политического строя строительство жилья, ведшегося в Остроге приличными темпами, замерло. В милиции Маштакова даже в очередь нуждающихся в улучшении жилищных условий не поставили. По шесть метров на члена семьи у него выходило, а дети были однополыми, следовательно, могли обитать в одной комнате.
Теоретически возможность расшириться имелась. Для этого следовало продать свою приватизированную двушку и с доплатой приобрести трешку, хотя бы «брежневку». Перевести вопрос в практическую плоскость не позволял хронический дефицит семейного бюджета.
Тёща продолжала нудеть про второй письменный стол, в связи с чем Миха вежливо поинтересовался у неё, не одолжит ли она им без отдачи тысяч двести в твёрдой отечественной валюте. Татьяна мгновенно загородила маму собственным телом, выкрикнув: «Перестань кривляться!», хотя Маштаков не привёл в движение ни одну из мышц лица.
— Пускай погарцует, он же у нас самый остроумный, самый начитанный, — скупым жестом сухой ладошки Ксения Витальевна показала дочери, что способна постоять за себя. — Только вот почему-то семью содержать наш умник не в состоянии.
Затем последовало программное заявление.
— Я думаю, будет правильно, если вы обменяетесь квартирами с твоими родителями, — тёща принципиально избегала обращаться к Михе по имени, всегда говорила «ты» или «он». — Зачем им, пенсионерам, на двоих — трехкомнатная улучшенной планировки? А вы как раз решите проблему. Может, тогда у вас климат нормализуется. Ты сможешь сам поговорить с родителями или мне взять на себя эту миссию?
Маштаков вместо того, чтобы напрямую послать Ксению Витальевну в пеший эротический тур, замямлил, что подумает, что не всё тут так однозначно, как кажется на первый взгляд.
— Сколько времени понадобится на обдумывание? Год? Два? Три?! — тёща, завладев инициативой, теснила его по всему фронту. — Раз уж я в кои-то веки к вам выбралась, завтра днём навещу сватов. Не бойся, я женщина деликатная, борозды не испорчу.
Миха запыхтел было, раскочегариваясь для ответа, но наткнулся глазами на напрягшуюся струной Татьяну — и отправился от греха подальше на площадку перекурить. Ксения Витальевна проводила его советом: «Пора бросать, сейчас я тебе скалькулирую, сколько денег ты каждый год скуриваешь».
Реакцию родителей на предложение переехать из центра на умирающую окраину предугадать было несложно. Матери станет плохо с сердцем, отец ещё больше ожесточится, в телефонной мембране зазвенит его гневный голос: «Я за эту квартиру сорок лет на заводе батрачил, на улицу нас выбросить хочешь». Разубедить родителей в том, что он не имеет никакого отношения к этому экспансивному замыслу, удастся вряд ли.
Вихрем ворвавшийся в кабинет Андрейка Рязанцев предотвратил дальнейшую загрузку напарника.
— Николаич! — глаза Андрейки горели. — Я вычислил, где Сабонис гасится. Завтра можно брать!
После девяносто восьми суток неволи изголодавшийся по работе Рязанцев пахал как железный конь, пришедший на смену крестьянской лошадке. Все сошлись во мнении, что это не самые тяжёлые осложнения из возможных. Гораздо бы хуже оказалось, впади парень в депрессию.
Уголовное дело по мошенничеству с кредитами, возбужденное в конце января по информации Витька Сидельникова, буксовало из-за того, что один из участников шайки — Кошкин по кличке Сабонис — ударился в бега. Сидевший в СИЗО Маракушев, он же Гога из Острога, бессовестно грузил подельника. Следователь психовал — без Сабониса дело судебной перспективы не имело, по истечении двух месяцев Маракушева придётся выпускать, а дело — приостанавливать. Следака можно было понять, ему не хотелось получать по шапке за незаконный арест. Почти каждый день он взывал к совести оперативников группы по тяжким, родившим материал.
— Палку срубили, а теперь хоть трава не расти! — возмущался Озеров.
Маштаков отвечал латинской мудростью: «Суум куиквэ, каждому — своё». Искать объявленных в розыск обвиняемых — обязанность ОРО. Не разделявший мнения старшего опера Рязанцев рыскал по городу в поисках Сабониса. Миха сначала брюзжал по поводу Андрейкиного упрямства, но потом, видя, что их линия от этого не страдает, махнул рукой. И вот наконец личный сыск принёс результаты.
Маштаков выслушал молодого и скроил кислую мину:
— Ладно бы в городе, а то за тридцать кэмэ в Крутово переться. Целый день угробим. Слушай, пиши
— Николаич, да я уж был у него. Ему на этой неделе некогда, а на следующей он только в четверг сможет, когда операция «Розыск» начнётся. А Сабонис в воскресенье с дальнобойщиком одним в Казань намыливается. Ну пожалуйста, Николаич…
— До завтра всё равно ничего не решим. Транспорт, бензин, тудым-сюдым, — Миха пересчитал сигареты, оставшиеся в пачке. — До вечера не хва-атит…
Андрейка, поняв, что принципиальное согласие получено, обрадовался как пацанёнок — перочинному ножику:
— Николаич, ты — человечище! С машиной я в ПОМе договорился. С утра, в пол восьмого нас Корбут на Комсомольской у «Мечты» подхватит, до обеда обернёмся.
— Не загадывай, — ворчливо отозвался Маштаков, прикидывая, не обойдутся ли участковый с Рязанцевым без него.
Пришёл к выводу, что не обойдутся. Сабонис мало того, что орясина здоровая, так ещё и обмороженный на всю
Миха очень медленно поднял голову, упёрся немигающим взглядом в переносицу напарника.
— Одно условие, — объявил он.
— Какое? — озадаченный его таинственностью, оробело понизил голос Рязанцев.
— Ставь на табачное довольствие.
Спустя пять минут с червонцем в кармане Маштаков пересекал двор УВД. За те полдня, что он просидел в прокуренной клетушке кабинета, на улице победила весна, с весёлым солнышком, шебутным воробьиным чириканьем и сырым чёрным асфальтом.
Дежуривший на воротах постовой, устроив здоровенные лапищи на стволе и прикладе висевшего поперёк груди автомата, громко реготал, дружески общаясь с человеком, который при встрече принципиально не здоровался с Михой.
Зацепив периферическим зрением вывернувшего из-за угла Миху, Пшеничный хлопнул автоматчика по плечу и резво двинулся наперерез крёстному.
— На ловца и зверь бежит, — за шесть с лишним лет, что они не разговаривали, хрипотцы в голосе бывшего убойщика не убавилось.
— Это кто здесь зверь? — Маштаков произнёс первое, что пришло в голову.
— Все мы звери, только разных мастей, — интонация Пшеничного показалась примирительной. — Отойдём в сторонку, базар есть. Или
— С чего бы менту бояться быть
Собеседник, не поняв каламбура, содержавшегося в первой фразе, хмыкнул над собственным пассажем:
— Был прокурором, обернулся опером… Чудны дела твои, Господи!
Они переместились на десяток метров влево, к гаражам. Пшеничный ослабил узел фиолетового галстука в узенькую серебряную полоску, пальцем вытолкнул верхнюю пуговку рубашки из проранки. Поведя бычьей шеей, выложил:
— Я доподлинно знаю, что видео с анонимкой подкинул прокурору ты. Расколол я тебя потому что, комбинатор недоделанный.
Экс-капитан жадно разглядывал капитана действующего, боясь упустить малейший нюанс из его реакции на услышанное.
— Ты бредишь? — Маштаков вздёрнул верхнюю губу, открывая тёмные неровные зубы.
— Чего глазёнки-то у тебя сразу забегали? — Пшеничный восторжествовал, как будто Миха попросил листок для явки с повинной. —
Маштаков с трудом удержался от вопроса «как», равносильного признанию. Впрочем, советник по безопасности «Наяды» прочитал неозвученный вопрос в остекленевшем взгляде опера.
— Не мохай, разговор не пишу. У всего есть своя цена. Гони триста зеленых и я забываю о твоём существовании.
— Ты
Растерявшийся от неожиданной выходки оперативника Пшеничный послушно пошёл, однако через несколько шагов овладел собой и остановился. Маштаков дёрнул его, но с места не сдвинул, безопасник весил под центнер, не меньше.
Тогда Миха, надсаживая глотку, крикнул, обращаясь к постовому:
— Товарищ старшина! Как этот гражданин проник на охраняемую территорию?! Пропуск его где?! Старшина!
Черноусый увалень Славик растяпил рот, выказывая широкую щель между верхними резцами. Мимо него во двор, мокро шурша шинами, заезжала чёрная «Волга» начальника КМ. Возвращавшийся с обеда Птицын не мог не обратить внимания на толкотню у ворот, тем более в ней участвовали такие фактурные персонажи. Автомобиль притормозил, опустилось тонированное стекло с командирской стороны.
— Проблемы, Михаил Николаевич? — подполковник, прищурившись, словно сфоткал напряжённые лица мужчин.
— Решаемые, Вадим Львович, — Маштаков перевёл дыхание.
— Вас кто-то вызвал, Пшеничный?
— Да нет, шёл мимо, увидел старого знакомого. Поздороваться хотел, — пренебрежительной усмешкой советник по безопасности дал понять, какое истинное значение вложил он в слово «знакомый».
— Может, зайдёте? У РУБОПа, я думаю, мно-ого вопросов к вам накопилось по новому месту вашей работы, — на всякий случай закинул удочку начальник криминальной.
— Как-нибудь в следующий раз. — Пшеничный топнул ногой, стряхивая налипший к толстой рифленой подошве напитавшийся водой снег. — Тороплюсь.
— Не откладывайте надолго. — Птицын обернулся к водителю: — Поехали, Сергей.
«Волга» плавно ушла под уклон за поворот.
Бывший сотрудник протянул прямоугольник визитной карточки, зажатый между двумя пальцами:
— Здесь телефон. Сроку три дня. Не позвонишь, пожалеешь.
Маштаков убрал руки за спину, Пшеничный стремительным движением сунул визитку за отворот куртки опера, заговорщически подмигнул и зашагал к воротам.
Недоумевающий постовой милиционер обратился к нему за разъяснениями:
— Чего с ним, Ваня? Совсем, что ли, от бухла крыша съехала? Ты ж свой, какой тебе пропуск нужен?
Ровно в десять утра Клыч вышел из подъезда одетый по-рабочему — в чёрной поясной кожанке, тёртых джинсах-трубах. На глаза кепка насунута, под мышкой зажата пузатая рыжая барсетка. Предыдущие полчаса он сёк за обстановкой из окон своей квартиры, выходивших на обе стороны дома. Замешкавшись на крыльце и не позволяя доводчику вернуть металлическую дверь в положение «закрыто», авторитет обвёл территорию контрольным взглядом. Шестиподъездный сталинский домина, построенный в форме буквы «пэ», с открытой стороны был огорожен бетонным забором. Из двора имелся единственный выезд через арку и пара лазеек для пеших граждан. Дом в своё время населяли семьи красного директората и заводской технической интеллигенции. Сейчас малая часть из них, пробившаяся к кормушке при акционировании оборонки, переехала в собственные коттеджи, основную же массу обнищавших инженеров-конструкторов из просторных квартир вымыли торгаши средней руки. Клыч, детство которого прошло в фабричных бараках, а юность — в ВТК, неровно дышал к высоким потолкам и большим прихожим. Поэтому, когда позволили финансы, квартиру он прикупил именно здесь. Случилось это в девяносто восьмом, ровно за месяц до последней посадки.
Во дворе царила тишина — рабочий день, утро. На заасфальтированной гостевой стоянке выстроился в рядок десяток авто, среди которых пара-тройка незнакомых. Но в шести подъездах под сто квартир, разве упомнишь, кто из жильцов на чём катается. За детской площадкой возле трансформаторной будки виднелась техничка «горэлектросети». Двое работяг в оранжевых жилетах поверх фуфаек, матюкаясь, ворочали катушку с толстым чёрным кабелем.
— Физкульт-привет, Вер, — обратился Клыч к щуплой дворничихе, скалывавшей наледь с пандуса, отлого поднимавшегося к чёрному ходу булочной.
Громада дома в совокупности с трёхметровым забором образовывала сумрачный колодец, снег в котором в иные года не сходил до майских праздников.
— Здра-асьте, Владимир Дементьевич, — тётка обрадовалась поводу прервать трудоёмкий, но малоэффективный процесс. — На работку, никак, собрались?
— Авария, что ль, какая, Васильевна? — всё ещё не решаясь сойти со ступеньки, авторитет свободной рукой указал в сторону трансформаторной будки.
— Да не-е, профилактика… Вчерась в ЖКО упреждали, — дворничиха слыла всезнайкой.
Разъяснение устроило, ничего подозрительного в округе не наблюдалось. Но беспокойный жим в груди не отпускал. Причина тревоги была понятной — лепший кореш Зингер как сдернул тогда из «Трапезы», не прояснив насчёт своих
«Вернусь из Нижнего, размотаю эту
— Объект идёт за колесами. Второй, готовься к приёмке, — негромко сказал один из «аварийщиков горэлектросети» в микрофон, прикреплённый к горловине джемпера под рабочим бушлатом.
— Понял тебя, третий. Жду, — немедленно отозвался сотрудник НН[205] в неброской «девятке», припаркованной в квартале от дома объекта, на проспекте Ленина, рядом с женской консультацией № 1.
С учётом того что фээсбэшники знали конечную точку маршрута следования Клыча, можно было обойтись одним экипажем сопровождающего наблюдения. Но руководство на сей раз решило действовать как предписано учебником, поэтому во дворе был развернут зашифрованный пост, присутствие которого не поленились залегендировать через жилищный орган.
Кроме того, на нечётной стороне проспекта возле фотоателье стоял минивэн «Соболь Баргузин» с тонированными стёклами, в салоне которого на случай осложнения ситуации находилось двое вооружённых гласных сотрудников. И это не считая группы захвата, блокировавшей контрольное место встречи — возвышенную опушку лесного массива, именуемую местными жителями «Жорина гора» и расположенную справа при выезде из города со стороны микрорайона «Текстильщик». Согласно плану, паковать Клыча надлежало лишь после того как он расплатится с прапорщиком Костогрызом за полученное оружие. Операцией руководил замначальника областного УФСБ Арефьев. Военных контрразведчиков, разоблачивших вороватого прапорюгу, незаметно отодвинули на вторые роли. Милицию о масштабном оперативном мероприятии в известность не поставили даже в общих чертах, опасаясь протечки.
Выверенный до мелочей детальный план, согласованный с начальниками ведущих отделов управления и утверждённый генералом, не оставлявший лидеру ОПГ ни единого шанса сорваться с крючка, рухнул в один миг.
Когда Клыч поравнялся с гостевой стоянкой, из стоявшей с края Kia Sportage синхронно высигнули двое крепких парней в чёрных масках. Катапультировавшийся с переднего пассажирского сиденья пушечно пробил авторитету в солнечное сплетение. Клыч хрюкнул и пал на коленки, норовя клюнуть носом грязную снежную кашу. Парни не дали ему это сделать, успев ухватить под руки, которые в следующую секунду оказались заведёнными к курчавому затылку жертвы, потерявшей головной убор. В таком положении пассажир, который в нападении солировал, ловко зафиксировал запястья Клыча наручниками. Похожий на клёкот вопль о помощи оборвался на полуслове — похищаемому затолкали в разинутый рот его же кепарь. Не сбавляя бешеного темпа, нападавшие впихнули почти не сопротивляющегося авторитета на заднее сиденье своего корейца. Пассажир забрался следом и захлопнул дверь, а водитель, резко обогнув автомобиль спереди, прыгнул за руль. Взревев девяностопятисильным движком, полуторатонный внедорожник рванул к арке.
