Хорошенько отпраздновав победу на клубном чемпионате по метанию дротиков, затем придя домой, напялив на руки пижамные брюки и провалившись в забвение, вскоре обнаружишь, что ты либо перед сном сделал не все, что следовало, либо сделал во сне то, чего не следовало. Сегодня утром я оказался в первой категории. Это внушало гордость, но имело свои минусы — пришлось встать и идти. Уже клозет казался близким, уже я слышал шум воды, но на пути моей головы возник торс, и эти два объекта столкнулись. От удара глаза приоткрылись. Передо мной, клубясь и размываясь, вырос Шимс. Да не один, а с гигантским синяком.

Никогда не слышал от моего камердинера, что фонарь под глазом — норма для респектабельного лондонца. С фонарем постоянно ходил Диоген, потому что спал в бочке, и это не всем нравилось. Неудивительно, что с такими привычками он не мог найти себе человека. А у меня человек есть, и это он — Шимс. Правда, однажды я чуть не лишился его стимулирующего общества из-за пристрастия к губной гармошке (моего пристрастия, а не его).

Пожалуй, такое маниакальное отвращение к музыке многим показалось бы эксцентричным… Но насколько я могу судить по собственному опыту, вполне достаточному, чтобы делать выводы, взгляды Шимса на бочки и фонари вполне традиционны. До сих пор он не соглашался жить в бочках и избегал фонарночреватых ситуаций. Хотя сам мог засветить в глаз не хуже любого фонарщика. А однажды, подкравшись сзади, незримый и неотвратимый, как судьба, он даже шмякнул полицейского по кумполу резиновой дубинкой. Всякому законопослушному лондонцу показалось бы, что это слегка чересчур. А Шимс не колебался ни минуты — бамц! — и вся недолга. Но тогда его вдохновило на подвиг сознание, что после такой акции полисмен сразу рухнет, как мышь под серпом, и не сможет способствовать электрификации его глаза, а наоборот у него самого в глазах потемнеет. На этот раз полисмен, наверное, не рухнул. И способствовал.

— Шимс, неужели ты встретил побудку в каталажке? — спросил я хоть и сонным голосом, но внутренне собранный. Вчера, сцепляя веки, я принял решение покончить с праздностью. В качестве дела своей жизни я избрал ремесло сочинителя детективов. Лично я поклонник детективов, они поглощают меня, а я — их. Производи то, в чем сам нуждаешься, и тогда ты станешь полезным членом общества — вот мой девиз.

— Как вы узнали-с? — испуганно замер Шимс.

Блудного камердинера можно понять. Он не рассчитывал меня встретить. Мое утро начинается, когда исчезнут тени, а тени исчезают в полдень. До этого он привык полностью располагать собой. Но теперь, подобно розовому коню, что весенним утром ранним наткнулся на что-то непознанное и замер на всем скаку, он, как резво ни крался, замер на всем краду… Он был похож на мраморные волны, которые ловкий скульптор ухитрился изваять с натуры, покуда они торчат дыбом.

— О чем узнал? — подхватил я нить диалога.

— О каталажке-с.

И тогда мне сразу стало ясно, что Шимса удивила моя проницательность насчет каталажки. Это было запоздалым торжеством справедливости. До сих пор, как ни горько признать, зарвавшийся лакей мало ценил меня как мыслителя. Неоднократно, в присутствии посторонних лиц, он называл мои умственные способности «внезапной загогулиной» и утверждал, что после того, как кровь паразитов потечет по Парк-Лейн, из меня выйдет отличный шляпник. Это тем более нелогично, что в шляпах, по его мнению, я ничего не смыслю. Интеллектуал, тоже мне. А на самом штаны порвались. И вот, когда я уже перестал бороться с этим его предрассудком и смирился, он вдруг пересмотрел свои взгляды. Что ж, я повышу ему плату за услуги.

— Узнал о побудке я по твоей будке, а о каталажке — по твоей ляжке, — доброжелательно ответил я, этим давая ему понять, что он движется в правильном русле.

Шимс бросил мгновенный взгляд на порванную брючину и, наклонившись, попытался быстрым, незаметным движением прикрыть ее ладонью.

— Можешь не прикрывать, я уже заметил. И ведь я давно ждал от тебя чего-нибудь в этом роде. Нельзя постоянно держать свои чувства в узде.

— Где?.. с?

— В узде-ссс. Я к тому, что эти твои «Как хотите-с…» и «в самом деле-с?», и всякие там стоические подергивания бровей… деликатные шевеления пальцами ног, Шимс, даже только мизинцами, до добра не доводят. Рано или поздно человек срывается. Напивается. Устраивает пьяный дебош. Бьет полисменов по каскам так, словно играет на ксилофоне…

— Но-с…

— Никаких носов, Шимс, я не потерплю этой музыки в своем доме!

— Я отнюдь не озвучиваю музыку носов-с, а безуспешно пытаюсь спросить, с какой ноги вы сегодня встали-с.

— Я встал с ноги… с какой надо ноги, на ней пока что целая штанина, пусть пижамная, а вот ты со своим циклопическим домашним…

— Полагаю, вы хотели сказать, энциклопедическим-с…

— …энциклопедическим домашним образованием занесся на высоту, с которой трудно низвергнуться, не нанеся повреждений себе и окружающим.

— Должен признать-с, что я был вовсе не на высоте. — Шимс деловито почесал затылок. — Однако-с, я никогда бы не стал срываться, или, если вам угодно, зарываться. Я же не сорванец и не зарванец. Снимать стресс, напиваясь и задираясь, совсем не в моем обычае, это скорей что-то бычье-с.

— И тем не менее, Шимс, ты надрался. Потом, судя по запаху, ты дрался, ты излил свой нрав на полисмена, разозлил его, вот тебя и изолировали. Не пойму, как ты вырвался. Или тебя вырвало?

В лиловом озере Шимсова глаза легкой рыбкой мелькнуло озорство. И хотя оно сразу же исчезло, эта минутная слабость показала, насколько субъект, подбивший ему глаз, выбил его тем самым из колеи. Или в глаз ему вдарил алкоголь, которым он слишком усердно заливал глаза? Как бы то ни было, он препоясал многогрешные свои чресла, оперся спиной о косяк кухни и предпочел пиршество духа.

— Вы и в самом деле думаете-с, — приступил он к духовным аперитивам, — что полисмены, будучи распаляемы дракой, распыляют на противника особый резко пахнущий секрет, подобно хорькам-с?

— Но разве это секрет, что полисмены подобны хорькам?

— То есть меня поразило ваше замечание-с, что по запаху можно определить, что человек схлестнулся именно с полисменом-с.

— Я думал, тебя отхлестал полисмен, ха-ха-ха, после того, как ты нахлестался. А что ты нахлестался, можно определить по запаху. — Наглый блеф, ведь и сам я был с перепоя, но забулдыге Шимсу унюхать это не по силам.

— Сэр!

— Ну, конечно. Здесь двух мнений быть не может. Если, допустим, твой камердинер, человек в обычной жизни аккуратный, является грязный, в обнимку с кудрявой с перстами пурпурными Эос, а это богиня зари, чтоб ты знал, а не леди, и если он проникнут духом революции…

— То есть-с?

— То есть от него идет дух, как от персонажа русской пьесы.

— Наверно, вы подразумеваете нечто в духе пьесы Горького «На дне»-с?

— Да к тому времени, как ты обрел дух, и на дне-то ничего не было. Ведь речь идет о субъекте, который явился ко мне в таком виде, будто кошка, подчиняясь иррациональному зову джунглей, подобрала его на заброшенной помойке и, по дороге определив его ценность, брезгливо оставила возле калитки. Где ночевал такой субъект, я спрашиваю?

— Возле калитки-с?

— Нет, в каталажке. А раз мы видим, что у него, то есть у субъекта, то есть у тебя, Шимс, ко всем отклонениям от великосветских канонов еще и подбит глаз, то без бдительного ока полисмена тут уж точно не обошлось.

— После вашего объяснения все это кажется очень простым-с.

— Еще бы! Поэтому мы, мастера детективного жанра, никому не выдаем своих секретов, в отличие от хорьков… Любопытно, как мозг сам себя контролирует…

— Может быть, чаю-с?

— Подожди, пока я полностью отобьюсь от полисменов сна.

…И я от них отбился.

Было хмурое утро. Дождь лил с тем протяжным и неделикатным звуком, с которым мой кузен Эндрю имеет обыкновение шмыгать носом. Правда, при всем уважении к носошмыгательным способностям исчадия злейшей из теток, весьма обильным в эту пору плодоношений и туманов, дождя в природе было больше, чем мог предложить миру юный упырь. Но хотя клокочущие влажные потоки не насильственно подтягивались к аденоидам человеческим мановением, или вернее носовеянием, а вдохновенно стремились к земле из разверстых небесных хлябей, звук, повторяю, был тот же. В такую погоду хороший хозяин даже рыбку не выгонит из дому без зонтика, или, к примеру, дядюшку-миллионера (до того, разумеется, как он написал завещание, после — пусть идет, он выполнил свой долг).

Дверь бесшумно отворилась, и взору явился Шимс — такой хрустящий и благоухающий, что ветры от любви к нему томились. Правда, взыскательный наблюдатель отметил бы, все же, некую синеву вокруг его левого глаза, но и тот, рассудив здраво, наверняка бы списал ее на избыток почтительности и усердия, коими овевал меня Шимс в этот влажный миг пробуждения. Синева довольно часто бывает последствием усердия, и подозревать, что сие украшение нажито Шимсом по синему делу, не было никаких оснований.

— Так что же с тобой приключилось? — спросил я, бодро похлебывая чай.

— Меня приняли за джентльмена…

— Тебя???

— …находящегося в розыске-с.

— Странно, как это он потерялся, ведь он же не зонт и не вон та трость, в углу. Кстати, дай-ка ее сюда.

— Полагаю, этого джентльмена потеряла полиция-с.

— Ну, да, с нашей полиции станется. Скоро она собственную голову потеряет, о касках я уж и не говорю; ремешок все тот же, но где былые подбородки?! Просто не надо его было брать с собой в клуб, и он бы никуда не делся… Что за трость, ее кто-то забыл?

— Да-с, это…

— Погоди, погоди. Применим методы индукции и дедукции и посмотрим, что из этого предмета можно выиндуктодедуктировать… так-так… Ничего странного, Шимс, что тебя приняли за бродягу. У тебя совершенно нет вкуса в одежде. Вот только разве бродяги обычно бывают такие косматые, заросшие всклокоченной бородой.

— Они решили, что я побрился и причесался для конспирации-с.

— Ну, ничего, Шимс, дело того стоит. В конце концов, если тебя не упекут, за пару дней ты зарастешь, взлохматишься и обретешь былую форму.

— Не думаю-с, что мне следует к этому стремиться как к идеалу, по крайней мере, до тех пор, пока я пребываю у вас на службе в качестве камердинера-с. Вашим гостям из Челси наверняка не понравится, если я тоже буду небритым и взлохмаченным. Это будет нарушением субординации, на которой держится общественный порядок. Но вернемся к трости-с. Что она вам подсказывает?

— Как всегда, весьма многое, Шимс. Ты удивишься.

— Да уж, конечно-с.

— Предмет, разумеется, слишком старый, но все же, кое-что мне удалось выяснить. Полагаю, что ее владелец — сельский врач тридцати трех лет, причем, хороший врач, увлекается этим… как его… хе…

— … рологией-с?

— Хре…

— …нопатией-с?

— И вновь ты не угадал, Шимс. А ведь это так просто. Как мы называем людей, которые задом кверху роются в чумных скотомогильниках в поисках старых черепиц и черепушек?

— Помнится, это однажды проделал принц Хамлет, принц датский, из одноименной трагедии-с. Присутствуя при рытье могилы для своей возлюбленной, он нашел череп и прочел с ним в руках монолог, начинающийся словами: «Бедный Йорик!». У него это вышло непреднамеренно, сиречь случайно, то есть как бы само собой…

— Да не отвлекайся ты на всяких Йориков. Ну, Шимс, люди, которые на основании формы черепа делают выводы о его содержании…

— Френологи-с, — сказал Шимс обиженно. — Вы не предупреждали-с, что это слово начинается со старинной английской буквы «эйч».

— А я и не собирался предупреждать тебя, Шимс. Твоя обязанность знать, где стоят все буквы английского алфавита. Но вернемся к нашему френологу. Ты не против, Шимс?

— Ни в коем случае-с, или как говорят французы, сильвупле-с.

— Так вот. Он владелец собаки типа кокер-спаниель. У него фамилия… готическая… что-то от слова «смерть», ну там Мортон, Мориарти… Грегори Мортимер, полагаю. К тому же имеет друзей в Чикаго. Именно из-за них он просидел у нас в каморке битых два часа.

Кинув взгляд на Шимса, я увидел на его лице всего одну бровь. Вторая поднялась так высоко, что слилась с волосами.

— Но как же вы все это поняли-с? — спросил он с некоторым беспокойством.

— Значит, это действительно сельский врач тридцати трех лет?

— Именно так-с.

— И он увлекается хре…

— Френологией-с.

— И его фамилия?

— Мортимер-с. А его кокера-спаниеля зовут Снуппи-с.

— Спуни? Так, помнится, звали нашу бывшую горничную, с которой ты достиг взаимопонимания, Шимс. Смотри не перепутай.

— Насколько это будет от меня зависеть-с.

При всем этом вид у моего камердинера был такой растерянный, что на него было жалко смотреть. Он как будто бы разуверился, что в этом мире от него вообще что-то зависит.

— Что с тобой, Шимс? — спросил я. — У тебя вид, будто ты раскрыл устрицу, а оттуда, благоухая каннабисом и шампанским, вынесся Восточный экспресс и заехал тебе в глаз.

— Признаюсь честно-с, я так изумлен, что все понятия мои покосились и мир для меня, по мягкому выражению Эйвонского Лебедя, вывихнул сустав-с.

— Чем же ты изумлен, Шимс? Неужели моим умом, к которому, находясь все время около меня, ты мог давно уже привыкнуть? Или лебедем, умеющим выражаться губительно для суставов, что при бандитских наклонностях, свойственных этой птице, совсем не странно? Ты замечал вообще, какие у этой птицы надбровные дуги? Полагаю, такие же были у гуннов.

— Скорее-с я изумлен вашей проницательностью, к которой привыкнуть нельзя, даже будучи осведомленным о ней. Не соблаговолите ли вы воспроизвести ход ваших умозаключений, приведших ко столь верным догадкам-с?

— Видишь ли Шимс… так называемые аналитические способности нашего ума сами по себе малодоступны анализу, и блеснув интеллектом, я не всегда могу объяснить, откуда взялся этот блеск, подобно тому, как легко зажигая спичку, не всякий человек способен объяснить, откуда у него меж пальцев взялось пламя.

— Не сомневаюсь, что вы успешно справитесь с этой задачей-с.

— Однако должен предупредить, что объяснения снижают драматический эффект от применения дедуктивного метода.

— Не разбив яйца, не сделаешь омлета-с.

— Не отвлекайся на яйца, Шимс.

— Хорошо-с. Но мы, с вашего позволения, говорили о путях ваших блистательных умозаключений-с.

— Видишь ли, Шимс, эти яйца… пардон, палка — о двух концах. Я имею в виду, разумеется, трость — из разряда тех, что называют «веским доводом». Судя по тому, как она сбита, она, несомненно, принадлежит врачу, имеющему обширную практику и поэтому постоянно вынужденному отбиваться от нападений бывших пациентов.

— Люди неблагодарны-с.

— Вот именно. Ведь если рассудить здраво, то коль скоро после лечения больной еще способен напасть на врача, и действительно нападает на него, то он неправ.

— Безусловно-с. Я даже вижу перед мысленным взором картину-с, как Мортимер отбивается от очередного своего клиента со словами: «Неблагодарный! А ведь я мог бы полечить тебя еще пару дней, и ты бы у меня сейчас тут так не прыгал!»-с.

— Хорошо. Идем дальше. Следы зубов, вот видишь, как раз посредине трости, конечно, принадлежат мужчине, потому что трудно представить такой тяжелый предмет в устах женщины или ребенка. Предполагаю, что этот Мортимер — невропатолог. Ну, так только говорят, что невропатолог, а на самом деле он лечит тех, кому давно пора в желтый дом… Так вот, один из этих бедняг, должно быть, и оставил на трости глубокие следы зубов.

— Почему вы так думаете-с?

— Элементарно, Шимс. Раз он к тебе обратился, значит, ему порекомендовал твои услуги какой-то ваш общий знакомый, скорей всего, врач. Так кто же это мог сделать, кроме старины Родди, которому ты неоднократно подсказывал выход из нелегких жизненных котов…клизем… я уместно употребил это слово?

— Как нельзя более-с. Это термин, не имеющий никакого отношения к котам и клизмам, введен в теорию искусства еще Аристотелем-с. Он обозначает…

— …Не сбивай меня с мысли, Шимс. Иногда хочется узнать все о котах и клизмах, а иногда важно сосредоточиться на чем-то одном.

— Итак, вы говорили о том-с, что господину Мортимеру меня мог порекомендовать господин Родион Голосов, русский невропатолог, имеющий весьма обширную практику-с.

— Шимс, а ты не помнишь, было стихотворение… там-пам-пам-пам-пам приоткрывши рот…

— Полагаю, вы имели в виду: дочь под кроватью ставит кошке клизму-с, в наплыве счастия полуоткрывши рот-с, а кошка, мрачному предавшись пессимизму-с, трагичным голосом взволнованно орет-с.

— Тебе эти стихи нравятся?

— Это стихи русского автора-с, и я думаю, что они весьма примечательны-с, — уклончиво ответил Шимс. — Ведь мы как раз говорили о господине Голосове, а он…

— Если с тобой вообще можно говорить о чем-то конкретном. Ты же постоянно отвлекаешься, у тебя наблюдается прогрессирующая рассеянность внимания. Твои родственники никогда не страдали маразмом? Не думали, что они — канарейка?

— Чего нет, того нет-с, они все до преклонных лет сохраняли ясность мышления даже в образе канарейки-с.

— Ежедневный кусочек сахара в 8 утра, пролет вокруг люстры для моциона…

— Разумеется-с, однако, мы говорили о…

— Совершенно верно, о психических отклонениях. Дружище Родди, как я его называю, невропатолог. Значит, и Мортимер тоже невропатолог. Мой вывод подкрепляется еще и тем, что следы зубов находятся в центре трости, когда всякому нормальному человеку понятно, что кусать удобней за один из концов. Значит тот, кто кусал, был ненормальный, и он был пациентом доктора.

— Весьма эксцентричный вывод-с. А на основании чего вы, решили, что владелец трости увлекается френологией-с?

— Да все из-за того же Родди. Ты обратил внимание, какой у него диковинный череп? Человек с научным складом ума, к тому же невропатолог, не может созерцать такое буйство природы, не задумавшись о его причинах. А если у него при этом есть трость, которой он орудует, как регбист, круша головы направо и налево, он, конечно, в черепушках смыслит уж побольше нас с тобой.

— Уважая классовую дифференциацию в обществе, на которой держится государственная безопасность, я бы не рискнул составить вам компанию по части черепушек-с.

Шимс стоял у меня за спиной, почтительно глядя на трость в моих руках. Он задавал вопросы робко, как юная церковная хористка, которой старшие подруги объясняют еще пока мало ею изученные нюансы мужской анатомии.

— Но признаться, я по-прежнему в недоумении, как вы по этой трости определили возраст доктора Мортимера-с.

— Здесь, возле рукояти, есть табличка… ЧКЛ — это, несомненно, Чикаго-клуб. Я был там, Шимс. У них забавный такой устав — все члены клуба должны быть молоды не только душой, и едва человек преодолевает заветный тридцатилетний рубеж, его со всем уважением сплавляют под зад коленом. Конечно, можно соврать, я и сам так сделал при вступлении, но врач, имеющий практику, на подобное никогда не пойдет. Думаю, что трость ему была подарена членами клуба на прощание, когда он честно достиг тридцати, и было это три года назад.

— Почему вы думаете, что именно три-с?

— Это отчетливо видно по кольцам на древесине.

— Действительно-с. Но почему вы решили, что проблемы господина Мортимера связаны именно с чикагскими знакомыми-с?

— Видишь ли, Шимс. Такой суровый парень, как этот Мортимер, каждый день встречающий, как битву, не стал бы тебя беспокоить из-за девушек. Девушка всегда не прочь выпить какого-нибудь патентованного снадобья. А у всякого, кто мнит себя врачом, найдется склянка-другая убойного пойла, чтобы заткнуть ей пасть.

— Но гангстеры-с…

— Шимс, они там в Чикаго пьют такой вырвиглаз, что обычный крысиный яд на них не действует. Я и сам его пробовал, в смысле, крысиный яд, когда третий раз был обручен с Сесилией Треверс. Меня им угостил за обедом ее отец. Слегка терпнет во рту, а так ничего страшного. Так что наверняка к нашему Мортимеру пожаловал один из этих лихих молодчиков, с которыми он куролесил в Чикаго.

— Я бы не отважился назвать сэра Генри Эрнста Баскервиля лихим молодчиком-с. Это потомок древнего и славного рода. Он прибывает в Англию, предполагая вступить во владение родовым поместьем в Девоншире-с.

— Кстати, хорошо, что напомнил! Генри с минуты на минуту должен явиться сюда. Я обещал его накормить обедом, а он, глупыш, точно явится к завтраку. Парень в отрочестве жил на ранчо, и у него извращенные представления о времени.

— Очень хорошо-с.

Но на пороге комнаты Шимс вдруг остановился:

— Кстати, а на основании чего вы сделали вывод о фамилии доктора Мортимера-с?

— У провинциальных докторов всегда фамилии мрачные. Но Мориарти никогда бы не забыл трость, а Мортон был бы на двадцать лет старше. Значит, Мортимер. Так что нетрудно было догадаться.

— Блистательное прозрение-с… А почему Грегори?

— Ну сам подумай: доктор плюс трость равно…

— Что же-с?

— Грегори.

— Боюсь, это для меня слишком тонко-с.

— Шимс, а разве ты не смотрел… впрочем, ладно, ступай.

И Шимс, наконец, испарился. Однако вскоре он появился с небольшой черной коробочкой, немного потоптался и медоточиво прожужжал:

— Надеюзьзьсь, вы не откажжжззжжете мне в небольшзззшой прозззсьбе-сззз…

— Валяй, не стесняйся.

— Это васссзз не зззатруднит-сззз…

— Ну, к делу.

— Ваши способности настолько поразительны-с, что я хотел бы… с вашего милостивого разрешения, их подвергнуть еще одному небольшому испытанию, чтобы яснее проявилась природа вашего удивительного таланта-с.

— Ну?

— Вы не могли бы определить, что находится в этой коробочке-с?

— Хм… Коробка квадратная, значит то, что внутри, круглое, а раз она черная, значит, оно красное. Разумеется, там апельсин.

Шимс открыл крышку. Там был апельсин.

— Поражительно-ш! — прошуршал он, как шлангом по гравию, отваленная челюсть мешала ему говорить нормально. — Поражительно-ш!

И на его месте вдруг вспыхнуло пустое пространство.

Я уж, грешным делом, надеялся, что на этот раз он принесет завтрак, да не тут-то было! Этот мученик мятущегося интеллекта снова ввалился со все той же черной коробкой. На этот раз Шимс уже не разменивался на реверансы и демонстрацию хороших манер. Решил, видимо, что принадлежа к древнему роду, я их и так насмотрелся до чертиков. Поэтому он чихнул, поставил поднос с коробкой на столик, аккуратно промокнул нос чистым платочком, я ему сказал: «Будь здоров!», он ответил: «Спасибо-с!», потом спрятал платочек в карман, взял поднос и сразу спросил:

— А сейчас что в этой черной коробочке-с?

— Да уж конечно не апельсин. Значит, не кислое. И не сладкое. А стало быть, соленое и горькое. Две вещи. Солонка и перечница.

Шимс побледнел и прерывистыми руками раскрыл коробку. Там находились указанные предметы.

Когда я развернул свежий номер «Таймс», надеясь одолеть тамошний кроссворд, в глаза мне шибанул заголовок: «Из Принстаунской тюрьмы сбежал каторжник». В поисках сюжета для своего будущего детективного романа я тут же прочел заметку:

После этого мои мысли вернулись к Шимсу. С самого утра он просто сам не свой. Даже не заметил, что на трости есть имя владельца и год, когда она была ему подарена, легко поверив моей шутке об инфернальных фамилиях врачей и годовых кольцах на древесине. Наверняка его выбила из колеи ночь, проведенная в каталажке. Может быть, он встретил там кого-нибудь из родных или друзей детства, каталажка же вечно набита подобным сбродом, и ему пришлось с ними якшаться. А это всегда неприятно, уж я-то знаю.

Кстати, Шимс сказал, что полисмен принял его за беглого преступника, а из этого следует одно из двух: либо Шимс похож на преступника, либо преступник похож на Шимса. Мне редко доводилось видеть личность, столь мало напоминающую среднестатистического нарушителя законов, как мой камердинер. Следовательно, или, как выражается Шимс, эрго, преступник похож на него. А вероятней и то и другое сразу, потому что если ты похож на кого-нибудь, то и он похож на тебя — исключения крайне редки (я знаю всего пару случаев, когда А постоянно принимали за В, в то время как В никогда не путали с А). Такое обычно случается с братьями-близнецами, и если бы Шимс оказался братом-близнецом Селдена, то это было бы самым лучшим объяснением происходящему. Этот убийца, не похожий на преступника, но являющийся копией Шимса и обладающий хотя бы фамильной частью его умственных способностей, несомненно, не станет рассиживаться в тюрьме, рассчитанной на честных бандитов и проштрафившихся обывателей, которых не обуздали обычные тюрьмы. Там ему совершенно не место, поскольку никому из этой публики не требуется прислуга, по крайней мере, они ей не готовы платить из собственного кармана, а других карманов у них, по условиям тюремного режима, в пределах досягаемости нет. Значит, следуя своему жизненному предназначению, он нашел способ сбежать из Дартмура, причем, способ этот оказался действенным. После чего лондонская полиция, которая ведь тоже не зря наш хлеб наминает, встречает на улице человека, гладко выбритого и одетого элегантно, как некрофил на собственной свадьбе, и при этом удивительно похожего на разыскиваемое ею лицо и все остальное. В конце концов, мы же не понимаем, что полиции нужно не лицо, а совсем другая часть нашего тела, за которую она то и дело стремится взять кого-либо из честных граждан Англии; лицо она берет лишь в довесок. Да и если подумать, каким образом лицо само по себе может нарушить закон? Разве что укусить кого-то.

Итак, Шимса берут под белы ручки и волокут в тюрягу. Но он не мирится с этим положением вещей, оказывает сопротивление и пытается бежать, поскольку знает темную подоплеку происходящего и понимает, что доказать свою невиновность без привлечения нежелательных лиц ему будет весьма сложно. Поэтому он идет на крайние меры, которые оказываются неэффективными и еще больше усложняют его положение, в результате чего он оказывается запертым в тесной вонючей камере до тех пор пока…

— Шимс, кто подтвердил твою невиновность в полиции?

— Моя матушка-с. Матушка, а также… мм… отпечатки пальцев и алиби в клубе «Водохлеб», — сказал Шимс, внося завтрак. — Вчера вечером я был там и вписал в клубную книгу несколько новых страниц-с.

— Обо мне?

— Нет-с, на этот раз о членах семьи Баскервилей, по поручению моего родственника Бэрримора, который служит дворецким в Баскервиль-Холле-с. Он собирается покидать свое место, в то время как новый хозяин готовится заступить…

— На место дворецкого? Это в духе времени, Шимс!

— Нет-с, на место хозяина. Но было бы крайне желательно сохранить это в тайне-с… Что один уходит, а другой приезжает-с. — поспешил уточнить камердинер.

— Отлично, Шимс, я сохраню это в тайне и буду тебя шантажировать.

— Боюсь, что заставив меня преступить через свои нравственные принципы, вы толкнете меня на преступный путь-с.

— Ты ступил на преступный путь, когда изменил родовую фамилию, Шимс. Ведь твоя настоящая фамилия Селден, не так ли?

— Нет-с… хотя в предложенном вами контексте, да-с. Учитывая наше роковое сходство с братом и то, что когда я ступил на профессиональное поприще, он уже работал дворецким, а мне тоже как раз довелось быть дворецким, я не мог поступить иначе без риска стать причиной некоторой путаницы-с. Ведь если бы кто-нибудь из джентльменов принялся бы наводить справки о дворецком Селдене, пусть даже он тогда еще не был столь популярен как объект поисков, совершенно невозможно было бы понять-с, о ком из нас именно идет речь. И когда бы выяснилось, что таковых два (нас в семье два брата, хотя имеются еще и сестры, и подросток Картрайт), это могло бы показаться несолидным и создать ощущение циркового балагана-с. Поэтому, во избежание спорных ситуаций, я принял фамилию своих родственников по женской линии-с.

— Два близнеца, а какие разные судьбы…

— Увы-с. В моем случае — слава богу-с.

— Насколько я помню из газет, твой брат исполосовал своего хозяина турецким ятаганом из коллекции старинного оружия, входившей в интерьер гостиной, а труп скормил гостям во время торжественного приема. Причем обстряпал это так ловко, что дело раскрылось лишь потому, что во время убийства в гостиной за диваном находился юноша, кузен вдовы… то есть теперь уже вдовы, тогда-то она вдовой не была, потому-то он и находился за диваном. Слегка высунувшись, он с энтузиазмом болельщика наблюдал всю эту сцену, едва удерживаясь от того, чтобы подбадривать преступника…

— Сэр…

— Прости, Шимс… чтобы подбадривать одно из действующих лиц сочувственными возгласами. Заметим, он был полностью на стороне того, кто орудовал ятаганом. Если бы к этому виду оружия полагались патроны, то он с удовольствием подавал бы их и вообще охотно взял бы на себя любую вспомогательную работу в этой области, не связанную с нарушением закона.

— Не он один-с.

— Наконец, потерпевшего… или придется назвать его жертвой? хватились и стали разыскивать, так как без этого никак нельзя было воспользоваться завещанием, а не хотелось дело откладывать в долгий ящик.

— В долгий ящик не хотелось откладывать и тело-с, ведь было лето. Никто ж не знал, куда он его дел…

— И поскольку упомянутый кузен желал жениться на богатой вдове, а факт ее вдовства и ее богатства иначе доказать было нельзя, он вынужден был поделиться своими наблюдениями с полицией, после чего и выяснились все подробности… происшествия.

— Совершенно верно-с. Все предусмотреть нельзя-с, — печально констатировал Шимс.

— Газеты утверждают, что, поступив так со своим хозяином, Селден якобы не руководствовался абсолютно никаким мотивом кроме кровожадности. Именно это бескорыстие избавило его от виселицы, внушив присяжным мысль, что подсудимый слегка того.

— Я бы так не сказал-с. Ни в коей мере не оспариваю тезиса, что в глазах присяжных всякий бескорыстный слегка того-с. Однако хочу заметить-с, что у моего брата был серьезный мотив-с. То есть я не хочу сказать, что мой брат не был бескорыстен-с, и как всякий, кто бескорыстен, он мог показаться присяжным слегка, как вы изволили выразиться, того-с…

— Бескорыстный мотив — это в глазах правосудия все равно, что никакого, — произнес я убежденно. — Вот помню, когда я стаскивал шлем с полисмена…

— Конечно, руководствуясь современной свободной моралью-с можно сказать, что действия моего брата несколько превысили уровень допустимой самообороны. Но ведь на его месте мог оказаться всякий, и этот всякий, оказавшись на его месте-с, безусловно бы одобрил эти действия. Когда его прежний хозяин, принадлежащий к столпам английской аристократии, желая подновить блеск своего титула, что требовало значительных финансовых вливаний, пустился в биржевые спекуляции и лишился последних остатков своего состояния, усадьба была продана американскому миллионеру. За океаном его с трудом терпели в роли кинопродюсера-с, — доверительно сообщил Шимс, сознавая, что понимающему достаточно. — По контракту дворецкий должен был оставаться при усадьбе-с. На этом настаивала молодая жена моего брата, которая как раз готовилась произвести на свет наследника-с. Как и полагается в таких случаях, условия контракта финансово были очень выгодными-с.

— И что же? Этот американец носил малиновые галстуки с желтыми носками?

— Как минимум-с. И при этом костюмы бодрых расцветок. И еще он носил усы такого странного оттенка, точно их полоскали в абсенте-с.

— Боже мой! Продолжайте!

Взволнованный камердинер прошелся по комнате, как герой мелодрамы, и тряпка, сжатая в его руке — он хотел протереть пыль на завитках рояля — казалась промокшей от слез. Но как ни был он взвинчен, какие атлетические мыши в его душе ни готовились ко всемирной олимпиаде по диким прыжкам, речь его сохраняла ту почтительную чопорность, с которой Шимс имел обыкновение обращаться к представителям английской аристократии вроде Альберта Вустона.