Ошарашенные наружаны[206], замаскированные под аварийщиков, очнулись, как будто им скомандовали «отомри». По своему совсекретному приказу с двумя нулями вмешиваться в нештатные ситуации они не имели права. Они не успели бы этого сделать даже при желании, так стремительно всё случилось.
— Второй, у нас проблемы! — обращаясь к скрытому микрофону, зачастил лжемонтёр, державший связь. — Объект захвачен неизвестными! Серебристая Kia! Первые две цифры в номере — семнадцать, наш регион! Остальное не рассмотрел! Выезжают… выехали через арку! Принимайте!
Третий зритель промелькнувшего действа — дворничиха Вера, приговаривая: «Ах, какого хорошего человека убили», подбежала к месту нападения, подобрала барсетку, оброненную Клычом во время схватки, и пронзительно окликнула аварийщиков:
— Мальчи-ишки! У вас сотового телефону не имеется?!
Старший разведчик отрицательно мотнул головой и тихо бросил напарнику:
— Заводи, Колямба, уезжаем. Сейчас она вызовет ментов, расшифруемся.
Дворничиха порысачила в ближайший подъезд, звонить по «02»…
…Экипаж серой «девятки», получив вводную, немедленно начал движение по проспекту в направлении пересечения с улицей Пролетарской. У похитителей была одна дорога, разминуться они не могли. Приметная Kia вынеслась на перекрёсток и, игнорируя запрещающий знак, а заодно красный сигнал светофора, заложив лихой вираж, повернула налево. Разведчики в «девятке» такого финта не ждали, однако водитель оперативной машины, в прошлом автогонщик, обладал завидной реакцией. Подрезав отчаянно сигналивший Renault, он нагло влез в левый ряд, готовясь перед светофором крутнуться на встречку…
— Серебристая Kia, госномер С 17–34 РВ! Уходит к центру! Преследую! — выдавал в эфир старший экипажа «девятки».
…Оперативники в «Соболе», выставленном кабиной к площади «Трёхсотлетия города», куда устремилась серебристая Kia Sportage, взбудораженные радиопереговорами, наперебой заорали своему водиле:
— За ним! Не спи!
Минивэн съехал с обочины. Двигаться дальше препятствовал подъехавший к остановке рогатый громила-троллейбус. Объехать его не позволял густой поток транспорта.
— Как прорвало, — рыская глазами, бормотнул водитель.
— Включай спецсигнал! — Яковлев взял на себя ответственность.
Тихариться более не имело смысла. Рассуждать о причинах происходившего не позволяло время. Жизнь подкинула вводную: объект разработки похищен неизвестными, которые увозят его в неизвестном направлении с неизвестной целью. В таких случаях посредник на учениях задаёт сакраментальный вопрос: «Ваши действия?».
Яковлев, ощутивший вброс адреналина в кровь, принял решение: «Преследовать, принять меры к задержанию».
«Соболь», с гнусавой настырностью закрякав, добился того, чтобы его впустили в левый ряд.
Водитель, покосившись в зеркало заднего вида, подпрыгнул на сиденье:
— Ого, наши «авдотью» догнали! Чего делаем, Тимур?!
— Вперёд гляди! — Яковлев никогда не участвовал в погонях, но знал: отвлекаться на постороннее нельзя…
…Шустрая ВАЗ-2109 наружки, на скорости развернувшись на встречную полосу, касательно проскрежетала по полированной бочине пятидверного универсала Audi 100, мирно рулившего по главной. Автомобиль разведки, проехавший после экстренного торможения ещё метров десять, остановился. Выскочивший из салона, как чёртик из табакерки, водитель Audi талантливо матерился в адрес беспредельщика, блистая стёклами очков в роговой оправе.
— Поехали! — старший экипажа разведки в нетерпенье стукнул ладонью по торпеде.
— Так ДТП же, — в водителе заговорил привитый рефлекс уважения к правилам дорожного движения.
— Нехай в суд обращается! — старшего окончательно обуял охотничий азарт. — Если найдёт ответчика!
На оперативной машине стояли номера прикрытия, не зарегистрированные ни в одном РЭО…
…Минивэн, не выключая спецсигнала, приближался к центральному перекрёстку.
— Вижу гада! — радостно выкрикнул водитель.
— Я тоже, не ори, — Яковлеву почти удалось обуздать мандраж.
Серебристая Kia преступников у светофора дожидалась разрешающего сигнала.
Её законопослушное поведение стало понятно в последний момент.
«Они не знают, что их преследуют!»
— Выруби крякалку! — водитель получил от опера тычок локтем.
Догадка запоздала, во внедорожнике обнаружили погоню. На первое миганье жёлтой линзы кореец рванул, будто им из рогатки выстрелили. Правой стороной угодил в глубокую яму в асфальте. Вступивших на зебру пешеходного перехода молодую женщину с девочкой лет пяти обдало снопом грязной воды.
«Соболь» отставал метров на пятьдесят, дистанция увеличивалась, но не быстро. Преследуемый автомобиль оставался в поле зрения фээсбэшников.
— Не местный, города не знает! Не уйдёт, собака! — комментировал происходящее Яковлев.
В динамике портативной радиостанции Kenwood заскрежетало.
— Второй, пятый, где вы? — обнаружил своё руководящее присутствие Арефьев.
После того как операция пошла наперекосяк, полковник, которому до полной выслуги оставалось семь месяцев, успел сто раз недобрым словом помянуть нового начальника управления, вздумавшего чесать за правым ухом при помощи левой ноги.
«Надо было выставиться в конечной точке и ждать объект. Не приехал бы — его проблемы», — мысленно дискутировал Арефьев с сорокалетним карьерным генералом.
Ветеран органов госбезопасности ещё не прознал о беспрецедентном происшествии — ДТП, совершённом автомобилем наружанов.
— Я пятый, сижу на хвосте у злодеев, — доложил Яковлев.
— Иду за пятым, — проявился экипаж «девятки».
— Продолжать преследование. Самостоятельно не задерживать. Ждать дальнейших указаний, — внятно (вне сомнений, в присутствии свидетелей) инструктировал руководитель операции. — Не забывайте, что вы в населённом пункте. Кругом люди!
— Вас понял, — отозвался Яковлев.
Kia пошла в отрыв, показав «фак» красному сигналу светофора у торгового центра и инспектору ГИБДД, выбежавшему с полосатой палочкой на проезжую часть. «Дэпээсник» не успел схватиться за рацию, пришлось прыгать обратно на обочину из-под колёс несущегося, гнусавящего спецсигналом «Соболя».
— Сейчас все посты на уши поставит, — оценивая, решится ли изготовившийся для высокого старта пенсионер перебегать улицу в неположенном месте, бормотнул водитель.
— Лишь бы под ногами не путались, — Яковлев выложил на колени «пээм».
В нём вызревала решимость повязать бандитов первыми.
Обернувшись к вцепившемуся в подголовник сиденья напарнику, важняк справился:
— Виктор Палыч, ты как?
— Укачало немного, — лейтенант попытался улыбнуться.
На алебастровом лице его чёткой россыпью проступили веснушки, обычно незаметные. Бронежилет делал его ещё объёмнее.
— Дыши носом, — дал совет старший товарищ и без паузы приказал: — Дошли в патронник патрон и поставь на предохранитель. Готовность номер раз.
С проспекта Ленина влетели на продолжавшую его улицу Комсомольскую. Здесь проезжую часть, и без того узкую, с обеих сторон теснили осевшие сугробы с грязными сажевыми верхушками. Kia чудом удалось избежать лобового столкновения с маршруткой «2–6». На пересечении с улицей Кирова, по которой большегрузный транспорт уходил на окружную, похитителей вынудила затормозить ползущая через перекрёсток фура. Преследователи сократили разрыв, каких-то пяти секунд не хватило, чтобы настигнуть. Перекресток освободился, гонка продолжилась.
Город остался позади, справа пролетела строящаяся автозаправка, баннер с кандидатом в депутаты Катаевым. На трассе кореец не преминул воспользоваться превосходством в скорости. Удаляясь, он стал уменьшаться в размерах.
Водитель Копытин в культовом «Месте встречи» в похожей ситуации взывал: «Стреляй, Глеб Егорыч! Уйдёт проклятый!»
Яковлев опустил боковое стекло и вынес в проём согнутую в локте руку с нацеленным в небо табельным оружием. Тугой встречный ветер напал на предплечье, стремясь положить его, как в соревновании по армрестлингу. Яковлев имел один из лучших показателей по стрельбе в управлении, но ситуация не шла ни в какое сравнение с выполнением упражнения по неподвижной мишени в галерее тира. Даже высунуться в окно мешал бронежилет под «аляской».
— Упустим! — подстегнул себя комитетчик, выпрямил руку и выстрелил, целясь в багажник внедорожника.
«Скажу, по колёсам бил!» — мозг авансом сочинил оправдание.
Пуля улетела в молоко. Находившиеся в салоне Kia Sportage бандиты не могли не услышать выстрела. Решимость преследователей вести огонь на поражение только подхлестнула их. Серебристый джип добавил скорости.
«Девятка» наружки моталась по осевой позади минивэна, то ли собираясь обгонять, то ли не осмеливаясь. Её присутствие должно было действовать как фактор численного превосходства. Участие негласных сотрудников в задержании влекло их расшифровку и грозило серьёзным дисциплинарным взысканием.
— Пятый… хр-р… гр-р… долож…. др-р…новку! — сквозь треск помех в эфир прорвался тревожный голос руководителя операции.
Инструкция по пользованию радиостанцией, обещавшая радиус её действия до десяти километров, выходит, не обманула. Левой рукой подкрутив настройку шумоподавления, Яковлев, стараясь избегать ненормативной лексики, дал привязку к местности и событиям.
— На посту ДПС… хр-р… их встречают… гр-р… Блокир… фр-р… до прибы… группы …жания! Максимум предусмотри…! Ш-ш-ш… Как по…? Хр…хр-р-р… Повторите …иказ! Ш-ш-ш…
Яковлев дисциплинировано повторил услышанное, прикидывая, что на стационарном посту в деревне Соломинские Дворики, расположенной при выезде на федеральную трассу Москва — Нижний Новгород — Уфа дежурят двое «гибэдэдэшников».
«Два “макара” и один “калашников” плюсом к нашим с Витюшей “макаркам”. Управимся без наружанов!»
На въезде в посёлок Терентьево шоссейка сузилась и завиляла. Сосредоточенный водитель принял ближе к краю своей полосы. На обочине мелькнул чёрный памятник с приваренным рулём, траурный венок с выцветшими бумажными цветами. Через посёлок похитителям была одна дорога — прямо, слева тянулись производственные участки добычи доломита и переработки щебня, справа за жилым сектором в кустарнике петляла речка, ещё не вскрывшаяся. Проехали мимо трёхэтажного административного корпуса карьероуправления, мимо пустой избушки поселкового отделения милиции.
От Терентьево до трассы по спидометру было двенадцать километров. Развязка приближалась со скоростью хорошо за сотню. Яковлев, зажав пистолет под мышкой, вытирал мокрую ладонь об куртку.
— Тимур, они тормозят! — всполошился водитель.
— Вижу! Витя, к бою!
В сбросившей скорость Kia по левому борту распахнулась до упора задняя дверь. Наружу косо посунулась обтянутая кожанкой напрягшаяся широкая спина. Поток ветра, обнажая плешь, разлохматил венчик волос на затылке упиравшегося человека. В салоне явно шла яростная борьба, видеть которую мешала тонировка стёкол. Яковлев не успел осмыслить происходящее, как бедолага вылетел на дорогу. Руки его были связаны за спиной, поэтому вариантов хоть как-то сгруппироваться, чтобы смягчить удар об асфальт, он не имел. Покатился косым веретеном, с каждым оборотом наматывая на себя пегую жижу заквашенного на песке снега.
«Соболь» резко вильнул вправо, чтобы избежать наезда. Затормозил. На встречке росла в размерах рыжая квадратная морда самосвала, возвращавшегося в карьер под погрузку. Исступленно сигналивший «КамАЗ» пронесся, обдав смрадом солярного выхлопа и грязной моросью. Яковлев у капота минивэна только лицо и успел закрыть, его обдало с ног до головы.
Клыч, закончивший свой стремительный полет в придорожной канаве, попытался сесть, нечленораздельно матерясь.
«Швырнули кусок, чтоб мы на хер отстали», — опер по особо важным вёл счёт упущенным минутам.
— Займитесь пострадавшим! — крикнул он старшему экипажа наружки, предусмотрительно остановившегося в отдалении. — Если надо, вызовите «скорую»! Мы — за этими!
Гонка продолжилась. Радиус действия радиостанции закончился. Теперь все решения предстояло принимать самим, точнее, самому. Водитель с сомлевшим Витей годились лишь для исполнения простейших команд, типа «подай, принеси». Поступок похитителей, отпустивших Клыча живым, обнадёжил мыслью о их вменяемости.
«В Двориках возьмём!» — уверенность в близком успехе крепла.
К финишной прямой лидер заезда по какой-то причине сдал. Разрыв составлял не более двухсот метров. Бросив взгляд на открывшийся выезд на федеральную трассу, Яковлев понял, что озадачило преступников. Рядом с неработающим с момента его установления светофором, складываясь в месте соединения с полуприцепом, рывками сдавала назад, преграждая проезжую часть, допотопная «Колхида». Маневрами руководил стоявший перед кабиной «гибэдэдэшник» в жёлто-изумрудном светоотражающем жилете. Второй такой кузнечик с коротким автоматом, висевшим на плече, занимал позицию на обочине со стороны приближавшейся погони, приникнув к биноклю.
В таком раскладе у Kia Sportage было ноль шансов вырваться на простор большой дороги.
— Готовь наручники, Виктор Палыч, — обычная самоуверенность вернулась к Яковлеву практически в полном объёме.
— Чё делают! — водитель замотал головой. — Каскадёры!
Исполняемый трюк оказался и впрямь достойным включения в программу авто-шоу. Внедорожник, вновь набирая скорость, переместился на левую полосу, стремясь успеть в свободный просвет, который с каждой секундой становился всё уже. «Подгорный тягач» запирал шоссе на надёжный засов. Водитель Kia, поняв, что не поспевает проскочить, на полном ходу нырнул в кювет, умудрился правыми колёсами утвердиться на откосе и объехать препятствие по наклонной поверхности. Дальше джип, подпрыгнув, выскочил на перпендикуляр трассы, где заложил крутой вираж, намереваясь устроиться в правом ряду в направлении на Нижний. Однако скорость вхождения в поворот оказалась чрезмерной, на сей раз «шумахер» с управлением не справился. Kia пролетела через шестиполосное асфальтное покрытие ФАДа, сшибая полосатые столбики ограждения, сорвалась с откоса в глубокий кювет, где пробив корку наста, зарылась капотом в сугробе.
— Yes! — Яковлев сделал победный жест.
«Дэпээсник», подававший команды водителю «Колхиды», оказался сметлив. Отбежав назад, продёрнул «шалыгу» на себя, освобождая проезд приближавшемуся минивэну. «Соболь» проскользнул под рифленым бортом седельного тягача, вышел налево, прижимаясь к обочине, чтобы не быть помехой встречному движению, и остановился практически напротив торчавшей из канавы задницы корейца.