— Гардероб не причинял моему брату особых огорчений-с, — поведал мне он, окинув свою семейную драму отрешенным взглядом Шекспира, — ведь все понимают-с, что если джентльмен приехал из Америки, то нельзя мерить его общей меркой-с. И всякая мерка мала-с. Особенно в районе талии-с. Порою, брата изумлял спектр оттенков костюма его нового хозяина, но он мог утешаться хотя бы тем, что, будучи дворецким, он избавлен от необходимости появляться с ним в обществе приличных людей, которые никак не могли бы проникнуть в усадьбу до тех пор, пока она принадлежит данному владельцу. Однако когда дело коснулось самих основ взаимоотношений между джентльменом, владеющим усадьбой, и джентльменом, находящимся в услужении-с…

— Неужели, — спросил я сдавленным голосом, не в силах поверить в такую отвагу и низость, — он дошел до того, чтобы говорить грубости твоему брату???

— Увы-с, — Шимс скорбно поджал губы, похожий на спартанскую лягушку, оскорбленную в лучших чувствах, весь гордость и терпение. — Этот американец усвоил привычку подзывать моего брата возгласом «Эй ты, петух английский, поди сюда»-с.

— И он, будучи твоей копией, откликался??? Уж не говорю, что он понимал, кого именно зовут, ведь это совсем не очевидно…

— Как правило-с, он понимал и откликался. Кроме того, хозяин ввел унизительную систему штрафов, из-за которой у брата возникали конфликты с беременной супругой-с, которая, к слову сказать, неудачно разрешилась от бремени и покинула его, когда известный вам поступок обнаружился. Днем бедняга терпел своего хозяина, а вечером выслушивал советы молодой супруги, как правильно себя вести, чтобы впредь избежать взысканий. Сюда бы следовало добавить пару крепких выражений-с.

— Я добавлю их мысленно.

— Благодарю-с. И наконец, ситуация сгустилась настолько, что потребовала решительных мер-с.

— Конечно! Если в речах покойного фигурировали мерзости, оскорбляющие патриотизм всякого британца и подрывающие основы национального благополучия, как вышло, что суд присяжных не вынес оправдательного вердикта, и ваш брат не был освобожден из-под стражи прямо в зале суда? Ведь нельзя же радостно улыбаться, когда сына Англии сравнивают с пе… певчей подобной птицей, не хочу ее поминать всуе. Тем более, когда это делают американские продюсеры, которые об этом могут судить лишь по исполнителям главных мужских ролей в своих фильмах. Я так и вижу вашего брата шествующим вдоль шеренги присяжных, и каждый с чувством пожимает ему руку, дружески хлопает по спине и называет опорой отечества.

— Мой брат-с не пожелал прилюдно оглашать эту информацию из почтения к отечеству-с.

— Боже мой, как грустна жизнь.

— Более чем-с. Более чем-с. Его посадили в железную клетку-с, и отнюдь не потому, что он та или иная птица, и не все, кто его бил на прогулках, были заключенными-с.

— Достойного человека и патриота отправляют в тюрьму, в то время как гнусные хулители святынь разгуливают на свободе.

— Слава богу, они уже больше не разгуливают-с. Точнее, разгуливают, но не в полном составе. Их ряды понесли серьезную потерю-с.

— Это отлично, Шимс. Хочется верить, что наша старушка Англия может за себя постоять, не вступая в войну.

— Кто-то звонит в дверь-с.

— Вот черт. Это Генри ломится к обеденной кормушке. Что же делать с яичницей?

— Я задержу его, ничего. Доедайте-с.

И явив таким образом дух феодальной преданности, Шимс пошел заклинать Баскервиля, готовый применить любые средства вплоть до азбуки для глухонемых аспидов. Но если кто-нибудь думает, что Альберт Вустон остался в постели вяло доедать яичницу, уподобившись овощу, пассивно поглощающему на своей грядке в должный срок надлежащие удобрения, тот глубоко заблуждается. Потому что в жизни Вустона произошла перемена. Он уж не тот, что был раньше. Нечто прекрасное вошло в его судьбу. Еще вчера он был бессмысленным нюхателем лондонского смога и праздным метателем денег и дротиков в клубе «Дармоеды», но сегодня он — человек, существование которого озарено великой целью и облагорожено творчеством. Ведь романы, тем более их высшая, детективная разновидность не возникают сами по себе. Они не самозарождаются в мозгу, подобно плесени в банке с вареньем, а являются плодом ума холодных наблюдений и сердца горестных замет. Другими словами, писатель их черпает из толщи жизни, а это никак не возможно осуществить, если черпающий сам не находится в упомянутой толще, и эта толща недостаточна толста.

И здесь нас поджидает определенное этическое неудобство, или как бы выразился Шимс, дилемма. Настоящая жизнь — это то, где нас нет. Как только мы появляемся — буйное копошение прекращается, разговоры смолкают, реальность забивается в углы, и с широкой улыбкой везде нас встречает лишь нафиксатуренная белозубая иллюзия. В такой ситуации положение писателя начинает напоминать положение разведчика в тылу неприятеля. Станет ли кто-нибудь осуждать разведчика, застав его во вражеском штабе с ухом, поднесенным к замочной скважине, и посоветует ли ему этот заставший, если, конечно, он законный сын отечества, а не нанятый патриот, прекратить вынюхивание и отправиться в ближайший паб промочить горло? Нет, говорю вам я, не станет и не скажет, потому что разведчик — на то и разведчик, чтобы разведывать. К нему нельзя подходить с теми же меркам, которые мы применяем к каким-нибудь там божьим одуванчикам. Хотя даже и божий одуванчик, помещенный в библиотеку с трупом более не менее прекрасной незнакомки, способен, азартно подобрав подол, надрать полиции то место, которое вряд ли, рассказывая об этом, сможет упомянуть вслух иначе, нежели «задний фланг».

Другими словами, писатель, серьезно относящийся к своему ремеслу, вынужден прибегать к безобидным хитростям, чтобы дать своим читателям возможность воскликнуть: «Какое знание жизни заключено в произведениях N!». И хотя ни один из фотографов не запечатлел еще создателя романов скрюченным у замочной скважины или застывшим у окна с биноклем, нацеленным на окна артистки балета, в таком фотопортрете было бы больше правды, чем во всех этих бесчисленных снимках среди книг в кабинете или с любимым котом на руках (кот кастрирован критикой).

Поэтому вы не будете удивляться, что я, быстро запихнув в рот остатки яичницы, все еще работая челюстями, прильнул к отверстию в двери, соединяющей спальню с гостиной.

Мне было интересно, как Шимс воспримет сегодняшний костюм молодого Баскервиля. Генри воспитывался, как было уже сказано, на ранчо. Несколько лет подряд он проводил время в обществе необъезженных мустангов и привык сообразовываться со вкусами и чаяниями именно этой аудитории. Для обольщения лондонских снобов ему недоставало столичного лоска, а манера повсюду носить с собой седло не раз вызывала недоуменный шепот среди представителей даже чикагского высшего света, которые сами-то не проявляют должной твердости в вопросе золотых коронок. Хотя, надо признать, светской раскованностью Генри обладал в полной мере. Поэтому когда юный Баскервиль впервые предстал перед Шимсом, с могучих плеч его харизматично — именно харизматично, за время помолвки с некой известной писательницей, имя которой до полного окончания завтрака произнести я не в силах, я хорошо выучил это слово — итак, с плеч его харизматично ниспадала медвежья шуба, подаренная ему одной из тех разбитных русских княгинь, без которых нынче так же трудно представить себе приличную художественную мастерскую, как бильярдиста без шаров.

Княгиням Генри нравился, потому что своим мощным сложением и щетиной во всю щеку он напоминал им об оставленных на родине возлюбленных сибирских мужиках. Но что для русской княгини здорово, то для добропорядочного слуги с Беркли-Меншнз — смерть. Поэтому, впервые узрев шубу и объяснив своему сознанию, что ее появление среди присутствующих, да еще без медведя внутри, не является фикцией, Шимс побледнел так сильно, будто ему щеки натерли мелом. Еще немного, и он бы грохнулся, как шар — в лузу. Оплывающего в полуобморок камердинера пришлось, разжав пальцами его судорожно сжатые челюсти, долго отпаивать виски из бутылки, которую держал в руке юный Баскервиль, пока бедняга смог произнести одеревенелыми губами: «Прекрасно-с».

Итак, я прильнул к заветной щели (не подумайте чего худого) сперва глазом, а потом ухом, гадая, хлопнется ли опять Шимс оземь, как загулявшийся сурок, среди зимы взглянувший вдруг на календарь, или привычка окажет свое благотворное действие на его нежные нервные окончания. И то, что я узрел таким образом, меня поразило.

Сразу должен сказать, что за время, пока мы не виделись, Генри не счел полезным сменить гардероб. Все так же с его плеч ниспадала медвежья шуба, все так же он сжимал в руках седло и все так же был похож на одного из тех бодрых, жизнерадостных щенков ньюфаундленда, которых наша аристократия поставляет Америке в лице своих благородных отпрысков. Глядя на этих щенков, все еще породистых, но уже не бонтонных, начинаешь понимать, каким был английский бульдог прежде чем выродился в нечто такое, чему отсутствие денег и большевицкая пропаганда придает сходство с сонным упырем. Добродушие, энергия, оптимизм — вот что было написано в больших карих глазах Генри Баскервиля, когда он вручил Шимсу (тот и бровью не повел) седло и шубу, развалился в кресле, сладко потянулся, зевнул во весь рот и на какое-то мгновение застыл, смачно вперившись в стену. Аж радостно за него стало — такой амбал, а сущее дитя. Правда, проделав все это, он вскоре засомневался, что поступил достаточно пуккасагибно, и в его позе появилось нечто бледнолицее, нечто тугое, как воротничок.

— Шимс, — спросил он после паузы, — скажите, вас не беспокоит, что я положил ноги на этот столик?

— Нисколько-с, — ответил Шимс, все еще не грохаясь оземь, — если вам так удобно, вы можете положить на столик хоть все четыре ноги-с.

— Четыре? Почему четыре? А, я понял! Это английский юмор, вы намекаете на мою лошадь. Вы хотели, что б я положил на этот стол старушку Фру-Фру и сел сверху! Ха-ха-ха, шалунишка! Кстати, о лошади. В доме есть что-нибудь выпить?

— Конечно-с, у мистера Вустона прекрасный винный погреб-с. И нет необходимости произносить это слово шепотом-с. В Англии суровый климат, и учитывая это прискорбное обстоятельство-с, наше правительство не сочло возможным ввести сухой закон, дабы не оставлять своих сограждан один на один с разбушевавшейся стихией-с.

— А, да-да, конечно. Эти жадные шотландцы, эти маленькие вискокурни высоко в горах, без лицензии, чтобы не платить налоги… Потом вдруг за спиной у бармена, как из воздуха, возникают бутылки, пиво варят буквально в соседней комнате, и полиция говорит: это божья роса… Хоть вообще-то я бы не сказал, что в Англии холодно.

— Правда-с?

— А то! Когда я две недели назад садился на корабль, шел дождь со снегом, а здесь у вас просто какие-то тропики.

Последняя реплика вызвала в камердинере метеорологический скепсис.

— Возможно-с, именно эти две недели и являются причиною столь благотворных изменений климата-с? — ввернул он, намекая, что, дескать, весна, она и в Африке весна, и не всяким приезжим судить об английской погоде.

— Да нет, Шимс. Англия вообще не такая, как Америка. Здесь люди другие. Все ходят в этих смешных лысых пальто, с зонтиками. Кстати, Шимс, я ведь теперь тоже решил одеваться как истинный англичанин.

— В самом деле-с? — уточнил Шимс. — Поразительно!

— Ага, — заверил его Генри. — Но я одного не пойму, у вас тут сплошные магазины, а выбрать нечего.

— Тогда, может быть, имеет смысл воспользоваться услугами портного-с?

— Нет, на портных у меня аллергия. Казалось бы, я уже при деньгах, дядюшкин поверенный Мортимер переслал некую сумму, чтобы я сюда приехал, а они все равно продолжают подавать на меня иски в суд. Зачем мне, вступая в новую жизнь, опять прикармливать этих кровопийц? Или кровопийцев? Ведь я же не знаю, как все обернется.

— Резонно-с.

— Странно, что вы усомнились в моей резонности, вы все-таки слуга, Шимс, хоть и белый.

— У джентльменов, недавно прибывших из Соединенных Штатов Америки-с, — предложил Шимс, слегка поморщившись затылком, — весьма благоприятных отзывов удостаивается магазин братьев Коэнов-с. На ярком свету их костюмы подчас выглядят слишком смело, но в интимном полумраке, царящем внутри магазина, они смотрятся вполне достойно-с… Там же вы сможете купить и все прочие карнавальные принадлежности-с.

— Что значит «слишком смело»? Мужчина не может быть слишком смелым. Во мне хватит отваги надеть любой костюм.

— Вы хотели сказать-с, любой костюм, кроме женского-с?

— Для меня было бы величайшим позором, Шимс, не осмелиться на то, что трусливая женщина делает целыми днями. Я в любой момент готов надеть женский костюм, и со всем его содержимым!

Всякий поймет, что после такого мощного довода Шимсу оставалось только выкинуть белый флаг, роль которого отлично бы сыграла зажатая в руке тряпочка. Наверняка после этой отповеди он и сам задумался о том, что шотландский килт выглядел бы мужественно, если б на нем не болталась эта мохнатка, и без мохнатки он мог бы его носить, но тут перед мысленным взором его встал покойный отец. Строгий пожилой джентльмен, воплощенная укоризна. «Стивен, — сказал старик Шимс, или вернее старик Селден, сурово насупив кустистые брови. — Мальчик мой, кхэ-кхэ, я скорее согласен увидеть тебя в костюме Адама, даже костюме Евы, чем в образе, напоминающем мне о ненавистном Мак-Даке, который едва не увел у меня из-под носа твою матушку, воспользовавшись моей юной доверчивостью и незнанием жизни. Если бы его коварные планы, кхэ-кхэ, увенчались успехом, то тогда ты мог бы разгуливать в клетчатой юбке, пока ноги не сотрутся, но покудова на свете существуют жуткие призраки, которые являются по ночам и с диким зубовным скрежетом стоят в изголовье кровати, а только высунешь пятку, немедленно впиваются в нее зубами, ты даже и не думай ни об чем подобном». Так или, может быть, несколько более витиевато, заявил его старый отец, отняв у сына последнюю пристань, где бы мог укрыться его поверженный разум. Но кодекс английского камердинера строго-настрого запрещает своим приверженцам оставлять последнее слово как за хозяином, так и за гостем хозяина, и Шимс ничего не мог с этим сделать.

— Иногда трудно решиться пойти против природы… — робко начал он, ощущая себя ребенком, который гуляя в полосе прибоя, вдруг получил под зад гигантской океанскою волной, но Генри оказался поклонником той философской школы, что предписывает каждый спор заканчивать контрольным выстрелом.

— Брак тоже против природы, но я заметил, что первыми женятся трусы.

— Какое глубокое замечание-с, — искренне восхитился Шимс.

— Но вернемся к одежде. — Генри, казалось бы, и до того одетый, подошел к окну и внимательно оглядел лондонца, идущего по залитой дождем Беркли-Меншнз. По брезгливому выражению лица потомка славного рода Баскервилей можно было понять, что при виде этого экземпляра его посетили мысли о насекомых. Насекомое плывет в потоках влаги, как, скажем, клоп, когда спускают воду в ванне.

— Вернемся, Шимс, к шмоткам. У меня вот какая проблемка. Я решил одеваться, как истинный англичанин, но при этом не хочется быть похожим на серую моль.

Ну что же, моль — это еще ничего, это почти мотылек, да собственно, она мотылек и есть, только порхает не с цветка на цветок, а с пиджака на брюки.

— Никто никогда не видел моль, одетую как истинный англичанин-с, как никто никогда не видел денди-с, облаченного в устрицы, — сказал на это Шимс. — Поэтому полагаю-с, чтобы не быть спутанным с этим насекомым, вполне достаточно носить свой костюм на себе, а не употреблять его в пищу. То есть сюртук все время должен быть снаружи, а не внутри-с.

— В детстве меня постоянно наказывали, когда я клал галстук в тарелку. Видимо, они хотели воспитать меня как джентльмена, а не как моль.

— Если бы мне довелось когда-нибудь воспитывать моль-с, — мечтательно промолвил Шимс, — то я бы тоже попытался ей внушить отвращение к поеданию галстуков за обедом-с. И я бы всячески призывал ее отказаться также и от увлечения шерстяными костюмами на ужин-с, особенно совсем новыми-с.

— А что ж ей тогда есть? — обеспокоился сердобольный Генри. Это на него похоже. Говорят, что в розовощеком младенчестве он как-то ночью слямзил на кухне мясной пирог и попытался угостить им окрестных койотов, чтобы они не выли так жалобно. Вот и сейчас он принял проблему питания моли так близко к сердцу, как будто эта моль была его любимой бабушкой. Не знаю, как ему удавалось объезжать мустангов, когда при таком характере любой залетный суслик может из него вить веревки. Впрочем, сусликов он объезжать не пытался. Я решительно не представляю себе Генри Эрнста Баскервиля, потомка древнего рода, верхом на суслике, строптиво закусившем удила.

— Не знаю-с. Чем-то ж она питается в дикой природе-с.

— А она существует в дикой природе?

— Должна-с. Хотя наверняка с тех пор, как человек ее приручил, прошло столько времени, что она могла совершенно изменить свои гастрономические пристрастия-с.

— Может быть, дикая моль питалась не одеждой, а самими джентльменами?

— Я слышал-с, что доныне существует леопардовая моль-с. Ее особи достигают довольно крупных размеров-с, но все же я не думаю, чтобы она обладала хищностью леопарда. К тому же, в дикой природе нет джентльменов-с. По крайней мере, истинных джентльменов-с.

— Зато есть у Киплинга, можно взять их оттуда.

— Там есть дикие джентльмены-с, но нет истинной природы-с. Хотя дикие джентльмены — это скорее парафия сэра Джона Др…

— Да ну его к бесу, этого вашего Драйдена, и писатель он был никудышный, и человечишка гнусный. Засуньте себе этого Драйдена, куда бывалая мартышка кокосы запихивает.

— Как скажете-с.

— Он говнюк. Я не желаю слышать никогда даже и упоминаний об этом ублюдке.

— Очень хорошо-с.

— Очень плохо, Шимс-с… ммм. Шимс.

Здесь я почувствовал, что к такому разговору грех не присоединиться. Да и было с чем, ведь позавчера, коротая вечерок в «Дармоедах», я заметил сплоченную группку друзей, которые, покатываясь со смеху, читали вслух какую-то книгу. Это оказалось сочинение энтомолога Фабра. После нескольких порций выпивки эта книга показалась мне верхом остроумия. Уж не помню, каким образом, но утром она лежала у меня на столике под рюмкой из-под бренди. Немецкий психоаналитик Фрейд называет такие явления навязчивыми действиями… ну, или чаще ненавязчивыми.

— Сукно доставляет нам баран, — сообщил я, выходя из спальни с раскрытым Фабром в руках. — Шерсть барана перерабатывается зубьями машины у прядильщика и ткача, потом она пропитывается красками у красильщика. Она прошла через более сильную переработку, чем переработка желудочным соком. И что же, после этого она не подвергается новым нападениям? — Тут я сделал эффектную паузу. Шимс и Генри Баскервиль смотрели на меня в четыре крутых, как боксерский кулак, вопросительных знака.

— Нет, — продолжил я, — подвергается. Моль оспаривает ее у нас!

Слушатели синхронно кивнули.

— Мое бедное, узкое суконное платье, товарищ моих тяжких трудов и свидетель моих бедствий, я без сожаленья сменил тебя на крестьянскую куртку. А ты лежишь в ящике комода, между несколькими пучками лаванды, посыпанное камфарой. Хозяйка присматривает за тобой и время от времени вытряхивает тебя. Но это бесполезно. Ты погибнешь от моли, как крот от личинок мухи, как уж от кожеедов, как мы сами… Но не будем углубляться дальше в бездну смерти. Все должно вновь переработаться и обновиться в той плавильне, куда смерть постоянно доставляет материал для непрерывного процветания жизни.

— Аминь-с, — облегченно сказал Шимс и скрылся в моей спальне, чтобы наконец-то предать помойному ведру скорбные останки яичницы. Генри счел, что самое время нам слегка поздороваться.

— Привет, Берти. А я как раз хотел поинтересоваться, дома ли ты, дружище.

— Я-то дома, но ты-то как, пасынок Монтесумы? Как поживают твои необъезженные мустанги?

— Да мустанги-то что, те же кони, только звери. А я вот вдруг — бампц! — и, похоже, наследство получил от английского дядюшки.

— Сколько?

— Ну там это… хлопот невпроворот, сплошные болота, народ суеверный, дом старый, вот-вот обвалится, дымоходы не чищены, с потолка капает, гаража нет, электричество проводить надо, дороги строить…

— Сколько-сколько?

— Наверно, миллион. Но еще ничего не решено.

И тут Генри вдруг смерил меня тем особым двусмысленным взглядом, каким, внезапно посолиднев, смотрит на вас разыгравшийся фокстерьер, решая, вцепиться вам зубами в икру или на этот раз все-таки следует воздержаться и подождать более благоприятного случая. Когда, благостно покуривая в кресле «Дармоедов», я вижу такой взгляд на лице приближающегося ко мне Таппи или Бинго, то не трачу время на разговоры о погоде, а сразу спрашиваю: «Сколько?», потому что совершенно очевидно, что он хочет разжиться деньжатами. Но до сих пор никто не отвечал: «Наверно, миллион». С такой суммой лучше быть уверенным.

Генри смущенно попятился в кресле, задел локтем каминную кочергу, и, водружая ее на место, вдруг сказал:

— Этот твой дворецкий, Шимс, он какой-то сам не свой. Ну просто на себя не похож!

— Так значит это и не он.

— Ну да, ну да, конечно, он полез ко мне с разговорами про моль, и не сказал ни как по-латыни, ни чем питается. На них, что ли, революция так влияет? У вас же Советской Союз под боком, что-то долетает с ветром… Вообще вы здесь в Лондоне странные. Ты знаешь, что у меня ботинок пропал? Ведь у меня здесь ботинок пропал!

Я кинул ошалелый взгляд на его ноги, аккуратно лежащие на столике и обутые в пару ковбойских сапог со здоровенными такими каблуками, и промолвил:

— Не знал, что ты носишь ботинки.

— Я?! Да нет, да нет. Ботинки носят таксы. В зубах. А я их купил в магазине, сразу возле отеля, и выставил за дверь своего номера, в гостинице, чтобы их натерли черной ваксой, ну. Черные чтоб были.

— А они были не черные?

— Нет, конечно. Они были нормальные, цвета яркого кофе с молоком.

— А почему же ты не купил черные?

— Берти, мне и в голову б такое не пришло! У нас черную обувь надевают на похороны и на свадьбу, а бедному дядюшке Чарли все равно уж ничем не поможешь… И потом этот проклятый макаронник, он же уверял меня, что это типичные английские ботинки. «Взгляните только на каблук, — говорил он, — и если это не самый настоящий английский каблук, то я съем свою шляпу», правда, как я теперь вспоминаю, никакой шляпы на нем не было, потому что будь на нем шляпа, то его мерзкая адриатическая лысина не торчала бы у меня сейчас перед глазами. — Тут Генри посмотрел на меня взглядом фокстерьера, решившего кусать. — Берти… Послушай, Берти… Вот ты отлично разбираешься в ботинках.

Я хотел уж скромно возразить, что хотя я и написал однажды статью в модный дамский журнал о том, как не должен одеваться джентльмен, если он хочет быть верно понятым, в сущности, мои познания в обуви не простираются дальше, чем это необходимо, дабы не испачкать носки, но Баскервиль не дал мне рота раскрыть и продолжил:

— Ты отлично разбираешься в ботинках. Ты настоящий английский аристократ. А меня ждут в этом чертовом Баскервиль-Холле, понимаешь, наследника древнего рода, а я… родился в Вайоминге. Детство и большую часть юности провел в Соединенных Штатах, в Канаде. Отсюда и эти сапоги, и эта шуба. Когда я ем рыбу, мамаши дочек уводят. А однажды вообще отличился. Говорю себе, говорю что-то и вдруг рукой по столу — хряп! Напоролся на вилку.

— С нашим королем случилось то же самое, и он издал указ, чтобы всем класть вилки зубчиками вниз.

— Но я-то не король.

— А мог бы не хуже.

— И согласись, я совсем не на то учился, чтобы вступать во владения всякими Баскервиль-Холлами.

Здесь я вынужден был признать его правоту.

— Послушай, Берти, мне пришла в голову гениальная мысль, давай поедем туда вместе! — с фальшивой внезапностью воскликнул он, хотя эта его атака все равно выглядела спланированной. — Мы скажем, что ты — это я, покрутимся там, разберемся с делами, поместье продадим, а потом я вернусь в Чикаго, и поминай как звали. И все сохранят память о владельце поместья — истинном, чистопробном джентльмене с медальным профилем, безукоризненными манерами, элегантном от подошв до кончика цилиндра… ведь оно называется цилиндр, да?

— Ну, не знаю…

— Не знаешь, так меня послушай. Это все провернуть очень просто. Меня там никто не видел, тебя тоже. Это такая дыра, куда даже солнце раз в месяц заглядывает, по дороге на южный берег. Что нам грозит? Ничего.

— Но там, наверно, есть тетушки…

— Нет! Вот клянусь! Ни одной! Ни тетушек, ни младенцев. Я никогда еще не видел местности, где жило бы столько одиноких мужчин и женщин, и они проявляли так мало интереса к семейной жизни.

— Это как раз весьма подозрительно, — вставил я. — Если одинокие мужчины попадают в пределы досягаемости одиноких женщин, да еще в замкнутом пространстве Гримпенской трясины, то срабатывает механизм болота. В смысле, те их с роковой неизбежностью на себе женят и начинают яростно плодиться.

— Ты читал Стерна? — неожиданно спросил Баскервиль.

— Стерня? Это колючий ерш на полях, по которому ходят скворцы и поэт Роберт Бернс? И юные создания упихивают ею свои опусы?

— Не стерня, Берти, а Стерн. У него дядюшка Тоби получил на войне рану в пах. А потом в него влюбилась вдова и никак не могла выяснить, может ли он жениться.

— Ну и что?

— Ты не помнишь, он эту рану ведь тоже получил на болотах?

— Шимс, — обратился я к своему камердинеру, который всегда в нужные моменты вдруг возникает, как высокопрофессиональный джинн из антикварной лампы. — Ты случайно не помнишь, Тоби, дядюшка Стерна, получил свою рану на болотах?

— Дядюшка Тоби, один из героев романа Лоренса Стерна «Тристрам Шенди», а точнее дядюшка непосредственно Тристрама Шенди, получил свою рану при осаде Намюра-с.

— А это на болотах?

— Это в Бельгии-с, — произнес он, укоризненно выделив «в Бельгии-с».

— Вот видишь, — ободрился Генри, — а нам в Бельгию ехать не надо. Нагрянем в Баскервиль-Холл, там немного покрутимся, и уедем. Ну, мне рассиживаться некогда, я пошел покупать себе английский костюм. Салютик, дружище, салютик!

Освободившись от общества молодого Баскервиля, я сказал своему камердинеру:

— Этот Генри на вид лопух лопухом, а между тем, ему палец в рот не клади, ты заметил Шимс?

— Да-с, — безмятежно отозвался Шимс, — если бы мне потребовалось поместить куда-либо свой палец, то, безусловно, я бы предпочел для него более безопасное влагалище, нежели рот сэра Генри Баскервиля-с.

— Мне послышалось, Шимс, или ты действительно сказал «влагалище»? Разве это слово сюда подходит?

— Это древнее существительное образовано от еще более древнего глагола «влагать»-с. Приготовляйте себе, влагалища неветшающие…

— Цитата из «Будуара феминистки»?

— …сокровища неоскудевающие на небесах-с, куда вор не приблизится, и где моль. гм-хм… не съедает-с, ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет-с. Лука, 12, 33-34-с.

Но простите-с, кто-то звонит в дверь-с.

Вскоре из прихожей послышался звонкий лай. Я уже и забыл про доктора Мортимера с его искусанной тростью, но это оказался он. Только не подумайте, ради бога, что он-то и лаял — конечно, лаяла его собака, тот самый кокер-спаниель Снуппи, у которого, кажется, был роман с Шимсом, или он как-то был в этом задействован.

Доктор Мортимер оказался худым и сутуловатым человеком средних лет, удивительно похожим на симпатичную рыбу, которая в процессе эволюции решила превратиться в приятную цаплю и уже на две трети осуществила свое намерение. Фигура у него уже была цапельная, а вот взгляд — рыбий. Кроме того, у него имелись лошадиные зубы, чего ни у рыб, ни у птиц не бывает. Доктору Мортимеру вся эта разносортица вполне шла, по крайней мере, смотрелась естественно, если вы понимаете, о чем я. И особенно ему шло отсутствие трости. Потому что ни цапля, ни рыба и ни одно из животных, обладающих зубами лошади, не ходят с подобным аксессуаром. Не будучи лично знаком с древнегреческой Химерой, я, тем не менее, не могу представить даже и ее опирающейся на трость. Так что не удивляюсь, что внутреннее чувство гармонии, заложенное в каждом существе, побуждало его эту трость всюду оставлять, но удивляюсь, что без нее он надсадно прихрамывал. Ведь если она ему не идет, что ж он-то без нее ходить не может?

Однако при всей респектабельности своей профессии доктор Мортимер не оказался поклонником традиционных приветствий.

— Мистер Вустон, не откажите в любезности, позвольте ощупать ваш череп, — с порога взмолился он, приняв у Шимса трость и привычным движением сунув ее под мышку.

— Да щупайте на здоровье, — радушно ответил я, — как говорится, чем богаты, тем и рады. Фамильный череп Вустонов, обкатанный, как галька, в боях и интригах. К сожалению, ничего лучшего предложить не могу, я ж вам не Родди Голосов.

— Ах, этот Голосов, — живо откликнулся Мортимер. — Я часто думаю, что бы я стал делать, будь у меня такой череп, как у него. Наверно, щупал бы с утра до вечера.

— У меня те же мысли по поводу сисек. То есть я не какой-нибудь маньяк, но коль скоро они уже есть, то почему ж этим не пользоваться?

— У этого Голосова странные бугорки на затылке, — продолжил доктор, не пожелав раскрывать тему сисек. — Вроде увеличенной под микроскопом апельсиновой корки.

— Как у испанских мандаринов?

— Совершенно верно, как у них. Невежественные люди говорят, что такие бугорки были на черепах…

— На каких черепахах?

— … на черепах, дорогой Вустон, а не черепахах, обитателей Атлантиды, и они же отличались подобным строением носа — от середины лба и до предела пристойного.

— Черепахи?

— Да нет, какое у черепах вообще может быть строение носа? Вы вообще сталкивались с ними лицом к лицу? Видели это монголоидное нечто?

— Нет.

— Вот то-то же. Но даже не веря в эти сказки про современных атлантов, с любезными вам черепахами или без, я все-таки не могу точно сказать, к какому типу принадлежит этот чудесный экземпляр, то есть череп Голосова. Ах, сделать бы с него слепок да передать в Британский антропологический музей, раз уж пока что невозможно получить оригинал.

— Невозможно? А вы пытались?

— Где уж тут пытаться. Ведь он психиатр, у него знаете какая натренированная реакция. Он пережил революцию… И притом коллеги говорят, что он к антропологом вообще никогда задом не поворачивается. Мол, щупать — щупайте, а со спины не лезьте. Понимает.

И доктор Мортимер горько вздохнул.

— Ну а что с моим-то черепом? — спросил я. — Как поживают бугорки?

— Да что-то он не прощупывается. Вы его не удаляли?

— Мозг Вустонов хоть и обширен, но не настолько, чтобы его пришлось высвобождать таким образом, — произнес я с достоинством.

Между тем возник Шимс и, предварив свою речь деликатным покашливанием, сказал доктору Мортимеру:

— Хочу напомнить о цели вашего прихода к сэру Альберту Вустону сразу после завтрака-с. Вы пришли-с, чтобы исполнить ему народную балладу, популярную в Гримпене-с, и если вам угодно-с, вот рояль. Его, кстати, пора настроить-с.

— Ах да, вы правы, Шимс. Я действительно пришел, дорогой Вустон, чтобы спеть вам эту балладу, пока не поздно.

— Да полно, не беспокойтесь, — ответил я, — вообще-то, в вопросе народных баллад мой принцип: чем позже, тем лучше. Я не знаток фольклора, но мне кажется, что их не исполняют сразу после завтрака, особенно если тот, кто завтракал, отходит после вчерашнего. Вы знаете, что бывает, если джин смешать с большим количеством пива, лечь спать, а потом взять да и сдуру проснуться? Ах, да, еще виски, — добавил я, подумав.

— Джин с пивом? И виски? — профессионально прикинул Мортимер, — как медик, давший клятву Гиппократа, я не имею права петь народные баллады пациенту в таком состоянии.

— Но вы могли бы при этом не выть-с, — настойчиво предложил Шимс.

— То есть как же это так не выть? Это народная баллада о собаке. Нет-нет, решительно, господин Вустон не готов слушать балладу.

— Тем более, — вставил я, — что мой мозг, как только что выяснилось, недостаточно защищен черепом.

— Но вы могли бы хотя бы огласить слова-с, — упорствовал Шимс. — Ведь именно в тексте баллады содержится та информация-с, которую следует принять к сведению, обсуждая с сэром Генри предстоящую поездку в Баскервиль-Холл-с.

— Просто прочесть их? — переспросил Мортимер.

— Именно так-с.

— Но ведь там двадцать строф, — усомнился доктор, и я безмолвно приобщился к его сомнению. Двадцать строф — это в двадцать раз больше, чем следует. Как однажды выразилась тетушка Агата, когда я пространно объяснял ей, почему из гуманных соображений сегодня вечером я не могу повести в театр ее инфернального сына Эндрю, исчадие бездны, истина не может быть столь длинной.

— Вы могли бы прочесть только то, что относится к существу дела-с.

— К существу дела? Но это же бредни невежественных людей!

— Значит, к существу бреден-с.

— Допустим, у бреден есть существо. Но в балладе есть и рефрен!

— Рефрен-с, если угодно, я подтяну-с.

— То есть подвоете?

— Это уж как выйдет-с.

— Ладно, — сказал я, поскольку мне уж стало любопытно, — исполняйте как есть.

— Что значит: исполняйте как есть?! — взъерепенился Мортимер. — Это ж вам не супружеский долг, чтобы исполнять его таким образом.

— Супружеский долг, хотя его и часто сокращают таким же грубым образом, как мы сократим балладу, не исполняют на рояле-с. Поэтому если вы за него присядете-с, мы сможем насладиться разницей этих двух видов сокраще… исполнений-с.

— Кстати, о супружеском долге есть прекрасный анекдот. Как-то раз один лорд…

— Тишина! — провозгласил Мортимер и постучал чайной ложкой по стенке пустого бокала. — Начинаем!

И жутким голосом завыл, неистово лупя по клавишам:

— И пламя клубится из пасти его-с, — подвыл Шимс.

— Гав-гав-гав, — помог Снуппи, внезапно запрыгнув мне на колени, так что я вздрогнул.

— Решила племянника срочно женить-с, — подвыл Шимс.

— Гав-гав-гав, — помог Снуппи, входя во вкус.

— И тетку за шею ремнем удушил-с, — подвыл Шимс.

— Гав-гав-гав-гав-гавррр! — помог Снуппи.

— Но кто это мчится за ним по пятам-с? — подвыл Шимс.

— Гау-гау-гавррр! — помог Снуппи, маниакально посверкивая глазами и норовя сорваться с места; я с трудом удержал его за ошейник.

— И пламя клубится из пасти его-с, — подвыл Шимс.

— Гав! Гав! Гав-гав! — помог Снуппи.

— И издали ворон за трупом следил-с, — подвыл Шимс.

— Гав-гав-авававав!!! — помог Снуппи.

Извыв это шекспировское резюме, доктор Мортимер с чувством захлопнул крышку рояля, а Шимс поправил галстук и откашлялся.

— Гав! — подвел итог Снуппи и спрыгнул с моих коленей, как собака, выполнившая свою миссию.

— Значит, это нынче — хит сезона в Гримпене, — уточнил я. — И я рискую показаться старомодным, если, прибыв туда, обнаружу незнание столь популярного шлягера. Спасибо, что предупредили, ведь я не хотел бы показаться старомодным на болотах.

— Вообще-то, — сказал Мортимер, — обитатели Девоншира не слишком придирчивы к репертуару лондонских гостей, и если им не нравится пение, то они утешаются тем, что таращатся на певца.

— Господин Мортимер хотел сказать, что мы исполнили для вас эту балладу с другой целью-с.

— Да, именно, — подтвердил доктор, — дело в том, что собака действительно существует. Точней, в нее многие верят. И хотя я считаю, что это глупости, тем не менее, вот сообщение в газете «Девонширская правда», касающееся смерти сэра Чарльза Баскервиля. Это, конечно, красная пропаганда, зато все изложено по сути.

— На этом-то она и держится-с, — поделился опытом Шимс.

— Мои уши уже повисли на ветвях внимания, — сообщил я, и, откинувшись в кресле, стал попыхивать сигарой с чрезвычайно умным видом. Ресницы моих равнодушно прикрытых глаз довольно подрагивали, как кончик кошачьего хвоста, когда его обладатель лениво развалился на ковре в присутствии мыши. Еще бы! Мастеру детективного жанра, которым с сегодняшнего утра являюсь я, совершенно ни о чем не говорят протухлые призраки собак многовековой выдержки. Но зато свежая заметка в леворадикальной газете про загадочно скончавшегося миллионера (не гигнулся же он и правда сам собою) — это для нас то же самое, что для стервятника отборная дохлая лошадь, да еще с жокеем. Вот только не знаю, достаточно ли в жокее мяса, чтобы стервятник не сбросил его со счетов? Хотя, если подумать, то стервятник меньше лошади, а лошади их сбрасывают не всегда…

Между тем, Мортимер с неимоверным шуршанием развернул газету, долго в ней рылся, потом, по зрелом размышлении, повернул ее с ног на голову, то есть наоборот, конечно, с головы на ноги, нацепил на свой цапельный нос очки и стал читать:

— «Собаке собачья смерть!»

— А что, разве собака умерла? — полюбопытствовал я.

— Да нет, — нервно ответил Мортимер, — совсем не собака. Это название.

— Вероятно, упоминая собаку, господа коммунисты имели в виду сэра Чарльза-с, — пояснил Шимс.

— Тогда обезьяне обезьянья смерть, — поправил я темных пролетариев. — Лично я большой поклонник теории Чарльза Дарвина. У меня есть племянники…

— Сэра Чарльза Баскервиля, не Чарльза Дарвина-с.

— А этот Баскервиль, он-то умер?

— Да-с.

— Точно?

— Установленный полицией и медиками факт-с.

— И это точно был он?

— Опознание тела было проведено по всем правилам-с и даже проведено вскрытие-с.

— Это лишнее, изнутри-то его точно никто не видел.

— Пролетариям все равно-с, — сообщил Шимс.

— Это морякам все равно. Песня есть такая: морякам все равно, морякам все равно, это соль в их крови, морякам…

— Моряки — пролетарии-с.

— Да? — не поверил Мортимер.

Шимс кивнул с видом, не допускающим возражений.

— Но даже если это так, разве можно, — удивился я, — подобным образом высказываться о покойнике? На самом-то деле всем все равно, но существуют приличия!

— У них нет ни малейшего почтения ни к покойникам, ни к приличиям-с.

— Но как можно, — продолжал удивляться я, — так называть главу такого рода?

— Увы-с, еще меньше почтения они питают к представителями британской аристократии-с.

— Что за люди, Шимс! Что за люди!

— Вот именно-с.

— Но продолжим же… — вклинился Мортимер и продолжил:

— «Вчера ночью Джон Бэрримор, дворецкий Баскервиль-Холла, обнаружил в дальнем конце садовой аллеи оледенелый труп своего хозяина, Чарльза Баскервиля. Бывший джутовый магнат, несостоявшийся кандидат от партии консерваторов и седая мечта всех невест Девоншира околел под забором собственного замка, как собака».

— Ага, значит, это у нас умер дядюшка Чарли, то есть дядюшка Генри? Я уже что-то слышал об этом, только не знал, что он — мечта седых невест. Если взглянуть на проблему под таким углом зрения, то ему еще и повезло, что они до него не добрались. Потому что если бы однажды он, выглянув в окно, увидел там кипучую толпу седых невест, приплясывающих и размахивающих в морозном воздухе погребальными букетами, то ему только и осталось бы, что воскликнуть: «Смерть, где твое жало?» Седая невеста — это всегда чья-то тетушка, как подумаешь, дрожь пробирает.

— «Нельзя сказать, чтобы дознанию удалось полностью выяснить обстоятельства гибели господина Баскервиля. Многие всерьез полагают, что к его смерти причастно семейное пугало — здоровенный адский пес из старинной баллады: «огромен и черта черней самого, и пламя клубится из пасти его». Конечно, ни в какого черта мы не верим и вслед за Марксом полагаем, что единство мира состоит в его материальности. Однако Гримпенские болота — такое место, где может обитать не то что неизвестная науке собака, но и новый модернизированный вид динозавра педального. Здешняя фауна весьма плохо изучена, а местный натуралист господин Степлтон интересуется только бабочками (кстати, о бабочках, его сестрица таки недурна).

И хотя следствие утверждает, что смерть наступила в силу естественных причин, мы полагаем, что эти причины были так же противоестественны, как и классовая сущность господина Баскервиля — баронет-финансист. Да, мы признаем, следов зубов чудовища на его холеном теле нет. Паталогоанатом сообщил нам, что симптомы, обнаруженные при вскрытии, в общем, свидетельствуют о смерти сей сумчатой разновидности аристократа от порока сердца. Нас нисколько не удивляет порочность сердца отъявленного эксплуататора, воздвигшего свой джутовый замок на крови наших черных братьев из Южной Африки. Действительно, как сообщил личный (sic!) врач покойного Грегори Мортимер, его пациент долгое время страдал одышкой, приступами меланхолии и расстройством сна, этими бичами бездельников и кровопийц. Так что, казалось бы, помер и ладно. Однако буржуазная пресса скрывает от народа всю правду о содержимом брюк капиталиста. А сей факт, хоть он и непригляден, как некий грязный мазок, достоин занять свое место в зловещей картине происходящего. Уж конечно, матерый душитель свободы не навалял бы в штаны, если б не испугался. Но что напугало его?

По нашим данным, это не был призрак коммунизма, ибо последний сейчас бродит по Парк-Лейн, и всякий враг трудящихся его может там увидеть. Поэтому наш совет господам сыщикам — прислушаться к голосу народа, прекратить затянувшийся анализ содержимого желудка кровопийцы и, оставив могильщикам и наследникам их дохлую собаку, отправиться на поиски живой, которая слоняется по болотам, жутко воет и, привлеченная запахом дорогих сигар, ночью подходит к калиткам».

— Неужели коммунистические веянья в Дартмуре настолько сильны? — тревожным тоном обратился Шимс к Мортимеру.

— Не особенно, — ответил Мортимер. — Вид Принстаунской тюрьмы оказывает свое благотворное влияние на взгляды местного люда. Этому способствуют и доносящиеся оттуда крики заключенных.

— Полагаю, что да-с.

— К тому же, и эти огромные пространства, пролегающие от одного жилья к другому, заполненные мрачными болотами, мало способствуют солидарности трудящихся.

— Но все же, бомбу бросить могут-с. Когда сэр Генри приедет в Баскервиль-Холл, тамошний конюх Перкинс, вероятно, поспешит взять расчет, дабы не подвергаться опасности езды вместе с ним-с, — продолжил гнуть свое Шимс.

— Сейчас вряд ли возможно бросание бомбы. С тех пор как сбежал этот Селден, повсюду стоит полицейский патруль, и… Вообще-то это ж вам не Лондон, где в каждом писсуаре…

— Погодите, — вмешался я, не проявив интереса к теме лондонских писсуаров и лежащей там взрывчатки, — эту собаку кто-нибудь видел?

— То есть как? — не понял Мортимер. — То есть что значит «видел»?

— Ну, почему все решили, что замешана собака? Она оставляет что-нибудь на месте преступления? Ну там, кошачий хвостик, погрызенный мяч, кровью написанное слово… это… Rоshen… или как оно правильно пишется?

— Вы, должно быть, имели в виду немецкое слово Rache, «месть», а не локально известную шоколадную марку-с, — предположил Шимс.

— В общем, что-то, что оставляют преступники, желая защитить свое авторство.

— Собаки в таких случаях задирают ногу на столбик-с.

— Только если кобелек. А это вполне может быть и сука… — уточнил Мортимер.

— Гав! — сказал кокер-спаниель, вскочив на ноги. До этого он неподвижно лежал у камина, печально созерцая, как пламя догрызает головешку, и думая: вот так, наверно, и собачья жизнь…

— Конечно, сука! — подтвердил я. — Вот и Снуппи возбудился.

— Гав-гав-гав! — согласился Снуппи и вспрыгнул на диван рядом с хозяином.

— Ведь в легенде же сказано, что она появилась после того, как сэр Хьюго задушил тетку. Резонно предположить, что произошло некое преобразование, то есть была тетка — стала собака. Понимаете? И как была она теткой, так сукой и…

В этот момент раздался телефонный звонок. Шимс подошел и снял трубку. Он некоторое время усердно практиковался в поджимании губ, а потом изрек:

— Было бы крайне непристойно-с, если бы с Ее Величеством, покойной королевой-матерью, случилось все вами тут перечисленное-с… Сэр, пощадите хотя бы Его Величество, ведь он, боюсь, склонен к заиканию-с… Может быть, вы хотите-с, чтобы я позвал к телефону сэра Альберта? Сэр Альберт — это не Его Величество-с, и кстати Его Величество уже давно не сэр Альберт, а в данном случае сэр Альберт — это мой хозяин-с… нет-с, разница довольно заметна… да, Берти по-вашему-с…о, совершенно верно, гад ползучий Берти. Прекрасно-с.

На том конце телефонного кабеля Генри бурлил, пузырился и кипел как двадцать три свежезапатентованных электрокофеварки:

— За кого меня принимают в этой гостинице?! — кричал он с сильным американским акцентом, но уснащая речь грубой саксонской бранью во вкусе сэра Хьюго. — За дурачка?! За дурачка. Вы, англичане, со своим юмором!.. Вообще!.. Ну я не знаю, может, здесь это в порядке вещей… Может быть, на вашей стороне пруда так и водится, и это в порядке вещей… Но если это порядок, то пошел он лесом, такой порядок! Пошла знаете, куда вся ваша сторона пруда, еще и с находящейся на ней СССР! У меня тоже есть чувство юмора. Да, я его всегда чувствую! И это значит, что я не позволю с собой шутки шутить! Нет, не позволю!

— Да что же случилось? — спросил я.

— А то, что у меня всего-навсего было три пары обуви, всего три — новая цвета яркого кофе с молоком, старая черная и эти сапоги, что сейчас на мне… Сначала слямзили новый башмак, а теперь уперли черный… Ну, чо ты на меня все вылупливаешься, жаба! — Это я не тебе, Берти. — Че беньки-то на меня разул, головастик матрасный?! Ты, еж, против шерсти причесанный, грязный, в зад соломинкой надутый! Прыщ ты наглазный! Чего зыркалки выкатил, паучина бздючий! Нашли уже или нет?! А?! Нашли или нет?! Польский гриб-мордоябрик! Да я те ща знаш куда глаз натяну, знаш, куда его запихаю, куда кокос напальменный не пролезет!!! Иди уже нафиг, борзопинчер мокрожопый, толку с тебя, как с трех баксов одной бумажкой… Ну, ничо! Я их ща всех тут в строй выстрою, и всех подряд…через коромысло… в балетных пачках и комбинезонах, с волосатой грудью… ой же все узнают у меня!!!

— Генри, послушай, — вставил я. — Ты в курсе о собаке Баскервилей?

— А, об этом фамильном ужасе. Конечно. А что, блин?

— Ты не думаешь, что сначала у тебя стянули новый башмак, а теперь вот старый? Это как-то наводит на мысль о собаке, которую хотят пустить по следу.

— Чушь собачья, Берти.

— Но зачем же тогда…

— Ты несешь околесицу.

— И все же позволь заметить, что…

— Какой-то бред сивой кобылы.

— Новый для собаки не годится, поэтому стянули старый…

— Одно слово — белиберда.

— Но послушай…

— Да и потом как они могли понять, что это я? Никто не знает о моем приезде в Лондон, и где я поселился. Даже на пароходе я плыл под чужим именем.

— Зачем?

— Двойные налоги чтоб не платить.

— Ну ты и ушлый.

— А что делать, мы, Баскервили, все такие. О нас Джон Драйден в свое время даже эпиграммку подпустил: «Страна моя, ты слышишь этот зуд? Три Баскервиля по тебе ползут». Вообще-то слегка обидно…

— Прости его, Генри. Ведь столько лет уже…

— А, пустяки. Услышав суд глупца и смех толпы холодной, я остаюсь тверд, спокоен и угрюм, и посылаю всех подальше.

— То есть брань на вороту не виснет?

— Абсолютно.

— Тогда можно еще вопрос? Ты предложил мне поехать с тобой в Баскервиль-Холл под твоим именем. Это тоже никак не связано с собакой?

— Нет, — очень серьезно сказал Генри.

— Значит, это не для того, чтобы разнообразить нежномясым Вустоном скупой баскервильский рацион этого вашего, как ты выразился, семейного ужаса?

— Нет, — опять серьезно сказал Генри. — С чего ты взял?

— Да так. А что, Генри, поужинаем-ка мы с тобой в «Дармоедах»?

— «Дармоеды»? Там едят даром? — оживился Генри.

— Вот именно. Все. Кроме тебя. Потому что ты выставляешься, кто наследство получил, ага!

— Можно, — сказал Генри уже безо всякого энтузиазма. — Заезжай за мной в «Савой».

— С какой такой совой?

— С ушастой. Это ваш чертов отель так называется. И спросишь Хью Бетмена.

— Ушастый чертов отель? Опять кто-то экспериментировал с бетоном?

— Не бетон, Берти, а Бетмен.

— Бетмен? С какой стати?

— Как говорила моя американская тетушка: во-первых, это красиво… А во-вторых, это я — Бетмен, Берти, просто запомни: «Я — Бетмен».

— Ага. Ясно. Я… ты — Бетмен. С совой.

— Да. «Савой». Тогда, значит, до встречи, человек-соус.

— До встречи, пасынок Монтесумы.

— А если найдешь свой ботинок, то…

— Да ну его к псам, этот ботинок. Что я, жмот какой-то. Пропал себе, ну и пропал. Я другой куплю. Даже два. — И Генри повесил трубку.

Закончив беседу с обезобувенным (обезботиненным? обезкопыченным?) отпрыском Баскервилей, я повернулся к Мортимеру, который уже какое-то время притягивал мои взоры, безуспешно пытаясь уговорить Снуппи не грызть слишком много ковра. «Зачем ты тратишь драгоценные часы жизни на эту ворсистую дрянь? — вразумлял он четвероногого друга. — Ведь еще предстоит обед, а потом ужин, и там-то наверняка будет что-нибудь повкусней. Котлеты. Отбивные. Официантки. Максимум мяса и минимум ворса. Какой же смысл, — убеждал он собаку, — портить себе аппетит, а заодно имущество дяди Берти? Не лучше ли на сей раз проявить умеренность?» Но у меня создалось ощущение, что, хоть это занятие, в смысле отделение ковра от спаниеля, требует максимальной концентрации внимания, он все же не был полностью поглощен им. Потому что его ухо было слишком наклонено в мою сторону, ей-богу, уж как-то слишком.

А тут как раз возник Шимс с подносом, уставленным чайником. Он тоже прядал ухом, и у него на мочке грозил появиться… этот, как его, в форме замочной скважины… стигмат, кажется. Да, стигмат. Конечно, он вносил чай, он — это не стигмат, а Шимс, а знаю я эти внесения чая. В незапамятные времена хитрые китайцы специально изобрели этот напиток, чтобы слуга мог подслушать, о чем говорят господа, не рискуя быть застигнутым под дверью в вопросительной позе, то есть, вы поняли, в позе, сразу же олицетворяющей и имитирующей знак вопроса. Но мы, Вустоны, тактичны. Это у нас в нашей голубой крови. Не могу сказать, что мои предки были в таких уж теплых отношениях с Вильгельмом Завоевателем, что бы там ни говорили о нем и Эмили Вустон. Катберт Вустон выигрывал у него в шахматы, а Герберт — в крокет, и конечно, это было причиной некоторой холодности между Вустонами и прославленным монархом. Но, тем не менее, род у нас тот еще. Так что ноблесс оближет (А вовсе не «нос оближет», как захочет исправить корректор). Это такое латинское выражение, в таком смысле, что хоть сноб надменен, но истинный аристократ деликатен. И поэтому я сделал вид, что не заметил всеобщей ушной мобилизации.

— Так мы, кажется, говорили об уликах против собаки в деле о смерти сэра Чарльза, — непринужденно подхватил я нить угасшей было беседы.. — Что у нас есть на нее?

— Во-первых, — вставил Шимс, — тот факт-с, что сэр Чарльз испугался, о чем свидетельствовал осмотр тела-с.

— Бросьте, это ж не она ему в штаны… хм-хм, ну вы поняли. Ну, испугался старик. Мало ли, чего он мог испугаться. У меня есть знакомая в Челси, которая любит подкрадываться к своим приятелям и гавкать им в ухо. Может, это была она? Он стоял себе возле калитки, насвистывал бойкий мотивчик, курил, думал, где бы разжиться еще миллиончиком на сигареты, а то ж они все дорожают, и тут вдруг со стороны болот подкрадывается эдакая особа и «гав!» ему в ухо. Он: «Аааа!» — и окочурился.

— Видите ли, полиция возле тела не обнаружила никаких следов, кроме следов самого сэра Чарльза и Берримора, обнаружившего тело… — завел Мортимер.

— Исключено, — снова вклинился я, — в этом сезоне убийца-дворецкий совершенно не кастрируется… ой, то есть не котируется. И не собачируется. Кто угодно, но не дворецкий. Я голосую за то, что Берримор не виновен, а преступник свои следы вытер или угнал цеппелин и действовал, из него свесившись. Может быть, этот Баскервиль сам себя убил, но раздвоившись.

— Интересная версия-с, — похвалил Шимс.

— Да что ж вы меня все перебиваете! — рассерженно прошипел Мортимер. — Полиция их не нашла. Она просто их не заметила, а я заметил.

— Продолжай, бледнолицый! — воскликнул я. — Складно звонишь.

— На небольшом расстоянии от сэра Чарльза виднелись совершенно четкие…

— Следы?

— Следы.

— Мужские или женские?

Доктор Мортимер как-то странно посмотрел на нас — меня и спину уходящего из гостиной Шимса, и ответил почти шепотом:

— Это были отпечатки лап огромной собаки!

При этих словах я ощутил себя так, будто вдохнул с воздухом бодрый скаутский отряд сороконожек, многим из которых за шиворот упало по еще сороконожке, и они все разом задергались, заизвивались и зашаркали ногами. А тут еще раздался звонок в дверь, и впущенные Шимсом, в гостиную с радостным чириканьем впорхнули мои кузены Алекс и Юстас. При этом Юстас нежно, как мать, прижимал к своей пламенной груди ботинок — черный, слегка поношенный. И меня тут же затерзали смутные сомнения….

— Привет, Берти, старина, как здорово, что мы тебя застали, — начал Алекс, рухнув в мое насиженное кресло. Ботинок он водрузил на настенную полочку и какое-то время им любовался, будто своим последним произведением. Только что не кудахтал, а то творцы обычно кудахтают.

— Потому что могли и не застать, — сообщил Юстас, щедро наливая виски в два стакана. — У тебя найдутся два маленьких сэндвича?

— Слышал хохму? На Падингтонском вокзале, в буфете, продаются сэндвичи «Пикантные». Я спросил тамошнюю девушку, чем они отличаются от нормальных. И знаешь, что она мне ответила? «Пикантные» — с огурцом.

— С огурцом! Ха-ха! — поддержал Юстас. — Огурец — это пикантно, — философски заметил он.

— Бедняжка из провинции, — предположил Алекс.

— Да нет, она из Челси, — выдвинул альтернативную версию Юстас. — У них там сплошные бананы.

— Бананы в Африке.

— В Челси тоже.

— Тогда не пикантные сэндвичи у нее были бы с бананом.

— А они с чем были?

— Практически без ничего.

— Да? А вот это пикантно! Ахаха-ха-ха!

— Ахаха-ха-ха!

И щебеча таким образом, юноши расположились в моей гостиной, видимо, надолго. Я все ждал, когда свое веское слово скажет доктор Мортимер — предложит ощупать их череп (Алекс и Юстас близнецы, так что череп у них считай один). Но Морти, видимо, решил, что антропология здесь бессильна, а нужен специалист по бетону. То есть в симфонию беседы свой голос не вплел и отвернулся с мучительным выражением. Похоже, что у него разболелась нога. По крайней мере, он поглаживал ее, как разворчавшуюся старую собаку, под взглядом Снуппи, довольно-таки ревнивым. Каждому хочется быть чьей-то болью.

— Ты не против, Берти, что мы у тебя заночуем? — спросил Юстас с кривой усмешкой соболезнующего лицемера.

— Это все тетя Агата, она велела нам остановиться у тебя перед тем, как мы отправимся в Южную Африку, — поведал Алекс, зло прищурив правый глаз, в то время как левый остался почти не смятым.

— На заработки, — хохотнул Юстас, наконец-то распрямив лицо. — Ты представляешь, Берти, мы — зарабатываем?

— Да уж, — согласился я. — Такие, как вы, могут зарабатывать разве что на орехи. Но вообще-то Южная Африка внушает надежды. Ко мне тут прямо перед вами закатился приятель, так у него дядюшка тоже в свое время поехал в Южную Африку. А теперь вот умер и оставил миллион наследства. В смысле, дядюшка умер, а не приятель, понимаете ли.

— Если б мы заработали миллион, мы бы тоже умерли, — резонно предположил Алекс.

— Дело тут не в Африке, а в дяде, — объяснил Юстас. — С нашим дядей Джорджем такой номер бы никогда не прошел. Его хоть на Солнце отправь, он и там будет прохлаждаться.

— Да его хоть в пустыню Гоби отправь, — сказал Алекс сурово, — он и там будет напиваться.

— Это все исключительно от человека зависит, а не от местности, — подытожил Юстас. — Кто имеет склонность богатеть, тот спокойно себе может оставаться в Англии, как банан — в Челси. И не надо ему переться ни в какие тебе там африки.

— Где родился, там и пригодился, — назидательно вставил Алекс.

— …а такие как мы, что забыли в Южной Африке? Что нам там светит, кроме тропического солнца

— … и диких обезьян

— … если в Челси — банановый рай?

Я окинул взглядом обстановку: хмурое окно в оспе дождя; огонь в камине, уже почти умирающий голодной смертью; спящий Снуппи и, судя по мимике, жующий во сне мой ковер; Мортимер, застигнутый в тот момент, когда он лихо запивал подозрительный порошок, втянутый через нос, неразбавленным виски, и две вышеупомянутые дикие обезьяны, которых злой (если смотреть с моей, а не их точки зрения) рок занес из родных джунглей ко мне в гостиную. И тогда я сурово прокашлялся и спросил:

— Что делает на моей полке этот ботинок?

— Это была история! — хором воскликнули близнецы и продолжили вразнобой:

— Идем мы себе и вдруг видим — впереди движется красавица-испанка… — завел Алекс.

— Меня трудно назвать влюбчивым, но… — начал Юстас.

Я властным движением руки прекратил Юстаса и повелел:

— Алекс, ты!

— … то есть вроде как испанка, не грипп, конечно, а женщина, но без усов.

— Выщипала, наверно, — предположил Юстас и, покосившись на меня, заткнулся.

— Бедрами качает туда-сюда, туда-сюда. Лицо, фигура — ты шо!

— Троянская Елена при виде нее сразу бы побежала в аптеку за цикутой, на ходу думая: не для нее, так для себя… — не утерпев, вставил Юстас.

— А мы, естественно — за ней. Она вошла в отель «Савой». Мы — за ней.

— Но на некотором расстоянии.

— Да. Благородном, мы же благородные отпрыски. И видим, она вдруг наклоняется и тырит ботинок. Лямзит его.

— То есть сначала мы смотрели, как она наклоняя-я-яется…

— …надо сказать, что там под одной дверью стояли новые ботинки.

— Такие светло-коричневые.

— Довольно кричащего вида.

— Да. Чересчур.

— Так вот, она наклоняя-я-яется, приседааает, ну, ты можешь себе представить, как женщина с такой фигурой приседааает, а потом тырит один ботинок, кладет его в сумочку, такой вроде как саквояжик, и пугливо крадучись, спускается в холл. Мы за ней.

— Она нас не заметила.

— Да. Мы парни видные, но попрятались. Но потом мы вылезли и пошли в «Симпсон»…

— …насладиться английской кухней…

— … если такая есть…

— И она была там…

— …не кухня.

— И кухня тоже…

— …а эта испанка.

— Она была не одна, а с каким-то лысым чудаком с моноклем.

— Мы решили, что он немец, потому что пузатый.

— Хотя для немца он слишком тихо разговаривал.

— Зырим, а она ему этот ботинок аккуратненько под столом в руки сует.

— Типо как нычком.

— Потому что вообще это поступок заметный, нерядовой, можно сказать.

— Прикинь, такая динамитная девица, да еще этот ботинок, да еще такого цвета.

— И с толстенным американским каблуком еще и.

— Ну мы понимаем, ключ от номера…

— Или даже туфельку… но ботинок…

— А чудак под столом руками повертел, долго он это делал, и она ему помогала, и они достали крохотный рулончик. А на нем вроде как значки, карлючки.

— Из каблука, наверно.

— Да, из американского.

— Мы поняли, что они оба шпионы. Наверно, немецкие. Получили шифрованное сообщение. О состоянии английских войск, не иначе.

— Чертежи новой подводной лодки, прикинь, да.

— Но полицию вызывать не хотелось, нет у нас доверия к полиции.

— В смысле, они нас все знают. И не с лучшей стороны.

— С твоей, — вставил Юстас.

— А в подводных лодках они ведь шарят не больше нашего, — сказал Алекс, оставив этот братский выпад без внимания.

— И вообще что они там понимают, в этой полиции? Только и могут, что говорить «Хо!», когда мы сами уже просекли, что «Хо!»

— И мы просто пошли посмотреть, что там этот тип, который за дверью.

— Владелец ботинок.

— Зырим, а там уже другие ботинки выставлены. Черные, такие растоптанные.

— Когда он их только успел растоптать!

— Ну, мы думаем, ах ты шпионская морда, ну ты и дурень, ну ты и влип, мы тебе покажем. Взяли этот ботинок, и вот мы здесь.

— Он там с ума сойдет, когда увидит, что почему-то второго ботинка снова нет.

— Рамсы попутает.

— Да его в желтенький домичек заберут после этого. Сначала новые ботинки, он их выставил специально, чтобы передать шифровку, потому такой толстый каблук, а теперь старые, он просто хотел, чтобы их, прикинь, ваксой помазали. А тут вдруг бац — и такой необъяснимый поворот.

— Коллизия.

— Вот именно. Или коллизей?

— Нет, коллизия.

— Точно?

— Да сто пудов!

— А не коллизей?

— Нет. Коллизия. Она.

— Как ты можешь так уверенно утверждать, что она? Под хвост, что ли, заглядывал?

— Кому?

— Ну, ему. Этому. Которое коллизистое.

— Какой еще хвост? У кого хвост?

— У коллизии. Как у колли. Пушистый такой. И она им помахивает туда-сюда, туда-сюда…

— А че, нормально должно быть.

— Не то слово! Просто-таки красиво…

— Эй, юноши бледные, — вклинился я. — Хватит уже про хвост.

— Кто прохвост? — автоматически вскинулся Алекс, но Юстас его сзади дернул за пиджак, мол, брат, не заводись.

— Я не понял, — продолжил я, — зачем вы ботинок слямзили. Так что давайте сосредоточимся на этом.

— А ему ж перед своим шпионским начальством отчитаться придется, — сказал Юстас. — И тут ему и кранты.

— Потому что он не сможет объяснить, что это было, но по всем статьям явка попалена, и ситуация вышла из-под контроля. Так что ему прикажут, чтобы он отравился, — дополнил Алекс.

— Или убил себя об стену.

— Самоликвидировался.

— Огурцом застрелился. Соленым.

— Пикантным.

— Типичная партизанская война.

— А к чему ты вообще спросил-то, Берти?

— Что именно? — спросил я.

— Про ботинок.

— Слышал сей буйный топот? — ответствовал я, несколько уязвленный упоминанием о дяде, который, несмотря на прекрасное физическое здоровье, был признан больным и умер в клинике. Мои родственницы вечно повторяют, что я многое у него унаследовал. — Так вот, это был не мустанг, это было нечто гораздо менее пригодное для спальни джентльмена. Это были мои кузены Алекс с Юстасом, которых мне сегодня ночью пришлось бы там держать, причем незапертыми, если б ты их не вспугнул своей репликой о ботинке. Тебя, наверно, заинтересует, почему этот невинный вопрос обратил их в бегство? Да потому, простодушный американский друг мой, что это они сперли твой ботинок и приволокли его сюда.