— Живы ли они там? — обратился важняк к дородному лейтенанту, как будто тот мог внести ясность.
Оперативники покинули минивэн и, не сводя глаз с неподвижной Kia, двинулись к перекрестку, где переходу на противоположную сторону не препятствовал металлический отбойник, установленный вдоль осевой. Шумный поток транзитного транспорта, плотность которого в предобеденные часы всегда возрастала, мешал наблюдению. Походя, Яковлев отметил обдуманность действий инспектора ДПС, вооружённого автоматом. Тот от здания поста пересекал дорогу, ведущую на село Крутово, заходя к бандитам во фланг.
С рёвом пронесся очередной
— Слева чисто! Вперёд! — Яковлев собрался для броска.
Напротив над кромкой обочины, на расстоянии чуть больше двадцати метров одновременно поднялись две поясные мишени, одна — фронтальная, другая — в профиль. Обе — изготовившись к стрельбе. И сразу загрохотали отрывистые расчётливые очереди. Дэпээсник с автоматом, достигший уже середины проезжей части, опрокинулся навзничь, раскинув в стороны руки. Крупногабаритный Витя — завидная цель даже для начинающего стрелка — тоже получил пулю или две и ткнулся ничком в напитанное влагой снежное месиво. Поразив его, стрелок без паузы перенёс огонь по фронту на Яковлева. Но подаренных судьбой пары секунд важняку хватило на то, чтобы резко присесть и по-лягушачьи отпрыгнуть в сторону. Одновременно он вытянул руку с «пээмом» в сторону атаковавших бандитов и дважды нажал на спуск. Такой приём, внешне сходный со стрельбой навскидку, как правило, не приводит к поражению цели, но определённое психологическое воздействие на противника оказывает. Так случилось и на сей раз. Получивший отпор стрелок инстинктивно отпрянул, а фээсбэшник получил и использовал шанс кубарем скатиться в кювет.
Спустившийся в низину автопоезд на несколько секунд перекрыл бандитам директрису. Дальнобойщик, наблюдавший перестрелку с высоты водительского сиденья, отреагировал на сцену из гангстерского боевика гнусавым бесконечным сигналом. Останавливаться с целью исполнения гражданского долга он, естественно, не отважился.
В обалдевшей голове Яковлева мелькнуло, что вся эта хрень происходит не с ним, не в реале. Привстав на коленках, он окинул чумным взглядом поле сражения, пытаясь осмыслить расклады. Тут же его маневр оказался замеченным. Работавший по фронту бандос отсёк очередь из трёх патронов из массивного пистолета, который он упирал в плечо приставным прикладом. Одна пуля, угодив в металл отбойника дорожной демпфирующей системы, с взвизгом срикошетировала в небо. Другие пронзили снежный бруствер над импровизированным окопчиком, в которой вновь успел занырнуть фээсбэшник.
«Кучно бьёт… кобура-приклад… пластмассовая… «стечкин»… Откуда у них «стечкин»?!» — в мозгах кружилось ненужное.
В сознании отобразились мельком ухваченные картинки — неподвижный изломанный силуэт инспектора ДПС вдалеке и беззвучно плямкающий губами, пускающий кровавые пузыри напарник в считанных шагах.
«Надо Витю стащить с дороги», — простая мысль показалась откровением.
Яковлев пополз по дну канавы к месту, откуда доносилось сдавленное мычание раненого. Со стороны поста ГИДД раздалось несколько лающих сбивчивых выстрелов. Им ответила трескучая очередь автомата. Донёсся тонкий звон разбитого стекла.
«Второй гаишник воюет», — догадался оперативник.
Воодушевившись, что он не один на целом свете, Яковлев снова высунулся из укрытия. На этот раз для того, чтобы дважды пальнуть и не наобум, как прежде, а прицельно. Прижмурив левый глаз, он вывел мушку в середину прорези целика, а вершину её — под его верхние края и произвёл два выстрела. Беспокоящий огонь понудил бандита со «стечкиным» пригнуться. Пользуясь моментом, важняк ухватился за воротник Витькиной куртки и потащил тело на себя. Сантиметров на десять удалось сдвинуть, не больше, лейтенант оказался неподъёмным. Да и пистолет в правой руке был помехой.
— Заткни его, я — к машине! Прикрой! — один из бандитов громко отдал указания другому.
Яковлев
Водитель служебного «Соболя», на который вознамерились пересесть преступники, прятался за машиной. Начальство, руководствуясь непонятными соображениями, не разрешило ему, аттестованному сотруднику, вооружиться перед началом операции.
— Пра-апорщик! — хрипло выкрикнул Яковлев. — Пра-апорщик!
— Я-а! — водитель откликнулся рыдающе.
— Приготовиться к отражению атаки! Оружие к бою!
— Е-е-эсть! — прапорщик, как сумел, подыграл.
Самодеятельность, впрочем, бандитов не обманула или не вразумила. Вооружённый «стечкиным» длинноволосый блондин, держа оружие наизготовку, крадущимся шагом двинулся через дорогу. Его подельник, лысый, как Фантомас, дав очередь из пистолета-пулемёта «Кедр» по окнам поста ДПС, рывком развернулся и прицелился в место на обочине, откуда в последний раз выглядывал Яковлев. Свои чёрные маски бандиты скинули, чтобы не мешали обзору в бою.
Лежавший на боку в грязной воде кювета Яковлев всех этих отработанных маневров не видел, но понимал — они совершаются и помешать им он не в состоянии.
Длинноволосый приближался к разделительному отбойнику, примериваясь, как сподручнее преодолеть препятствие…
Даже усевшись на полу в отсеке для задержанных, Сабонису пришлось пригнуться, чтобы не подпирать головой крышу «УАЗика». Серёга Кошкин уступал в росте звезде мирового баскетбола двенадцать сантиметров, но и имеющиеся «два десять» вполне позволяли отнести его к категории великанов.
Задержание мошенника произошло обыденно. В девять утра погромыхивающий «УАЗ-469» довольно бодро для своего возраста въехал в Крутово. В центре села возле коммерческого киоска, гостеприимно распахнувшего железные ставни, участковый Корбут свернул под горку в сторону реки.
— Не у Петровых он, часом, гостит? — Маштаков, сидевший на командирском месте, вертел головой.
В последний день прошлого лета этими же тропами шёл он по следу убийцы Фадеева, задушившего плечевую проститутку в деревне Соломино.
— Через дом, — пояснил Корбут и, как будто не на задержание объявленного в розыск преступника они прибыли, а навестить приятеля, добавил буднично: — Да вон ваш длинный. С колодца идет.
Долговязая фигура, без малейшего напряжения несущая в каждой руке по полному ведру с водой, мерно двигалась в попутном направлении.
«УАЗик», нагнав гиганта, тормознул. Закопёрщик вылазки Андрейка Рязанцев, резво выскочив на волю, цапнул дачника за рукав стёганой телогрейки:
— Стоять, хороняка! Уголовный розыск!
Сабонис с горестным вздохом опустил оцинкованные ведра на снег.
— В баньке хотел попариться на дорожку, э-эх…
— Ничего, на тюрьме помоешься, — Маштаков, распахнув свою дверь, оценивал настроение жулика.
По всему, тот был в адеквате,
В десять с ко пейками тронулись в обратный путь. Андрейка сиял, как бляха солдатского ремня, надраенная пастой ГОИ[207]. Корбут тревожился по поводу желтого налёта, выступившего на крышке распредвала вездехода. Маштаков же впал в тягостное раздумье.
Вчерашний день ожидаемо умножил семейные проблемы. Визит тёщи к его родителям с предложением о квартирном обмене закончился бурей. Отец выставил Ксению Витальевну вон, тут других вариантов и не прогнозировалось. Куда прискорбней был сделанный батей вывод, что переговорщицу подослал его родной сынок. Короткий телефонный разговор закончился бросанием трубок с проклятьями: «Я больше тебя не знаю». Тёща весь вечер перед телевизором пунцовела маковым цветом. На своё умозаключение, высказанное дочери, но предназначавшееся для ушей зятя: «Теперь мне понятно, что с такой наследственностью ждать исправления бессмысленно», получила от Михи пару комплиментов. Танюха вступилась за оскорбленную (по её убеждению — абсолютно незаслуженно) маму и понеслась арба по кочкам…
Если бы не запланированная на раннее утро поездка в Крутово, Маштаков точно бы наканифолился, несмотря на то, что в карманах был голяк. Нашёл бы горючего, мир не без добрых людей. Спать себе он постелил на полу в кладовке. Откровенную демонстрацию мужа Татьяна не пресекла. Поднялся без будильника в шесть, свалил из дома в половине седьмого. Ксения Витальевна по своему обыкновению задавала храповицкого. Жена неумело притворялась спящей.
Обратный билет у тёщи был куплен на субботу, на одиннадцатичасовой автобус. То есть её присутствие придётся терпеть весь сегодняшний вечер. Миха отчётливо понимал, что такой героизм ему не по плечу. Выход напрашивался знакомый — вызвонить Вадика, закатиться с ним после работы в «Магнат», пообщаться, как в старые добрые времена. А дальше — по обстановке…
Отсрочив принципиальное решение вопросов брака и семьи на когда-нибудь, Миха стал прикидывать, как отреагировать на наезд Пшеничного. Мало действующих персонажей на сцене, так ещё эта тень из тёмного прошлого нарисовалась!
«Да идёт он лесом, хохляцкая морда! Кроме догадок, у него ничего нет. Вот именно! Но бандюкам, на службу к которым он поступил, доказуха-то и не нужна. Им достаточно внутренней убеждённости. О-ох, бляха, когда же чёрная полоса закончится? — задался Маштаков риторическим вопросом. — Львович обязательно спросит, чего мы с Пшеничным тёрли с такими добрыми лицами. Рассказать ему о наезде? Добропорядочный сотрудник именно так и должен поступить. Но тогда придётся или врать изощрённо, или выкладывать всё как на духу. Львовичу лапшу на уши не повесишь…»
— Михал Николаич, вроде стреляют на трассе? — вопросительно глянул на старшего опера Корбут.
— А?! — встрепенулся Маштаков, возвращаясь к реальности. — Где мы есть?!
Они проехали посёлок Нерехта и под острым углом приближались к деревне Соломинские Дворики, располагавшейся на автодороге Москва-Уфа. В косой линейке одноэтажных жилых домов выделялось здание стационарного поста ДПС, сложенное из красного кирпича, архитектурно напоминающее элемент декоративного крепостного укрепления. Со стороны поста раздалось два или три отрывистых выстрела, которым возразила автоматная очередь.
— Сначала «макаров», потом спецавтомат какой-то, — определил Корбут, в недавнем прошлом офицер-миномётчик, попавший под сокращение вооружённых сил.
— А город подумал — ученья идут? — приник к лобовому стеклу Миха.
— Лях его знает, первый раз такая байда.
— Притопи, Романыч.
Участковый притопил, и минуту спустя они подлетали к перекрестку, на котором белым днём в двухтысячном году в центре России шёл самый настоящий бой!
При подъезде на их полосе движения обнаружился «гибэдэдэшник» в полном обмундировании, застывший в неестественной позе. Из-под него расползлась алая жидкая лужица. Оконные проёмы расстрелянной фортеции скалились сабельно-острыми осколками стекла. В липецкой кладке зияли щербины пулевых попаданий. Бетонная отмостка по фасаду сооружения была обсыпана коричневой кирпичной крошкой вперемешку с битым стеклом.
По правую руку в кювете торчала грязная задница воткнувшейся в сугроб иномарки. Стоявший подле неё бритоголовый боец полоснул из короткоствольного автомата неизвестной системы по окнам поста, после чего, крутнувшись по часовой стрелке, нацелил оружие через трассу. Туда двигался его комбатант, гривастый блондин, державший пистолет двумя руками, как завзятый киношный супермен. На противоположной обочине, взятой на мушку автоматчиком, виднелся ещё один распростёртый человек без признаков жизни, в цивильной одежде. Правее тела, в направлении Нижнего Новгорода, стоял «Соболь» с тонированными стёклами и гражданскими номерами.
«УАЗик» затормозил метрах в пятнадцати от пересечения дорог. Маштаков с Рязанцевым повыскакивали из машины, оставив двери открытыми. Миха сунул руку за пазуху, расстегнул кобуру и вытащил «пээм». Сбросил флажок предохранителя, оттянул затвор до упора, после чего отпустил. Раздался характерный щелчок, означавший, что патрон дослан в патронник.
— Ты чего вылез?! — старший опер напустился на Андрейку. — Оружия нет, марш за машину! В укрытие!
Нажатием большого пальца правой руки Маштаков поставил курок на боевой взвод, отмечая, что действует в строгом соответствии с инструкцией, над параграфами которой насмешничал на нечастых стрельбах.
…Гривастый упруго приближался к разделительному отбойнику, примериваясь, как сподручнее преодолеть препятствие…
Участковый застыл перед капотом «УАЗ-469» с обнажённым оружием.
— Чего делаем?
— Эти шмаляют по гаишникам, делаем их! — принял решение Миха. — Твой — автоматчик.
— Стоять! Милиция! Стволы на землю! Лежать на х*й! Милиция! — в три глотки наперебой заорали Корбут, Маштаков и Рязанцев.
Андрейка и не подумал прятаться за «УАЗиком».
И лысый и гривастый среагировали на окрики, раздавшиеся в тылу их позиции. Развернулись и вскинули оружие в направлении угрозы, можно сказать, одновременно. Миха с участковым, в подмётки не годившиеся бандитам по части огневой подготовки, вверх стрелять не стали. Сразу — на поражение. Какофония собственных выстрелов оглушила. Волосатому блондину первая же пуля угодила в шею, он мотыльнулся и стал завалиться на бок, цепляясь рукой за отбойник. Садивший по нему Маштаков пришёл в себя лишь после того, как затвор его «макарова», выпустившего всю обойму, остановился в крайнем заднем положении. Корбут, имевший за плечами шесть лет службы на офицерских должностях в Забайкалье, контролировал свои действия. Вторым выстрелом ранив лысого крепыша в ляжку, участковый перестал давить на спуск. Упав на одно колено, бритый с размаха отшвырнул автомат как можно дальше и задрал клешнястые руки в гору.
Зазвенела в ушах тишина. Движение по трассе в оба конца самопроизвольно прервалось ещё до главной пальбы — у водителей сработал инстинкт самосохранения. На противоположной стороне дороги из-за откоса выпрямлялся на непослушных ногах молодой мужик в
— Свои! — сипло выдавил он. — ФСБ!
Миха опустил вдоль бедра руку с пистолетом и произнёс с картонной интонацией:
— Капитан Маштаков стрельбу закончил.
К середине марта предвыборная гонка достигла своей кульминации. Ранее не прикасавшийся к политике Катаев, будучи человеком, не обделённым талантами, азартным и работоспособным, быстро освоился на новой делянке. Многие из тех, у кого известие о его регистрации в качестве кандидата в депутаты ЗС, вызвало снисходительные усмешки, а то и издевательский ржач, наблюдая ходы Сергея Альбертовича по предвыборной доске, сменили интонации.
Основной кандидат на депутатское кресло — гендиректор электромеханического завода Погосян, отмечая, как день ото дня растёт рейтинг Катаева, занервничал. Включился родимый административный ресурс, пошли в ход грязные технологии, репутация оппонента через СМИ, в том числе электронные, стала не просто подмачиваться, а обливаться нечистотами.