— Хорошо, я понял, — ошалело сказал Генри, — а зачем они это сделали?

— Зачем… это…. крутится вихрь в овраге, подъемлет прах и пыль несет, когда корабль в недвижной влаге его дыханья жадно ждет? Зачем от гор и мимо башен летит орел, тяжел и страшен, на… что-то там такое…

— Может, нафиг? — развязным голосом предположил Мортимер. Рядом с ним стояло виски, и он как раз выяснял, нельзя ли выдоить из бутылки еще пару капель. Но вы же знаете, как это бывает с виски. Когда смотришь на просвет, там на донце вроде что-то есть, но когда начинаешь это что-то переправлять в стакан, оно ведет себя так, будто в бутылке ничего нет.

— Что за бред? — спросил Генри.

— Это, кажется, Эйвонский Лебедь… Шимс, кто там писал про вихрь в овраге?

— Увы, эти прекрасные строки не создал Эйвонский Лебедь-с, — сказал Шимс, внося новую бутылку виски для доктора Мортимера. В его тоне слышна была горечь болельщика, когда прекрасную игру демонстрирует не его, а посторонняя команда. — Их написала Михайловская Обезьяна, очевидно находясь под сильным влиянием Хромого Джо…

— Сильвера???

— Байрона-с… первоначальное родовое имя Бурунь-с.

— Бурунь? Оппа! — сказал Мортимер, взяв бутылку. — Пусть так бы и ходил.

— Конечно, же, я читал Пушкина, — вставил Генри. — В переводе Бэбетт Дейч. И у меня возникло чувство, что Михайловская Обезьяна скорее находится под влиянием… этого… Певца Вини-Пука.

— Кого-кого? — спросил Мортимер, неприлично отряхивая каплю с горлышка.

— Ну, этого — сю-сю-сю, ути-пути. Алана Милна.

— У которого на ножках десять штучек пальчиков? — уточнил я.

— Да.

— Святой Боже! — воскликнул Мортимер и немедленно выпил.

— Возможно, вам следовало бы прочесть и недавно вышедший в Нью-Йорке перевод Оливера Элтона, дабы утратить однозначность восприятия-с, — вставил Шимс, намереваясь улетучиться.

— Один хрен… — почти пропел Генри, вглядываясь в дождь.

— Учитывая то, что Бэбетт Дейч — дама, боюсь, два не наберется… — признали запоздавшие молекулы испарившегося Шивса.

Ну что я могу здесь сказать. Разговор зашел в дерби… брррр… зашел в дебри, где ни о каком восприятии речь идти уже не могла, по крайней мере, с моей стороны. Американские переводы Пушкина, боже мой! Сколько раз говорил себе: воздержись, не надо, не связывайся со стихами, ведь если это не гробы повапленные, то значит, я не видал повапленных гробов. Процитируешь пару строчек — и на тебе. Прямо лавина. Как пишут в газетах о подобных случаях: погребен под завалами. Особенно темные инстинкты будят стихи в людях с домашним образованием. Наверно, им не прививают к поэзии должного иммунитета. И в то время как выпускник Кембриджа мается головной болью после вчерашнего, они устраивают над его агонизирующим телом какие-то адские литературные викторины. Поэтому, друг мой читатель, стихов избегай. Хочешь сказать — скажи прозой. Правильно сделал Мортимер, что с утра насосался виски.

Вообще на редкость обаятельный тип этот Мортимер. Мне будет жалко, если он окажется убийцей сэра Чарльза. Хотя я понимаю, что провинциальный доктор — это самое то, самее-тее разве что какой-нибудь художник или автор, особенно такой автор, что сам ведет следствие, но я-то о себе точно знаю, что не виновен. И обаяние… зря он так обаятелен. Это компрометирует. И спасает милейшего дока от подозрения только фамилия. Слишком она зловещая. С такой фамилией не преступления замышлять, а вышивать крестиком. Да, вот именно, крестиком. И ухо у него в порядке. Неповрежденное. Да и второе… Вот разве что среднее… «Особая примета — шрам на среднем ухе»…

Хотя откуда взяться шрамам? Сейчас уши пришивают очень аккуратно. Я сам, когда поступил учиться в Кембридж, на первой же студенческой попойке вышел через закрытое французское окно. Друзья доставили меня в клинику с ведерком льда, где, вместо шампанского, лежало мое отрезанное ухо. И мне его благополучно пришили — ухо, не ведерко, ну вы поняли, хорош бы я был с ведерком. Причем, так аккуратно, что вообще ничего было бы не видно, если бы целое ухо не продолжало быть настолько отстающим от головы, насколько предусматривает древний кодекс Вустеров, а мы всегда были довольно лопоухими.

— Берти, похоже, за нашим подъездом следят, — между тем промолвил Генри. — Поди сюда. Вон тот штрих с бородищей, видишь, выскочил из машины.

— Который, приплясывая, юркнул в ресторанчик?

— Ага. Ты его знаешь?

— Нет, он мне кажется незнакомым. Но я узнал его бороду.

— Она, похоже, фальшивая.

— Почему сразу фальшивая. Это борода Рожи Баффета, адмирала, он в ней от букмекеров спасался.

— Дал бы лучше им морской бой. Спасся?

— Нет, она упала.

— Но он ее подобрал?

— Да. И отдал Лансу Транквуду. А тот — какому-то художнику… не помню. Надо уточнить у Ланса.

— Давно это было? — деловито спросил Баскервиль, задрав губу и попыхивая ноздрями, как гончая под незнакомым столбиком. У него явно уже сложился план действий. Ворваться к Лансу, разломать всю мебель, побить фарфор, накостылять ему, отобрать бороду, припугнуть, и… еще что-то чикагское.

— Лендсиру, — вдруг сказал я, неожиданно для себя. — Он отдал ее Лендсиру. Тот рисует свиней. Ну, художник по свиньям. Нанялся рисовать свинью, его выгнали, он наклеил бороду и нанялся снова.

— Хороший, наверно, художник, — заметил Генри. — Как бы нам встретиться с этим Лендсиром?

— Хочешь ему свинью подложить? — пошутил я.

— Зачем мне свинья, когда у меня есть ты, Берти, — пошутил Генри.

— Я тебе подарю дагерротип, Генри, дешевле выйдет, — снова пошутил я и почувствовал, что улыбка мне несколько жмет, и мимические мускулы оползают, подергиваясь. То есть лицо не держится само собой. Чемберлен наверняка тоже сталкивается с этой проблемой, когда речь заходит о Гитлере.

— Ага, ага, он возвращается в машину.

— Странно, что он так быстро поел. Без постоянной тренировки такой скорости достичь нельзя, а постоянно тренируясь, испортишь себе желудок.

— Берти, помнишь, как он приплясывал. Он не ел.

— Похоже, ты прав. Послать Шимса ему отнести сэндвичей?

— Это очень хорошая мысль, Берти. Святая мысль. Шпион — тоже божья тварь. Может быть, у него нет денег на еду, поэтому он и избрал такое постыдное ремесло, занимается слежкой…

— Ты посмотри, какая дрянь на улице!

— Не то слово.

— Шимс!

— Что вам угодно-с? — поинтересовалось легкое мерцанье, уплотнившись в осанистого камердинера.

— Видишь тот автомобиль?

— Да-с.

— Там сидит субъект в бороде Рожи Баффета. Мы не знаем, кто он, но похоже, он голоден. Отнеси ему сэндвичей и чего-нибудь выпить. По дороге обратно запомнишь номер машины.

— Понято-с. Я как раз собирался сходить за запасным виски для господина Мортимера, а то неровен час проснется-с.

— Да, правда, докторишка-то заснул. И Снуппи тоже. Какая трогательная сцена, Шимс!

— Да-с.

Шимс умерцал на кухню делать сэндвичи, и Генри продолжил, меланхолично кидая в спящего Снуппи конфетками монпансье:

— Так вот, я о Лендсире. Надо бы с ним встретиться.

— Могу позвонить Лансу и узнать, что там с Лендсиром. Он наверняка в курсе, — сказал я. — Шимс!.. Шимс!!!

— Да-с? — с легким опозданьем зажегся Шимс, благоухая ветчиной.

— Соедини меня с Лансом Транквудом.

— Хорошо-с.

Он подошел к телефонному аппарату и через некоторое время изрек:

— Сэр Ланселот Транквуд у телефона-с. Изволите взять трубку-с?

— Придется, Шимс.

Ланс Транквуд — пожилой джентльмен с ясным взором и здоровыми наклонностями. Его язык никогда не бывает обложен, белки глаз всегда белые, иногда чуть нагловатые, а руки дрожат только в том случае, если он приподнял автомобиль за капот и какое-то время его удерживает. Но такая ситуация маловероятна — своего автомобиля у него нет, а чужой ему не доверят, потому что он его тут же пропьет или проиграет на скачках, это зависит от сезона.

Говорить с ним — одно удовольствие. Но пытаться из него что-то вытянуть — совсем другое. Потому что язык его не только не обложен, но вдобавок чрезвычайно хорошо подвешен. Его лечащий врач вообще утверждает, что это не язык вовсе, а помело, и квартирная хозяйка, знающая сей длинный орган весьма коротко, склонна согласиться с таким мнением. А поскольку врачи лучше нас с вами разбираются в органах, равно как и квартирные хозяйки — в помелах, то их вердикт не оспоришь.

В общем, Ланс за каких-нибудь пять минут телефонного разговора выудил у меня всю подноготную о Баскервилях и столько сведений о собаке, что мог бы ее шантажировать. Ну то есть, мог бы, окажись она кредитоспособна, ведь это пока что не факт. И будь даже собака кредитоспособна, у нее наверняка был бы опекун, ведь животные нечасто достигают совершеннолетнего возраста. А собаку, имеющую опекуна, но не умеющую разговаривать, тем более такую собаку, как Баскервильская, что словам предпочитает дела, да еще и в то время как пламя клубится из пасти ее, ни один разумный человек шантажировать не станет. Тем не менее, по тому, как дергался и извивался Генри, слушая нашу беседу, было понятно, что я выболтал много лишнего. Я и сам это чувствовал, знаете, такое гадкое ощущение, когда язык мелет, мелет, а мозг думает: «Что ты несешь, идиот?!». Но узнал взамен только то, что Лендсир вернул бороду назад Лансу, а уж он ее отдал другому художнику, Лайонсу, чтобы тот напугал поклонника своей жены.

— А у жен бывают поклонники? — недоверчиво переспросил я.

— У этой, видимо, нашелся, — находчиво ответил Ланс.

— И он боится бороды? — удивился я.

— Наверно, очень молодой. Я тоже в детстве бород боялся. Я собственно, и сейчас бреюсь два раза в день, мало ли. А чужих жен я в детстве не боялся, они мне даже нравились. Например, мама. Она ведь была женой папы. И тем не менее…

— Что «тем не менее»?

— Тем не менее, я был младшим сыном, так что эдиповым комплексом не страдал. Ведь никакого смысла страдать эдиповым комплексом, если титул не наследуешь. А кстати, сэр Чарльз Баскервиль кому денежки-то оставил?

Но тут у меня хватило ума закруглиться. Я распрощался с Лансом, оставив этот вопрос без ответа. Но положив трубку, я обратил его, то есть вопрос, к Генри.

— А что, Генри, — спросил я, — оставил дядя завещание?

— Дело темное… — сказал Генри. — Все равно узнаешь. Только ты, старик, не трепись.

— Не буду, — пообещал я.

— Он по всем правилам составил завещание и назначил душеприказчиком некого Мортимера. Наверняка какого-то старого маразматика, трясущегося сутягу со скрюченными подагрической фигой пальцами, который во сне кладет голову на свод законов Британии.

— Тсс — прервал его я, зверски, словно пристяжная лошадь, покосившись на спящего Грегори.

— Он??? — одними губами проартикулировал Генри.

— Угу!!! — беззвучно кивнул я.

Генри сокрушенно покачал головой, перестал швырять монпансье в Снуппи и отметил про себя: «Не кладет».

— А что, содержание завещания неизвестно?

— Нет. Дядюшка пожелал, чтобы текст его огласили через две недели после похорон.

— Значит, он не просил себя кремировать?

— Не просил. Почему «значит»?

— Потому что если труп кремирован, нет смысла ждать две недели.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь. Но кажется мне, эти девонширцы и так не будут ждать две недели. В первую ж ночь залезут да посмотрят.

— А оно в гробу?

— Что «оно»?

— Не знаю. Оно. Которое в завещании.

— Поместье?

— А в завещании поместье?

— Как минимум.

— Поместье в гробу не поместится.

— Там даже не поместятся и бабки, которые к нему прилагаются.

— Ого, как все запущенно…

В это время вошел и прошествовал Шимс. На подносе он нес бумажку с написанными на ней циферками.

— Что это, шифр, Шимс?

— Отнюдь, это номер машины-с.

— А как тот, в машине?

— Жив-с.

— Вы его покормили?

— Да-с.

— Что он вам сказал?

— Благодарил-с.

— Класс. Я бы, может, тоже не прочь так сидеть себе и смотреть на чужие окна, как в ресторане.

— Не очень-то рассидишься, когда так тесно и все в тумане-с.

— Нет, Шимс, ну серьезно, что он рассказывал? — вступил в диалог Генри.

— О, — со сдержанным чувством ответил Шимс, — если в мои обязанности входило принимать исповедь, мне, наверное, следовало быть священником-с.

И испарился.

— Опа, исчез… Он, вообще, на чьей стороне, этот Шимс? — мрачно спросил Генри. — Он с ним или с нами?

— Насколько я знаю Шимса, — предположил я. — Тот, который в машине, живет в Челси.

— Это логично, — признал Генри. — Если он художник, то он может, как я слышал, жить в Челси. Но почему Шимс…

— При виде джентльмена из Челси мой камердинер впадает в прострацию и утрачивает выучку. В нем просыпаются темные инстинкты.

— В просра…

— В прострацию. Он не понимает богемной одежды, не приемлет ее, считает излишней и не идущей к делу. У него иногда даже непроизвольно поднимается бровь. Левая. Он левой половиной лица хуже владеет, и поэтому возникает подъем брови.

— Эрекция брови.

— Скажем так, инсталляция брови.

— Это тебя в Кембридже этой пошлости выучили?

— Да нет, мальчишки во дворе.

— Ага. Послушай, он там все еще сидит с этой бородой. А давай его поймаем!

— Давай!

— У тебя что-нибудь есть с собой?

— У меня трость.

— Это хорошо, это веский довод. А у меня кольт. Если надо кого демократизировать…

— Шимс! — закричал я. — Пальто, шляпу!.. Шимс, только, дружочек…МОЮ шляпу.

— Болотного цвета, с фазаньим пером-с, — бодро констатировал Шимс, внося одежду. Он не был похож на оскорбленное чучело лягушки, не изображал девственницу, нашедшую в салате неприлично извивающуюся мужскую часть червяка (червяки, как всем известно, в разных частях своего тела принадлежат к разному полу и поэтому всегда чуть-чуть мужчины). Он не вел себя, как Шимс, подающий мне тирольскую шляпу для выхода на улицу (а мы живем, повторяю, на Беркли-Меншнз, куда забредают люди). От его равнодушия мне стало неприятно, я подумал, что зря потратил свои деньги.

Быстро одевшись, мы выбежали из дому. На Беркли-Меншнз, было весьма неприятно. Почему дворники не убирают эту воду? Тем не менее, мы не отступили, и под проливным дождем, без зонтиков, подошли к машине. Я рукоятью трости постучал в окошко. Оттуда высунулась борода Рожи Баффета и хамским тоном гения вроде даже и признанного, но недостаточно и не всеми, спросила:

— Эй, два хмыря! Кто из вас Генри, а?

Генри сказал:

— А ты чо, сам не знаешь?!

— Неа. Я следил за Мортимером, — объяснила борода.

— Ага, ага. Ясно. Вот, это он — Генри.

Я важно кивнул.

— А почему у него тирольская шляпа, если он из Америки? — продолжил допрос оборзевший клок растительности.

— Почему… ну ты читал Майн Рида? — нашелся Генри. — «Всадник без головы». Это старый индейский обычай — меняться одеждой. Мы поменялись шляпами.

— Ответь же мне, Всадник без головы и без лошади, — все никак не успокаивалась борода, — почему американский акцент у тебя, а не у него?

— Потому, — ввернул я, — это еще один старый индейский обычай, которыми так богата старушка Англия. Мы поменялись акцентами.

— Так все и было? — с нехорошей полицейской куртуазностью удивилась борода.

— Мы поспорили на пять дол… на пять фунтов, — объяснил Генри, а сам думает «Ого!», — что я сегодня до вечера буду говорить, как американец. Значит, хорошо выходит, раз ты повелся.

— Ничо у тебя не выходит, — возразил я с еще более брутальным выговором, стараясь произносить побольше букв. — Лох только мог повестись, что из Англии не выезжал. Гони 5 фунтов!

— Да ты чо! — сорвался Генри. — Да чо ты мне голову морочишь, да я в Чикаго…

— В общем, парни. Мне нужен Генри, — прервала завязывающуюся дискуссию борода Рожи Баффета.

— … а, Генри… это он! — сказал Генри, указывая на меня.

— Я Генри! — сказал я.

— Генри, — сказала борода, обращаясь ко мне. — Ты собираешься поехать в Баскервиль-Холл.

— Ага, — кивнул я.

— Отговаривать тебя, как я понимаю, бессмысленно.

— Ага, — кивнул я.

— Потому что надо вступить во владенье.

— А как же. Я именно для этого притащился из Америки, знаете ли.

— Про собаку в курсе?

— Естественно, — сказал я. — Огромна, и черта черней самого, и пламя клубится из пасти… ее.

— Именно. Так вот что я хочу тебе сказать, Генри. В ту ночь, когда сэр Чарльз вышел к калитке, у него было назначено свидание вовсе не с собакой.

— А с кем же? — хором удивились мы с Генри.

— С этой рыжей лисой Лорой Лайонс.

— Невероятно! — воскликнул я. — С лисой?!

— Так вот, — продолжила борода, не почтив вниманием мою реплику. — Если ты, Генри, начнешь свои ходули подтаскивать к Лоре, то будет тебе и собака, и ночные прогулки по девочкам, и шарики тебе оторвут, понял?!

— Не понял, какие шарики? В мозгу?

— На полроста ниже. Я оторву, — уточнила борода.

— Ты не завивайся чересчур, х. художник, — процедил Генри. — Я с Генри в Баскервиль-Холл поеду, а я боксер. Слугу моего с сэндвичами только что видел?

— У которого фонарь красивый?

— Это я утром тренировался, он чай вносил и слегка под замах подвернулся. Слегка! Тебе так не повезет.

— Мазила! — шкодливым фальцетом быстро выкрикнула борода и, осуществив этот акт мести, тут же резко стартонула. Машина скрылась в пелене дождя.

Мы с Генри остались посреди мокрой улицы, обляпанные щедрой весенней грязью.

— Я, наверно, знаю эту Лору Лайонс, — сказал я задумчиво. — Рыжую. Которая любит подкрасться сзади и гавкнуть в ухо. Правда, ее раньше звали Лора Френкленд, но сходство слишком велико, чтобы быть случайным.

— Понятно, — сказал Генри, — вот так-то старик и умер. У него было плохое сердце.

— А у кого оно хорошее, — угрюмо ответил я.

— У меня хорошее, — сказал Генри. — Доброе.

И добавил:

— Наверно, этот борода — ее муж. Мы же так и думали, что он Лайонс. И она тоже Лайонс.

— Выскочить за художника, это на нее похоже.

И мы вернулись в квартиру, по дороге разговаривая таким образом:

— Меня не то беспокоит, — сказал Генри, — что этот штрих с бородищей обратил внимание на наш акцент. Это меня скорее мобилизует. Еще сегодня вечером я не лягу спать, пока не отшлифую лондонское произношение. Отец нормально разговаривал, а я же его сын. Но он, эта борода то есть, видел, что я постоянно стою у окна, а будь я хозяином квартиры, я бы не мог так вести себя, когда у меня гости.

— Разве?

— Конечно. На ранчо и не за такое из салуна выкидывают. У нас гостей принято развлекать самозабвенно. Я надеюсь, мы не нарвемся на этого типа в Баскервиль-Холле, чтоб он нам игру не испортил.

— Генри, а ты когда-нибудь носил бороду с целью маскировки?

— Нет, зачем же?

— Поверь моему опыту, это требует хладнокровия. А есть ли оно у Лайонса?

— Он художник…

— Вот именно. Да и нервный. Только о том и будет думать, как бы нам лишний раз на глаза не попасться, чтобы мы не узнали, что это был он.

— Я бы сравнил его с дрожащим, необъезженным мустангом, когда он одновременно и гневается и боится.

— Да ради бога, Генри, кто б сомневался, что ты сравнишь его с мустангом.

— Почему? — удивился Генри.

— А что ты еще в жизни видел, кроме мустангов?

— Черт возьми, Берти, — воскликнул Генри, сменив неудобную тему, — вот мы сейчас придем, а этот Мортимер проснулся и выжрал все виски!

— Вот гад. Сидел тут в тепле, а все люди доброй воли намокли, замерзли. Шимс! — заорал я, нажимая на звонок, так как мы как раз подошли к двери.

— Шимс! — поддержал Генри. — Такой-растакой бандит!

— К вашим услугам-с, — сказал Шимс, открывая и вея теплом и приветом.

— Виски есть?

— Боюсь, что нет-с.

— Тогда согрей чаю!

— Могу предложить вам глинтвейн-с.

— Да! Побольше! — сказали мы с Генри.

— И мне! — крикнул Мортимер. — В большой чашке!

…

— Э-эмммм… мумия фараона не возражает, что я иногда буду здесь лежать?

— О, нет, что вы-с!

— А ее жены, наложницы, евнухи, слоны и павлины? В смысле, ближайшее окружение мумии?

— Да что вы-с!

— А священные кошки?

На этих словах лежащая в старинном кресле маленькая кошка, видимо, священная, подняла голову и очень внимательно на меня посмотрела коварным болотным взглядом.

— Такой приятный джентльмен, как вы, сэр Генри, обязательно кошкам понравится-с.

Кошка подумала и перебралась на свежезастеленную постель, которая выглядела сиротливо внутри величественного сооружения, где по ночам покоились шесть последних поколений Баскервилей. Ныне все они лежат в фамильном склепе двумя этажами ниже… гм… по крайней мере, днем. Ночью-то их дома небось не удержишь. Я почесал кошку за ухом, она сразу расслабилась и заурчала.

— Хорошо, эммм… тогда хоть принесите мне бренди.

— Разумеется-с!

У меня есть большая претензия к Шимсу. Я никогда не думал, что грубое пристрастие к эффектам, свойственное людям из низов, может взять над ним такую силу. Он не предупредил меня, что миссис Бэрримор — не просто его сестра. То есть она с ним не просто обладает фамильным сходством. В тот момент, когда я вошел в свою баскервильскую спальню и передо мной предстал Шимс в женском платье, с высокой прической, с подушкой в руках, да еще на фоне пышной египетской усыпальницы, я чуть не умер на месте.

— Ик! — сказал я и вцепился в дверной косяк. — Шимс, ты все-таки надел женское платье!

— Кажется, вы знакомы с моим братцем Стивеном, сэр Генри, — сказало ЭТО курлычущим голосом и широко улыбнулось. Тогда я понял, что оно — не Шимс, и задышал ровнее, хотя ненадолго, т. к. меня манило декольте.

— А? Да, з-знаком. Нас знакомил Вустон, когда жил в Чикаго… Ваш… братец Стивен — его камердинер. Я знаю, что у вас… полагаю, миссис Бэрримор?

— О, да, Элиза-с.

— У вас, Элиза, как я слышал, есть еще братец…

— Вы не должны беспокоиться об этом, сэр Генри. Поверьте, мой брат Хью совсем безвреден, если бы вы знали, каким он был милым мальчиком, пока не зарез… ой, что это я. Сейчас принесу бренди. Хи-хи.

— Так он еще и Хью?

— Конечно-с, у нас это самое популярное имя, это значит «душа», — прозвучал ее затихающий голос из коридора.

Теперь я мог перевести дух и подумать над услышанным. Очевидно, меня только что спас боевой задор Вустонов, благодаря которому наш род благополучно продолжается и с оптимизмом кроликов норовит это делать и впредь (мой дядя Джордж даже держал этих зверьков у себя в спальне, чтобы обучаться у них полезным приемам). К тому же, я был уже подготовлен. Но что бы было, если бы у меня, как у сэра Чарльза, внезапно остановилось сердце? С чем остался бы вероломный камердинер, бросающий меня одного средь адских собак и своих хихикающих копий, да еще с таким декольте?! Уж точно, что не с моим завещанием!

Вообще Баскервиль-Холл оказался жутко мистическим местом. И жутким, и мистическим, это совместимо. Мы ехали туда в поезде вдвоем с Мортимером, потому что Шимс сказал, что будет целесообразней, если Генри в качестве меня подъедет позже, когда ко мне в качестве Генри уже все привыкнут. А Генри, тем временем, попытается отшлифовать свой, точнее, мой лондонский акцент. У него не получилось сделать это за ночь, потому что ночью он где-то шлялся. Думаю, специально, чтобы не потерпеть неудачу в моем присутствии.

На вокзале нас встретил конюх Перкинс в старинной карете. В нее были впряжены четыре абсолютно одинаковые белые лошади. Я еще подумал, что если бы они участвовали в скачках, то у букмекеров возникли бы проблемы с котировками, и невозможно было бы определить фаворита. Когда же я вошел внутрь кареты, обитой ветхим алым бархатом, то меня пронзила мысль, что не знаю, как в Баскервиль-Холле обстоит дело с демоническими псами, но пару-тройку вампиров там точно найдется. Потом это впечатление настигало меня регулярно.

— А что, Грегори, есть в Баскервиль-Холле вампиры? — спросил я Мортимера.

— Вампиры… — задумчиво протянул доктор, и его глазное дно, поймав весенний зайчик, сверкнуло красным. — Да, конечно, у нас есть вампиры. На этих болотах скрывался небезызвестный Влад Цепеш.

— Который Дракула?

— Да. Сразу после того, как он потерял любимую жену и вынужден был бежать из замка Поенарь…

— Ты уверен, что не ошибся в названии замка?

— Любезный друг, я в жизни раз 50 произнес это слово, и всякий раз меня поправляют. И я не понимаю, какой смысл и какая оригинальность в том, чтобы озвучивать шутку, которая сама просится на язык? Неужели нельзя подумать, что ты не первый, и твой собеседник уже это слышал, и неоднократно?!

— Но Грегори, человек так устроен. Представь себе, вот ты лежишь ночью у себя в комнате, пытаешься заснуть.

— Ну-ну, и как мне это удается при моей бессоннице?

— Ты лежишь, считаешь овец…

— Лучше девственниц.

— Хорошо, лежишь, считаешь девственниц…

— Я их не считаю.

— Хорошо, лежишь и не считаешь девственниц…

— Это мне нравится.

— И вдруг слышишь, что в соседнюю комнату, шумно открыв двери, влупив рукой по стенке, вваливается Генри Баскервиль.

— Так-так-так-так.

— Он с грохотом падает на кровать, снимает один ботинок, швыряет его об стену, снимает другой… и с ним в руках засыпает. А ты заснуть не можешь.

— Конечно, я жду, когда он швырнет другой ботинок, потому что не хочу, чтобы меня разбудил этот звук, а то я себя буду чувствовать идиотом.

— Или, допустим, композитор Вольфганг Амадей Моцарт. Он лежит себе и дрыхнет. А ему надо идти на премьеру «Волшебной флейты», куда прибыл весь двор, все знатные особы и покровители. Жена мечется, щекочет его, трясет, водой поливает, дети в ухо визжат и по нему бегают…

— И что?

— Ничего, он привык. Тут к дому подъезжает карета, из нее выходит капельмейстер Антонио Сальери. Он привез Моцарту фрак и ботинки, зная, что предыдущие тот уже пропил давно.

— Так-так-так, интересно.

— Сальери берет валяющуюся на полу скрипку, на которую сверху брошена одежда, выпутывает из штанов смычок и играет гамму… хроматическую?

— Ммм…

— Да, назовем это хроматической гаммой. Но две ноты он недоигрывает. Тогда Моцарт подскакивает, выхватывает у него скрипку и быстренько доигрывает эти ноты. Точно так же и с замком Поенарь. Может быть, вампирам это самое то, даже наверняка, раз они кровопийцы, но живой человек подобное слово безропотно слышать не может. Он должен, обязан поправить!

— Мне понравилось, что ты проявил знание композиторов. Генри постоянно кого-то цитирует, и я думал, тебе не хватит на это ума.

— Ну, Грег, чтобы, окончив Кембридж, блистать эрудицией, много ума не надо. Наоборот это тупо. Тебя, как огурец, поместили в рассол, и ты потом всю жизнь ходишь, определенным образом засоленный. Да еще и кичишься этим, находишь других огурцов, аналогично засоленных, и на вопрос, как поживаешь, бодро отвечаешь: «Как огурец!».

— Сейчас ты непринужденно щеголяешь познаниями в засолке.

— Вот именно! Это нормальный снобизм. Тебя практически ребенком поместили в Кембридж, натравили на тебя всю свору, оторвали от родителей, заперли, заставили учить латинские глаголы, но ты выжил и остался человеком.

— Понимаю. Покойный сэр Чарльз был точно такой же. Он ни в грош не ставил свою английскую образованность, но что касалось вудуизма или каких-нибудь индейских каннибалических ритуалов, то к этим знаниям он относился очень ревностно. Кстати, ты не будешь против, если мы сделаем небольшой крюк? Мне надо завезти местной акушерке маорийские палочки, она их почему-то постоянно ломает. Перкинс, к мисс Адсон, пожалуйста.

— Какие еще палочки? — спросил я.

— Для татуажа. Ну… младенцев нумеровать одинаковых.

— Это сэр Чарльз придумал? Умно. Младенцы все одинаковые… Но подожди, как же так, потом они, когда вырастут, будут разными, а циферки останутся.

— Эх, Берти! Подумай сам, это глухая, древняя провинция. Близкородственные браки, вырождение, тупая, однообразная жизнь, а говорят, еще и какое-то странное излучение. Так что циферки помогают, их применяет полиция, кстати, мой брат Шерлок, фараон… ну, в смысле, он фараон полицейский, а не египетский. Сейчас мы вполне смогли оценить это прекрасное новшество. Как ты знаешь, твой Шимс — брат ТОГО Селдена, и у него на крестце имеется циферка 2, тогда как у Хью Селдена имеется циферка 1.

— Нет, правда? Подумать только!

— А как же. По приказу сэра Чарльза Селденов татуировали в зрелом возрасте, как раз перед тем, как случилась вся эта история, и теперь мой брат собирает деньги на памятник сэру Чарльзу от благодарной полиции и привлекает к этому Питера, другого нашего брата, викария.

— Лучше бы они в память о нем, совместными усилиями церкви и полиции, поймали эту собаку.

— Конечно, лучше. Но памятник — легче. Кстати, вот здесь живет акушерка, я зайду к ней. Приятная женщина, я бы женился, но смысл? Оно, конечно, то густо, то пусто, но в принципе нам с ней младенцев хватает.

С этими словами Грег пружинисто выскочил из кареты, и Перкинс, оценив его пластику, тут же сказал:

— Сэр, он за десять минут не управится, — и хлестнул лошадей. На нас уже из болотных туманов зловещим призраком, беспощадным, словно призрак коммунизма, двумя узкими башнями восставал мохнатый Баскервильский замок.

Весь вечер шел дождь. Я стоял у окна и наблюдал, как слоистый закат, отливающий всеми мясными оттенками, включая синий, лиловый и белый, медленно и причудливо сползает на зеленые дымчатые болота. Капающие ветки деревьев на аллее, тяжелые, напитанные влагой прошлогодние камыши то там, то сям исходящие обвисшим мокрым пухом, издали невидимые, но данные в ощущениях. Сейчас выйдешь наружу — все будет чавкать; взрыхленная почва с остатками жизнедеятельности овец; трава, напитанная, как губка, изумрудными чернилами Люцифера, осыпанная сосновыми иглами и желудями; безобразная наезженная дорога с глубокими колеями, полными свежей, пахнущей облаками, небесной воды. Расплывчатые голубовато-сизые холмы, опаловые озера, их дождливая зыбь, как на камне под грубым резцом. Сквозь угрюмое замковое окно можно видеть, как в оседающей нежно-розовой мякоти неба уже реет первая весенняя цапля. Она раскинула крылья и, согнув шею, положила голову себе на спину, а длинные ноги вытянула вдоль хвоста самым нелепым образом, решая сугубо свои цаплединамические задачи.

— Кстати, о цапле… — изрек Питер Мортимер, местный викарий, задумчиво поглаживая пальцем бокал бренди. Этот викарий был двойником Грегори. Насколько я понимаю, всего их четверо: Грегори — доктор, Питер — священник, Шерлок — инспектор полиции и Юджин — археолог, который здесь неподалеку азартно роется в доисторических могилах, вот-вот штаны лопнут. Все четверо — на одно лицо, все четверо живут вместе и пытаются, каждый со своей позиции, расследовать смерть Чарльза Баскервиля. Что им весьма удобно, учитывая их профессии. Но если поглядеть со стороны, так это жутко — четыре одинаковых человека, но по-разному одетые, кто-то испачкан в крови, кто-то с землей под ногтями, кто-то с молитвенником, сложив восемь обутых в полицейские ботинки ног (оптом дешевле) в камин, обсуждают убийство.

В данный момент у меня в гостях, слава Богу, был только священник, который первым посещал новых людей, приезжающих в эти края, его брат Шерлок приходил вторым.

— … я мог бы вам поведать анекдот с участием этой птицы, — между тем продолжил Питер, сам, как мы знаем, довольно похожий на цаплю, которую он решил скомпрометировать. — Представьте себе, дорогой Генри (бедняга еще принимал меня за Генри или из вежливости делал вид), что в паб зашли три человека. Вернее, человек, цапля и кот. Да-м… причем, кот весьма крепкий, с развитой, так сказать, мускулатурой, котяра, ну вы понимаете. Входят, усаживаются. Цапля говорит коту: «Джон платил последним, твоя очередь». Кот недоброжелательно возражает: «Думаю, сейчас ты пойдешь, Барни». Человек говорит: «Ничего, я угощаю». Подходит к барной стойке, говорит: «Три эля». Бармен: «С вас 2 шиллинга 5 пенсов». Человек- не глядя, понимаете! — сует руку в карман и вынимает ровно 2 шиллинга 5 пенсов! Потом дожидается заказа и возвращается к приятелям. Через некоторое время напиток кончается, и цапля заводит снова: «Ну что, Огастес, теперь уж точно твоя очередь». Кот агрессивно топорщит усы: «А все же, почему не ты, почему я?». Цапля: «Ну ты же знаешь, проклятый букмекер…» — «Мне плевать на твоего букмекера, Барни!» — кричит кот, вставая во весь богатырский рост и надвигаясь на цаплю. «Не беспокойтесь, я угощаю!» — говорит человек и опять идет к стойке. «Мне, пожалуйста, три ячменных». — «С вас 2 шиллинга 8 пенсов». И опять он лезет в карман и достает оттуда ровно 2 шиллинга 8 пенсов! Так продолжалось до глубокой ночи, и каждый раз кот с цаплей ссорились, а человек доставал из кармана строго нужную сумму. Наконец, бармен не выдержал и спросил: «Извините за любопытство-с, но я очень хотел бы знать, как вам удается этот фокус с деньгами?» — «Видите ли, — отвечает человек, — я сегодня утром нашел на чердаке старую лампу. Потер ее рукавом, и тут появляется джинн. И говорит: «О, спаситель, как я рад снова очутиться на свободе! В благодарность я выполню три твоих желания!» — «И?» — «Первым моим желанием было, чтобы у меня, когда надо, всегда — извините — стояло. Вторым, чтобы в кармане всегда были деньги на выпивку для меня и моих друзей». — «А третьим?» — «Ах, третьим! Третьим было — чтобы меня всюду сопровождала длинноногая пташка с крепкой, прижимистой киской!»

— Ха-ха-ха, ну, право, святой отец! Откуда у вас такие порочные анекдоты?

— А в чем дело?

— Все-таки странно слышать от священнослужителя…

— А что ж мне, про церковь, что ли, анекдоты рассказывать? Извольте. Идет Господь Наш Иисус по воде аки посуху. За ним, на некотором отдалении следует апостол Петр, но у него есть проблема…

— Нет-нет, этого делать не стоит, я не хочу это слышать, но все-таки…

— Какой вы нудный, Генри, ваш дядя не был таким нудным. Это гордыня. Гордыня и пошлость. Вы думаете, пошлость любезна Господу нашему?

— До сих пор думал, что да.

— А известно ли вам, сын мой, что сам Спаситель Наш Иисус проповедовал анекдотами?

— В самом деле? — спросил я.

— Конечно, древнееврейский юмор сейчас не всякому покажется смешным, но уверяю, это были анекдоты. Иисус вовсе не отрицал житейские радости, он пил и веселился, и говорил ученикам: радуйтесь, пока я с вами. Помните, «пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» (Мф. 11:9).

— Да, помню, было… — промямлил я неохотно, мне представилась все мои тетки в ряд, с молитвенниками в хищных пальцах, как гарпии, ждут, пока им объяснят, в каком месте смеяться. — Зачем обсуждать такие темы, что было, то и ладно, нас, обычных людей, это не касается. В Библии есть много такого, что смущает моралистов… Но что это?

Я кинул взгляд в окно. Уже смеркалось. И на фоне дымчатых холмов, утопающих в мягком мраке, посреди инфернально-зеленой равнины стоял черный, блестящий тритон. У меня есть друг-ученый, посвятивший жизнь этим тварям, так что точно могу сказать — это был тритон гребенчатый, причем в брачный период, когда гребешок их становится вопиющим. Он стоял, весь взъерошенный, сердито изогнувшись и растопырив длинные пальцы, а потом ими оттолкнулся и всплыл в воздух. Поплавав какое-то время, он обернулся и апатично посмотрел на меня. Глаза его блеснули и надвинулись, и вплотную приблизившись к стеклу, они сделались продолговатыми и зелеными, а потом вдруг погасли, и все исчезло.

— Вввы вввидели? — спросил я деревенеющим языком.

— Что, козни дьявола? Бывает. Та-ак, перекреститесь троекратно, — деловито ответствовал викарий, лихо грохнулся на колени и потянул меня за рукав, чтоб я встал рядом, — святой водичкой, водичкой из флакончика, нет, не из фляжечки, во фляжечке у нас для духовных нужд, где у нас фляжечка, вот у нас фляжечка, хотите? Нет? А я да. А, вот он, наш флакончик, флакончичек, покропим, покропим, покропим! Повторяйте… ммм…. Чтобы такого… ага: заклинаю тебя, существо воды, Богом живым, Богом Создателем, который в начале отделил тебя от земли и удостоил разделить на четыре потока, чтобы от тебя, где бы тебя ни пили и ни разбрызгивали, бежал и был побеждаем враг и вся сила гниения, и чтобы ты была посвящена истинному Богу. Аминь.

— Аминь, — повторил я с огромным чувством. — А что, это поможет?

— Завтра принесу побольше святой воды, все тут покропим, молитовки почитаем, чесночок развесим, омелу прицепим, пантаклей понарисуем, серебряный крест пришпандорим, и никакие беси не сунутся. Вообще у нас экзорцизмом занимается Грегори, у него дар от Бога.

— Он что, верующий?

— Отнюдь, он их изгоняет силой своего неверия. И язык у него такой поганый, прости Господи, что ни один бес долго не выдержит, с их-то гордыней. Вот, помню, явился ему розовый, весь расфуфыренный, как павлин, шея голая. Звали Нарцисс. Спрашивает он его: я красивый? Нашел, кого спрашивать! Досталось бедному бесу так, что он в ужасе и комплексах бежал в ад и ныне сидит там безвылазно, потому что оттуда они уже на землю вернуться не могут. Грегори сказал: у тебя, любезный, нарушение кальциевого обмена, на почве потомственной шизофрении и вырождения, а также авитаминоза, вот почему ты облезлый и прибабахнутый, тебя надо лечить, но только авитаминоз, потому что все остальное не лечится.

— Облезлый и прибабахнутый… Хорошо, а вампиры?

— В округе есть вервольфы, но это люди простые, темные, они в замок не ходят. Тем более сэр Чарльз на них устраивал облавы, и они его боялись. Если вы сейчас круто возьметесь, то будут бояться и вас.

— А может быть эта таинственная собака — тоже вервольф?

— Да что ж мы, по-вашему, совсем олухи, оборотня от собаки отличить не можем? Нет, собака — это собака, существо постоянно-материальное. Грегори, наверно, вам рассказывал, что он нашел следы.

— Да-да-да!

— Так вот, я пришел туда, брызгал святой водой, и они в человеческие не превратились, остались как есть, каково?

— То есть просто большая собака?

— Да, просто большая собака. По человеческим меркам, где-то 14-й размер обуви.

— Это уже не обувь, а скрипичные футляры!

— Точно. Однако же, шутки шутками, а есть нюанс. В ней сидит дьявол.

— В обуви?

— Нет, в собаке!

— Вот это да!

— Он сидит там. Но ведь и сам ваш род… вы ведь не сноб, Генри?

— Не очень, а что?

— Дело в том, что здесь на болотах когда-то скрывался Влад Цепеш. И ходят сплетни… или, пристойней сказать, легенды, что якобы незадолго до того овдовевшая леди Маргарет впустила его в свой дом и родила от него Герберта, Хьюберта, Элизабет и Энн Баскервилей.

— Сразу?

— Да, сразу. Рад, что вы так спокойно это восприняли.

— Я заметил, что здесь, простите, если кого обидел, довольно много четверней рождается.

— Это происходит с тех пор, как на Гримпенских болотах появились гигантские орхидеи. Они расцветают, и все, зачатое в этот период, рождается, как вы удачно выразились, четверней. Поэтому местные жители стремятся не зачинать детей в это время и в этом месте. А это трудно, потому что как раз в это время кончается пост, и люди расслабляются.

— Понятно.

— Мой брат Юджин считает, что всему виной космический летательный аппарат…

— Космический летальный аппарат???

— …космический летательный, остатки которого он нашел во время своих изысканий. Когда вы познакомитесь, он обязательно вам их покажет, если вы не откажетесь идти с ним на болота.

— Поглядим, — уклончиво ответил я.

Тут батюшка заметил часы и всплеснул руками:

— О Святой мой Боже, уже совсем поздно. Как я доберусь домой?

— Может, останетесь?

— Нет, я пойду.

— Не боитесь тритона?

— Там был тритон? Это голос тритона, вы слышите крик: «Вы меня разварили, ах, где мой парик!» Нет, ха, мне такое не является. Но впрочем, если вы действительно хотите сделать добро своему ближнему, велите Перкинсу отвезти меня на телеге.

— Перкинс вряд ли сочтет это добром ближнему. Ну, что поделаешь, в каждой жизни случается дождь. Бэрримор! Бэрримор? Да где ж он шляется?

— Может, позвоните в колокольчик?

— Да, так и сделаю, чудная мысль.

— Их для этого и вешают.

— Кого, где вешают?

— Колокольчики.

— Фух, что ж вы меня так пугаете, я уж подумал, кого посерьезней…

Содержимое моих снов в эту ночь меня удивило. Мне снился не тритон, не собака, даже не вервольф, а настоящий кошмар — миссис Бэрримор. Наверно после всего произошедшего мне надо называть ее Элизой и пойти исповедоваться. Или лучше не стоит… в смысле, не следует трепать перед святым отцом имя женщины? Утром, нежась в постели, я думал о том, какого пола последний член квартета Селденов, мужского или женского? Если женского, то замужем ли она, и где в настоящее время живет?

К моему большому облегчению, завтрак в постель мне принес бородатый Бэрримор, похожий на респектабельного Малютку Джона, а не его нежная супруга, видеть которую я был сейчас не готов, тем более вверить ее хлопотам сосуд, стоящий под кроватью. Хватит с нее простыни.

— Отличная погодка, Бэрримор, — бодро кивнул я на раскидистое солнце за окном. — А что, в замке есть привидения?

— Как можно-с, — пророкотал Бэрримор, — такое спрашивать? Конечно, есть. На то и замок-с.

— И что они делают?

— Известное дело, являются-с. В гостиной — мисс Хлоя, мисс Оливия и мисс Алина, вяжут-с.

— Вяжут, и все?

— И все-с. Очень милые пожилые леди, всю жизнь отличались богобоязненным, целомудренным поведением.

— И Мессалина тоже?

— Вы еще спрашиваете-с! Именно мисс Алина, вооруженная канделябром, убила трех ворвавшихся в замок французских солдат, прежде чем армии противника удалось соединенными усилиями прервать ее девичество-с.

— То есть бабушки погибли, обороняя самое дорогое?

— Это была Столетняя война-с.

Когда потом я гулял в саду, до моего уха донеслись голоса, в одном из которых я без труда узнал раскатистое рокотание дворецкого. Другой принадлежал его жене.

— С молодым хозяином не все ладно, Элиза, — сообщил он, стараясь говорить так тихо, чтобы стекла в замке не дрожали, а лишь слегка побрякивали. — Кажется мне, он ненатуральный. Под сим разумеется ненастоящий, сиречь не подлинный.

— Кто бы мог подумать, такой милый джентльмен!

— Он мне сразу показался подозрительным, — продолжил Бэрримор, в отличие от меня пропустивший реплику своей жены мимо ушей. — Как тебе известно, Элиза, господа Грегори и Юджин Мортимеры увлекаются френологией. В течение последних нескольких лет свои познания в этой области они всеми возможными путями и способами стремились передать нашему покойному хозяину, сэру Чарльзу, который недостаточно твердо препятствовал им в этих стараниях.

— Да-да, мой котик.

Оказывается, это болотное чмо и пламенеющий позор Баскервиль-Холла — ее котик!

— Кое-что из этих сведений мне удалось усвоить в те моменты, когда я вносил чай, для чего мне приходилось, уперев поднос с этим напитком себе в район солнечного сплетения, а противоположный край подноса придерживая ладонью и стремясь, чтобы основная поверхность его покоилась на запястье и животе, в то же время другой рукой приотворять тяжелую дверь, перед чем мне приходилось подолгу изыскивать равновесие, ибо не изыскав его, я бы неминуемо опрокинул свою ношу, к большому неудовольствию сэра Чарльза, а также его гостей, тем более, грохот за дверью во время научной беседы их мог бы неприятно поразить…

— Конечно, лапуля, ведь ты не имеешь привычки подслушивать, и всем это известно…

«Лапуля!» — отметил я.

— …но какое отношение все это имеет к молодому наследнику?

— Ты бы лучше не перебивала меня, Элиза, и я б скорей дошел до сути, — предложил Бэрримор и чем-то сердито звякнул. — Господин доктор неоднократно ощупывал череп сэра Чарльза, и поскольку это происходило в гостиной, выходящей в галерею, где висят фамильные портреты, что ты, безусловно, учла, восстанавливая картину происходящего, ибо без учета этого фактора обстоятельства будут не вполне понятны, то я в конце концов, достаточно четко уяснил себе, как должен выглядеть череп настоящего представителя семейства Баскервилей. Приехавший к нам молодой человек таким черепом ни в коей мере не обладает! По крайней мере, в портретах, написанных поздней XVII века, определенно не просматривается с ним общих черт, а более ранние не вполне антропологичны, так что здесь утверждать что-либо трудно. К тому же, сегодня, во время завтрака, он с легким сердцем глумился над самыми трогательными и трагическими страницами истории Баскервилей, чего никак не могло бы произойти, если бы он сознавал свою причастность и принадлежность к этому славному роду.

— Конечно, Джон, это немыслимо.

— Но у него и не череп какого-нибудь авантюриста или мошенника. Я готов поручиться, что по своей знатности этот человек не ниже, а даже выше нашего сэра Генри. В его жилах определенно течет королевская кровь.

— Правда, милый?!

— Это самый настоящий аристократ, Элиза. К тому же, получивший подобающее воспитание. Судя по всем ухваткам, он окончил Кэмбриджский университет; судя по гетрам, он также проходил обучение и в Итонском колледже — наиболее подходящих заведениях для формирования ума и характера отпрыска знатной семьи. И тем не менее, он надевает дурацкую шляпу, причем, тирольскую, и, имитируя американский акцент, приезжает сюда…

— Может быть, деньги, Джон?

— Элиза, мы вместе разбирали его гардероб, и если это гардероб человека, который ощущает недостаток денег или готов ради них рискнуть своей репутацией, то я отказываюсь понимать, какой цели он служит. Дело не только в том, что его составляют вещи преимущественно дорогие, но все эти вещи еще и добротные, и в совокупности они образуют как бы некое гармоническое единство, вроде как симфонию. Видно, что их подбирал человек основательный, респектабельный и законопослушный, существование которого протекает в привычном русле, и который не привык сообразовываться с переменчивыми обстоятельствами, неизбежно сопутствующими жизни любого авантюриста. И все детали его одежды куплены в Лондоне, но не в этом сезоне, что свидетельствует о том, что их обладатель не мог только что сойти с парохода, приплывшего из Америки.

— Да, пупсичек, ты совершенно прав.

«Боже, храни младенцев от такого пупсичка!» — подумал я и гадливо содрогнулся, как от внезапного ощущения жабы в кармане.

— Тем более что, в отличие от собственных чемоданов, этот так называемый сэр Генри вовсе не производит впечатления основательного человека. Эта его альпийская шляпа…

— Может быть, молодой джентльмен этот чемодан у кого-нибудь позаимствовал? Хотя нет, все вещи идеально ему подходят. Котик, помнишь, я говорила, что все его изящные галстуки идеально сочетаются с необычайным оттенком его глаз, а пиджаки — с его прекрасным цветом кожи? К тому же, фраки сшиты по его стройной фигуре. И одна только эта его шляпа кажется каким-то чужеродным элементом, потому что она не сочетается ни с одеждой, ни с ситуацией, ни с его в целом очень милым обликом?

— Так и есть, дорогая, — хмуро заметил Бэрримор.

«Дорогая! — подумал я. — Скажите пожалуйста! Да когда ж они поженились, вчера вечером?»

— Я еще сказала, что если бы к этому представилась хоть малейшая возможность, я бы с этой шляпой что-нибудь сделала.

— Надо всегда верить в лучшее, милая.

«Женщины все-таки более отзывчивы, чем мужчины», — подумал я, вспоминая, с каким равнодушием отнесся к моему «альпийцу» ее брат, а ведь я-то купил эту шляпу, можно сказать, специально для него, по крайней мере, думал в процессе покупки именно о нем.

— Но тогда почему…

В этот момент сквозь узорную калитку проглянуло прекрасное, но сердитое женское личико — испанского типа, только без усов. Его обладательница грозно поманила меня пальцем, гордо вскинула подбородок и темпераментно повела ноздрями. Глаза ее сверкали в лучах солнца, как эбонитовая статуэтка моего дядюшки после того, как ее пожевал скотчтерьер моей тетушки. Хоть и не время мне было отвлекаться на красоток, да еще и безусых, но пришлось подойти.

— Уезжайте отсюда! — сказала она. — Немедленно уезжайте в Лондон!

В ответ я раззявил рот и уставился на нее, ни дать ни взять золотая рыбка, которой доктор сообщил, что у нее синдром Дауна. Испанка еще свирепей сверкнула глазами и нетерпеливо топнула ногой. При этом зубы ее щелкнули, как кастаньеты.

— Зачем же мне уезжать? — спросил я.

— Не требуйте объяснений. — Она говорила тихо, быстро и чуть-чуть картавила. — Ради бога, послушайтесь моего совета! Уезжайте, и чтобы ноги вашей больше не было на этих болотах!

— Но ведь я только что приехал!

— Боже мой, — воскликнула она, не повышая голоса, — почему вы все время спорите! Говорю вам ради вашего же блага, уезжайте! Сейчас же! Вам нельзя здесь оставаться! Тсс! Это машина моего брата… — Она сразу же приняла элегантную позу и демонстративно закурлыкала. — Еще недели две, и расцветут орхидеи, и наконец-то наши болота… ах, они проявят свою истинную суть.

Действительно неподалеку остановилась машина, и вскоре за спиной у испанки возник невысокий блондин с несколько постным лицом. Одного взгляда на эту парочку было достаточно, чтобы понять, что они были зачаты отнюдь не во время цветения орхидей. Брат был похож на деловитую моль, которая только что съела ваш галстук, ничего личного, а сестра — на шикарную вороную гусеницу, без усов, ждущую, что вы ей сами сейчас поднесете тарелку салата.

— А, это ты, Бэрил, — сказал он ей истинно по-братски, то есть вполне равнодушно. На меня он посмотрел с гораздо большим интересом.

— Как ты разгорячился, Джек!

— Я с утра слишком тепло оделся. А все твоя фланелевая фуфайка, это ты на меня ее напялила. Подумала бы, что я не такой мерзляк, как некоторые!

При этом его выпуклые голубые глазенки тревожно перемещались с меня на нее.

— Вы, кажется, успели познакомиться? — без видимого перехода спросил он.

— Да, я говорила сэру Генри, что рано любоваться красотами наших болот, орхидеи еще не зацвели.

— Что? Как ты думаешь, кто перед тобой?

— Сэр Генри Баскервиль.

— И вы абсолютно правы! — поспешно вмешался я в разговор.

— Странно, — сказал Степлтон таким тоном, как будто он что-то подозревает, — вы совсем не похожи на своего дядюшку.

— Зато вы, Джек, очень похожи на свою сестру, — остроумно парировал я. — Я уж думаю, не применил ли ваш отец копирку.

— Что ж, вопросы крови — самые сложные вопросы в мире…

— И решаются они большой кровью, — опять сострил я и сам же громко расхохотался. Почтенному семейству эту шутка явно очень не понравилась, но они ее, тем не менее, проглотили. Испанка отвернулась, а Джек, которого я про себя прозвал «Потрошителем», сделал особенно постную мину.

— Итак, познакомимся. Я Степлтон. — сказал он, протягивая мне руку сквозь решетку, как вскормленному в неволе молодому орлу. — А это, как вы уже знаете, моя сестра Бэрил. И теперь, когда мы познакомились, — он одарил меня прекрасным демонстрационным экземпляром фальшивой улыбки, — вы просто обязаны сейчас поехать с нами на праздник сепулек в Кумб-Тресси.

— А что такое сепульки? — спросил я.

— У вас дети есть? — сурово поинтересовалась мисс Степлтон, теребя батистовый платочек и выразительно поводя ноздрями.

— Нет.

— Так откуда вам это знать?

Признаюсь, такая отповедь возбудила во мне любопытство. Но сначала мне нужно было уладить свои дела. Потому что мне не хотелось бы, вернувшись в замок, застать свои чемоданы перед калиткой, а возле них — двух полисменов с наручниками и ордером на арест самозванца. Произнеся: «Хорошо, пять минут, и я ваш», я тут же ринулся в свою комнату. Разумеется, там уже находилась Элиза. В руках у нее была моя табакерка, и я с огромным наслаждением вспомнил, что в последний момент взял ее, — конечно же, не Элизу, а табакерку, — вместо прежней, украшенной монограммой. Кто бы что ни говорил о расточительстве, но оно модно. Я протянул руку, и миссис Бэрримор безмолвно отдала мне свою добычу. Вещица хранила тепло ее ладони, напиталась ее флюидами, и у меня голова пошла кругом. Я почувствовал, что в названии этого месяца — две буквы W, может быть, даже три. А ведь мы знаем еще со школы, что в месяцы, где в названии есть эта буква, джентльмены ведут интимную жизнь.

— Мисс Бэрримор… — начал я и вдруг закончил фразу таким образом: — …у вас есть сестра? — На самом деле я хотел спросить, зачем она трогала мою табакерку, но не решился упомянуть этот предмет. Как там было у Эйвонского Лебедя? Пам-пам-пам-пам нас делает раздумье, и гнется стебель нашего дерзанья, бесплодно тычась в разума тупик.

— А? Что? Зачем вам это-с? — уточнила она в некотором замешательстве.

— Или может быть, у вас еще один брат? — «Епт!» — возмутился мой внутренний голос.

— Нет… сестра-с.

— Она тоже замужем? — продолжил я, ощущая, что если мои уши — помидоры, то они вполне созрели, а если нет, то не мешало бы им понизить уровень пунцовости или наконец лопнуть.

— Ннеет… вы не должны меня об этом спрашивать-с! — сказала она с неожиданной твердостью. — Настоящие джентльмены таких вопросов не задают-с!

Ага, значит, сестра… думал я всю дорогу в Кумб-Тресси. Значит, наверно, еще не замужем… Тем временем Степлтон мне рассказывал и рассказывал о болотах, их флоре, фауне, экологии и метафизике. Рассказал он мне и о судьбе нашего общего знакомого, Пупса Рочестера. Все понимали, что он плохо кончит, но утонуть на «Мулен Руж» в луковом супе лишь потому, что местная танцовщица назвала манеры англичан изысканными… от хохота у него суп пошел носом, и он захлебнулся. Какая английская смерть!

Едва въехав в пределы Кумб-Тресси, я немедленно отправился на почту позвонить.

— Алло, это ты? — сказал я, услышав, что там сняли трубку.

— Разумеется-с. Кто ж еще-с?

— Или номер первый?

— Нет-с… то есть да-с… то есть я рад-с, что вы так быстро разобрались в местных особенностях Гримпена-с и столь полно овладели информацией, что задали мне этот вопрос-с.

— Впрочем, безразлично, кто именно из вас. Мне это не интересно до тех пор, пока не сказывается на моей брючной складке.

— В высшей степени разумно-с.

— Ведь ты же не собираешься меня…

— Нет-с, учитывая сложившиеся обстоятельства, это было бы, с моей стороны, крайне неосмотрительно-с.

— Где сейчас ваша сестра, которая барменша?

— Орландина? Зачем вам это-с?

— У меня к ней срочное дело.

— У такого джентльмена, как вы-с, к ней не может быть никакого дела-с.

— Ну, не тебе критиковать мои дела, дружище, пока твое собственное дело не закроют. Ладно, где твой номер два?

— Они… с вашим… другом-с выехали в вашей машине примерно полчаса назад-с. К вечеру вы их увидите-с. Хочу напомнить, что мой брат выступает под флагом вашего друга, а ваш друг — под вашим-с, — отрапортовал Селден, при упоминании о незакрытом деле сразу же став менее коммуникабельным. Суровый, немногословный беглый каторжник, невольник чести, да к тому же и дворецкий. Воплощенная строгость и респектабельность.

— Замечательно. Но эта твоя… сестра, она работает в одном из местных пабов, не так ли?

— Она моя сестра-с, поэтому я, хотя и прекрасно сознаю, что нахожусь в вашей власти и при этом пользуюсь вашим гостеприимством, не вполне заблаговременно осведомившись о том у вас-с…

— Да пожалуйста, мой дом — твой дом, мои носки — твои носки!

— … я все-таки взял бы на себя смелость и попросил бы вас не…

— У меня, может, серьезные намерения.

— Позвольте заметить-с, что у джентльмена вроде вас не может быть серьезных намерений по отношению к девушке вроде нашей Орли, если, к тому же, учесть, что вы-то ее еще и в глаза не видели-с.

— То есть я не Бахрам Гур, который влюбился в портреты семи принцесс и на всех честно женился?

— Нет-с. И не Бригам Янг.

— Уж это точно! Но, может быть…

— Нет-с.

— Ну раз так, значит, так. Значит, не вышло?

— Не вышло-с.

— Что ж, значит, пока. У меня на стене висит ятаган, ты смотри, в носу им не ковыряйся.

— И вы тоже не балуйтесь, сэр.

Вот так и поговорили. Вы спросите, как я узнал, что Орландина — барменша? Элементарно. У меня оба дяди женаты на барменшах, и ни один — на поварихе. Значит, велика вероятность, что и я, как ни жаль, тоже женюсь на барменше, а не на поварихе. Хотя это может нанести урон здоровью, как считает известный покоритель Сибири майор Барбазон-Ермак, хотя он вовсе никогда не был в браке, и даже в Сибирь прибыл без принуждения. А то, что женская ипостась Шимса — это мой единственный шанс жениться, понимает всякий, кто следил за развитием моих отношений с Шимсом и делал выводы из наблюденного. Что же касается хористок, к чарам которых уязвимы все сколько-нибудь мужественные представители аристократии, то достаточно одного взгляда на миссис Бэрримор, чтобы понять, что ни эта женщина, ни одна из ее копий, даже, допустим, блондинка, не может быть хористкой, ни даже солисткой, ни сколько-нибудь типологической официанткой. Это воплощенная богиня Юнона, она шествует, непобедимая, и чудеса творит, и плечи ее — как две мраморные колонны, и грудь ее вздымается, как море, пройдет — словно солнцем осветит, посмотрит… чем-то там одарит, надо спросить у Шимса, чем именно, но если барменша, то пивом. Но только вот как бы мне выследить ее дисклокации (не дистилляции, нет, и не дефекации).

Я вышел из здания почты. Бэрил сидела в машине одна, и мне стало жаль ее братца, который, конечно, пытался подслушать мой разговор. Наверняка ему удалось незаметно подкрасться, отыскать надежное укрытие, откуда он, незамеченный, мог бы внимать моим речам и даже, возможно, созерцать мои ботинки и то место, где отлично пошитые брюки с безукоризненной складкой едва прикрывают элегантного цвета носки. Но толку-то? — вот вопрос, который его, как я думаю, сейчас гложет.

— Прелестный денек, мисс Степлтон, — доброжелательно произнес я, взбираясь в машину. Машина, к слову сказать, была та самая, в которой нас с Генри выслеживала борода Рожи Баффета. Если бы я в этом усомнился, то сомнения бы рассеяли знакомые номерные знаки, аккуратно зафиксированные Селденом, изображавшим Шимса. Представляю, как он хихикал в душе… то есть вы поняли, не в кабинке под струями воды, а внутри себя, в сердце своем, выполняя это поручение. Но меня, честно говоря, это не насторожило. В такой глуши все ездят на одной машине. Вряд ли здесь можно рассчитывать на сколько-нибудь обширный автопарк, и вряд ли тот, кто берет машину, подробно отчитывается, не следил ли он с ее помощью за Альбертом Хью Вустоном, а если да, то не было ли у него при этом дурных намерений.

— Ветер все-таки слишком холодный, — ответила девушка, щурясь от солнца.

— Вы не похожи на англичанку, — сказал я ей на это.

— Слишком смуглая?

— Нет, спорите о погоде, англичане всегда соглашаются.

— А что же мне делать, если я не согласна?

— Потому вы и не согласны, что не англичанка.

— Что ж, вы угадали. Моя мать — испанка. А Джек — полностью англичанин.

В этот момент из-за угла появился упомянутый Джек. «Хитрый парень», — подумал я, заметив, как он исподтишка оправляет одежду, вроде бы отлучался, исключительно чтобы сходить за угол.

— Прелестный денек, — обратился я к нему.

— Но только солнце слишком яркое, — ответил Джек, осклабившись.

Он сел за руль и включил зажигание. «Кажется, это тоже не англичанин, — подумал я. — Но держу пари, и не испанец». И спросил:

— Джек, вы тут все изучили. А я только вчера приехал и даже не знаю окрестных баров. Хочу сразу отметить, что предпочитаю, когда за стойкой находится женщина, это как-то облагораживает нравы.

— Тогда вам прямая дорога в «Бедный песик». Ее владелица — некая миссис Буллер, вдова. Она облагораживает нравы всей округи.

— Ах, вдова?

— Ее муж, ныне покойный, был довольно эксцентричным типом. Он завел это заведение специально, чтобы можно было там напиваться и дебоширить в свое удовольствие. Что и исполнял, если был здоров, каждый вечер. У него на все случаи был всегда один и тот же тост: «Выпьем за воду!»

— Разбавлял пиво?

— Нет, то есть может быть, ведь общеизвестно, что вода и пена — хлеб бармена, но он никогда не был бит по такой причине. Причина совсем другая. Ему кто-то сказал, что по всем выкладкам ученых, Америка рано или поздно должна уйти под воду.

— Блажен, кто верует… эээ-м… аа… пока я там жил, мне она самому уже здорово надоела.

— Охотно верю.

— И как же он умер?

— Группа американских гангстеров, проездом в Англии, решила взять местный банк. Местом встречи избрала как раз «Бедного песика». Мистер Буллер был пьян и не понял, что это американские гангстеры, принял их за местных ирландцев. То есть они и были ирландцами, но тамошними, оборзевшими, понимаете?

— Хо-хо-хо, ну и что же?!

— Он предложил им выпить за воду, они согласились, думая, что это какая-то древняя английская традиция, воображая себя американцами и боясь таковыми же и показаться. Но когда это было проделано несколько раз, и разговоры перешли уже на женскую моду, наиболее пьяный или любознательный из них все-таки решил рискнуть, и спросил, о какой именно воде идет речь.

— И Буллер объяснил.

— Да.

— Но неужели он думал, что даже местные ирландцы, воспользовавшись этим предлогом, его не побьют?

— Как бы то ни было, у наших ирландцев нет пистолетов и привычки, чуть что, палить из них. Они в курсе английских законов. А при обычной драке миссис Буллер, со своим необычайным даром убеждения, легко могла их разнять.