Веди Сергей Альбертович предвыборную кампанию посконными острожскими методами, он давно пустил бы горлопанам солёную юшку[208]. Но его избирательный штаб возглавлялся выписанным из столицы продвинутым политтехнологом, который в эмбрионе пресекал даже намёки на отмщение конкурирующим командам.
Знакомясь с рекомендованным спецом в области избирательных технологий, Катаев воспринял его, как типичного книжного вундеркинда, живущего в иллюзорном мире красивой, но пустой фразы. Субтильное сложение и бесцветный маникюр на ухоженных ногтях тридцатилетнего паренька говорили за себя. Но после предметного разговора Сергей Альбертович понял, каким ошибочным может быть первое впечатление.
Велимир, так затейливо нарекли при рождении москвича, прибыл уже вооружённым информацией о расстановке сил в городе. Ознакомившись с программой своего сезонного работодателя, оценил её как интуитивно верную, но отдающую нафталином.
Доходчиво, без столичного снобизма изложил собственные тезисы:
— Качества лидера, желающего заполучить симпатии электората, можно свести в три основополагающих блока. Первый — «поле жизнедеятельности». Он охватывает семейное положение, круг знакомых, отношение к религии, национальность, социальное положение, хобби, достижения. Здесь я особых проблем не предвижу. Вы аргументировано позиционируетесь примерным семьянином, заботливым отцом, патриотом своего края. Вы, как говорят за океаном, self-mаdе man, успешный, но при этом не бесящийся с жиру предприниматель. Представитель титульной нации, что смотрится выигрышно в сравнении с вашим главным соперником. Отношение к религии мы преподнесем в нужном, сбалансированном ракурсе. Увлечения, если нет, придумаем, это трудно проверяемо. Сложнее, как я понимаю, с кругом вашего общения. Сергей Альбертович, его придется корректировать. О нежелательных знакомствах на время придется забыть и завести нужные — из числа людей науки, культуры, известных в городе спортсменов и прочей шушеры. Второй блок аккумулирует психологические качества кандидата — интеллект, кругозор, опыт, волю, общительность, самооценку. С вами, как исходным материалом, прошу простить за профессиональный цинизм, мне повезло. Больших трудностей на данном направлении не прогнозирую. Ну и третий блок — «языки». Он состоит из вербальных и невербальных характеристик, создающих ваш внешний облик, вашу представительскую маску. Здесь прошу довериться мне всецело. Политик — лицо публичное, поэтому речь, одежда, походка, мимика, жесты, прическа должны работать на ваш имидж. А как говорил великий социолог Эрвинг Гофман: «Имидж — это искусство управлять впечатлениями».
По прошествии двух последних недель Катаев видел, что не напрасно
За закрытыми дверями кабинета, с отключенным городским телефоном Катаев разбирал речь, которую за ночь накропал трудоголик Сева. Дошли до самого болезненного места, в которое враг клевал неустанно.
Сергей Альбертович, держа на отлёте листок с напечатанным через два интервала текстом, читал вслух, прислушиваясь к звучанию каждого слова:
— На эти нападки я мог бы ответить кратко — юридически не судим, но полагаю, моих противников, которым нравится копаться в грязном белье, такая формулировка подтолкнет к новым ин… инсинуациям… Хм, не нравится словцо, Витольдович, боюсь оговориться, да и народ может не понять…
— Диффамациям, провокациям, измышлениям, бредням, наговорам, — с ходу накидал синонимов имиджмейкер.
— Измышлениям, — выбрал Катаев.
— Записал, — Велимир внес исправления в свой экземпляр спича.
— Мне нечего утаивать от своего избирателя, — продолжил декламировать кандидат в депутаты. — Поэтому буду как всегда честен: да, девять лет назад я привлекался к ответственности за хранение огнестрельного оружия. Для защиты своей семьи хранил дома пистолет. Вы, конечно, помните лихолетье начала девяностых. Государству оказалось не под силу обеспечить безопасность своих граждан. Каждый заботился о себе и своих близких как мог. Пистолет этот злосчастный, который ни разу ни в кого не выстрелил, был изъят правоохранительными органами. Суд назначил мне условное наказание, которое я выдержал. Думаю, мусолить тему дальше — значит уходить от решения сегодняшних проблем… Хм, принципиально одобряю, нюансы отрихтуем. А как быть со справкой, которую им подогнал «шестой» отдел, что я состою на учёте как лидер ОПГ?
— Два варианта. Не ввязываться в эту тему вообще или обратиться к электорату с вопросом: «А уверены ли сидящие перед экранами телевизоров, что сами не состоят на каких-нибудь сверхсекретных учетах милиции?»
— Какой вариант на ваш взгляд предпочтительнее? — Сергей Альбертович огладил крепкий идеально выбритый подбородок.
— Я бы выбрал первый. Дразнить гусей с красными околышами ни к чему. Обратите внимание, фактурой ни Погосян, ни Барабанов не обладают. А казённая справка
— Согласен. Двинули дальше. Речугу я задвину, но ведь будут вопросы у ведущей и звонки в студию от зрителей. Прямой эфир!
— Сергей Альбертович, неужели вы считаете, что я могу допустить импровизацию? — в текучем голосе москвича прозвучали нотки укоризны. — Директор телекомпании ещё вчера получил в зубы конвертик. Вопросы очаровательная ведущая вам задаст вот эти, — Катаев принял очередной листок, распечатанный на лазерном принтере. — А звонки в студию мы организуем. В ролевой игре будет задействовано шесть персонажей — домохозяйка, фрезеровщик, студент, инженер, ветеран ВОВ и безработный. Вопросы каждого и проекты ответов вот здесь.
Велимир извлёк из яркого пластикового файлика очередную справку.
Прогон закончился через полчаса. Креативщик полетел по делам, а утомившийся кандидат в депутаты выглянул в приёмную и попросил сделать ему кофе покрепче.
— Советник по безопасности просил об аудиенции, — выходя из-за стола, оповестила Елена Станиславовна, выглядевшая сегодня сногсшибательно.
Сообщив ей о своём наблюдении, получив в ответ слово благодарности, Катаев поморщился:
— Опять какие-то проблемы. Когда они иссякнут? У-уф… Пусть поднимается.
Через две минуты Пшеничный, приоткрыв дверь кабинета, спрашивал у босса разрешения войти.
— Десять минут, не больше, — предупредил Сергей Альбертович. — Присаживайтесь.
— Уложусь, — безопасник опустился на стул за приставным столом. — Я отработал тему по анонимке прокурору. Вычислил, чьих рук это дело. Старший опер Маштаков Михаил Николаевич. Бывший следак, бывший зампрокурора.
В глазах Катаева проблеснул живой интерес, он не терпел, чтобы загадки оставались неразгаданными.
— Не ошибаетесь?
— Никак нет. — Пшеничный, загибая пальцы, перечислил аргументы: — Рязанцев, которого нужно было освободить, его напарник и друг не разлей вода. Письмо, я вам сразу тогда сказал, написал человек не просто кручёный, а ещё и образованный. Обычный мент сочинил бы по-другому. Маштаков — как раз нетипичный, перекрасившийся. Но это была рабочая версия. Вчера через свои источники я получил подтверждение. По пьянке Маштаков проболтался, что комбинашку прокрутил он.
Безопасник про источники соврал профессионально, Сергей Альбертович не усомнился в его искренности.
— Это не тот ли Маштаков, что в пятницу на трассе пострелял залётных ребятишек, которые Вову Клыча на обзорную экскурсию по столице нашей Родины везли? Он самый? Смотри, какой разносторонний парень. И швец, и жнец и на дуде игрец. Может, нашей кадровой службе стоит к нему приглядеться?
— Гнида он конченая, — показал из-под усов хищные зубы Пшеничный.
— У вас к нему что-то личное? — испытующе прищурился Катаев; не меняя выражения, среагировал на деликатный стук в дверь: — Заходите, Елена Станиславовна.
Пока секретарь-референт подавала кофе, хозяин кабинета внимательно разглядывал побагровевшее лицо своего советника. Сделав осторожный первый глоток, крякнул от наслаждения.
— Главное, чтобы ненависть не застилала разума. Ваш доклад объективен?
— Так точно. Информация пришла из двух непересекающихся источников. Чего будем с ним делать?
Сергей Альбертович вернулся к благородному напитку.
— А вы какое предложение подготовили, Иван Николаевич?
— Ну я это… как его, — смешался Пшеничный. — Как скажете, шеф… но надо его… того…
Вот так всегда. Каждый норовит ответственность за принятие любого мало-мальски нешаблонного решения перевалить на шефа. Чтобы получить возможность, когда возьмут за жопу, заныть: «Мне приказали, что я мог поделать». Силовиков у нас в России в избытке, мозговиков — дефицит.
— Я принял вашу информацию к сведению, — сухим тоном Катаев счёл необходимым остудить подчинённого. — И запомните, у нас серьёзный бизнес, а не преступное сообщество, как ошибочно полагают некоторые. Или вы ждали, что я, не отходя от кассы, указание дам на…
Гендиректор «Наяды» выразительно шевельнул указательным пальцем, словно нажимая на невидимый курок.
У советника по безопасности хватило ума оставить последнее слово за боссом. Отпустив Пшеничного, Сергей Альбертович прокачал условия задачи и пришёл к выводу, что в настоящее время их недостаточно для получения правильного ответа.
Вроде, проще всего слить этого Маштакова мечущим икру москвичам. Но лишь заикнись, те, не ходи к гадалке, схватят за язык и, пеняя на сорвавшееся похищение Клыча, предъявят: «Вотчина твоя, решай вопрос с ментом». А ему это надо? Ночью Сева Гашёный прозвонился, поведал: Дато, узнав о том, что один из его нукеров — в морге, второй —
Такие соображения Катаев высказал своему патрону. Гашёный согласился: «Всё так», потом посетовал: «Это мы с тобой так рассуждаем, а у чурок мозги по-чурбански устроены». Мораль истории: «Не делай никому добра, не получишь и зла». Теперь осталось только гадать — перебесится пиковый вор или на других гнев вымещать будет.
Кому точно следует рассказать про прыткого оперка, так это гражданину прокурору. Пусть уши ломает, как отплатить поднадзорному. С помощью своих связей на верху Олег Андреевич умудрился отбиться от происков фээсбэшников, загнавших на него телегу с компрой в Генпрокуратуру. В пятницу прокурор закрыл «больничный», а с понедельника вышел на службу. Подробности кабинетных баталий Сергею Альбертовичу были неведомы, потому как от личных встреч око государево, дуя на холодную воду, уклонялось, а разговор по разовой трубке получился скомканным. Катаев ущучил основное — прокурорские паханы рассудили, что видеозаписи, на которой Трель обнимается с судимыми гражданами, недостаточно, чтобы записать его в коррупционеры. Одно из действующих лиц сюжета — добропорядочный предприниматель, меценат, кандидат в депутаты, в конец концов. Второй действительно рецидивист, тут не поспоришь, но откуда Олег Андреевич — человек в Остроге новый — мог об этом знать. Молодому прокурору сделали устное внушение за неразборчивость во внеслужебных связях, предупредили, что в следующий раз он будет строго наказан и сказали: «Искупишь честным трудом на благо Отечества».
В сотый раз препарируя содержание пятиминутной беседы с Трелем, Катаев вдруг ахнул и обозвал себя мудаком.
«Запись треклятая — главный козырь фээсбэшников против прокурора! И у Маштакова, у зачуханного с виду оперка — этот туз червонный откуда-то взялся в рукаве. Откуда? А когда комитетские за москвичами гнались, опять этот Маштаков нарисовался! Якобы невзначай! Разве бывают такие случайности? Он работает на ФСБ! У-у-у, тут, чувствуется, такая изощрённая многоходовая комбинация, что мама не горюй. И хвалится Маштаков своими подвигами не с пьяных глаз, а потому, что знает — сила за ним стоит могучая. А я вознамерился акцию против него замыслить. Чур меня! Вот дубина стоеросовая, два плюс два сосчитать не могу».
А ещё Сергей Альбертович напомнил себе, что в мясорубке в Соломинских Двориках не только лихие люди пострадали, но и государевы. Гаишника завалили наглухо, фээсбэшника бронежилет спас. Ох, налетит в город воронья, полетят клочки по закоулочкам. Будет в городе зачистка.
«Прокурору шепну за опера и сяду ровно. Сейчас одна задача — пролезть в ЗС, получить депутатскую неприкосновенность», — Катаев подвёл под размышлениями итоговую черту и похвалил себя за рассудительность.
Сверхточные наручные Cartier Calibre показывали, что время приближается к полудню. От обеда отделял час с четвертью, а в желудке уже нещадно сосало.
Диетолог советовал Катаеву обманывать чувство голода жидкостью, поэтому, нажав на клавишу устройства внутренней связи, он попросил секретаря сделать ему чашку зелёного чая.
По интонации было непонятно, завершил шеф фразу или нет, и вышколенная Елена Станиславовна не отключалась. Пауза затянулась, референт сочла возможным поинтересоваться: «Что-то ещё, Сергей Альбертович».
— Пару бутербродов с ветчиной. — Катаев решил: с таким прицепом к чаю ввести в заблуждение чувство голода сподручней.
Координационное совещание руководителей правоохранительных органов города и района посвящалось вопросу противодействия организованной преступности. В связи с большим числом участников мероприятия и для пущей представительности его решено было проводить в актовом зале милиции.
За установленным на сцене столом, застеленным тисненой скатертью ярко-красного цвета, солидно рассаживались первые лица. Центральное место на правах председательствующего занял межрайпрокурор Трель, облаченный в безукоризненно пошитый синий мундир с погонами младшего советника юстиции. Справа от него уселся заместитель прокурора области Насущнов — седоголовый, широкий в кости мужчина хорошо за пятьдесят, с худым строгим лицом. Искушенный двадцатью пятью годами аппаратной работы, он являл собою тип заскорузлого чиновника от прокуратуры. Впрочем, будучи человеком старой закалки, помнившим руководящую и направляющую роль КППС, он отличался относительной скромностью в быту, а временами проявлял человечность к подчинённым. Рядом с высокопоставленным гостем устроился начальник УВД Сомов, который, пользуясь минутой, оставшейся до начала официоза, рассказал свежую охотничью байку. Оба имели общую страсть — русскую охоту. На стул слева от Треля присел исполняющий обязанности начальника отдела УФСБ. Быстро зачесав поперёк лысины прядь жидких волос, он углубился в лежавший перед ним проект решения предстоящего совещания. Его интерес к документу, наполненному набившими оскомину декларациями, носил явно преувеличенный характер. Подполковник маскировал им некомфортность, которую испытывал, оказавшись плечом к плечу с человеком, на увольнении которого контора настаивала по мотивам его коррумпированности.
По краям стола расположились менее значимые персоны — неприметный, не котировавшийся в городе начальник межрайонного отдела налоговой полиции и начальник таможенного поста. Цель присутствия последнего была непонятной, таможенный пост существовал как бы на автономной орбите. Но поскольку в этой службе имелся дознаватель, её причислили к категории правоохранителей. Поэтому каждый квартал таможенник с усищами а-ля «песняр» Мулявин являлся, чтобы подремать в президиуме, а проснувшись — с важным видом поставить подпись в итоговом документе.
В зале на первых рядах вразброс разместились должностные лица разных структур, в той или иной степени участвующих в борьбе с оргпреступностью.