— Представляю себе эту особу. Она, случайно… не сестрица миссис Бэрримор?

— Понятия не имею.

— Но вы ее видели?

— Да.

— Значит, нет.

— Ну вот, мы приехали, это здесь, — вклинилась Бэрил Степлтон.

Мы остановились возле гостиницы «Герб Баскервилей», где для праздника сепулек был арендован Зал приемов (местный церковный клуб был на ремонте еще со времен рождественских детских утренников, когда его буквально разнесли в щебень).

Уже на улице наблюдалось повышенное содержание деток. Детки все были одинаковые, но не потому, что родились четвернями, а потому что в английской провинции индивидуальность не культивируется. Родители, наряжая их, думали об одном и том же, то есть «чтобы не выделяться», поэтому все мальчики были равномерно умыты и однообразно причесаны, девочки едва угадывались под равновеликими, друг друга цитирующими бантами. Все дети были одеты в зеленые балахоны с бумажными, расшитыми блестками крыльями, как у эльфов. Ряженые эльфы бегали, кишели, верещали, плевались и корчили рожи, а девочки при виде мужчин еще и смеялись и улюлюкали. При этом ничего такого, что могло бы оказаться сепулькой, мне в этом кишеньи обнаружить не удалось.

В программе праздника значились веселые игры, такие как «Схвати зубами яблоко», «Пламенный изюм» и «Убей себя ап стену» и, конечно, состязание сепулькарей, которого я нетерпеливо дожидался. Но начиналось все, разумеется, с официальной части, то есть с концерта.

старательно выкрикивал со сцены рыжий щекастый эльф с двумя торчащими передними зубами, эдакий эльф-кролик. От своих коллег не эльфов и не кроликов он отличался еще и тем, что акт публичной декламации стихов доставлял ему явное удовольствие. Обычно мальчишки, особенно с такими толстыми веснушчатыми щеками, от выступления в концертах всячески отлынивают. На сцену их, как правило, выпихивают, и по направлению угрюмого взгляда этих отроков можно всегда легко определить, из-за какой именно части кулисы папенька показывает им кулак. Но этот выглядел совершенно довольным. И чувствовалось, что он нисколько не опасается быть непонятым. Видимо, сепулька, что бы это ни было, пользуется достаточным авторитетом у зрителей задних рядов, чтобы они пока что воздержались от метания овощей.

продолжал эльф с большим, искренним чувством.

— Однако какая добротная поэзия, — шепнул я на ухо мисс Степлтон. — Это писал местный автор?

— Да, и вы его знаете, это наш викарий.

— Неужто преподобный Питер Мортимер?

— Он самый.

— Значит, он у нас не викарий, а сепулькарий, — попробовал пошутить я, но мне сказали:

— Тсс! Давайте слушать.

— Миляга явно рожден не для духовной карьеры, — шепнул я в алебастровое ушко своей соседки (если б только на алебастре рос белый пушок).

— Кто? — не поняла она.

— Питер Мортимер. Слишком он любит житейские удовольствия. Конечно, он подводит под это базу, мол, Иисус Христос тоже и пил и гулял, но кто поверит?

— Тсс, Генри, сидите и слушайте.

наконец выдал щекастый эльф, с достоинством поклонился и важно покинул сцену, столкнувшись в кулисе с целым выводком юных особ (штучек двадцать), которые тут же пустились в пляс, и опять-таки без предъявления сепулек.

— Боже-боже, какие симпомпончики, правда? — восторженно шепнула мне мисс Степлтон при виде их.

— Вам пока рано думать о таком количестве, мисс! — галантно ответил я. — Ведь вы для этого слишком молоды. А впрочем, если по четыре, то можно… да что ж вы деретесь!

Девицы танцевали долго, они использовали какие-то ритуальные па с элементами языческих игрищ. От их мельтешения глаза у меня стали слипаться, и я погрузился в расходящийся цветными кругами полумрак.

Внезапно передо мной встало семь жутких фигур. Незнакомцы были одеты в черные капуцинские плащи, сбоку у всех семерых болтались сабли. Один имел на себе сапоги, остальные шествовали на босых птичьих лапах. Лица под их остроконечными капюшонами таились в такой густой тени, что, пожалуй, вообще лиц там не было, а лишь сплошная тень.

— Вы кто? — спросил я, ко всему готовый.

— Мы стражи, — сообщили они вразнобой, топчась, как гандболисты.

— Стражи чего, простите?

— Мы стражи потустороннего мира. Ловим любителей потусторонних путешествий. Сначала пугаем, а если не помогает, бьем саблей, а сабля вот.

— Вроде таможни?

— Следуйте за нами, сэр Альберт, — инфернальным баритоном произнес обладатель сапог, — и вам все объяснят.

Потом произошла как бы смена кадра, и после непродолжительного ЗТМ наша живописная группа оказалась среди скал, перед входом в чрезвычайно неуютную пещеру с двумя красными каменными столбами по бокам, между которыми сиротливо трепыхалась пыльная занавеска. Внизу выл ветер, и плескалось море. Чайки носились под нами с потерянным видом, оглашая пространство истошными криками. «Люди добрые, — причитали они. — Беда! Чемодан украли! Деньги вытащили!» На прибрежных камнях там-сям, коряво развесив крылья, торчали бакланы, похожие на карликовых птеродактилей.

Мы робко, гуськом вошли и оказались в просторном пещерном зале, посреди которого такие же черные обладатели капуцинских плащей, встав в круг, совершали некий ритуал. Барабанная дробь доносилась неясно откуда. Меня порадовало, что в центре этого круга никто не привязан, и пока что не видно жреца с кривым окровавленным ножом и диким безумным взором, порхающим меж небом и землей (не пархатый, а порхающий, не жрец, а взор). Хотя, конечно, отсутствие готовой жертвы моего собственного положения отнюдь не улучшало — может быть, ею как раз я и стану, может быть, только меня и ждут. В одном из углов этой пещеры была щель, из которой вырывались огненные фигуры, вскидывали руки, и исчезали, уступив место новым. Как это называется, плазма? Да, кажется, плазма. Не клизма, нет. При виде этой щели возникало ощущение, что здесь находится вход в ад, и огненные фигуры — ни что иное как души грешников, которые думают, будто вырвавшись из геенны, они решат этим свои проблемы (но и дураку понятно, что не решат, ведь здесь вам не бюро добрых услуг, чтобы решать ваши проблемы).

В другом углу пещеры виднелись ступени, и из-под нависающего сталактита вырывался яркий голубоватый свет. На этот свет мы и пошли, и оказались в обществе седобородого, довольно ветхого, дедульки, похожего на моего двоюродного дядюшку-судью. Сходство усугублялось париком, таким высоким, белым и извилистым, что не знаю как кому, а мне сразу вспомнились горнолыжные курорты.

Дедулька посмотрел на меня, как мне показалось, без одобрения. Он был невысокого роста, отчего лучше не делалось. Примерно таким же взглядом почтенный член общества озирает укушенное яблоко, если в нем обнажился особенно неаппетитный червь. И точно так же на меня смотрит моя тетушка, когда, придя ко мне в гости в девять утра, она застает меня не готовым к ее визиту, не умытым, не причесанным и, более того, спящим.

— Зачем вы привели сюда Альберта Вустона? — спросил он сурово.

— Но это… — несмело начал обладатель сапог, — единственный из живых, в чьих жилах течет кровь Баскервилей, и к тому же, он приехал…

— Стоп, я понял, — сказал дедулька уже более снисходительно. — Я сам виноват, что не посвятил вас в суть дела. Так слушайте же. Мне не нужен наследник рода Баскервилей, мне нужен наследник конкретно сэра Чарльза Баскервиля, такой наследник, который является его правопреемником, понятно?

— Угу, — вразнобой ответили стражи.

— Иначе говоря, меня интересует наследник, — уточнил дедулька, — который прописан в завещании и должен пройти посвящение, чтобы продолжить семейное дело, начатое сэром Чарльзом, как это там указано. Ведь всем, кто наделен рассудком, ясно (а вам я это сообщаю), что человек касты воинов, сиречь кшатриев, не может заработать столько денег торговлей, он просто не договорится с вайшьями. Если он к ним сунется, они его обдерут, как липку, как всегда бывает в таких случаях, когда потомственные аристократы пускаются в финансовые махинации, что мы ныне видим на каждом шагу. Нет, кшатрий зарабатывает деньги, выполняя опасные поручения, сражаясь и рискуя жизнью, другой путь невозможен. И в нашем случае это требует специального обучения и знания всех таинств, потому что он должен служить курьером и посещать все храмы Внутреннего Круга.

— Но мы не знаем, кто прописан в завещании, — тонко заметил один из стражников.

— Руководствуясь земной логикой, можно с большой долей вероятности предположить, что Баскервиль-Холл достанется сэру Генри Баскервилю, племяннику сэра Чарльза. Если же в завещании будет какая-то глупость, например, что поместье отдается под школу для девочек, или там будет Музей Чумы Болотной, то мы завещание уничтожим, и тогда, по земному закону, в права вступит сэр Генри Баскервиль. Его и надо было привести.

— Ага, ясно. А с этим что делать? — спросил обладатель сапог, указав на меня.

— Ничего, отнесите его на место.

— А память вырубить?

— Не надо, пусть, если сумеет, возьмет свое золото. Он может нам понадобиться позже, тем более, там действительно, по нашим данным, есть эта собака, семейное проклятие, и что нам тогда, оставаться без курьера? Парень в родстве с Вильгельмом-Завоевателем, а те — с вонючим Цепешем. Если бы он попал к нам тогда…

— Да он, похоже, идиот конченный.

— Не наделяй его собственными чертами, сын мой, — достойно ответил дедулька. — Давайте, ведите его к ручке.

Меня подвели и так недвусмысленно с двух сторон надавили на плечи, так что я волей-неволей рухнул на колени. Спорить с этим пожилым и бесспорно влиятельным джентльменом я не хотел, хоть и подозревал, что, может быть, целовать его ручку опасно для христианской души. Честно говоря, я предпочел бы поцеловать ручку миссис Бэрримор, хотя это не менее опасно для души, зато более приятно для тела, но так как выбора не было, я приложился к тому, что есть.

— Может быть, все-таки взять с него слово, чтоб не болтал? — продолжил делиться сомнениями обладатель сапог, натура, по всей видимости, грубая, неразвитая и взыскующая идеала.

— Нет, не нужно. Чем больше он будет рассказывать, тем скорей его изолируют от тех, кто станет слушать. Так что не стесняйся, сын мой, — обратился он уже ко мне. — Держи душу нараспашку, носи нутром наружу и без колебаний поверяй ее первому встречному. Кто-нибудь да оценит.

— Как скажете-с, — обалдело ответил я и почувствовал, что меня взяли под руки и со свистом куда-то несут.

А очнулся уже в кровати. Надо мной склонялось лицо Генри. И хотя оно было очень участливым, я решил, что, все-таки, прежде всего оно наглое. Вот же иезуит какой, нарочно поставил меня вместо себя, втравил меня в свои шашни, и теперь неизвестно, чем это закончится. Он, понимаете, только приехал, а я уже по уши в местной специфике, но при этом так и не знаю ни кто убил сэра Чарльза, ни где находится Орландина, ни даже что такое сепульки, вот что особенно обидно. Вонючий Цепеш, вот именно. «Хорошо же, дружище, сейчас я тебе покажу», — мстительно решил я и тихим, слабым голосом пролепетал:

— Я должен сообщить тебе три вещи.

— О, ты очнулся! — радостно воскликнул Генри, — а то я уже…

— Первое, я Баскервиль, а ты вонючий Цепеш; второе, твой дядюшка сколотил состояние вовсе не торговлей; третье, чтобы получить денежки, тебе придется работать курьером. Все.

И облегчив душу, я вышел из эфира.

— А, еще бредишь… — ласково произнес Генри.

Оказалось, что на концерте из задних рядов кто-то все-таки швырнул картофелину, и она угодила мне по затылку. Я пал, как Родосский колосс под серпом или заяц под косой, не помню, и меня отвезли в Баскервиль-Холл, где я вел себя смирно и вроде бы никаких неосторожных слов не произносил. Тем более что Генри, опасаясь этого, находился возле меня неотлучно, и его трогательная забота произвела на всех благоприятное впечатление.

Когда Баскервиль понял, что я уже не склонен бредить и без усилий могу держаться вертикально, глядя с умным видом, он предложил мне позвать в гости Мортимеров и обсудить ситуацию. Я, на правах хозяина, отдал распоряжение позаботиться о выпивке, после чего Бэрримор сообщил, что поскольку господа Мортимеры были дружны с сэром Чарльзом, который при всем своем богатстве не был жаден, виски закупалось оптовыми партиями (да так оно и дешевле). Его запасы в данный момент достаточно велики, и это проверено опытом, чтобы выдержать их осаду в течение вечера и даже, наверное, целых суток.

Мортимеры прибыли на двух велосипедах-тандемах. На одном, вырвавшемся несколько вперед, ехали Шерлок и Грегори Мортимеры, а на другом, приотставшем — Питер и Юджин Мортимеры. Предвкушая нерядовое зрелище, мы с Генри караулили их из окна башни, откуда открывался самый лучший вид на дорогу, и поэтому могли наблюдать за тем, как они, словно гигантская двухсерийная многоножка, дружно работают голеностопными суставами, мятежно вздымая пыль, а перед булыжным участком пути предупредительно спешиваются.

Прибыв, доктор Мортимер бегло осмотрел меня и констатировал, что никаких признаков сотрясения мозга у меня нет, и объясняется это, скорее всего, отсутствием оного, поскольку картофелина, найденная возле моего поверженного тела, была весьма внушительной, а череп у меня того-с, некрепкий. То есть немножко виски мне не повредит, а вот разговаривать лучше не надо, и это правило распространяется на всю мою последующую жизнь.

— Господа, — обратился к гостям Генри, — для удобства беседы и в интересах следствия, прошу называть меня Берти, а его Генри, и никак иначе.

«Конечно, конечно, — загалдели Мортимеры, переглядываясь. — Это в наших общих интересах».

— Тогда приступим. Я, как человек, специализирующийся на детективах, по просьбе моего друга Генри, — произнес Генри, так многозначительно вскинув брови, что более добросовестный страж закона, чем раздолбай Шерлок Мортимер, его тут же взял бы под стражу, — расследую смерть сэра Чарльза Баскервиля. И в связи с этим меня интересует, думаю, это находится в компетенции Шерлока, кто из местных жителей неблагонадежен в глазах полиции?

— Ну… у нас криминальная обстановка достаточно благополучная, — неуверенно начал инспектор Мортимер, деликатно попыхивая трубкой. — Каторжники из тюрьмы сбегают редко, вообще людей мало, и все про всех все знают. Даже вервольфы и те существуют вполне легально, и за спасение их душ прихожане молятся поименно.

— Да, я считаю, что это необходимо, — скромно заметил преподобный Мортимер, держа руки так, чтобы жилы на них не вздувались.

— У нас имеется всего один записной дебошир, Билли-дурачок, человек пришлый, тоже вервольф, бывший боксер, спарринг-партнер покойного сэра Чарльза. В ночь, когда произошло печальное событие, он дебоширил в «Бедном песике», и это подтверждаю я лично, поскольку мы с ним все время были вместе. Затем Хью Лайонс, художник, сын… якобы… местного лесника.

— Якобы? — спросил я.

— Якобы, — подтвердил преподобный Мортимер, поджав губы.

— Сэр Чарльз постарался, еще до отъезда, — объяснил инспектор Мортимер. — Все знают.

— А этот Лайонс что? Не дебошир, нет? — вскинулся Генри, наморщив нос и задрав верхнюю губу.

— Он художник, который решительно отбрасывает все новое и с цинизмом молодого варвара презирает последние тенденции. Среди его работ попадаются картины Рембрандта, Веласкеса, Дюрера и прочих выдающихся насельников Лувра. Продавая их, он не всегда ставил покупателей в известность, что прямо причастен к созданию этих полотен, склонный сильно приуменьшать свою роль с целью наживы. Несколько раз были неприятности.

— Он еще и скульптор, — вставил архитектор Мортимер, — как-то раз недобро подшутил надо мной, подкинув на место раскопок фальшивые артефакты. Ученый чувствует себя в подобной ситуации очень глупо, ведь приходится приглашать экспертов и потом их выслушивать. Хотя надо сказать, после всей этой экзекуции он нашел мне покупателя, который своей личностью снимал угрызения совести, потому что подобной персоне совершенно наплевать, артефакты это или артегипотезы. И я неплохо заработал, но часть пришлось отдать Лайонсу.

— Боюсь, что это вообще человек недобрый, — сурово заметил преподобный Мортимер, — он никогда не исповедуется, но могу себе представить, что бы он запел на исповеди…

— Хорошо, а мог он, к примеру, так подшутить над сэром Чарльзом, чтобы тот умер?

— Здесь встает вопрос о том, каким образом умер сэр Чарльз, — глубокомысленно произнес доктор Мортимер. — Лично мне причины его смерти непонятны.

— Вот те здрасьте! — возмутился инспектор Мортимер, — а кто проводил медэкспертизу и установил, что смерть наступила от внезапной остановки сердца, и, как лечащий врач, подтвердил, что покойный страдал пороком сердца?!

— А что значит эта «внезапная остановка сердца»? Ты можешь это сказать? Остановилась машина, и механик заявил, что она сломалась в результате внезапной остановки мотора. Да, машина была старая, да мотор был хреновый, но это еще не причина поломки, а только, так сказать, ее атмосфера. Или ежик, который забыл, как дышать, и умер. Смерть наступила в результате внезапной остановки дыхания, это нам ясно, но если мы не знаем, что причина коренится в мозговых импульсах, которые перестали поступать, поскольку нарушился рефлекторный алгоритм, то…

— Опять ты за свое, Грегори, — проворчал инспектор Мортимер, свирепо грызя кончик своей трубки.

— Если ты, — повысил голос доктор Мортимер, явно продолжая бесконечный домашний спор, — видишь труп, у которого из спины торчит здоровенный топор, ты же не считаешь, что картина преступления ясна: жертва убита топором, и все. Ты, наверно, захочешь найти того, кто этот топор всадил, и выяснить, почему он это сделал, и при каких обстоятельствах.

— Да уж, конечно! — воскликнул инспектор Мортимер, подскочив, как фокстерьер на сковородке.

— И я тоже хочу знать, что и почему вызвало смерть сэра Чарльза, и я этого пока еще не знаю.

— Его могло что-нибудь напугать…

— Сэра Чарльза? Да что именно?

— Действительно, — вмешался Генри, — чего мог испугаться дядюшка… Генри?

— Не знаю, — с чувством сказал доктор Мортимер, — вообще-то его испугать было трудно, у него была притуплена чувствительность нервов. Легче вообразить себе вспугнутого носорога!

— Он два месяца ходил к одной женщине в деревне, отлично зная, что она вервольф, — обратился к местным сплетням археолог Мортимер. — И хвастался, что имел с ней контакт в обеих ипостасях. А еще он ходил на медведя с рогатиной…

— …не подумайте чего худого, — с постной миной вставил преподобный Мортимер.

— На роль трепетной лани старик не годился, — апатично продолжил доктор Мортимер. — Даже если бы он встретил эту собаку, то наверно, просто запустил бы в нее сапогом. Как лечащий врач, я знаю, чего единственно боялся в этой жизни сэр Чарльз, но уверяю, ближайшие десять лет ему подобная опасность не грозила, особенно учитывая недостаток здесь женщин. Причем и этого он боялся не настолько сильно. Тем более в одиночестве, ночью, у калитки… Которая, кстати, была сломана и приоткрыта, не забывай про это, Шерлок.

— Сломанная калитка никак не могла причинить остановку сердца, и это к делу не относится, — с тупым полицейским упрямством откликнулся инспектор Мортимер.

— А тебя не интересует, почему она была сломана и приоткрыта?

— Сэр Чарльз не следил за хозяйством, и в этом бардаке неудивительно, что калитка была сломана, она просто уже не закрывалась.

— Да? — риторически изумился доктор Мортимер. — И это подтверждает Бэрримор?

— Бэрримор! — закричал Генри со властностью, которая мне не свойственна, особенно если я в гостях. — Бэрримор! Ну, где черти носят этого дворецкого?!

— К вашим услугам-с, — сообщил Бэрримор, подкравшись незаметно, и подобострастно расположив по лицу бороду лопатой.

— Послушай, Бэрримор, эта калитка, которая на болота, она что, была сломана?

— Она была сломана в ту самую ночь, когда умер сэр Чарльз. И если мне будет позволено заметить, дело это весьма таинственное-с.

— А может быть, она была сломана уже давно, а, Бэрримор?

— Как можно-с! — воскликнул дворецкий. — Я лично слежу за тем, чтобы все замки в замке, включая калитку, были в исправности-с, вы можете сами проследить…

— Не преминем, — пообещал Генри.

— …и уверяю, что не далее как в три часа дня того дня, о котором мы говорим, эта калитка была надежно закрыта-с.

— Кто же, по-вашему, мог бы сломать калитку? — допытывался Генри.

— Не знаю-с, понятия не имею-с.

— Ладно, Бэрримор, иди, иди…

И Бэрримор ушел, гордо неся на лопате бороды свое щекастое и бледное лицо.

— Так, — сказал Генри, — с этим разобрались. Значит, вы думаете, что смерть сэра Чарльза была вызвана сугубо медицинским факторами?

— Да, я думаю, как бы то ни было, можно считать установленным, что сэр Чарльз бежал, и стало быть, имела место интенсивная физическая нагрузка. Бежать он мог необязательно от страха, но и по другим причинам.

— Отчего же он, извиняюсь, в штаны наложил, а? — язвительнейшим тоном спросил доктор Мортимер, поглаживая свою ногу. — Или это тоже не могло вызвать внезапной остановки сердца и к делу не относится?

— В замке мною проводился обыск, в процессе которого я обнаружил на кухне чай для похудания. Не исключено, что сэр Чарльз побежал именно под действием этого чая, и… и не добежал.

— Остроумно, — одобрил эту гипотезу доктор Мортимер. — И даже логично, если допустить, что он скрыл от меня свое желание похудеть и выпил средство, которое я прописал миссис Бэрримор, чтобы она под каким-нибудь благовидным предлогом поила им своего мужа, который в нем остро нуждается. Она потому ко мне и пришла, чтоб я дал ей успокоительное, чтобы ее не бесил облик ее мужа, а не то она сорвется, а я ей посоветовал не травить себя попусту, а давать ему чай, и он похудеет.

— Гм, — сказал я.

Это прозвучало слишком резко. Все повернулись в мою сторону.

— Нет-нет-нет, ничего, я закашлялся…

— Но почему тогда он бежал в сторону болот? — спросил Генри.

— Туземная привычка, не хотел пачкать на своей территории. Запах мог бы ночью подманить гризли, который утром испугал бы миссис Бэрримор, или она бы его приняла за своего мужа, и в случае, если бы настоящий муж их застал, то сэр Чарльз бы лишился дворецкого.

— Или гризли.

— Или дворецкий лишился бы жены.

— Зато гризли…

— Для этого надо было, чтобы калитка была открыта.

— Она и была открыта.

— Друзья мои, мы забываем о том, что там были следы гигантской собаки, — заметил преподобный Мортимер, молитвенно сложив руки, и сразу все замолчали.

Мне даже послышалось, что где-то под потолком летит муха, хотя в ту пору для мух в Англии было так же рано, как для немецких бомбардировщиков.

— Вот что я хочу знать насчет следов, — вмешался я. — Мне хотелось бы внести ясность в этот вопрос. Не было среди них женских?

— Поговорим о странностях любви, другого я не смыслю разговора, — ехидно процитировал Генри, демонстрируя чудеса домашнего образования в его самой неприглядной части. Даже понимание теории относительности не производит такого отвратного впечатления, как знание поэзии.

— Итак, следы, — сказал инспектор Мортимер, выбив трубку и пристроив ее за ухо, будто карандаш. — Когда мы с Грегори прибыли на место происшествия, их было три вида: следы сэра Чарльза, 9-й размер, острые носы, следы малютки-Бэрримора, который обнаружил тело, 11-й размер, закругленные носы, и несколько следов собаки, их обнаружил Грегори, пока я проводил расследование в замке. Кто-либо еще мог находиться там, не оставив следов пребывания, лишь в том случае, если он двигался исключительно по полоске гравия вдоль аллеи, но даже и в этом случае он должен был сначала подойти к калитке, если, конечно, он не прилетел по воздуху, что мне, как опытному оперативнику, представляется невероятным. Женских следов мы не видели ни на аллее, ни в районе калитки, ни со стороны дороги, куда в виде петли выходят следы сэра Чарльза. На самой дороге следов никаких не сталось, потому что на подступах к замку, как вы можете убедиться, подойдя к окну, — булыжная мостовая.

— Понятно, — сказал я, — значит, следы преступника были тождественны следам сэра Чарльза, и вы их приняли за следы сэра Чарльза.

— В самом деле? — уточнил инспектор Мортимер, сузив глаза.

— Это было бы весьма удивительно, — вставил археолог Мортимер, чистя ногти, — учитывая, что сэр Чарльз носил дорогую лондонскую обувь.

— Привез бы из Африки, там черная обувь дешевле, — предложил Генри и расхохотался. Его примеру никто не последовал.

— Притом походка, — добавил доктор Мортимер, продолжая гладить ногу. — Мы не ставили перед собой цели выяснить, принадлежат следы одному человеку или разным, но если бы были резкие отличия в манере передвигаться или ставить ступню, то мы бы это заметили.

— Отлично, значит, убийца — тоже Баскервиль, — сказал я, — это мне подходит. Тогда у него есть мотив.

— Погодите, Генри, — вмешался инспектор Мортимер, капризно надув нижнюю губу, — с чего вы взяли, что там вообще был убийца?

— Потому что его по голове картошкой стукнуло, — ответил доктор Мортимер, сердито указав на меня тростью.

— Да нет, все элементарно, — терпеливо ответил я, сознательно пропустив этот мизантропический пасс. Когда тебя изрядно стукнуло картошкой, а твой лечащий врач еще и вооружен тростью с таким увесистым набалдашником, лучше не нарываться. — Просто я подумал, что если бы причина остановки сердца находилась внутри организма, ее бы нашли при вскрытии. А если она находилась снаружи, то ее должны были установить, обследуя место преступления.

— Правильно! — прекраснодушно воскликнул преподобный Мортимер, оторвавшись от разглядывания своих рук.

— Когда мне стало плохо на концерте, то, кстати, именно по лежащей рядом со мной картофелине все сразу определили, что меня стукнуло по затылку картофелиной.

— Правильно! — гнул свое доктор Мортимер. — Стукнуло, еще как!

— И вот я спрашиваю, куда делаcь эта «картофелина» в случае с сэром Чарльзом? Не иначе как ее кто-то убрал или, наоборот, положил там, где ее не было. Значит, на месте происшествия был еще один человек, который в чем-то виноват, потому что иначе бы он не пытался скрыть улики.

— Логично, — сказал инспектор Мортимер, осушив свое виски.

— Конечно, это сделать мог и Бэрримор.

— Не дурак же он, — осовело сказал инспектор Мортимер. — Да и я не дурак.

— Я обязан хранить тайну исповеди, — сказал преподобный Мортимер, отхлебнув изрядный глоток виски и массируя руки, как после поднятия тяжести, — но хранить мне на этот раз нечего, преступник не исповедовался. Выскажусь даже определенней, никто из прихожан не вел себя так, как будто у него на душе лежит груз. Бэрримор ходит на исповедь регулярно, и за него я готов поручиться, потому что его помыслы мне понятны.

— Итого, — просуммировал я, — если взять за аксиому то, что убитый является дядюшкой Чарльзом, то преступник является нашим с дядюшкой генотипическим родственником, носит дорогую лондонскую обувь 9-го размера и его помыслы непонятны Питеру. Что вы в этой связи скажете о Степлтоне?

— О, этот Степлтон! — воскликнули все братья хором.

— Степлтон — человек не с двойным, а даже с тройным дном, — уклончиво сказал преподобный Мортимер, поставив подбородок на большие пальцы и уткнувшись носом в щель между ладонями.

— У него не английский череп, — констатировал археолог Мортимер, чистя ногти.

— В принципе, английские черепа далеко не у всех англичан, — уточнил доктор Мортимер, в кои-то веки вспомнив о толерантности, — вот ты, например… ммм… Генри, антропологически напоминаешь русского царя, а с какого дива?

— Не знаю… — пролепетал я. — Не думаю, чтобы мама настолько забылась… Хотя постойте, ведь они с нашим почетным филателистом кузены, чего ж вы от меня хотите?

— Ну да, эта русская Гертруда, не успевшая стоптать башмаки, была сестрицей королевы-матери, а ее папа — дядюшкой Европы.

— Которую похитил Зевс?

— Нет, ВСЕЙ Европы.

— Ах, этой, — зазвучали голоса.

— Вообще-то тайна следствия, но мы здесь все свои, включая подслушивающего Бэрримора, которого я тоже просил бы молчать. Полиция сейчас ведет наблюдение за Степлтоном в связи с распространением фальшивых денег… — задумчиво проговорил инспектор Мортимер, достав из-за уха трубку и принявшись колупать ее мизинцем в тонкой части.

— Да что ты говоришь, он фальшивомонетчик! — воскликнул преподобный Мортимер, рассматривая свои руки. — Вот откуда в ящике для пожертвований берутся эти шиллинги! Прихожане не могут их реализовать и подбрасывают мне.

— Тебе же проще их сбыть, — назидательно сказал доктор Мортимер и тоже посмотрел на свои руки, от этого сделавшись слегка похожим на преподобного Мортимера.

— Справедливости ради скажу, что он сам никогда не кидал эти шиллинги в ящик, ведь в церкви он вообще не появляется. Сестрица его тоже.

— Вот только зачем Степлтону убивать сэра Чарльза? — спросил инспектор Мортимер, сунув в рот трубку. — Они дружили, сэр Чарльз был мировым судьей, и это могло бы ему пригодиться, когда мы его загребем, а ведь мы его загребем.

— К тому же, череп Степлтона не имеет ничего общего с Баскервилями ни до ни после появления Цепешей, — сказал археолог Мортимер, по-прежнему чистя ногти.

— Однако мы можем выяснить его размер ноги, — предложил инспектор Мортимер. — За спрос-то денег не берут.

— И зачем ему брать деньги у нас, если он их сам делает, — добавил Генри. — Но вот только зачем ему убивать?

— Я бы сказал, очень подозрительный тип, — съязвил доктор Мортимер. — Интересный человек, ученый, сестра у него красавица. На роль убийцы, конечно, кандидатура самая подходящая, особенно учитывая, что мы в энтомологии ни шиша не смыслим, а он в ней — как рыба в воде.

— Точнее, как бабочка на цветке, — вставил я. — Он же энтомолог, а не рыбак и не этот, как его…

— Ихтиолог, — подсказал Генри.

— Неискренний человек поневоле вызывает подозрение, — благопристойно произнес преподобный Мортимер, возведя очи горе. — К тому же, он никак не женится.

— Все врут, — сказал доктор Мортимер. — Но одним мы почему-то верим, а другим, вот как этому бедняге…

— Это потому что он не женится.

— Все знают, что он не женится, потому что…

— Мистер и мисс Степлтоны! — неожиданно объявил Бэрримор, оказавшись на пороге гостиной, и за спиной у него нарисовались объявленные персонажи.

— Убийца прибыл под конвоем! — возвестил доктор Мортимер шепотом, шевеля бровями, как мотылек — усами. И ернически захихикал. Он, конечно, был уже поддатый, и когда только успел, ведь он все время только и делал, что гладил ногу. Я лично не видел, как он пил.

Не знаю, сколько я пролежал в комнатных сумерках — при таком свете читать было трудно, да и не хотелось. Я думал, и мысли мои были печальны. Я вглядывался в свою душу, и видел в ней и повсюду один лишь мрак. Вдруг дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула Элиза — во мраке мелькнул белый саван надежды.

— Я принесла вам записки сэра Чальза-с, — сказала она, потупившись.

— Хорошо, положи на газетный столик и включи лампу. Кстати, может, ты знаешь, — спросил я ее, — коты дергают ушами, это мимика или жестикуляция?

— Неа, — сказала Элиза, — вряд ли. Не думаю.

Повисла пауза.

— Сэр Генри, — наконец произнесла она прерывистым полушепотом, — Стивен сказал мне, что вы… хотите меня видеть.

Я ничего не ответил, подождал, чтобы она высказалась ясней.

— Я… ой, хм… мы здесь еще живем по феодальным правилам-с… и ваш покойный дядюшка, сэр Чарльз, даже пользовался правом первой ночи-с… и если…

— Даже если он так и поступал, то это было незаконно, — сурово заметил я, поневоле увлекаясь беседой.