Зампрокурора Кораблёв беспокойно ёрзал на краешке сиденья. Все документы к совещанию вышли из-под его пера. Творились они ночью, наспех и были, мягко говоря, сырыми. Присутствие Насущнова, известного своей придирчивостью к формулировкам, напрягало. Саша выглядел осунувшимся, тени под его глазами загустели.
Птицын и Давыдов сели тоже в первом ряду, но через проход, ближе к выходу. Рубоповец значился в списке выступающих.
За их спинами устроились начальники основных милицейских подразделений — уголовного розыска, ОБЭПа, службы участковых инспекторов. Начальник участковых хотел отмазаться от очередного протирания штанов под предлогом, что оргпреступность не его профиль, но Сомов оказался непреклонен.
Позади милиционеров насторожено присматривались к непривычной обстановке двое старших офицеров ГУИНа, представлявших колонии, расположенные на территории района. Один из них — Кафтанов Иван Иванович, оттрубивший почти пятнадцать лет начальником оперчасти «шестёрки», был личностью известной.
Особняком у окна сидел оперативник отдела УФСБ Яковлев. После известных событий прошла неделя, но взвинченность не отпускала фээсбэшника. Сейчас лихорадочно блиставшими глазами он пожирал Треля, как ни в чём ни бывало взиравшего с подиума в зал. Фиаско, постигшее информацию о связях прокурора с лидерами ОПГ, Яковлев воспринял крайне болезненно. Даже обещание генерала представить его к государственной награде за личный героизм и мужество, проявленные при задержании особо опасных преступников, не подсластило пилюли.
Невозмутимость прокурора, впрочем, носила показной характер. Олег Андреевич затрачивал огромные усилия воли, чтобы демонстрировать уверенность. История с фээсбэшным наездом далась ему дорого как в моральном, так и в материальном аспектах. Причём, моральный урон был несоизмеримо ощутимей.
Покосившись на циферблатов часов, Трель сделал короткий вдох, активизируя работу диафрагмы, и произнёс хорошо поставленным баритоном:
— Уважаемые руководители правоохранительных органов и приглашенные, предлагаю открыть наше совещание, на котором присутствует заместитель прокурора области Насущнов Николай Николаевич. Прошу всех принять активное участие в работе. Вступительное слово предоставляю себе.
С места межрайпрокурор, изредка подглядывая в шпаргалку, написанную Кораблёвым, в течение пяти минут довел до собравшихся понятие организованной преступности и законодательное урегулирование противодействия оному. Обстановку в городе на данном участке оценил, как непростую, но контролируемую. Со значимостью отметил наличие конструктивного взаимодействия между ведомствами, не забыл упомянуть имеющиеся недостатки, призвал к повышению эффективности работы. Речь его лилась плавно, в нужных местах подкреплялась голосовыми модуляциями и короткими убедительными жестами.
Присутствующие с серьёзными лицами делали вид, что им преподносятся откровения, вооружившись которыми, они свернут горы. Только Яковлев ехидно кривил губы. Комитетчика корёжило от правильных слов, изрекаемых оборотнем.
Зампрокурора области, за четверть века работы в аппарате в общей сложности не менее года отсидевший на подобных совещаниях, надел подобающую моменту маску взыскательности. Показывая, что он следит за выступлением, Насущнов отвесил несколько степенных кивков, соглашаясь с заявлениями Треля.
И.о. начальника отдела УФСБ делал записи в раскрытом ежедневнике, положенном так, чтобы в него не могли заглянуть сидевшие рядом.
Потом на трибуну вышел покрасневший Давыдов, обрядившийся ради протокольного мероприятия в тесноватый, далеко не новый костюм, и даже при галстуке. Как рыба в воде чувствующий себя в общении с крутыми бандитами, многократно бывавший в ситуациях на грани, майор сейчас заметно волновался. Докладывая, не отрывал глаз от листка, но всё равно говорил сбивчиво, употребляя запредельное количество слов-паразитов.
Смысл его выступления сводился к тому, что из трёх группировок, состоявших на учете, по сути осталось полторы. ОПГ Зябликова прекратило своё существование после убийства её лидера и активных членов Калинина и Рубайло. Отколовшийся от подельников Жидких переехал в Ярославль. Пандус арестован за причинение вреда здоровью средней тяжести. Остался один Смоленцев, оказывавший группировке финансовую подпитку. Но от прямого криминала он ушёл в экономику.
ОПГ Калачева, поддерживающая воровские традиции, тоже переживает не лучшие времена. Клыч в настоящее время привлекается военной прокуратурой к уголовной ответственности за приобретение в войсковой части огнестрельного оружия и боеприпасов. Рассматривается вопрос о его аресте, чему авторитет по последней информации противиться не будет. Понимает — на воле москвичи ликвидируют его быстрее, второй раз ему, как в прошлую пятницу, не повезёт. Кроме того, в рамках дела по убийству Зябликова и Калинина проводятся ОРМ, направленные на доказывание причастности Калачева к его организации. Группу, в которой осталось четыре более-менее активных члена, временно возглавляет Митрохин по кличке «Зингер».
Наибольшую опасность представляет ОПГ Катаева, обладающая разветвленной инфраструктурой и опирающаяся на собственный бизнес. Группировка располагает службой безопасности, в которую входят, как лица ранее судимые, так и бывшие сотрудники милиции. Катаев имеет устойчивые позиции в органах власти, постоянно их наращивает. Баллотируется кандидатом в депутаты ЗС. Криминальной связью группы является столичный вор в законе Гашёный. В результате совместных действий ОУРа и РУБОПа предъявлено обвинение в вымогательстве Рожнову по кличке «Рог», занимающему в группировке должность вице-президента.
— В рамках дел оперативного учёта, это самое, проводятся мероприятия по разобщению группировок и привлечению их членов, значит, к уголовной ответственности, — собирая платком проступивший на лбу пот, с облегчением закончил Давыдов.
— Что же в группировке… в группировке существует штатная должность вице-президента? — язвительно поинтересовался зампрокурора области. — А какая тогда должность у лидера? Президент?
— Генеральный директор ООО «Наяда ЛТД», — делая вид, что не понял подначки, отчеканил Давыдов. — Разрешите сесть, товарищ полковник?
Старший советник юстиции Насущнов, за количество больших звезд на погонах названный рубоповцем «полковником», разрешающе кивнул и пояснил:
— Надо быть точнее в формулировках… в формулировках. Директор, вице-президент — официальные должности, а лидеры всякие и активные члены это служебная терминология… терминология…
— Николай Николаевич, Денис Владимирович имел в виду, что чёткое распределение обязанностей свидетельствует о повышенной опасности группировки, — подал голос из зала Кораблёв.
— Я всё понял, что он имел в виду, Александр Михайлович, всё понял, — нахмурил клочковатые брови заместитель прокурора области. — Ты у нас следующий по плану? Тогда поднимайся на трибуну и докладывай. Здесь не митинг
Кораблёв, упрекая себя за несдержанность, двинулся на подиум. Своё выступление он посвятил ходу расследования уголовных дел обсуждаемой проблематики. Сообщил, что Рожнов с адвокатом уже два месяца знакомятся с делом, одолели половину первого тома, а томов всего — три. Так как обвиняемый не под стражей, ограничить время его ознакомления с материалами по закону нельзя. По делу Пандуса, сломавшего челюсть Рипке, проблем нет, до конца марта оно уйдет в суд. В понедельник стало известно, что находившийся в розыске Павельев, застреливший Рубайло, задержан в международном аэропорту «Домодедово» во время попытки пересечения государственной границы по поддельному паспорту. Павельев арестован следователем ФСБ, надо решать вопрос о присоединении их дела к нашему. Следствие по делу Красавина, обвиняющегося в совершении двойного убийства по найму, находится на заключительной стадии. Доказательств после обнаружения автомата и показаний Игошина достаточно.
— Заказное убийство, говоришь, раскрыли? — теперь Насущнов воспользовался недоверчивой интонацией. — Ну и кто же у вас заказчик… заказчик?
— Пока неустановленное лицо, — стоявший за трибуной Кораблёв вывернул шею вправо, чтобы смотреть на начальство.
— Сомнительно, что такое пройдёт, — качнул головой зампрокурора области. — Сто пятая-вторая, областная подсудность, там требования, о-го-го, какие. А следствие у нас на уровне табуретки.
В подтверждении своего любимого тезиса, который он повторял при каждом удобном случае, Насущнов рассказал поучительную историю, как в прошлом месяце в облсуде развалилось крепкое с виду дело, расследованное прокуратурой Григорьевска по группе из двух злодеев, убивших таксиста во время разбойного нападения.
— В суде обвиняемые стали вот так давать показания, — заместитель прокурора выставил указательные пальцы и перекрестил руки. — Друг на друга… И вся система доказательств посыпалась. Остались неустранимые противоречия. А почему? Да потому, что при первоначальных допросах следователь схалтурил. Десять строчек в протоколе написал и домой побежал, к любимой жене под бочок. Или не к жене… Раньше мы так не работали… не работали…
Следственная практика Насущнова ограничивалась одним годом, за который он расследовал пять несложных уголовных дел по фактам сопротивления работникам милиции. Происходило это в начале приснопамятных семидесятых годов, тогда даже бытовое убийство было чрезвычайным происшествием, а адвокат вступал в дело лишь при ознакомлении обвиняемого с собранными материалами. Но свидетелей той эпохи среди действующих сотрудников не осталось, что давало Насущнову возможность с важным видом вещать о своих былых успехах на ниве следствия.
Взнуздав излюбленного конька, он погарцевал на нём минут с десяток, после чего внес предложение в проект решения:
— Оперативное сопровождение по уголовным делам должно осуществляться вплоть до оглашения обвинительного приговора!
Возражений против этого по сути правильного, но заведомо невыполнимого заявления не поступило.
Намолчавшийся Сомов посетовал на то, что товарищи судьи своими чрезмерно мягкими приговорами сводят насмарку весь титанический труд органов и предложил впредь на подобные мероприятия приглашать председателя суда.
— Суд не является правоохранительным органом, поэтому председатели судов в координационных совещаниях не участвуют, — компетентно пояснил Трель.
— Скажи пожалуйста! А чем же он тогда является? — изумился Сомов. — Прежде все рядком сидели — прокурор, начмил, судья и был в городе порядок!
— Тогда было кому объединить… объединить, — ностальгируя по ушедшей эпохе развитого социализма, мечтательно произнес Насущнов.
Нарушая сложившуюся миролюбивую атмосферу, вылез с вопросом Яковлев.
— Начальник РУБОПа упомянул тут вскользь, что Катаев Сергей Альбертович баллотируется в депутаты ЗС и на этом тема заглохла. А мне кажется, на сегодня самая актуальная задача — не допустить проникновения лидера крупнейшей ОПГ в представительный орган власти. Тем более на областном уровне.
По содержанию вопрос был адресован всем присутствовавшим, но задавая его, комитетчик не мигая вперился в межрайпрокурора. Тот опустил глаза. Насущнов, посвящённый в недавние проблемы Треля, понял, что настырный оперативник намеренно наступил председательствующему на больную мозоль, и издал горлом клокочущий звук. И.о. начальника отдела УФСБ прекратил черкать в блокноте. Исподлобья поглядывая на ожидавшего ответа подчиненного, подполковник прикидывал, что рациональнее — деликатно осадить его или позволить ещё более обострить ситуацию.
Наконец, Трель нашёл нужные слова:
— У нас сразу после координационного запланировано рабочее совещание по обеспечению выборов Президента и депутатов ЗС. Думаю, там, более узким кругом мы коснемся и этого вопроса. После больничного я ещё не успел вникнуть во все события. Краем уха слышал, что областной суд признал законной регистрацию этого… как его… из головы выскочила фамилия…
— Катаева, — насмешливо подсказал Яковлев.
— Вот именно… Суд узаконил решение избиркома о регистрации Катаева в качестве кандидата в депутаты…
В принципе последней фразой Трель высказал своё отношение к проблеме.
Насущнов, блюдя честь мундира, пришёл на помощь прокурору, и кратко подвёл итоги совещания. Оценив обсуждение как конструктивное, он выразил надежду, что работа на данном приоритетном направлении в ближайшее время выйдет на ещё более качественный уровень.
Вопрос исполнения принятых решений законтролили на четвёртый квартал текущего года.
— Борзой этот Яковлев! Как он на прокурора наехал! — в голосе Давыдова слышалось восхищение.
Птицын, взвешивая в руке пластмассовый чайник, прикидывал, хватит в нём воды на две чашки или попросить Дениса сходить на первый этаж — долить. Определившись, установил ёмкость на подставке и нажал на кнопку, издавшую звонкий щелчок.
— По ходу, какие-то события прошли мимо нас, — высказался подполковник. — Ну и аллах с ними, лишние знания умножают печаль. Лучше скажи: ты уверен, что заказчик двойного убийства — друг наш Вовка?
Рубоповец, получивший наконец возможность расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки и расслабить узел галстука, вздохнул с облегчением:
— Уф, думал, асфиксия наступит… А какие сомнения, Вадим Львович? Всё против него, начиная с мотива, кончая последней информацией Зингера.
— Зи-ингер, — поморщился начальник КМ. — Кружилин его настоящая фамилия, а не Митрохин. Информацию по Знайке отдал, только когда ты его прищучил. Конкретно он косит под дурака. Скажи, как можно подумать, что такая цветная информация нас не заинтересует? И про то, что Клыч оружие в части прикупал, даже не намекнул. А ведь схема с прапором не день и не два работала.
— Божится, что не знал. Говорит — Вова к теме с железом никого не подпускал, сам разруливал.
— Может быть, может быть. Лишь бы Зингер дальше двурушничать не надумал. Он в настоящее время за Клыча рулит, возможностей для творчества у него стало не меряно, — рассуждая, подполковник разлил закипевшую воду по чашкам, в которые минутой раньше сыпанул растворимого кофе.
— Спасибо, Вадим Львович, — подвинул к себе парившую чашку Давыдов. — Гера теперь — бугор, значит, по приказу у меня все основания разрабатывать его по полной. Годик пускай порадуется жизни, потом приземлим его. Что это за авторитет, который только один раз зону топтал? И то в каком-то семьдесят там лохматом году.
— Сможешь, Денис, заставить Зингера дать показания на Клыча? В плане, что это Вова подселил Красавина с Игошиным к риэлтору?
— Не подпишется Зингер под такое. За такие показания ему — вилы. Вот если бы мы, как в американском кино, ему программу защиты свидетеля обеспечили. Поменяли бы паспортину, поселили где-нибудь в Карелии на полном пансионе, вот тогда бы он заголосил, как певец Витас.
Птицын, открыв дверцу встроенного шкафа, извлёк стеклянную фляжечку армянского коньяка.
— Капнуть тебе в кофе, Денис? Для бодрости?
— Если хотите, чтобы меня в вытрезвитель забрали, капайте, — начальник РУБОПа двинул чашку навстречу склонившемуся горлышку. — Хватит-хватит… Подполковник плеснул коньяку себе, звякая ложечкой размешал, сделал большой глоток.
— Класс! А то чуть не заснул на совещании. Вроде, лёг вчера в одиннадцать, ночью спал нормально. Закрываются глаза и всё!
— Погода, — предположил Давыдов.
Птицын вернулся к рабочим вопросам.
— Помнишь, Денис Владимирович, в январе ты приносил распечатки переговоров Катаева с каким-то
— Сводка от двадцать девятого декабря? — щегольнул памятью рубоповец.
— Типа того. Ну так чего?
— Уперлись лбом, Вадим Львович. «Симка» зарегистрирована на умершую старушку, жительницу Костромской области. После того случая в сети не работала.
— Значит, тары-бары на производственную тему — шляпа. Тем паче что теперь мы доподлинно знаем — никакие двери на юг в декабре из леспромхоза не уезжали.
— А чего в декабре в
— Вот и я говорю. На этом наработки, что организатор заказухи не Клыч, а Каток, иссякают. Может, с комитетскими пообщаться? Неспроста тогда Яковлев накинул, что у них есть своя информашка по заказчику.
— Да я подкатывал, Вадим Львович. И к Яковлеву, и к начальнику. Не хотят делиться, шифруются как всегда.
— Я сам переговорю. Может, после заварухи в Двориках настрой у них изменился, особенно у Яковлева. Если бы не наши, не умничал бы он сегодня на собрании.
— Как Маштаков-то, кстати? Никак с ним не пересекусь. Не это? — Давыдов щёлкнул себя по шее, на которой краснела поперечная полоска от воротника.
— Ты знаешь, никаких позывов, — с удовлетворением сообщил подполковник, — ходит свеженький, чистенький, только слегка прибабахнутый. Задумчивый. Предложил ему недельку отдохнуть, отказался, говорит: «Не устал». Работает. Вчера с Рязанцевым прошлогодний грабеж подняли в доме престарелых.
— Тьфу, тьфу, тьфу, — начальник РУБОПа, стуча по столу, поплевал через левое плечо. — Спасибо за кофе, Вадим Львович. С вашего разрешения я отчалю.
— Погоди минуту, — Птицын посмотрел на часы. — Ничего себе, обед уже! Угробили полдня на совещания, в три ещё одно, по квартирным кражам. Когда работать? То есть ты, Денис, предлагаешь остановиться на достигнутом?
— На этом этапе, да, — Давыдов поднялся с оглядкой, чтобы не зацепить макушкой светильник. — Мы однозначно не в проигрыше. Проредили грядку. Дай бог, Вову военная прокуратура за компанию с прапором упакует. До Катка не дотянулись? Так мы с вами, товарищ полковник, на пенсию не собираемся вроде. Какие наши годы? Я пойду? Ребёнка надо из школы забрать.
Майору нужно было успеть не только встретить сына после уроков, но и навестить лежавшую на сохранении в медсанчасти Машу Шишкину. С каждым днём новые события его жизни, грозящие изменить её кардинально, надвигались всё неотвратимее. Маша твёрдо настроилась рожать. Срок беременности перевалил за двенадцать недель. Рубикон остался позади. Не претендуя, чтобы Денис ушёл из семьи, Маша настаивала на признании им отцовства. Говорила, что ей в одиночку ребёнка не поднять. Давыдов не то чтобы туманно — абсолютно не представлял дальнейшего развития ситуации.
Вадим Львович выключил телевизор, быстро убрал со стола посуду и тоже засобирался. Как говорится, война — войной, а обед — по распорядку. Тем более когда принимаешь пищу не в одиночестве. Накануне Елена, заявив, что устала от сухомятки, наварила кастрюлю своего фирменного украинского борща, после чего предположила, что, пожалуй, приедет обедать домой. Попросила только отвезти её на работу, а то на троллейбусе в оба конца за час она не уложится. Птицын, слабея от распространившихся по квартире дурманящих ароматов, отозвался: «Какие проблемы».
Метаморфозам в поведении супруги предшествовали следующие события.
В понедельник Калёнов получил ответ на телетайп в УВД Воркуты. Оказалось, что гражданка Штельмах Эмма Перфильевна целых четыре года находится в федеральном розыске за мошенничество, совершенное в Республике Коми. Правда, мера пресечения ей была избрана слабенькая — подписка о невыезде. Поэтому и розыскные мероприятия велись ни шатко, ни валко, а точнее, никак. Несмотря на свистопляску, охватившую Острожскую милицию после пятничного побоища на трассе, Вадим Львович не отмахнулся от вопроса, являвшегося сейчас даже не второстепенным. С учётом полученных сведений о личности фигурантки, ему удалось продавить в следствии вопрос о возбуждении уголовного дела по факту дарения гаража пенсионеркой Мотовиловой. Мать Эмма на эту новость отреагировала с хладнокровием истинной северянки. Рому Калёнова так и подмывало оглоушить стервозину известием, что он в курсе её воркутинских делишек. Но наставления начальника КМ не раскрывать всех карт, оказались сильнее человеческого желания уязвить. Штельмах назвала действия милиции провокационными, заявила о готовности отстоять своё честное имя, но на следующий день на очную ставку с потерпевшей не явилась. Калёнов метнулся в адрес на Чехова, оббил о бронированную дверь кулаки, обошёл всех соседей и вернулся, не солоно хлебавши. Аналогичный результат принесли среда и первая половина четверга. Мать Эмма, скорее всего, залегла на квартире у кого-то из наиболее верных адептов Церкви Просветления. Птицына её игра в прятки устраивала вполне.
Начиная с понедельника, все вечера Елена образцово проводила дома. Прислушиваясь к её тягостным вздохам за закрытой дверью спальни, Вадим Львович убеждал себя: «Динамика положительная». То, что жену удалось выдернуть из нежелательного круга общения, уже было осязаемым успехом. А пробудившееся в ней желание к ведению домашнего хозяйства подтверждало — оперативный замысел реализуется удачно.
Маштаков запаздывал с обеда больше чем на полчаса. Подкрепившись гороховым супешником, он прилёг на пять минут на диване со свежей «Комсомолкой» и не заметил, как задремал. Он даже успел увидеть сюжетный сон, а во сне — покойного Саньку Меринкова, в тридцать три угоревшего от палёной осетинской водки.
Сидел Санёк живёхонький, скуластый, с подстриженными колючими усами, наигрывал на гитаре свою коронку: «Мама, я лётчика люблю».
— Закопали, Миш, не меня, а другого, — перебирая струны, сообщил он весело.
Маштаков не стал с ним спорить — уж больно реально выглядел Санька, хотя во сне, воспринимавшемся абсолютной явью, и усомнился мысленно: «Я ж тебя в гробу своими глазами видел».
В следующий миг Миха пробудился, памятуя о каждой детальке привидевшегося и сокрушаясь над очередным обломом. По Меринкову он часто тосковал, многое роднило их, не одна любовь к гранёному стакану, как мнили благоверные обоих.
По пути к троллейбусной остановке Маштаков, форсируя сезонные водные преграды в виде луж и ручьёв, гадал, к чему снятся покойники. Непревзойдённым профессионалом в толковании сновидений слыла его Татьяна. Пухлая книжка «Сонник эпохи Водолея» была её настольной. Миха подумал: «Вот и повод пообщаться вечером, лишь бы из головы не вылетело».
После перестрелки на трассе Маштаков воротился домой только в субботу после четырнадцати часов. Больше суток он устно и письменно излагал одни и те же события разным должностным лицам — своим начальникам, кадровику, ОСБ, следователю местной прокуратуры, следователю прокуратуры области. Только в кино лихой опер, перемочив полдюжины злодеев, демонстративно пьёт из горла водку, напрочь игнорируя властные вертикали, обязанные чинить экстренные разбирательства разразившегося «чэпэ». Общавшиеся с Михой люди были настроены к нему лояльно, но один чёрт роль попугая забодала.
Описание скоротечного происшествия заняло шесть страниц плотного печатного текста.
Следователь по особо важным делам областной прокуратуры, серьёзный молодой парень, один из вопросов предварил предупреждением, что он — самый заковыристый.
— Почему, Михаил Николаевич, тяжело ранив первым выстрелом мужчину, находившегося на проезжей части автодороги, вы произвели в него ещё семь выстрелов?
Маштаков оторвал чугунную гирю-голову от сложенных на столе рук. Лихой сериальный опер в таких местах начинает остроумно ёрничать над кабинетными крысами. У Михи потенциала не оставалось даже на то, чтобы складывать слова в простейшие предложения.
Следак поправил очки в металлической оправе и, диктуя себе, начал сноровисто печатать на портативной пишущей машинке:
— Я стрелял в движении, не видел, что первым выстрелом попал в шею преступника. Преступник не упал, продолжал целить в меня из огнестрельного оружия. В связи с этим, продолжая действовать в строгом соответствии с требованиями статьи пятнадцать Закона РФ «О милиции», я произвел ещё несколько выстрелов в лицо, застигнутое при совершении особо тяжкого преступления против жизни и оказывающее вооруженное сопротивление. Вас устроит такая формулировка, Михаил Николаевич?
— Наверное, — вяло пожал плечами Маштаков, — дайте ручку, подпишу.
Не по годам умные глаза важняка источали вопрос, озвучить который он не решился: «Что чувствует человек, изрешетивший пулями другого».
Ну и зря поделикатничал, а ещё следователь. Миха поделился бы, что ощущает себя склизкой выпотрошенной рыбиной, извалянной в собственных тягучих лиловых кишках.
Домой его, как фон-барона, отвезли на чёрной «Волге» начальника УВД. Словно подгадали — к подъезду приближалась Татьяна, возвращавшаяся с работы через магазин. Тяжеленные сумки оттягивали ей руки до земли. Помпезность прибытия мужа Таню не впечатлила. Зато она живо среагировала на его попытку принять у неё ношу.
— Не нуждаюсь в подачках! Сама!
Миха поднимался по ступенькам позади жены и запоздало сожалел, что не удосужился вчера позвонить и уведомить, что не придет.
«Впрочем, какой смысл? — тупо оппонировал он сам себе. — Всё равно бы не поверила».
Дома Маштаков с грехом пополам вымылся под душем. Из пластмассовой лейки то цедился кипяток, то толчками шла ледяная вода. Гигиеническая процедура принесла больше мучений, чем облегчения. Переодевшись в чистое белье, Миха предпринял попытку переговоров.
— Тань, у меня, это самое, проблемы на работе, — начал он, мучительно сморщив лицо.
Жена дожидалась его первой реплики как повода для гневной отповеди.
— А мне плевать на твою работу! Надоело! — пронзительно закричала она. — Мне обрыдло твоё бл*дство, твои вечные загулы! Убирайся отсюда! Куда хочешь! К своим бл*дям!
Не имевший сил оправдываться Маштаков на скорую руку сгоношил себе поесть из того, что нашёл на плите. Попутно отметил правильность формулы, выведенной знаменитым психотерапевтом Литваком, что скандал в семье — аналог секса. Сложив грязную посуду в мойку, покурил у открытой форточки. Мозг отключался, слипались веки. Вынув из шкафа подушку, Миха улёгся в зале на диване, натянул на голову плед. Татьяна тут же с кухонных хлопот переключилась на уборку, яростно загудела пылесосом «Буран». Маштаков молча переместился с постельными принадлежностями в кладовку (гордость хрущевской планировки), стащил там с полки матрас, расстелил его на полу, рухнул и вырубился.
Продрых он без малого двадцать часов. Очнувшись, последовательно, одно за другим восстановил в памяти события пятницы. Впервые после происшедшего его обуял страх. Покинуть убежище понудила лишь физиология.
Когда он, опухший, выполз из кладовки, Маришка округлила глаза:
— Папа, а от кого ты там сп”ятался? От
Приведя себя в порядок и позавтракав, Миха отравился с младшей дочкой на улицу. В экипировку обоих вошли шерстяные носки и резиновые сапоги. Маштаков прихватил перочинный нож, пару ровных реек, моток медной проволоки и кусок полиэтиленовой пленки. Большая парусная регата по бассейну ручьев, изрезавших холмистый глинистый ландшафт микрорайона, продолжалась несколько часов. Вернулись промокшие. Разрумянившуюся Маришку переполняли эмоции. Миха улыбался, не чувствуя при этом дрожи в губах. Напряжение немного отпустило его.
За подходившую к концу рабочую неделю он так и не сподобился рассказать жене, что с ним стряслось в Соломинских Двориках. Сначала, дуясь, не говорил из принципа, когда отошёл — язык не повернулся, а после рассудил: «Зачем грузить человека своими проблемами, когда у неё своих — выше крыши, мне всё равно от исповеди легче не станет».
Выпить ему, разумеется, хотелось. И не символически, а до отруба. Но срабатывал непонятный механизм самосохранения. Впрочем, очков благопристойное поведение не прибавило, Татьяна не сняла бойкота. Более того, в среду она сделала программное заявление о намерении возобновить бракоразводную процедуру.
На носу маячило два свободных выходных, которые во избежание срыва надлежало наполнить неким позитивным содержанием. От дежурств Маштакова освободили до окончания служебной проверки. Вообще последние дни на работе с него чуть ли не пылинки сдували. Два раза Миха посетил кабинет психолога УВД, где послушно разгадывал замудреные тесты, от балды отвечал на вопросы личного и даже интимного характера. Результатом не поинтересовался, рассудив: «Сочтут необходимым — доведут».
У КПП Маштаков глянул на часы. Послеобеденная пятничная «учёба» в актовом зале была в самом разгаре. Оставалось надеяться, что плотность массовки достаточная, и его не хватились. Из-за некстати закрытых ворот пришлось терять минуту на преодоление вахты, оборудованной турникетом. Только Миха открыл дверь, от окошка к нему метнулась женщина в поношенном демисезоне и давно вышедшем из моды мохеровом берете.
— Николаич, я думала, ты не придё-ошь! — лицо у Валюхи было зарёванным, по брыластым щекам размазана тушь.
— Что стряслось?
— Николаич, Ви-итя по-омер! — женщина заблажила не хуже профессиональной плакальщицы. — Витенька-а-а мо-ой!
— Как?! Когда? — Маштаков изумился так неподдельно, словно Витёк владел тайной бессмертия.
— В Москве-е своей прокля-атой! — пронзительный голос Валентины достиг верхнего регистра.
На её рулады из скворечника вахты выглянул молоденький угреватый милиционер.
— Это со мной, — оперативник под локоть протащил женщину через скрипучую вертушку.
Двор пустовал, только перед гаражом кучковались водители. Обретя точку опоры, Валюха повисла на Маштакове, который в прямом смысле волок её на буксире.
— Э-э, подруга, так не годится! — перед ступенями крыльца Миха встряхнул страдалицу. — Перебирай конечностями, я — не вьючный мул.
В фойе на стене напротив дежурной части висела большая фотография в траурной рамке. Со снимка в фас смотрело широкое лицо славянского типа с крупными крестьянскими чертами. Надпись, исполненная плакатным пером на прикрепленном ниже ватмане оповещала, что старший инспектор ДПС лейтенант милиции Бурлаков И. В. героически погиб на боевом посту при задержании особо опасных преступников. На полу под фото был рассыпан ворох гвоздик, частью уже подзавявших.
Управляя неуклюжими маневрами Валюхи, Маштаков сумел вписаться в поворот, обогнув декоративную решётку.
«Могла бы здесь и моя фотка красоваться, а все бы мимо шныряли по своим делам. Каждому своя рубаха ближе. Кому интересно — кто такой этот Бурлаков И. В.? Есть у него жена, дети? Кто кормить их будет? Написано — “героически”! А вот интересно — кто-то верит в это “героически”? Был живой Бурлаков И. В. — все как один думали: “у-у-у, мордоворот, гаишник, кроила, взяточник”, а теперь, будьте любезны — “на боевом посту”. Параша какая-то!» — в голове толкался неподвластный логике винегрет из ошмётков мыслей.
До третьего этажа путь предстоял неблизкий. На финише Миха выдохся, хотел даже посадить тётку на пол, сил не оставалось её тягать.