— Да-с, но… порой бывает, что если бы одна из сторон была более сговорчивой, многих неприятностей можно было бы избежать-с… — пролепетала бедная женщина, не зная, куда деться от эмоций непонятной мне природы, и у меня создалось впечатление, будто она глубоко сожалеет о том, что я не желаю жить по феодальным правилам. «Куда катится мир! — казалось, восклицали ее влажные, блестящие глаза. — Люди добрые, властелин Баскервиль-Холла отказывается пользоваться правом первой ночи в отношении собственной горничной!»

— Подожди, Элиза, сядь, — сказал я, за руку притягивая ее на край своей постели. Рука была мягкой и горячей, на ней виднелась царапина явно кошачьего происхождения. Элиза покорно присела и кокетливо заглянула себе в вырез платья, как бы желая удостовериться, что все при ней. По-моему, при ней было даже больше, чем достаточно. У нее на правой груди была красная точка, должно быть, лопнул небольшой сосуд.

— Значит, тебе Стивен сказал прийти? — спросил я, как мог, сурово. — Извини, я не верю.

— Почему-с? — спросила она, неожиданно широко улыбнувшись. В глубине рта один зуб был слегка темноват.

— Потому что он обо мне кое-что знает.

— Что именно-с?

— Знает. Он знает… — да господи, что ж сказать-то ей? Ведь не то, что я вовсе не сэр Генри и хотя бы поэтому не могу воспользоваться правом первой ночи, хотя у меня это, может быть, вовсе не хуже бы получилось, — …что я хочу познакомиться с Орландиной.

— Если вам нравлюсь я, это не значит, что понравится она-с, и что тогда-с?

— «Тогда-с»… А у нее такая же улыбка?

— Ох, право, не знаю-с…

— «Тогда-с» скажи мне, как ее найти, и я «узнаю-с».

— Но… если у вас такие современные взгляды-с… в крайнем случае, ваша избранница, кем бы она ни была, может для вас развестись.

— А если мне не нужна жена, которая может развестись? — отпарировал я и подумал «о боже, что же я несу, она сейчас как обидится!».

— Ну тогда спокойной ночи-с, — сказала она, вскочив, как ужаленная и прихватив по дороге из комнаты пепельницу с окурком (слава богу, что ей не попалась ночная ваза, а то б она и ее опрокинула).

— Спокойной ночи, Элиза, — сказал я без всякой надежды заснуть.

Однако когда кто-то начал ломиться ко мне среди ночи в дверь, я проснулся, а это значит, что я спал. Этим самым кем-то оказался Генри Баскервиль, косой, как заяц в это время года. Силовые решения всегда казались ему самыми естественными; ждать он не умел, и пока я облачался в халат и искал тапочки, он успел высадить дверь и явиться воочию.

— Берлти, — сказал он заплетающимся языком, — почему ты это заперлыся у меня в комнате, а?

— Это моя комната, — возразил я.

— Твоя? — он увидел вешалку с моим костюмом, на осознание этого ему понадобилась минута, — да, наверлно, ты прав… Но я войду, раз я тут уже…

— Да, ты вошел.

— Ты не слышал, кто-то плачет где-то, оно врлоде доносится, женским голосом?

— Наверно, Бэрримор.

— Бэрлимоур??? — изумился Генри — нет, женским таким, женским голосовм.

— Плач всегда женский.

— Глубокая мысль, Белрти! Нам нужно больше общаться с тобой! А ты знаком с этой, ну, — он показал на себе нужную форму тела, — мисс Степлтон?

— Да, мы с ней и ее братцем даже ездили в Кумб-Тресси на детский праздник. Ты знаешь, что такое сепульки?

— Неа… Ты, конечно, ее как увидерл, так и свалился, да?

— Я свалился на несколько часов позже.

— А в чем дело?

— Ты же знаешь, картофелиной зарядили по затылку. Сегодня эта тема многократно обсуждалась; мы с картофелиной да немного сэр Чарльз, эти вопросы не сходили с повестки дня.

— Ну да, ну да. А что она тебе скзала?

— Картофелина?

— Нным… неа.

— Мисс Стэплтон?

— Ммда.

— Когда?

— Вот вы пзнакомились, и сразу, что она тебе скзала?

— Она мне сказала, сэр Генри, вам еще рано любоваться орхидеями, они еще не зацвели.

— Мне рано? Я чт’, ребенок? — Генри на какое-то время завис, как шмель над клумбой, и вдруг понял: — А пчему ты… пчему ты выдаешь себя за меня, Белрти? Это вдь нхршо… есть я, а тут ты вдруг откуда-то… зчем-то…Кто это, скажут, кто это? А?

— Ты же сам меня просил, чтобы я сделал это.

— Я?? Пыроасил? А зчм? — решил внести ясность Генри.

— Ну, чтобы собака загрызла не тебя, а меня, — я попытался изложить мысль доходчиво, и, в общем и целом, мне это удалось.

— Собака? Кыокая еще собака? — спросил Генри. — Я вообще-то собак не боюсь, чего мне из-за какой-то шавки… слушй, а ты что, мое наследство заберешь, да? Если собака тебя не загрызет, то есть, ведь это же гаралантировать нельзя?

Я уверил его, что не претендую на его наследство, и что в любой момент он может раскрыть свое инкогнито, но он пока что не захотел и спросил:

— А почему она заголоворила про эти орхидеи? — вдруг вернулся он к ботанической теме. — Бэрил, она что, вроде, на что-то намекала, да? Я понял. Эти орхидеи, это же такое… — не зная, как выразить словами свою мысль, он щелкнул пальцами и блаженно улыбнулся. — Ты же читал Пруста, Берти? Там эти орхидеи, сейчас… Если орхидеи были приколотыми у нее к корсажу, он гврил: «СедИК!ня мне не повезло: не нужно поправлять орхидеи, а тогда они у вас чуть не выпали; но только, по-моему, вот эта слегка наклонилась. ИК! Ой, кто-то вспомнил меня… Любопытно, так же ли они пахнут, как те, — можно понюхать?» А если цветов не было: «Ой! Сегодня нет орхидей — нечего поправлять»… Это Пруст, ты поял?

— Какой ты начитанный!

— Да, — сказал Генри самодовольно, — я начитался… Ик! Опять кто-то меня вспомнил, Ик!то б это интересно, а?

Чтобы незаметно обуздать икоту, он отвернулся и стал внимательно разглядывать африканскую статуэтку, стоящую на камине. Это был, видимо, не особенно влиятельный божок с большим пузом и феноменально тупой, равнодушной физиономией. Божок был похож на подгулявшего младенца, который намеревался поковыряться в носу, но в дебилизме своем забыл, как это делается, и не смог попасть пальцем в ноздрю. Генри взял его в руки, оценил каждую мелочь, даже зачем-то поковырял ногтем пуп, который у этого произведения африканских ваятелей был оттопырен. Когда он, поставив божка мимо полки (тот, конечно, упал), снова повернулся ко мне, я увидел, что лицо его залито слезами.

— Знашь, как умр мой папка? — спросил он. — Я рскажу. Щас. Был такой збурлдыга, в Америке много збулрдыг, они там везде букварлно. Народ же ж привезли отовсюду, какие были, из Ик!рландии, ик! Фрларнции, из… ваще откуда попало. Особенно на рлассвете идешь от женщины, валяются тела пврлжные. Иногда смотришь и думаешь, война с Ирлрандией и Флранцией, что ли…как бы на руку не наступить… Пчму-то они с этим забурлдыгой не поладили, папка и он, я не знаю, была там история, а он потом каждое утро… прямо возле двери. Нате вам! Пачкал на коврике, срал то есть, хоть грубо, да правда. Не совсем каждое утро, но в основном, из года в год сносил кучку, как яйцо… Никогда они не разговаривали, ничего, ни слова, ни взгляда, ничего ткого нбыло. А через пнадцать лет выходим утром, лето, жара, прдствляешь, воздух такой пряный, густой и неподвижный, цикады кричат, небо белое, слепящее, сплошное солнце, прел… плер… степь прелрой травой пахнет, в корале мустанги шебуршат, ждут на волю, вдалеке ткие парят стервятники, рскинув крылья, а забурлдыга этот на порлоге режилт, задуберл в нижней части, руки нр… нырмальные, и муха вьется жилрная. Папка весь потух чего-то, закуксился, говлырит, друга я потерял, у меня больше никого в жизни нет! Я, единственный сын, ему глрю: «Как, пап, а я?». А он махнул рукой и ушел в дом, мустангов не пшел выводить даже, пришлось мне. Устроил шикарные похороны, по первому разряду, с оркестром, там-па-па-па-па-па… пааа-пааа! там-па-па-па-па-па… пааа-пааа! Таам-па-па-па…Паа-паа! Столько денег прсадил, напился с музкантами жутко, а потом пришел домой и… зстрлелрился. Не выдержарл.

— Генри, мне очень жаль… — сказал я, испытывая некоторую неловкость от услышанного, потому что не понял, зачем он мне все это рассказал.

— Знашь, почему я тебе это рлскызал? — строго спросил Генри.

— Почему? — спросил я.

— Не знашь? — переспросил он, уже с изумлением.

— Нет, не знаю.

— Так и не знашь? — переспросил он, уже с негодованием.

— Генри, ну не знаю, скажи, — взмолился я, опасаясь рукоприкладства.

— Патамушт всегда надо быть человеком. Всегда, поял! Многие забывают, а надо помнить, ты поял все это, да?

— Да.

— Поял???

— Да, друг, я тебя понял.

— Тогда я… ппшел. Это… Спокойной ночи.

— И ты отдохни, Генри.

— Только сначала поцелуемся, что ли.

— Да нет, ну его…

— Ах, так?! Не хочешь друга ты поцеловать, что ли?

— Но ты ж не женщина.

— Мда, хм, хи-хи, вроде пока не женщина… Неа, точно не женщина… Хи-хи… а тут уж совсем не женщина… Ну тогда я пшел, что я могу сказать…

И он ушел.

Когда я утром спустился к завтраку, то в обеденной зале не застал никого, кроме Элизы, расставляющей столовые приборы. Шимс в атмосфере не ощущался. Яркий солнечный свет струился в узкие окна с цветными гербами на стеклах, рассыпая по полу пестрые блики. Мрачноватая дубовая обшивка отливала бронзой в золотых лучах. Однако денек выдался зябкий, я поеживался, от Элизы тем более веяло холодом. Декольте ее было зашторено, сквозняки гуляли в медных волосах, на лице лежала тень строгой непроницаемости. Она не выглядела ни сердитой, ни обиженной, а просто казалась удаленной на изрядную дистанцию, можно сказать, сдержанно-голографической. Что было вполне естественно для горничной, с которой ты не воспользовался феодальными правами, когда она это предлагала. Эдакая загадочная корпулентная Коломбина в разноцветных квадратах мозаики окон.

Какая муха меня укусила? — подумал я, — что за леопардовая моль впилась мой кадык, приняв его за галстук? Почему я вдруг решил, что люблю эту женщину? Она похожа на игривого слона; это может быть интересно как единичный опыт, но всю жизнь со слонами играть утомительно. Ничто не предвещает, что в сорок лет эта женщина будет стройной, как кипарис, но можно предположить, что она станет здоровенной, как Альберт-Холл. Нет, я, конечно, Альберт, но холл… Мальчишки на улице будут бежать за ней и кричать: тетенька — двухэтажный омнибус, пусти на закорки! Шимс был, как всегда, прав, и правы все его безумные родственники, когда предостерегали меня от брака с Орландиной. Ничего путного бы из этого не вышло.

— Орландина ждет вас в «Четырех петухах», на восточной окраине Гримпена-с, — вдруг нарушила молчание моя несостоявшаяся супруга. — «Четыре петуха» мы купили на деньги, которые оставил дядюшка.

— А, хорошо, — ответил я равнодушно и огляделся по сторонам, ища тему для разговора; как ни крути, а разговаривать-то с ней теперь надо. — Скажите, эти портреты, которые висят в галерее, они не выглядят старыми, правда? Их рисовали сейчас?

— Нет, это старинные портреты, — ответила она с готовностью двоечницы, вызубрившей урок. — Но пять лет назад их отреставрировал мистер Лайонс, художник, таково было приказание сэра Чарльза, который, собираясь вернуться в Баскервиль-Холл, прислал длинное письмо с различными распоряжениями по ремонту-с.

Я встал и заглянул в галерею, она почтительно выглядывала из-за моего плеча.

— А где же среди них сэр Чарльз? Хотя нет, сейчас сам угадаю, правый крайний портрет в духе абстракционизма.

— Да, это Коркоран, — произнесла она с придыханием. — Сэр Чарльз позировал ему в Америке.

— Знаю я Корку, — отозвался я, — его призвание писать овощи, а он пишет людей.

— Может быть, вы слишком впечатлительны по отношению к овощам, — предположила несостоявшаяся супруга. — Я, когда была девочкой, тоже этим страдала, — сказала она и улыбнулась. Улыбка у нее была широкая и белозубая. Как единичный опыт, это было бы неплохо.

— А где пресловутый Хьюго Баскервиль? — спросил я, уже начиная расслабляться.

— Вот этот красивый джентльмен в черном бархатном камзоле с париком в руках. Такой тихонький. Он рисовал себя сам. Сзади на полотне написано его имя и дата, тысяча шестьсот сорок седьмой год.

— Ну да, рисовать себя сам — самый дешевый способ быть красивым, даже и жены не надо.

— О, вы истинный Баскервиль! А вон та дама в голубом шелковом платье, леди Оливия Баскервиль — кисти Неллера. А полный джентльмен с комическим выражением лица, сэр Галахард Баскервиль, он написан Рейнолдсом.

— А вот этот джентльмен с подзорной трубой?

— Это контр-адмирал Роджер Баскервиль, служивший в Вест-Индии. А вон тот, в синем сюртуке и со свитком, сэр Вильям Баскервиль, председатель комиссий Палаты общин при Питте-с.

Тут в обеденной зале раздался хриплый рык, принадлежащий кому-то большому, и мое сердце в мужественном прыжке чуть не обвалило дверной косяк.

— Оооо! — стонал Генри Баскервиля, вваливаясь в гостиную, как моряк, мающийся морской болезнью, вваливается на палубу, а моряк, ясно, ест все, что видит. — Дайте бедному страдальцу овсянки! Ооо!

— С чего же вы страдаете-с, — простодушно осведомилась моя собеседница, кидаясь к сосуду с кашей, а Генри тем временем рухнул за стол и тихонечко подвывал, положив лицо в руки.

— С непривычки, — объяснил я. — Ээээ… в Лондоне столько не пьют. Положите ему побольше, Элиза, этим вы выразите ему женское сочувствие.

— Не-а, — возразила горничная, — ему нужен коктейль. Я сейчас принесу.

И сбежала.

— Берти, как грустна жизнь! — простонал Генри, погрузив ложку в овсянку и застыв в тупом созерцании. — Грустна, гнусна и волшебна. Я встретил женщину. Она была здесь. А сейчас от нее остался лишь бантик, и я не могу понять, где он именно на ней был.

— А это важно?

— Я должен знать!

— Дай посмотреть, — сказал я.

Генри протянул холодную, точно жаба, ладонь, на ней, как мотылек, обнаруженный в желудке этой жабы, подрагивал красный бантик. Он был шелковистый, очень маленький, такой легче представить себе на пеньюаре, чем на платье. А может быть, на корсете, ведь это провинция, могут еще носить и корсеты. Тем более здесь, в этой гостиной, где цветные блики кругом пляшут, будто в кабаре.

— Я думаю, это упало с ее чулок, — слабым голосом сказал Генри. — Там, возле кружева, часто бывают такие бантики, на бедре, знаешь.

— Может быть, может быть… Но как же она его потеряла?

— Специально! — в унылых глазах Баскервиля проплыл огонь, как от факелов на воде, но тут же благородные его черты исказились беспросветной мукой. — Ой… да нарочно она это. Кокетничала. Провоцировала меня.

— Так чего ты грустишь? Тебя провоцируют, значит… ну, это как-то сближает.

— Она постоянно о тебе спрашивала. Интересовалась. С языка не сходило: как сэр Генри да что сэр Генри. Конечно, она ведь думает, что это ты — владелец поместья.

— Но неужели в любви так важно, кто владелец поместья? — удивился я. — Мне казалось, любовь, это чувство духовное, ну, в крайнем случае, телесное. Купидон смеется над богатством!

— Да, она и мне много внимания уделила, — едко заметил Генри, — Купидон обхохотался. Мистер Вустон, говорит, я читала все ваши книги про Шимса. Он предстает у вас таким мудрым, а ведь на самом деле обычный камердинер. Это вы, говорит, его возвысили силой своего таланта. Мне, конечно, ужасно приятно все это было выслушивать, про силу «моего» таланта.

— Да уж… — сказал я. — Даже не знаю, что делать. Нельзя запретить юной леди читать мои неподражаемые книги.

— А мне кажется, что ты это нарочно подстроил. Твой дьявольски хитрый ум специально измыслил эту комбинацию, — сказал Генри нудно, подозрительно и как-то чрезвычайно гнусно, — чтобы отбить ее у меня.

— Ты что, Ген… Берти, когда это у меня был дьявольски хитрый ум?

— Был, Генри, всегда был. Да ты и сам это знаешь, ведь не считаешь же ты сам себя дураком.

— Ну да, не круглый идиот, конечно, бывают и круглей, и если, допустим, взять в руки циркуль, то видны неровности… Мне и матушка в детстве говорила…

— В том-то и состоит твой дьявольски хитрый ум, что он с виду маленький, кругленький, как нолик. Твоя матушка на это попалась, она все никак не забудет, каким идиотом ты был во младенчестве. Но я тебя раскусил. Ты специально подстроил так, чтобы я пригласил тебя в Баскервиль-Холл, я был марионеткой в твоих руках. — Солнце выскользнуло из-за облака, и витражи блеснули на его лице, как венецианская маска. — И поэтому спрашиваю еще раз, ты любишь Бэрил? Да или нет?

— Нет, нет! Я вообще думал до сегодня, что влюблен в другую. А теперь понял, что не влюблен. Вот смотрю на нее, смотрю и… ничего.

— В доме всего две женщины. Одна из них судомойка, которая спит в другом крыле, а здесь почти не появляется. Вторая — жена Бэрримора, ты хочешь сказать, что ты…?

— Нет, не хочу… — сказал я, покраснев, как растертый волдырь.

— Она похожа на Офелию-тяжеловеса.

— Ох, ради Бога, молчи, без тебя тошно.

— Ты мог влюбиться в эту слониху, когда у тебя перед глазами ходила Бэрил, туда-сюда? — продолжил допрос Баскервиль.

— Ты чего, — возмутился я, — с дуба свалился со своей Бэрил?!

— Ты так произнес это, Берти, как будто я сказал что-то невероятное… — окрысился Генри, и я заметил, что правая рука его потянулась к левому карману, где у него раньше хранился кольт. — Чем Бэрил плоха?

— Ну, не знаю… Нет, не плоха. Нормальная девушка, красивая, без усов… Ничем, вроде, она не плоха…

— А почему она должна быть с усами?

— Не должна.

— Так у нее их и нет.

— Нет.

— Так что за претензии?

— Ну, не мой это тип, просто не мой.

— А поточнее нельзя?

— Ну, она какая-то вся… эээ… как сказать… огнедышащая. «И пламя клубится из пасти ее!» — эти строки как специально про нее написаны, так и кажется, что автор ею вдохновлялся, а не собакой. Глядя на нее, я сразу вспоминаю супругу лорда Роналда.

— У Литтона? Это там, где: «Глаза, как у дикой кошки горели, готовой напасть на стрелка…

— … за столом у нее все от страха немели, не пили вина ни глотка». У нее нет усов…

— Разумеется, нет! Что за дикая мысль, усы у такой девушки!

— …но если б были, они б торчали дыбом, подпирая нос! Кажется, она все время гнется и бьет хвостом. Я спокойный человек, привык к размеренной жизни. А если она не способна на предательства, уловки и капризы, то я в глаза не видел «Макбета». Кстати, ты знаешь, кто спер твой ботинок, тот, первый, с каблуком?

— Вроде бы эти твои архаровцы, как их, Юджин с Арамсом? Которые бегают вдвоем, как иноходец?

— Нет, Алекс с Юстасом сперли второй. Первый сперла она.

— Она?! Бэрил?! Как это мило! Но зачем? Ведь мы тогда даже с ней были незнакомы, сейчас я бы еще понял, ведь это бы значило, что я ей нравлюсь… ну, как мужчина. Бе… Генри, послушай, она такая красивая, она похожа на…

— Мустанга?

— Тьфу на тебя!

— На меня?

— Тьфу три раза!

— У одногорбых верблюдов комплекс, что у них всего один горб, а не два, вот они и плюются! Но ты побереги слюну, у тебя ее сейчас мало.

— Да уж…

— Послушай, что я скажу: в этом каблуке, который тебе подсунул лысый итальяшка, находилась бумажка с шифром. Мисс Степлтон под дверью в твой номер взяла ботинок, спустилась в ресторан и там передала его какому-то немцу. Тот отломил каблук и достал бумажку. Это видели Алекс с Юстасом. Они пошли и украли второй ботинок, который черный. Они думали, что ты в этом замешан, и, конечно же, захотели тебе нагадить, это естественное желание всякого истинного британца при виде орды немецких шпионов, обделывающей делишки прямо на Стренде.

— Значит, она немецкая шпионка… Надо же, немецкая! Ахтунг, ахтунг, дас ист фантастиш, майн либен фройлян… ай люлю! Вот никогда бы не подумал, что немецкая!.. А братец ее тоже шпион?

— Он фальшивомонетчик.

— Ну да, а что, тоже немецкий?

— Возможно. Я заговорил с ним о погоде, а он сказал, что солнце слишком яркое.

— А это что значит?

— Значит, не англичанин.

— Точно?

— Верняк!

— Боже, ну и семейка. Когда я женюсь на Бэрил, то сразу же надену на нее оковы и заточу в башне, подальше от всех этих немцев… Я приметил одну подходящую в северной части замка, там толстые решетки…

— Ваш коктейль, мистер Вустон! — сказала, входя, моя несостоявшаяся супруга, обращаясь, понятно, к Генри, а не ко мне. — Он вам поможет-с.

— Мне бы тоже не помешал! — сказал я, но веселый слон уже удалился, махнув хвостиком.

Генри дрожащими руками взял хайболл и впился в него, словно пчелка в первоцвет. Напиток немедленно произвел на него свое действие, о котором предупреждал Шекспир: душу взрыл, кровь обдал стужей, глаза, как звезды, вырвал из орбит, разъял его заплетшиеся кудри, и каждый волос водрузил стоймя, как иглы на взъяренном дикобразе. Не знаю, какой Шекспир был поэт, но видно, закладывал мужик знатно. И вслед за этим, как и положено, Генри воспрял, ну вылитый обильно политый цветок… или политый обильно вылитый? И что меня поразило во всей этой сцене — то, что края хайболла были мастерски декорированы. Что это, соль, да? Какая-то она…

— Элиза, я вижу, коктейли — ваш конек?

— Да, я умею их делать-с.

— Да и овсянку вы делаете изрядно! — выкрикнул ободрившийся Генри, пододвинув к себе овсянку и взяв хороший темп. — В Америке ее не готовят, как следует… я был в Америке, — спохватился он. — И меня поразило, что там ее совершенно портят, просто в рот взять нельзя, гадкая, мерзкая, вся в жестких каких-то палках, как будто взяли старую соломенную шляпу да пропустили через мясорубку. Кстати… ммм… Генри, ты не хочешь взглянуть на свои угольные шахты?

— Шахты? — обалдело спросил я. — У меня есть шахты?

— Конечно, шахты. Угольные. Там… сейчас они заброшены, да ими просто никто не занимался. Не было, понимаешь, хозяина. Я бы на твоем месте сходил да посмотрел, могут ли они еще приносить доходы, а я думаю, могут!

— Хорошо, идем посмотрим.

— Доем, и сразу пойдем. Это в сторону Меррипит-Хауса.

— Где живут Бэрил с братцем?

— Да, кстати. Они там живут, хорошо, что напомнил. Мы их навестим. Ох и овсяночка, ммм!

Наш ковбой жрал овсянку, как голодный поросенок, хрустя ушами и манжетами. В смысле, если на поросенка надеть манжеты и не давать ему их съесть.

Пройдя четыре мили по безлюдной, сумрачной дороге вдоль болот (на небо густо наползли тучи, но для дождя было слишком ветрено), Генри окончательно изжил все признаки похмельного синдрома. У него проклюнулись глаза, и с лица исчезла патина. Над его лицом как будто поработал добросовестный реставратор, причем такой редкий экземпляр, что сохраняет сходство с прототипом.

Что и говорить, напиток был на уровне. Подозреваю, что на этот раз его готовил сам создатель, то есть, понятно, не Создатель мироздания, а создатель рецепта. Уж больно он шикарно выглядел с этой каемочкой (не создатель рецепта, понятно, а сам напиток, потому что с каемочкой хороши лишь холодные штучки).

Что же касается Шимса… Меня всегда удивляло, и признаюсь, эта мысль не давала в ночи покоя, как можно одновременно увлекаться творчеством Спинозы и смешиванием коктейлей, сохраняя респектабельность. Я знаю Шимса не первый день. Это человек неумолимый, как янычар. Сострадания он лишен. Его более слабонервный брат-близнец зарезал своего хозяина турецким ятаганом, измельчил и скормил гостям. Камердинер должен кормить гостей хозяина, чем бог послал, это конечно, но в его обязанности не входит ликвидация похмелья, ибо никто не ждет от него, что он своим камердинерским мановением отменит кару, которую послал нам Создатель (теперь уже не создатель рецепта, а Создатель мироздания). Он, то есть Шимс, мог бы отлично развлекаться, наблюдая за тем, как стонет и извивается его хозяин утром в своей постели, ничего не предпринимая, и вся его змеистая натура, как она явствует из его облика и манер, вопиет о склонности к таким занятиям. Нет, определенно у Шимса не было никакого стимула изобретать антипохмельные коктейли. Разве что для себя, но каким дьявольски хитрым умом нужно обладать, чтобы думать об этом заранее, когда у тебя еще нет похмелья, потому что когда оно есть…

— Джек, ты привез мне то, что я просила? — поинтересовалась красавица, когда ее брат внес в гостиную поднос с ароматным кофе и тостами.

— Вот, держи.

И, поставив поднос на столик перед нами, он достал из кармана предмет, который я узнал сразу. Это была миниатюрная перделка из магазина сюрпризов. Ты сжимаешь ее пальцами, и она издает нужный звук. Примененная опытной рукой, она может послужить источником неиссякаемой радости в непритязательной компании.

Меррипит-Хаус оказался мрачной на вид фермой. Раньше в ней, наверно, жили суровые скотоводы, а теперь вот поселились энтомологи, которые привнесли в ее устройство соответствующий легкий, спортивный дух. Вместо рогатых голов на стенах повисли крылатые бабочки, в углу теперь стояла не верная берданка, а зеленый сачок. В погребе громоздились не бочки эля, а печатный станок и штабеля денег, но впрочем, это лишь мои предположения — туда нас не пригласили. А так все осталось прежним. Все тот же спертый дух сырости, все так же дом окружал фруктовый садик; деревья в нем, как и повсюду на болотах, были низкорослые, чахлые. Одним словом, убогое и тоскливое место. Если красавица, с которой здесь живешь, твоя сестра, то тоже взвоешь, напугав фермеров.

— Странное место мы выбрали, где поселиться? — сказал Степлтон, будто отвечая на мои мысли. — И все-таки нам здесь хорошо, правда, Бэрил?

— Да, очень хорошо, — ответила она и грозно пошевелила теми мышцами лица, что отвечали бы за усы, будь у нее это сомнительное украшение девичества.

— У нас когда-то была экспериментальная школа. Мы обучали бабочек, — сказал Степлтон. — Преподавали им хорошие манеры, навыки обхождения с противоположным полом. Мотыльков отваживали от легкомысленного порхания с цветка на цветок, формировали характер, объясняли, в чем состоит пукасагибство применительно к чешуекрылым.

Генри нажал на перделку, которую взял поиграть у мисс Степлтон, и рассказчик обратил на него гневное лицо.

— Правда? — спросил я.

— Еще немного, и мы разработали бы программу по подготовке мотыльков к службе в армии! — с воодушевлением сообщил Степлтон. — У самцов, например, прекрасное обоняние, оно позволяет им обнаруживать за несколько миль не только партнершу, но и взрывчатку.

— Что иногда одно и то же, — уточнил Генри.

— У некоторых видов прекрасно развит дух коллективизма, они могут выполнять сложные совместные задачи, например, передавать сигналы. С этим отлично справляются бабочки-морзянки. Конечно, были трудности, ведь мотылька век не долог, но в военных условиях этому не приходится удивляться, а с нашими генералами этого и вовсе бы никто не заметил.

— Что же случилось с вашей школой?

— Судьба обернулась против нас. В окно проник воробей с ненавидящим оком и склевал троих лучших учеников. Они встали на защиту дам и гусениц и жертвами пали в борьбе роковой. Нам так и не удалось поправить дела после такого удара, большая часть моего капитала была безвозвратно потеряна. И все же, если бы не разлука с моими дорогими учениками, то я бы радовался этой неудаче, ибо для человека с моей страстью к изящным искусствам здесь непочатый край работы. Видите те холмы вдалеке? — Степлтон приобнял меня за талию и мягко подвел к окну. — Это настоящие островки среди непролазной топи, которая мало-помалу окружила их со всех сторон. Сумейте на них пробраться, и там такие всякие бабочки, бабочки такие бабочки! Я пробираюсь туда и читаю им Теннисона. Они хлопают крыльями.

— И ушами, — добавил я.

— Нет, ушей у них нет, — сказал Степлтон.

— Мне кажется, что жить здесь скучно не столько вам, сколько вашей сестре, — вмешался Генри.

— Я не скучаю, — быстро ответила мисс Степлтон. — Здесь вполне достаточно развлечений.

Она машинально отняла у Генри перделку и так грустно покрутила ее в руках, что ей-богу могла бы мертвого разжалобить. Но братец и ухом не повел, у него, видать, было больше выдержки, чем у мертвого. Оно и понятно, ведь когда воспитываешь бабочек, то выдержка нужна не меньше, чем когда ты их фотографируешь.

— У нас очень интересные соседи, — между тем сообщила Бэрил. — Лора и Хью Лайонс, Мортимеры, миссис Селден, мисс Адсон, местная акушерка. Мы даже организовали клуб любительниц ехидных шуток. Он собирается по пятницам в доме у Лайонсов. Мы ведем специальную книгу проказ. На этот раз, в связи с приездом Шимса, а в честь этого события мы устроили торжественный банкет, в зеленых бархатных платьях, и представляете, мне поручили трижды издать этот звук в его присутствии. Интересно, насколько высоко он сможет поднять бровь?

— Думаю, что достаточно высоко, мисс, — галантно ответил я.

— Надеюсь, я этого не услышу, — сказал Генри, нахмурившись (очевидно, он имел в виду «не увижу», ведь бровь нельзя услышать, если, конечно, ты не мотылек).

— Теперь давайте поднимемся наверх, я покажу вам свой кабинет и коллекцию чешуекрылых, — радушно предложил Степлтон. — Смею думать, что более полной коллекции вы не найдете в этой части Англии. А когда мы закончим, то к этому времени уже и обед будет готов.

Мы с Генри поднялись в кабинет Степлтона, сам хозяин шел сзади, словно колли за овцами. Кабинет представлял собой небольшое помещение, стены которого буквально ломились от бабочек всех сословий, рас и вероисповеданий, годных и негодных к несению строевой службы. Если кто-то мечтал вдоволь насмотреться на бабочек, то здесь бы его мечта стала былью. Я три дня потом не мог глаза закрыть, чтобы у меня не сделалось… ну, как там… и бабочки кровавые в глазах — что-то такое.

Итак, всюду стеклянные стеллажи и в них бабочки, бабочки, бабочки. Бабочки. Пара окон. Бабочки. Письменный стол. По левую руку от письменного стола стоял шкаф, набитый книгами, не выкрикивайте с места, о бабочках. Среди них выделялись шикарно изданные фолианты некого Александра Уорпла «Бабочки Англии» и «Еще одни бабочки Англии», а также весьма нарядная книжица Бэрил Степлтон «Детям о бабочках Англии».

— Твоя сестренка пишет книги, Джек? — спросил Генри, тут же схватив указанный томик с полки. — И посвящает их какому-то Александру Уорплу, — удивленно продолжил он. — Кто это?

— Спонсор, — лаконично ответил Степлтон. — Он финансировал наши исследования, пока… пока не был разочарован.

— Из-за смерти тех трех бабочек? — уточнил я.

— Да, вот именно. Он думал, — продолжал Степлтон, заводясь, — что революционные открытия в инсектопсихологии — это путь, весь увитый шток-розами, что все у нас всегда будет получаться, что всегда все будет гладко, что… — бедняга с обидой втянул носом воздух и заколдобился, будто втянул несколько больше бабочек, чем привык.