В кабинете он опустил груз на стул. Не раздеваясь, плеснул в кружку из чайника. Валюха выхлебала воду истово, со всхлипами. Опер скинул куртку, кепку, по стенке протиснулся за свое рабочее место. Пока усаживался, хмуря брови, прочёл жирный заголовок передовицы свежего номера «Уездного обозрения», аккуратно разложенного на столе. «ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА НА ТРАССЕ МОСКВА-УФА».
«Балбес Андрейка прогнуться решил», — Маштаков свернул газету и зашвырнул её в тумбочку.
Он специально утром не купил «Обозрение». Знал, что распишут щелкопёры под дуб и под ясень.
— Ну, рассказывай. — Миха выложил пачку «Балканской звезды». — Только без воплей. Если хочешь — кури.
Валентина приняла сигарету, заплямкала губами, тычась кончиком сигареты в зыбкий огонёк зажигалки, протянутой оперативником.
То, что Витёк в середине февраля укатил в столицу, Маштаков знал. После того как ему удалось замять историю с двухкамерным холодильником Indesit, который Сидельников пытался взять в кредит по чужому паспорту, агент самыми страшными словами поклялся впредь не чудить. Добросовестно отработал по камере киллера Красавина, вытянул из него кой-какие нюансы, материально не осязаемые, но колоритные. Из тех, что вселяют в следователей и сыщиков внутреннее убеждение в правильности принимаемых ими решений. По цветной информации Сидельникова следственный отдел возбудил многоэпизодное дело по мошенникам Сабонису и Гоге из Острога. Словом, старался Витёк за всю мазуту.
Но оставался московский косяк. Покушение на грабёж норковой шапки на мини-рынке у метро «Измайловский парк». Гемор сам собою не рассасывался, свояку Волохе по почте пришло уже три повестки, одна другой страшнее. «Будете подвергнуты принудительному приводу! Мера пресечения будет изменена на арест!» — стращали приписки от руки. Последняя цидулка с какого-то перепугу имела судейские атрибуты — адрес, угловой штамп.
Витёк на сей счёт недоумевал. Миха предположил, что столичные коллеги в погоне за показателем умудрились внаглую загнать дело в суд в отсутствие обвиняемого. Очевидно, фальсифицировав его подписи в процессуальных документах.
В итоге измаявшийся в неизвестности Сидельников, запасшись ангельской характеристикой с места жительства, решил двигать в Измайловский ОВД города-героя Москвы сдаваться на милость победителя.
— Может, условным отбоярюсь, а, Николаич? — в бесчисленный раз задавал он один и тот же вопрос.
Как уехал Витёк в феврале на перекладных электричках, так ни слуху, ни духу, ни весточки о нем не было. Маштаков, конечно, периодически поминал про помощника, но за текучкой дальше воспоминаний дело не шло. Решил, что закрыли бедолагу, а может и осудить успели на реальный срок. Долго ли умеючи? Не повелись москвичи на заверения прожжённого иногороднего рецидивиста, больше месяца злостно скрывавшегося от следствия. В принципе, правильно сделали, Миха тоже бы не поверил такому чертяке.
Перед сожительницей Витёк обставил свой отъезд калымом по отделке квартиры одного крутого коммерса.
Суть Валюхиного рассказа, сопровождаемого мокрыми всхлипываниями и причитаниями-скороговорками, прерываемого трубным рёвом, свелась к следующей фактуре. Витя поселился у своего армейского друга (интересно, по какой ходке?). Два раза он звонил с переговорного пункта соседям по подъезду, которые звали Валю к телефону. Рассказывал, что всё у него в порядке, он не бухает, пашет, как папа Карло. Говорил, якобы бригадир обещается отпустить его на пасху на пару дней на побывку. Она не могла нарадоваться — мужик взялся за ум. А вчера ей на работу в ЖКО позвонил следователь из Москвы. Следователь
В этом месте Маштакову снова пришлось отпаивать водой заблажившую Валюху.
— Что за следователь? Данные свои он хоть назвал? — чтобы узнать достоверные обстоятельства происшедшего, надлежало зайти с этого конца.
Женщина, содрогаясь от рыданий, закивала и вытащила из кармана клочок бумаги в клетку. На обрывке полудетским почерком было написано:
«Понятно, какой следователь, — въехал Миха. — По ходу, смерть некриминальная».
— Я позвоню по этому телефону, выясню что да как, — только таким ходом он мог помочь гражданской жене своего негласного помощника.
Валюха терзала обветренными руками лохматый красный берет, делая его ещё бесформеннее. С трудом одолев икоту, она сообщила, что беда одна не ходит, всегда с детками. Вчера же любимого братика её Володю забрали милиционеры и увезли в тюрьму. Сказали, будто он в Москве какую-то шапку украл.
— А ведь он, Никола-аич, из Острога, почитай, лет пятнадцать никуда и не е-ездил!
Стало понятно, что на плаху Измайловского ОВД повинная Витькова голова не легла. Духу у баламута не хватило, а может изначально он куратору мозги запудривал. Ясный пень, нигде он не работал. Болтался по хавирам[209], в картишки по маленькой шпилил, подворовывал. На что надеялся — неизвестно. И вот отдал богу многогрешную душу. А скрипучая правоохранительная машина всё это время функционировала, ржавые шестерни её вращались. За сотни вёрст от провинциального Острога в кабинете, заваленном проблемами и бумагами, родился документ об аресте гражданина Морозова, вздумавшего игнорировать закон.
Проверяя, показалось ему, когда он Валентину транспортировал, или нет, Миха вылез из-за стола, прошёл к выходу и выглянул в коридор. Нет, не привиделось — на противоположном конце дверь крайнего кабинета была приоткрыта.
— Подожди меня, — наказал он Валюхе и прытко двинулся по коридору.
Занимавший угловой кабинет розыскник Муратов трудился. На стульях и на полу высились стопки папок с оперативными делами. Туго сжав губы, Лёва подшивал к картонным коркам разномастные исписанные бумаги. Кончик его длинного носа забавно шевелился, напоминая хоботок тапира.
— Аврал? — поинтересовался Маштаков.
— Угу, — очумело облизнулся майор, — прокуратура все дела по потеряшкам за прошлый год затребовала.
— К какому сроку?
— Ко вчера. А ты чего не на сходке?
— Отпросился. Отвлеку тебя, Лёв, на пять сек? Тебе фамилия Морозов Владимир Фёдорович говорит чего-нибудь?
— Задержан, помещен в ИВС до прибытия спецконвоя. Инициатор розыска — судья Измайловского района. Статья сто шестьдесят первая, часть первая, через тридцатку.
— Дай на постановленьице позырить.
— В связи с чем интересуетесь?
— Сестра его пришла.
— Сестра? Симпотная? Познакомишь? — Муратов, привстав, сдёрнул несколько сколотых листочков, лежавших на сейфе. — Только читай здесь, не уноси.
Первым шло постановление судьи о назначении поступившего уголовного дела к слушанию. В связи с неявкой обвиняемого, мера пресечения, избранная ему дознавателем в виде подписки о невыезде, изменялась на заключение под стражу. Розыск поручался ОУР Измайловского ОВД. Дальше имелись телетайп за подписью начальника тамошней КМ, рапорт наших пэпээсников о доставлении гр-на Морозова В. Ф. из места жительства и коротенькое объяснение задержанного, отобранное Муратовым. Гражданин заявлял, что никаких преступлений в Москве не совершал и никакой милицией там не задерживался. Повестки из Измайловского ОВД он получал, было дело. Подумал, что они пришли по ошибке, поэтому выбросил их в помойку.
«Не стал Витька впрягать. Не сказал, что все три повестки ему отдал», — отметил Миха.
— Тупорылый твой Морозов, — продевая послюнявленный кончик нитки в ушко толстой цыганской иглы, поделился Лёва, — сперва бельма выпучил, копытом себя во впалую грудь стучал, божился, что не при делах. Потом слёзы крокодиловы стал лить.
— Есть маза, что его подставил один бес. Назвался чужими данными, когда его за
— А я что сделаю? У меня фулхаус[210] — постановление, поручение, рапортина. Паспортные данные совпадают один в один. Моё дело — задержать и в камеру забить. Уф, соб-бака, — майору наконец удалось проколоть стопку документов.
— Пусть они копию первой формы вышлют или фотку, сравни, — предложил Миха.
Он никак не мог определиться, стоит рассказывать историю про шельмеца Сидельникова или нет. Получалось, при прямом попустительстве офицера милиции преступник избежал ответственности, а невинный человек угодил в кутузку.
Розыскник посмотрел на Маштакова удивленно:
— Ты думаешь, мне делать не хрена?
— Давай я позвоню. Какой номер? — Миха не сдавался.
— Если бы я не знал, как ты стреляешь, послал бы тебя в бункер. — Лёва отложил недошитое дело, взял блокнот, принялся листать. — Не то, не то, мимо… Ага, вот, начальник ОРО Желудков Борис. Прикинь, у них в ОВД — целое розыскное отделение, а нас управление — и я один на этой линии корячусь.
— Я от тебя сразу наберу его, — Маштаков сделал подманивающее движение рукой в направлении стоявшего на подоконнике аппарата.
— Вот тебе и пять
— Ты же знаешь, у нас межгорода нет, — Миха, глядя в раскрытый блокнот, начал нажимать указательным пальцем на кнопки.
Измайловский розыскник, как по заказу, оказался на месте. Услышав, откуда звонят, сразу принялся заверять, что в понедельник они приедут железно, сегодня не получается, нет зампотыла, а без него старшина не даёт талонов на бензин.
Маштаков воспользовался ситуацией. Сделав вид, что идёт на серьёзные уступки, обозначил понедельник крайним сроком, в противном случае предрёк проблемы с прокуратурой. Розыскник Желудков посулил, что за ним не заржавеет. Ловя его на слове, Миха попросил скинуть по факсу копию паспортной формы жулика, а лучше — фотографию. Уверенно сказал, что знает — того фоткали сразу после задержания. Москвич предсказуемо поинтересовался: «зачем». В голосе его появилась озабоченность. Маштаков ответил: «Начальство требует».
— Первая форма у меня в РД есть. Ксерокопия самая паршивая, вместо морды — чёрное пятно. Я сброшу, мне не влом, но толку с этого не будет, отвечаю. А фоток у меня нету, — московский коллега разговорился.
Миха, понимая, что наглеет, попросил узнать, кто из оперативников занимался с Морозовым по дежурству. У этого опера следовало выяснить, фотографировали злодея или нет, и как он вообще выглядел. Желудков поскучнел, но всё-таки пообещал попробовать, хотя и без гарантий.
— Когда это всё было! — вздохнул он напоследок.
Лёва Муратов, с интересом слушавший разговор, резюмировал:
— Терпеливый парень. Я бы тебя давно послал.
— В бункер, — подсказал направление Маштаков.
— Вот именно. А ты жук, Михал Николаич, жучара!
— Коль скоро ты утвердился в превратном впечатлении о моей персоне, разреши ещё по межгороду брякнуть. — Благоприятную ситуацию следовало использовать, пока не остыло.
Миха шмелём сгонял в свой кабинет, отнял у скорбевшей Валюхи обрывок бумажки с номером телефона участкового, звонившего ей насчёт опознания трупа Витька, и примчался к Муратову.
На этом месте его фарт иссяк. Служебный телефон участкового инспектора Зайцева отвечал долгими резонирующими гудками. Расчёт поймать на арапа сотрудника, занимавшего отнюдь не кабинетную должность, был авантюрой.
Вернувшись к себе, Маштаков в пределах допустимого сообщил Валентине о достигнутых результатах. Та слушала его, как экстрасенса Алана Чумака, затаив дыхание.
— Так мне в Москву сейчас ехать? — кротко спросила она, когда Миха закончил.
— А куда конкретно, ты знаешь? Москва — большая. А у тебя, кроме телефона, который не отвечает, ориентиров нет. Впереди два выходных. Кого ты найдешь в выходные? — Миха мыслил рациональными категориями.
Валюха, как и подобает женщине, жила эмоциями.
— Но ведь Витю моего похоронят до понедельника, — скорбно произнесла она. — Закопают как безродного.
— Думаю, нет. У них в морг не чета нашему, будет лежать в холодильнике, дожидаться опознания, — Маштаков вовсе не был уверен в том, что говорил.
Но и благословлять тётку на путешествие в никуда опер тоже не мог. Озадачив Валю решением бытового вопроса — собрать брату передачку, он закольцевал её сознание на понятном действии. Договорились, что Валюшка в течение часа соберёт туалетные принадлежности и провизию, привезёт Михе, а он передаст всё это узнику через дежурного по ИВС.
Валентина, старчески шаркая подошвами сапог-дутышей, удалилась. Маштаков настежь распахнул форточку, открыл дверь и припер её стулом, устроив сквозняк. После женщины осталось амбре затхлости и корвалола.
Свершение подвигов на остаток рабочего дня Михой не планировалось. Можно было отписать пару информаций в ОПД, заведённые по последним преступлениям, но обуяла лень.
«Чего там в паскудной газетке про нас насочиняли?» — присев у тумбочки, Маштаков запустил внутрь руку, звякая прятавшейся там стеклопосудой.
За спиной у входа раздались шаги, а затем стук по дверной коробке.
— Заходи, прохвост, я научу тебя хорошим манерам! — политкорректная фраза была адресована Андрейке, появление которого ожидалось.
В ответ прозвучало деликатное покашливание, вслед за которым красивый мужской баритон с иронией произнес:
— Неужели вы настолько беспощадны, Михаил Николаевич?
Маштаков, обладавший хорошей памятью на голоса, пружинисто поднялся, одновременно поворачиваясь на сто восемьдесят градусов.
В проеме, опершись о притолоку, белозубо улыбался фээсбэшник Яковлев, как всегда мажорный, только на сей раз в спортивном прикиде. Под его распахнутой приталенной ветровкой синел фирменный Adidas, тройные белые полоски струились по брюкам, ниспадавшим на новенькие кроссовки. На плече комитетчика висела красная нейлоновая сумка.
— Здравия желаю, товарищ капитан. Разрешите войти? — Яковлев демонстрировал дружелюбие, получалось у него естественно.
— Здрасьте, — буркнул Миха. — Проходите, раз пришли.
Руки он спрятал за спиной, предупреждая возможное покушение на рукопожатие. У фээсбэшника, однако, хватило ума не ставить себя в неловкое положение. Перешагивая через порог, он прихватил стул, фиксировавший дверь, придержал её, чтобы не хлопнула.
— Михал Николаич, — казалось, Яковлев не умеет моргать, пронзительно-синие глаза его буравили в хозяине кабинета сквозную дырку, — я извиняться пришёл и мириться. Вот.
Он переместил сумку на живот, расстегнул молнию, извлёк пузатую бутылку и с торжественным пристуком поставил её на стол.
Бутылку украшала помпезная этикетка на иностранном языке. По соломенному цвету жидкости, плеснувшейся за толстым стеклом, Маштаков догадался, что это виски. Такого напитка пробовать ему не доводилось.
— «Чивас Ригал». Настоящий, шотландский. Пять лет выдержки. Продегустируем? За взаимодействие между ведомствами. А?
Миха пребывал в очевидном замешательстве. Русский человек по своей натуре отходчив и незлопамятен, почешешь его за ухом, он тут же и размякнет. А уж если литровый пузырь элитного алкоголя ему выкатить…
Дробно зазвенел телефон. Маштаков цапнул трубку, как палочку-выручалочку.
— Слушаю вас.
— Миша, — сквозь царапанье помех донесся приглушенный голос, — Ми-иша…
— Он самый, — напрягся оперативник.
Побудить Татьяну звонить постылому мужу могло только действие непреодолимой силы.
— Я прочитала в газете… Какой ужас… Твоя фамилия… Ты там был… Ты мог… Тебя могли… Прости меня…
Покаяния со стороны жены Маштаков не ожидал, посему к глазам его самопроизвольно подступила влага.
— Да всё нормально… я на работе, — ответил он невпопад.
Присутствие фээсбэшника исключало возможность говорить человеческим языком.
— Приходи, пожалуйста, домой пораньше, — слова Татьяны в динамике перебил упругий электрический звонок, означавший конец перемены.
Супруга звонила из людного места — учительской, и тем не менее, не стеснялась говорить о личном.
— Как скажешь, — покладисто согласился Миха и опустил трубку на рычаги.
Возвратившись взглядом к Яковлеву, Маштаков обнаружил, что комитетчик покатывается со смеху. Причиной веселья был слоган, выделявшийся в прикрепленном к стене коллаже, авторство которого принадлежало Титову.
«Дай дураку хрен стеклянный, он и его разобьёт, и руки порежет!»
— Класс! — фээсбэшник вытащил из кармана платок. — Надо запомнить.
— Это кредо нашего кабинета, — Миху вполне устраивала обозначившаяся тема для разговора.
— Я думаю, всей отечественной правоохранительной системы, — аккуратно промокая глаза, высказал крамольную мысль Яковлев. — Ну так, Михаил Николаевич, вы как? Продегустируем?
— Разве только символически, — Маштаков выдвинул условие, почти веря в возможность его осуществления.
А ещё он отметил мысленно, что развязка этой затянувшейся истории сомнительно попахивает хэппи-эндом.
Конец второй книги
«Отказной» — проверочный материал, по которому принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела (проф. сленг).
ИВС — изолятор временного содержания.
Младший советник юстиции — классный чин сотрудника прокуратуры, соответствующий званию «майор» в других правоохранительных органах.
«Карточка» — статистический документ о ходе расследования уголовного дела.
«Судик» — судебно-медицинский эксперт (проф. сленг).
«Обвиниловка» — обвинительное заключение по уголовному делу, итоговый процессуальный документ на стадии предварительного расследования (проф. сленг).
СОГ — следственно-оперативная группа.
План «Сирена» — комплекс экстренных мероприятий, проводящийся наружными и оперативными службами милиции при вооруженных ограблениях, убийствах и других ЧП.
КМ — криминальная милиция.
МОБ — милиция общественной безопасности.
МРО — межрегиональный отдел по раскрытию убийств.
РУБОП — региональное управление по борьбе с организованной преступностью.
ОПД — оперативно-поисковое дело, заводится сотрудниками уголовного розыска по нераскрытым тяжким и особо тяжким преступлениям.
ОПГ — организованная преступная группировка.
ЭКО — экспертно-криминалистический отдел милиции.
Ходка — судимость (жарг.).
Опарафиниться — опозориться (жарг.).
УДО — условно-досрочное освобождение из мест лишения свободы.
Административный надзор — наблюдение со стороны органа внутренних дел за лицом, освобожденным из мест лишения свободы, не вставшим на путь исправления. Систематическое несоблюдение установленных ограничений влекло ответственность по ст. 198-2 УК РСФСР.
«Шестой отдел» — устоявшееся в правоохранительной и уголовной средах название подразделений по борьбе с организованной преступностью.
Фармазонщик — жулик, мошенник (жарг.).
Фуфлыжник — человек, не выполняющий обещанного (жарг.).
Положенец — один из руководителей воровской общины (жарг.).
Терпила — потерпевший от преступления (жарг.)
ШИЗО — штрафной изолятор для осужденных, нарушающих режим содержания в исправительной колонии.
Подгон — подарок (жарг.).
Локалка — отгороженная территория нескольких отрядов в исправительной колонии (жарг.).
Промка — промышленная зона в исправительной колонии, в которой работают осужденные (жарг.).
Законник — вор в законе, верхняя ступень в криминальной иерархии (жарг.).
Общак — касса воровского, криминального сообщества (жарг.).
Смотрящий — один из руководителей воровской общины, держатель общака (жарг.).
Махновец — уголовник, не считающийся с воровскими понятиями (жарг.).
Ханка — наркотики (жарг.).
Приземлить — привлечь к уголовной ответственности, арестовать (жарг.).
Беспредел — несоблюдение воровских понятий (жарг.).
Бакланка — злостное хулиганство (жарг.).
Выйти по звонку — отбыть наказание в виде лишения свободы полностью (жарг.).
Кильдым — притон (жарг.).
Переделанная цитата из кинофильма «Место встречи изменить нельзя».
Стоять под техникой — телефон находится на прослушивании (проф. сленг).
НИЛСЭ — научно-исследовательская лаборатория судебных экспертиз Министерства юстиции РФ.
УК — Уголовный кодекс РФ.
Износ — изнасилование (проф. сленг).
Боевой круг — круг в соревновании перед гонкой, который гонщик идет в максимально возможном темпе, стремясь показать наилучший результат.
«Трояр» — спиртосодержащая жидкость для ванн, широко использовавшаяся для изготовления суррогатов алкоголя.
Синий — неоднократно судимый (жарг.).
Лаве — деньги (жарг.).
ДСП — древесно-стружечная плита.
ОТМ — отдел технических мероприятий УВД области.
Материал об административном правонарушении по факту мелкого хулиганства (проф. сленг).
КоАП — Кодекс об административных правонарушениях.
Культурка — материалы о культурной жизни (журн. сленг).
Кунка — женский половой орган (жарг.).
Рерайтер — сотрудник, который перечитывает журналистский материал «на свежую голову» с целью исправления ошибок до отправления материала на вёрстку.
ППС — патрульно-постовая служба.
ГБР — группа быстрого реагирования.
ПОМ — поселковое отделение милиции.
«Тэуха» — техническое училище.
«А ведь ты врёшь, Василий Иваныч» — цитата из кинофильма «Чапаев».
«Устин Акимыч! Где ты так нализался?» — цитата из телефильма «Тени исчезают в полдень».
Лева Гуров — герой детективных романов Н. Леонова.
Капитан Игумнов — герой детективных повестей Л. Словина.
Отчет формы 1ЕМ — статистический отчет прокурора о работе органов следствия и дознания.
Статья 306 УК РФ — заведомо ложный донос.
БЭП — отдел по борьбе с экономическими преступлениями.
ПМГ — подвижная милицейская группа.
Сидеть на системе — испытывать физическую зависимость от героина, требующую постоянного увеличения дозы (жарг. наркоманов).
Заряженная камера — камера ИВС, СИЗО или спецприёмника, в которую помещён агент (проф. сленг).
Спарка — агенты-«камерники», работающие вдвоём (проф. сленг).
Положить на вещи — поместить в ячейку с личными вещами арестованного (проф. сленг).
ЭКЦ — экспертно-криминалистический центр.
ГИЦ — Главный информационный центр МВД РФ.
Пулегильзотека — всероссийская коллекция стреляных пуль и гильз со следами оружия ЭКЦ МВД РФ.
Статья 201 УПК РСФСР — ознакомление обвиняемого и защитника с материалами уголовного дела.
Хата — камера (жарг.).
«Бээсник» — бывший сотрудник правоохранительных органов (проф. сленг).
ДТП — дорожно-транспортное происшествие.
Статья 290 УК РФ — получение взятки.
Красная хата — камера, в которой содержатся действующие и бывшие сотрудники правоохранительных органов.
Статья 286 УК РФ — превышение должностных полномочий.
Трезвяк — медицинский вытрезвитель (жарг.).
Автозак — специальный автомобиль-фургон для перевозки арестованных.
«Стакан» — отгороженное место в автозаке для этапирования отдельных категорий арестованных (бывших сотрудников, женщин и др.).
Вагонзак — специальный железнодорожный вагон для перевозки следственно-арестованных и осужденных.
Вэвэшники-срочники — военнослужащие срочной службы внутренних войск МВД РФ.
Решка — решётка (жарг.).
Фраза из популярной в девяностые годы телерекламы финансовой пирамиды «Хопёр-Инвест».
«Отээмщики» — сотрудники отдела технических мероприятий УВД области.
ОЗО — оперативно-зональное отделение.
СОБР — специальный отряд быстрого реагирования, штатно входивший в состав регионального управления по борьбе с организованной преступностью.
ЧОП — частное охранное предприятие.
ОРД — оперативно-розыскная деятельность.
Бэпник — сотрудник ОБЭП (проф. сленг).
Цитата из кинофильма «Деловые люди», снятого по рассказам О. Генри.
ГИАЗ — группа исполнения административного законодательства.
Блудняк — неприятная ситуация (жарг.)
Стиры — карты (жарг.)
Первая форма — карточка с фотографией, оформляемая при получении паспорта, хранящаяся в паспортно-визовой службе (проф. сленг).
Откатать — дактилоскопировать (проф. сленг).
Сто шестьдесят первая, первая, через тридцатку — покушение на грабеж без применения насилия.
Указ восемнадцать-пятнадцать — Указ Президента РФ от 02.11.1993 № 1815 «О мерах по предупреждению бродяжничества и попрошайничества».
Орошники — сотрудники оперативно-розыскного отделения ОУР (проф. сленг).
ОРО — оперативно-розыскное отделение ОУР.
«Сотка» — статья 122 УПК РСФСР, предусматривающая возможность задержания подозреваемого на 72 часа (проф. сленг).
Смежники — сотрудники ФСБ (проф. сленг).
«Маленькая» — бутылка водки емкостью 0,25 л.
ДНД — добровольная народная дружина.
ОРМ — оперативно-розыскные мероприятия.
В контексте — лесовоз с гидроманипулятором.
«Круг-2» — оперативный учёт.
ОТМ — оперативно-технические мероприятия.
Переломаться — самостоятельно преодолеть алкогольную или наркотическую зависимость (жарг.).
Съехать из хаты — освободиться из камеры (жарг.).
Полоскать уши — врать (жарг).
ОБППР — отделение по борьбе с правонарушениями на потребительском рынке.
Хмурый — героин (жарг. наркоманов).
Балдометр — половой член (жарг.).
Футзал — мини-футбол.
Крутить кино — думать, вспоминать (жарг.).
Поветошнее — попроще, подоверчивее (жарг.).
Дальняк — удалённая исправительная колония (жарг.).
Подогнать — передать (жарг.).
Градусник — половой член (жарг.).
Хоровод — преступная группа (жарг.).
ПКТ — помещение камерного типа.
«Болтушки» — чётки (жарг.).
Государственный советник юстиции третьего класса — классный чин сотрудника прокуратуры, соответствующий генерал-майору в других правоохранительных органах.
Одесную — по правую руку (устар.).
ЧМТ — черепно-мозговая травма.
Матрикул — список (устар.).
УУР — управление уголовного розыска областного УВД.
«Двойник» — двойное убийство (проф. сленг).
Часть 1 статьи 105 УК РФ предусматривает ответственность за убийство без отягчающих обстоятельств.
Кислинская Л. Ю. — российская криминальная журналистка, обозреватель газеты «Совершенно секретно».
«Ядрёна бомба» — провокационный материал, который должен привлечь внимание читателей (журн. сленг).
КЗоТ — Кодекс Законов о Труде РСФСР, действовал до 01.02.2002.
КУРВО — Краснознамённый Уральский военный округ.
КСАВО — Краснознамённый Среднеазиатский военный округ.
Маваши-гери джодан — боковой удар ногой в голову в карате.
Петушиная хата — камера, в которой содержатся арестованные, склонные к гомосексуализму (жарг.).
КАЗ — комната административно задержанных.
«Мелкие» — лица, привлекающиеся к административной ответственности за мелкое хулиганство (проф. сленг).
Макли — махинации (жарг.).
Закатать в «корки» — завербовать (проф. сленг).
Мясня — кровавая разборка (жарг.)
Жуковатый — знакомый с преступным миром (жарг.).
Гужбан — водитель такси (жарг.).
Парчушка — женщина лёгкого поведения (жарг.).
Жевать блевотину — разговаривать ни о чем (жарг.).
План «Вулкан-5» — комплекс экстренных мероприятий, проводящийся наружными и оперативными службами милиции при вооруженных ограблениях, убийствах и других ЧП.
АТП — автомобильно-транспортное предприятие.
ПСМ — пистолет самозарядный малогабаритный.
Чистоганить — платить наличные деньги (жарг.).
ЛРР — отделение лицензионно-разрешительной работы.
Потеряшки — лица, пропавшие без вести (проф. сленг).
ОПУ — оперативно-поисковое управление МВД РФ.
Грев — передача для осужденного (жарг.).
Шняга — ерунда (жарг.).
Папуасы — уроженцы Кавказа (жарг.).
Железо — оружие (жарг.)
Покрутить кино — подумать (жарг.).
Лохматая кража — изнасилование (жарг.).
КУСП, КУП — книга учета сообщений о преступлениях.
Гидравлик — слабак (жарг.).
Цинкануть — предупредить об опасности (жарг.).
Девяностая — статья 90 УПК РСФСР (проф. сленг).
Халтай — грабёж (жарг.).
1 ИТР — инженерно-технические работники.
Воздух — деньги (жарг.).
Разруливать рамсы — разрешать спорную ситуацию (жарг.).
Шкары — брюки (жарг.).
ОВО — отдел вневедомственной охраны.
Лепень — пиджак (жарг.).
Перевёрнутая цитата Лёни Голубкова из популярной в девяностые годы телерекламы финансовой пирамиды «МММ».
Мясник — убийца по найму (жарг.).
Калики — таблетки кодеина (жарг.).
Мурый — деловой (жарг.).
Руль — водитель (жарг.).
Шерсти клок рвануть — крупно выиграть в карты (жарг.).
«Адис-Папилон» — автоматизированная дактилоскопическая информационно-поисковая система.
Макивара — тренажёр для отработки ударов.
Хазуха — квартира (жарг.).
«Эксперт» — в данном контексте агент (проф. сленг).
Хроматограф — прибор для разделения смеси веществ.
ТО — техническое обслуживание.
«Карман» — уширение проезжей части дороги.
Вас ис дас — что такое (нем).
Губа — гауптвахта (арм. сленг).
Кусок — прапорщик (жарг.).
Клеить бороду — обманывать (жарг.).
Куликать — говорить (жарг.).
Дохнуть — жить (жарг.).
Кандей — карцер (жарг.).
Цимес — самое лучшее, прелесть (жарг.).
Скважина — проститутка (жарг.).
Рога мочить — отбывать срок наказания в колонии (жарг.).
Кель бура! — ломаное произношение фразы «Иди сюда» на тюркских языках.
Чек, кассета — вощеная бумажка с дозой героина (жарг.).
Статья 228 УК РФ — незаконное приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств.
Приход — первый самый сильный и острый момент действия героина (жарг.).
Кайф — собственно состояние опьянения героином (жарг.).
Стойло — гараж (жарг.).
ОКС — отделение конвойной службы.
Статья 163 УК РФ — вымогательство.
НН — наружное наблюдение.
Наружаны — сотрудники службы наружного наблюдения (проф. сленг).
Паста ГОИ — полировочная паста.
Юшка — кровь (местный диалект).
Хавира — квартира (жарг.).
Фулхаус — комбинация из пары и трех карт одинакового достоинства в карточной игре «покер».