В это время я заметил на столе рукопись и последний ее лист, торчащий из печатной машинки. Проследив направление моего взгляда, Степлтон объяснил:

— Это мой главный труд, так сказать, опус магнум: «Психические отклонения у бабочек». Вы видите перед собой его вторую часть: «Проблемы становления бабочки».

Ага, значит, была еще первая. Как же она называлась? Может быть, «Нюансы зачатия бабочки»? Я взял со стола рукопись и прочел:

Я поднял глаза от рукописи. Степлтон, покачиваясь, как корабль на рейде, плавал душою в звуках моего голоса; Генри, как всегда, встав у окна, полностью погрузился в изучение «Детям о бабочках Англии», правда, по-моему, он эту книгу не читал, а нюхал, совсем одурел парень.

— Ты, конечно, родился весной? — спросил я Степлтона, незаметно перейдя на «ты», Генри давно это сделал, а я как-то сплоховал.

— Да, — подхватил он инициативу, — 14 мая. А как ты догадался?

— Вот по бабочкам. Если бы ты родился осенью, то совсем под иным углом зрения бы рассматривал это дело. Наверно, искал оправданий, объяснял, что осенние бабочки более глубокомысленные, что они не порхают попусту и вообще они во многих отношениях лучше и чище…

— А, ну да. Вот Бэрил так и говорит.

— Она родилась осенью? — вмешался Генри, прервав анабиоз при звуках любимого имени, как будто его обмыли теплой водой.

— Нет, — ответил Степлтон, — она родилась в августе, но ей все равно их жалко.

— Бабочек?

— Бабочек.

— А я вот родился осенью, — соврал Генри, ведь он родился 1 апреля.

— Женщины, — сказал я, — их не поймешь. А скажи мне Джек, у женщин ведь тоже, наверно, реакции формируются индивидуально, уже после рождения?

— В каком смысле? — не понял Степлтон и как-то вроде напрягся.

— Ну, эти местные двойняшки, они ведь не одинаковые? Я хочу тебя спросить как биолога, если к тебе на свидание (предположим, что ты назначил свидание) явится одна двойняшка вместо другой, то ты что-то почувствуешь?

— Да уж наверно, — задумался Степлтон, — почувствую, что мне подсунули что-то не то.

— Хорошо, — продолжил я, в свою очередь подводя собеседника к окну, — именно «что-то не то», слово найдено. Если не ошибаюсь, это окно повернуто как раз в сторону Гримпена. Подскажи мне, пожалуйста, как быстрее пройти к «Четырем петухам»?

— Быстро не получится, — сказал Степлтон, — в любом случае пешком несколько миль. Но вообще-то самый короткий путь — по вон той тропинке, а возле вон той скалы начнется дорога, и прямо по этой дороге пройдешь до тех пор, как увидишь глубокую колею налево. Колея как раз потому и образовалась, что там находятся «Четыре петуха». Если повезет, то часть пути доедешь на телеге.

— Тогда я пошел, — сказал я. — До свидания. Как говорит лорд Икенхейм, добровольно уходя из клуба и дружески хлопая по спине вышибалу, пардоньте, что без драки.

— Генри, ты куда, тебе что, приспичило? — спросил Генри.

— Ага, приспичило, — жизнерадостно сказал я. — Мне надо побыть одному. Посидеть и подумать. Как говорится, переспать с этим.

— Но почему именно в «Четырех петухах»? — поинтересовался Степлтон, начиная что-то подозревать.

— Потому что в «Бедном песике» висит Билл-дурачок. Я против него и раунда не продержусь, а дротиков с собой у меня нет. Повисну на канатах, как мокрый носок, которому еще и врезали по голове носком с песком. Короче, ребята, пойду-ка я в село, пока светло.

— Погоди, мы с тобой, — сказал Степлтон.

— А обед? — возопил Генри. — Бэрил же готовит обед!

— Ладно, давай пообедаем. Генри, ты с нами? — уточнил Степлтон.

— Кто не с нами, тот против нас, — добавил Генри якобы в шутку.

— Нет, вы обедайте, а потом подойдете ко мне в «Петухов».

— Хорошо, — сказал Генри.

— Хорошо, — сказал Степлтон.

«Четыре петуха» оказались небольшим уютным заведением, в данный момент практически пустым — в зале обедал какой-то крепко побитый молью джентльмен. То есть так только говорят, что побитый, моль с роду никого не била, а скорее погрызенный. Он сидел спиной ко входу и низко наклонялся над тарелкой, будто лев — над добычей. За стойкой же никого не было, кроме барменши, которая выглядела именно так, как я предполагал, даже, как я давно предполагал, была блондинкой. При виде меня она начала лихорадочно протирать бокалы. Бздень! Один из них упал и разбился. Барменша нырнула под стойку. Я тут же нырнул за ней, оживленно и с надеждой, как тюлень — за рыбой. Общение под стойкой отлично сближает, не так ли?

— Вам помочь, мэм? — спросил я шепотом, ведь мы помним, что это происходило под стойкой, где, как я сразу ощутил, звуку разлиться особо негде.

— Для вас я мисс-с, — ответила барменша, тоже шепотом. Судя по повышению температуры воздуха вокруг нее, она зарделась.

— Что это у вас ручка поцарапана, мисс? — поинтересовался я, взяв ее за руку и нежно проведя по упомянутому месту пальцем.

— А, это Бастинда-с, — сказала она, разорвав подстоечный сумрак своей широкой улыбкой. И, подумав о причине моих слов, спросила: — Если так, если вы увидели-с, то почему ж тогда вы мне сейчас сказали «мисс»?

— А почему вы мне говорите «с»? Разве своему жениху говорят «с»?

— Так вы мой жених-с?

— Да-с, а иначе зачем вы здесь, а-с?

— Я здесь работаю-с.

— Нет-с, мэм, вы здесь не работаете-ссс. Вы работаете-ссс в замке-ссс. Но если вы теперь Орландина-ссс, то я не против-сссс.

— Да, я теперь Орландина-с. Ой! Орландина.

— Для меня главное, что это вы. Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть… этой… настурцией, что ли?

— Роза или настурция, главное, чтобы в постели не было колючек.

— Кроме вашего острого язычка… мадмуазель.

Элиза (теперь Орландина) замерла, словно прислушиваясь, а потом издала сердитое шипение, как будто прелестной, не слишком тощей змее (ссс) наступили на хвост (шшш), и заговорщицки придавила ладонью мою голову, явно чтоб я не высовывался. Ну да мне долго объяснять не надо. Значительную часть своей жизни я провел в разных укрытиях — за диванами, за роялями, под столами, в шкафах, на шкафах, в кустах все тех же роз, и еще крыжовника, под сиденьями машин и в домиках лебедей посреди озера. Если вам нужен опытный партизан, обращайтесь к Альберту Х. Вустону, и кстати, вот он перед вами.

Находиться под стойкой у ног любимой женщины — не худшее испытание из тех, которым подвергается мужчина в течение всей своей интересной жизни. Во-первых, во-вторых и в-третьих, там не пыльно, в-четвертых, за шиворот не заскакивают энергичные насекомые и там не занимаются шведской гимнастикой, в-пятых, в вашу нежную плоть не вонзаются колючки, в шестых… нет, это, наверное, во-первых, вас не атакует злобный лебедь или мускулистый скотчтерьер (это в том случае, если вы — на шкафу, потому что лебедь вам угрожает, как правило, посреди озера, хотя странно, что никто не прячется от лебедя на шкафу, мне кажется, что это место значительно лучше защищено от вторжения царственной птицы, чем ее собственный домик). Правда, я не совсем понял, в чем дело и отчего мне нельзя высовываться, пока не услышал эдакий сластолюбивый старческий тенорок. Ну, как будто пожилой козел скликает молоденьких козочек танцевать при луне в голом виде.

— Благоденственного и мирного пребывания! — игриво продребезжал тенорок.

— Здравствуйте, мистер Френкленд! — слащаво ответила Элиза, ни дать ни взять настоящая барменша. Я подумал, что ей не следует приобретать подобные привычки, если она хочет стать миссис Альберт Вустон. И еще подумал: ага, да это папик Лоры Лайонс пришел скакать на травке!

— Мистер, мистер, — сварливо подхватил Френкленд, — что толку, что вы зовете меня мистером.

— Я зову вас, как все здесь зовут, уважая ваши ум и ученость.

— Да не того мне надо, душенька, чтоб вы звали меня, как все. Не то я хочу из медовых уст ваших слышать!

«Ого, ну дает. Изо всех известных мне руин эта самая резвая!» — подумал я, начиная понемногу кипятиться. Между тем, трухлявый представитель мезозойской флоры… грибы — это флора, да?… продолжал свои грязные домогательства:

— Не в состоянии даже изъяснить вам, душенька, силу любви моей! Когда б имел… гм-гм… это… столько языков, сколько прецедентов в законодательстве Британии или запятых в актах парламента, и того не хватило бы для восхваления благолепия вашего! Ей-ей, люблю вас до бесконечности!

Старая калоша, очевидно, долго искала случая сделать девушке предложение с глазу на глаз. И вот дождалась.

— Бог с вами, мистер Френкленд, ну что вы говорите! — отвечала Элиза. — Не понимаю, к чему вы клоните.

Недогадливая моя!

— Лукавишь, детка. Прекрасно ты все понимаешь. Но если так, буду краток: люблю тебя и жениться хочу.

Как он быстро перешел на «ты»! И мне бы не мешало. Но вообще-то она ему хотя бы не говорит «с», а мне же и с этим пришлось бороться. Попробуй сделай предложение, когда возлюбленная говорит тебе «с». Чувствуешь себя, не как будто делаешь предложение, а как будто наступил в саду на шланг — так и штаны недолго замочить.

— Грех вам смеяться над бедной девушкой. Разве я вам ровня? Вы нотариус, а мы люди не местные.

Ой-ей-ей-ей! Девушка! У мужа борода лопатой, а сама девушка!

— Изложенные в ответных речах твоих резоны… кхэ-кхэ… для любви ничтожны. Поелику уязвленное вышеназванной любовью сердце, по всем божеским и человеческим законам, не взирает ни на породу, ни на лета, ни на состояние. Оное чувство все равняет. Произнеси только, прелестная: «Люблю тебя, мистер Френкленд», и имярек выполнит присягу о верном и вечном союзе с тобой.

— Ну, мистер Френкленд, как же я могу сразу произнести то, что вы просите. Из столь пылкой особы не выйдет хорошей жены для джентльмена ваших лет. Дайте время подумать. Извините, но я должна сейчас вас покинуть.

С этими словами она удалилась в подсобное помещение. Дедулька потоптался на месте и тоже удалился. Сквозь приоткрытую дверцы стойки я увидел его тощие подагрические ноги, молодцевато ушаркивающие из паба. Это придало мне решимости вскочить, словно чертик из табакерки. Во мне все клокотало. Если Френкленд для нее слишком богат и знатен, то как же я? А, черт с ним, не буду спрашивать…

Я дернул на себя дверь подсобного помещения, она была закрыта, я дернул сильней, она не поддалась, тогда я толкнул ее и ввалился в комнатку, где, судя по всему, варили пиво. Элиза сидела на подоконнике, и глаза у нее были, как у перевозбужденной кошки, обнаруженной под креслом в попытках совладать со своими чувствами — они мерцали жидким фосфором.

— Я вижу, ты нарасхват, — произнес я, не сказать, чтобы очень вежливо. То есть я не добавил «Хо!», но как бы и добавил.

— Это не я нарасхват, это Орландина, — резонно возразила Элиза. — Я даже и не думала, что к ней Френкленд таскается.

— Ну ладно, дедульке не повезло, а вот что скажет Бэрримор, когда обнаружит вместо своей жены какую-то там Орландину?

— Он знает. Мы скрыть-то не смогли бы, ведь Орли еще девушка. Джон бы весьма удивился… ну, вы понимаете. — Барышня улыбнулась.

— Да неужто??? — спросил я с некоторым недоверием.

— Сэр, здесь вам не Париж. Мы здесь всегда выходим замуж девушками… конечно, за исключением нашего с вами конкретного случая. Я не девушка, вы не против?

— Нет, — буркнул я. — Только за. Избавлен от права первой ночи. И что Бэрримор?

— Ничего, он доволен. Он с самого начала сватался к Орли. Но она ему сказала, что матушка не согласится выдать замуж младшую сестру раньше, чем старшую.

— А она младшая?

— Да. Она посоветовала Бэрримору пойти и посватать меня. Он так и сделал.

— Ему что, все равно было?

— Нет, он не понял шутки. Решил, что ему отказали.

— И что Орли?

— Плакала.

— Ну а ты?

— Я не знала. Ко мне посватались. Дворецкий — весьма подходящая партия, а еще Джон — такой красавец.

— Гмм… А он?

— Он пытался меня полюбить, но не смог и продолжал любить Орли. Со временем ситуация прояснилась, но на что-либо решиться было сложно. И мы продолжали разыгрывать образцовую семью.

— Перегибали палку.

— Да, пожалуй.

— Э, так я еще вовремя подоспел.

— Да-с… то есть да, вовремя. Очень вовремя. Джон подслушал ваш разговор о чае для похудания. Так что если бы ты не…это…

— Как рыцарь на дебелом коне?

— Примерно как он.

— Что ж, тогда мне осталось только сейчас вскочить на своего белого педального коня, поскакать на почту и дать объявление, что Орландина Селден помолвлена с Альбертом Хью Вустоном. Кстати, ты в курсе, что я Вустон?

— Стивен утром сказал. Для меня тоже главное, чтоб пахло розой, а не Баскервилями или Вустонами.

— Розы — это когда старая аристократия с тугой мошной?

— Да уж не дерьмо собачье-с.

— Хорошо, без дерьма собачьего постараемся обойтись. Других пожеланий нет?

— Ну, не знаю… как-то все же странно, что так быстро… Может, надо подождать с объявлением недельку-другую…

— Я хотел бы поскорей приступить к обязанностям жениха.

— И что ж мешает?

— Можно прямо здесь?

— Нет, здесь опасно. Ой… фу… ну, опасно же, ну что ты делаешь… Не обнаружив меня за стойкой, любой посетитель может войти, и…

— Тогда, может быть, погуляем?

— Давай. Сейчас, я только позову Картрайта, пусть он тут за всем присмотрит.

— Картрайта?

— Картрайта, это мой братик.

— Еще один?

— Младший.

— Один?

— Мои родители все же обычные люди, причем папа умер…

— Крайне утешительно сейчас это слышать. В смысле, что обычные люди.

— А что, разве терзали сомнения?

— Нет, я — сплошная уверенность. Хорошо, давай Картрайта.

— Картраааайт!

— Повернись-ка, сынок. Боже, смешной какой! Кто бы мог подумать, сам Вустон! Мне Стивен чего только о тебе ни писал. Он ведь у меня хороший мальчик, внимательный. И не ленивый. Даже прислал мне выписку из этой книги… да ты все равно не знаешь…

— Знаю, — хмуро сообщил я.

— В общем, думаю, немногие матери могут похвастать таким обилием информации об этом, как его… о претенденте на руку дочери!

Миссис Селден оказалась высокой женщиной в очках, с короткой стрижкой. Она отличалась такой сухопаростью, в которую ударяются ампирные особы на склоне лет, если они достаточно умны и властны. То есть они в молодости кажутся избыточно фигуристыми, но потом характер формируется, и остается лишь то, что действительно важно — не сдобная пышечка, а копченый осетр.

— Да, мэм, — подтвердил я, желая усилить хорошее впечатление. Пожилым женщинам нравится, когда их называют мэм. — Перед вами один из тех размеренных англичан старой закваски, хо-хо, что каждый день в без пяти шесть оказывается с часами в одной руке и штопором — в другой. Боюсь, что располнев на супружеских харчах, я могу оказаться даже респектабельней Бэрримора.

— Респектабельней Джона? Ну, это вряд ли. Тут не один вес, тут рост нужен! Благородство происхождения уже давно обесценилось, а дворецкие, между тем, дорожают. Мой покойный супруг был в родстве с кардиналом Ньюменом, а моя девичья фамилия Глостер, но толку в этом нет никакого. Мы взяли фамилию Селден, и я горда тем, что почти все мои дети воспитаны в демократическом духе, кроме Хью, в нем таки взыграла дурная наследственность, раз он угодил в тюрьму.

— Ага, значит, эта красотка — производства фирмы «Глостер&Ньюмен»?

— Вроде того, милок.

— А Шимс говорил, что взял фамилию своей матушки.

— Брешет, проклятый, он ее сам выдумал. Стала б я носить такую идиотскую фамилию.

— Ну, слава богу, значит, с тетей Эмили вопрос улажен. Я-то все думал, как ей преподнести эту новость… ну, вы понимаете. Думал, что она, услышав, что я женюсь на барменше, разобьет бутылку о мой череп и пожрет осколки. Бутылки. А в прочем, и черепа, кстати, это отсюда пошли черепки? Вы ведь, наверно, слышали от тысячеустой молвы, что моя тетка склонна к пожиранию бутылочных осколков, она приносит кровавые жертвы в тусклом свете месяца и обязательно совершит все это в честь моей женитьбы на барменше. Но если на разливе — Глостер&Ньюмен, то на этом коктейле жениться можно, даже нужно. Это самое умное, что я мог сделать за всю свою непутевую жизнь. В этом вопросе тетушка меня одобрит. Сколь бы ни были ужасны ее клыки… то есть тетушкины, ну, вы поняли, чьи… даже укушенная какой угодно мухой, хоть бы еще более клыкастой, чем сама, против фирмы «Глостер&Ньюмен» она не будет возражать. В смысле, тетушка.

— Главное, чтобы Глостер&Ньюмен не возражали.

— Мама! — угрожающе подала голос моя радость. — Глостеры вовсе не возражают. Ньюмены согласны!

— Молчу, молчу. Уж и слова сказать нельзя.

Миссис Селден несомненно была умна и властна. Она повадками напоминала змею, причем змею квалифицированную, компетентную, такую рептилию, которая не пляшет под чужую дудку, а предпочитает музицировать сама. Вы скажете, всякая теща напоминает рептилию и пытается музицировать сама, но даже такой непредвзятый человек как философ Кант, увидев ее, обязательно бы отметил в своей неподражаемой манере, что эти свойства ей инм… имп… имманентно присущи.

Она сидела в кресле, и у нее над головой висела, заключенная в изящную рамку, телеграмма от Эдуарда Инвентарный Номер Семь, где монарх горячо поздравлял ее с удачным разрешением от четверни, и цинично желал счастливой матери продолжать в том же духе. Однако известно, что к этой глумливой телеграмме прилагается королевская пенсия — королевская, конечно, не по размерам, она просто одно название, что королевская, но, тем не менее, пенсия. Так что миссис Селден воображала себя одним из рыцарей круглого стола, отличившимся в бою и получившим именную алебарду.

Ее муж, кроме того, что был в родстве с кардиналом, и сам был викарием. Он уже умер. Это произошло на моей памяти. То есть, смерть викария. Вы не подумайте, что это название детектива. Хотя оно, конечно, интригует. Так и представляешь себе мисс Марпл, проницательно роющуюся в банке маринованных грибов в поисках улики. Нет, тут все было прозаично: смерть от чего-то там такого, что даже не надо делать вскрытие. Тем более что это не совсем удобно — просить у миссис Селден разрешения на вскрытие, когда она вдова викария, и ей об этом известно. В любом случае ну его, это вскрытие. Бог и так все видит.

Я дал Шимсу недельный отпуск на улаживание семейных дел, и в это время тетя Эмили, внезапно подкравшись, заставила меня обручиться с каким-то клокочущим порождением тьмы, пятихвостым, в кованых сапогах, от чьего рева содрогались бездны. Я не бездна, но как вспомню, так вздрогну! Я еще спрашивал тетушку: как ты можешь ручаться, что это не переодетый Сталин? А тетушка отвечала: не говори глупостей, разве стал бы Сталин переодеваться для такого ничтожества, как ты?

Через неделю Шимс примчался, тетушка была посрамлена, инфернальное создание отправилось обратно в ад, бессильно щелкая пятью хвостами. И жаворонок полз по небу, и улитка заливалась на ветвях, и по тучкам, точно пролитое виски, разлилось золотое сияние.

— А он всегда такой помороченный? — полюбопытствовала будущая теща, обращаясь к дочери, имея в виду меня.

— Нет, мама, он по дороге увидел большую кучу… большую собачью кучу, — ответила моя избранница. — Это заставило его всерьез задуматься о смысле жизни.

— Очень большую?

— Огромную! Я и сама даже в жизни не видела таких куч! А он же из Лондона, мама. У них там пекинес присел, и тут же звучит сирена и мчится полисмен с совочком.

— Не, ну этого у нас нет, — уточнил я, — хотя мысль неплохая. Надо подать проект в соответствующие инстанции.

— Надо смотреть под ноги, я всегда тебе говорила. А ты не смотришь, куда там! Хороша же ты будешь с расквашенным носом, когда поскользнешься.

— Я не поскользнусь, мама.

— Поскользнешься, ты ходишь, как слон, все сшибаешь. У тебя же две левых ноги! Брала бы пример со Стивена. Когда старик Лайонс, это наш лесничий (объяснила она мне) целится в косулю, Стивен с тяжелым подносом проходит мимо, Лайонс стреляет, косуля падает, поднос — нет.

— Конечно, мама, Стивен воровал печенье из буфета возле папиного кабинета. Папа дверь держал открытой.

— Ну а ты не воровала?

— Никогда!

— Очень странно, почему же ты такая жирная, а он худой? Ведь я вас всех кормила одинаково.

— У меня женские гормоны, мама. Орли такая же.

— Еще не хватало, чтоб Орли была другая.

— Мне пришло в голову, — включился я в их семейную перебранку, — что эту кучу могла навалять только собака Баскервилей после того, как нашла добычу.

— Тогда не страшно, — возразила миссис Селден. — Если она уже так хорошо подкрепилась, то бояться нечего. Сам подумай, сынок, сколько веков живет эта собака и с какой частотой она ест. Где-то раз в поколение. Теперь она заляжет в каком-нибудь склепе и будет себе дрыхнуть.

— Наверно, это гоблин-пес, — предположила Элиза. — Бастинда у нас гоблин-кот, потому она царапучая, а это гоблин-пес, и потому он кусючий.

— Он не только кусючий, этот ваш гоблин-пес… — сварливо заметил я.

— Бастинда, кстати, тоже хороша! — ответила моя радость. — Почему-то ей нравится место за диваном. Уж я как ей ни объясняла, как носом ни тыкала, но я понимаю ход ее мыслей, она думает: знаю, что нельзя, но, во-первых, никто не увидит, во-вторых, я в свободной стране; и потом, нет такого закона…

— Она думает: я же закопаю.

— Это мужской ход мысли.

— Гоблин-пес, по крайней мере, так не рассуждает, — сказала миссис Селден. — Вполне воспитанный зверь. Так что зачем этот ажиотаж. Ну, крупная себе там собака. Подумаешь. Сэр Чарльз столько лет прожил в Африке, спокойно охотился на тигров и львов, с носорогами только потому не целовался, что охотнику необходимы оба глаза… А при виде крокодила он радостно потирал руки и прикидывал, что ему нужнее, саквояж или ботинки.

— Мамочка, ты еще не слышала эту историю, мне утром Джон рассказал… ой!

— Ничего, продолжай, — сказал я ледяным тоном. — Что нам Джон рассказал утром в супружеской постели?

— …как сэр Чарльз, — продолжила она послушно, — когда первый раз ночевал в Баскервиль-Холле, ночью пошел бродить по замку и встретил этих трех старушек и спрашивает мисс Оливию: «Мэм, вы, я вижу, сидите тут не первый век, подскажите, где в этой чертовой коробке нужник?» А она ему со всем аристократическим достоинством, чопорно так отвечает: «То, что вы ищете, мистер, находится под кроватью, оно похоже на вазу».

— Не очень-то был галантен наш сюзерен.

— Какая разница, мама, ведь если женщина всю жизнь прожила старой девой, отбившись напоследок от толпы французов, она не может рассчитывать, что через столько веков после смерти ей вдруг станут расточать тонкие комплименты. Сама знает, что на мужчин эволюция не действует.

— Твоя правда, дочка. Он не был глуп, этот Чарльз. Он бы не стал поднимать столько шума из-за какой-то дворняжки, ведь я не думаю, что у нее даже есть родословная. Ну, пламя из ушей…

— Изо рта, мама.

— Ну, изо рта. У дяди Джона шимпанзе тоже курил. Здесь впору побеспокоиться о бедном животном. Курить вредно, да и дорого. И конечно, курящая обезьяна рано или поздно сожжет дом. Но собака, гуляющая по болотам, не представляет подобной опасности и вообще не создает неудобств. Ее даже не приходится прятать от страховых агентов, а скорее наоборот, ее бы с некоторыми из них следовало познакомить, чтобы узнали, что такое страх. Первое упоминание о баскервильской собаке относится к 1642 году, как я помню, и она тогда уже курила. Так что теперь бросать поздно, и все, что можно ей посоветовать — продолжать в том же духе.

— 1642… в этом году мы, то есть британцы, захватили Бенгалию, — сказал я. — Может быть, речь идет не о собаке, а о расплодившихся на болотах черных бенгальских тиграх?

— В этом же году была открыта Тасмания, — парировала моя ненаглядная. — Может быть, в Гримпене буянит сумчатая кенгуровая собака-дьявол?

— В сумке у нее фонарик.

— Там у нее вставная челюсть.

— Фляжка с керосином, — подключилась к обсуждению моя будущая теща. — Точно фляжка с керосином. И коробка спичек. Она отглатывает из фляжки, подносит спичку, а потом подымает свою окровавленную морду и делает «ха!».

Я шел по болотам заплетающимися ногами человека, который только что обручился и вдобавок познакомился с будущей тещей. Кочки качались у меня перед глазами, скалы скакали. Элизу я отвел в «Четыре петуха», там ни Степлтона, ни Генри не оказалось, а сам отправился пешком в Баскервиль-Холл и, конечно, сбился с пути. Солнце уже клонилось к закату, и стало слегка подмораживать. Я влез на торчащий посреди зеленой равнины гранитный столб и с его неровной, уступчатой вершины оглядел расстилавшиеся внизу болота, окаймленные мглистым туманом. Сквозь него, словно сказочные декорации, проглядывали холмы. Вдали, по левую руку, виднелось странное нагромождение камней, из центра которого, разлетаясь на ветру хлопьями, шел агатовый дым. Похоже, там были жилища древних людей; их нынешние обитатели оказались, по крайней мере, достаточно продвинутыми, чтобы раздобыть спички. «Возможно, у них есть сведения о том, как добраться до Баскервиль-Холла, — подумал я — ведь замок тоже не вчера воздвигли». Собственно, выбора у меня не было, и я пошел на дым.

Кругом было удивительно тихо, лишь тяжелый, похмельный ворон хрипло клялся в вышине: «Больше никогда! Больше никогда!». «Не зарекайся, пьянь» — мимоходом ответила чайка. Голые просторы болот, безлюдье, неразгаданная тайна, важность предстоящего события и в значительной степени холод — все это заставляло находящихся у меня в организме жуков и сороконожек разминать конечности с особым рвением. Наконец, из тумана вынырнули каменные пещеры, и подойдя к ним, я с радостью убедился, что место здесь обжитое. Между камней шла довольно внятная тропинка, вдоль которой, как вехи, валялись окурки. Не сказал бы, что мне в совершенстве знакомы методы Шерлока Холмса, но полагаю, если бы он решил определить, в каком табачном магазине куплено большинство представленных здесь экземпляров, его бы постигла неудача, весьма обидная для честолюбивого сыщика. Поэтому у него наверняка бы хватило ума и наблюдательности этих окурков не заметить — именно в таких вопросах гении превосходят нас, простых смертных. Они умеют произвести впечатление, а мы погрязаем в деталях.

Упс! — мимо меня резво пронеслась банка (Холмс бы сразу определил, что это банка из-под сардин) и ударилась о ближайшую скалу, после чего, естественно, упала. То ли она героически перелетела через гряду камней, то ли ее выбросил часовой, который прятался неподалеку. Если ты занят разглядыванием окурков, то, конечно, не будешь отвлекаться на всяких там часовых, даже если их обижает подобное невнимание, и они швыряют банки.

Я крадучись подходил к каменной дыре, за которой, по моим предположениям, мог быть костер — точь-в-точь, как Степлтон, когда его сачок уже занесен над бабочкой! До сих пор пещерные люди, видимо, сидели тихо, но тут их словно прорвало. Послышался грубоватый смех и пение на варварском наречии, кажется, славянском. В этом суровом месте оно производило тоскливое, гнетущее впечатление. Сколько их, куда их гонит, что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают… в общем, добавь сюда сани и пару волков, и выйдет вылитая Москва, Красная Площадь, час пик.

Выглянув из-за валуна, я увидел людей, копошащихся у очага. Первым в глаза мне бросился Шимс (у меня глаз наметанный, это был он). Как всегда важный и подтянутый, он разносил спиртное и сардины. Этот последний продукт он нежно любит. Каждый раз, когда я неосторожно заговариваю при нем о сардинах, у него лицо становится, как у кота. Поднесите коту под нос тряпочку, смоченную уксусом, и вы получите то же самое выражение лица. Или морды? В общем, они будут словно братья-близнецы, вот что я хотел сказать, кот туда впишется пятым.

Затем я разглядел поющих. Одного из них я знал, это был американский продюсер Блуменфилд, а второй — мужчина лет шестидесяти, колоритный тип в медвежьей шубе. Сделав интеллектуальное усилие, я понял, что, пожалуй, это шуба Генри Баскервиля. Приехав на родину предков, Генри принял решение одеваться как англичанин. Свои американские чемоданы он подарил Бэрримору. А тот, разумеется, поспешил от них избавиться, тем более что все вещи, кроме того, что сами по себе были ужасны, были еще и ему малы. Присутствие Шимса проливало свет на то, каким образом осуществлялась передача шубы между Бэрримором и таинственным славянским гостем.

Еще несколько суровых, носатых мужчин со взглядами ассасинов сидели у костра и молча курили. Одни были в папахах, другие в кипах, зато более укутаны. Что же до стилей оволосения головы, то тут наблюдалось пикантное разнообразие.

— Добро пожаловать в наш лагерь-с, — отреагировал Шимс, — может быть, глоточек виски-с? Или водки-с? Или…

— О, я знаю тебя, — обрадовался мне Блуменфилд, — ты кричал: «Потоп!» Дорогой друг, люстра мне на голову, если это не самый рентабельный крик в истории бродвейских постановок. Мне бы таких крикунов побольше, и я стал бы самым богатым человеком в Америке.

— В самом деле? — обалдело спросил я.

— Постановка принесла мне чистыми три миллиона долларов, сынок, и она все еще на сцене!

И вот мы, вооружившись здоровенной бутылью напитка, который украинцы с незапамятных времен гонят из редиски, живописно расположились вокруг зенитной установки, пустили по ветру желто-голубой и белый с синими полосами и соломоновой печатью флаги и весело помчались в клубах черного дыма, распевая: «Лентау за летнау набои подаваи, еврейскиу павстанчеу в байу не видступаи». Шимс пел громче всех, и вообще распоясался сверх меры. Чтобы вы могли оценить его состояние, скажу, что хотя он и сохранял на лице невозмутимое выражение, но увидев в поле зайца, он швырнул в него бомбу и не попал. Я уж стал беспокоиться, не расклеится ли он окончательно и не придется ли мне его тащить домой на горбу, что, пока еще он мне камердинер, а не шурин, многие сочли бы эксцентричным. Да и тяжело, к тому ж, тащить такого здоровенного детину, кем бы он там ни был.

Между тем, закат заиграл всеми оттенками пламени. Дева, выглянув из-за золотой стены небес, наверняка осталась довольна открывшимся ей зрелищем. Облака пылали розоватым янтарем, солнце разлилось над горизонтом, похожее на расплавленный апельсин. И все дымки, все мельчайшие облачка засияли, как прически фей в свете рампы. Чудная, колдовская атмосфера окутала болота. Пьяные голоса смолкли. Мы все словно оцепенели. И в полном безмолвии перед нами предстала картина: бегущий из последних сил Генри Эрнст Баскервиль и преследующая его огромная, черная собака. Она неслась гигантскими прыжками, как будто бы летела над землей, из ее пасти, клубясь, вырывалось пламя — теплый пар, окрашенный закатным солнцем. Генри бежал старательно, я бы сказал самозабвенно, его бодрые булки работали, как жернова, при этом он взмахивал руками и, уж наверно, кричал. Но крик по пути к нам проглатывал туман, всасывало жадное болото, так что все это здорово напоминало широкоформатную цветную фильму, из озорства киномеханика или из высоких эстетских соображений пущенную без звука.

А что было мне делать в такой ситуации? Каких подвигов ждет от меня взыскательный читатель? Ох, ну, подумайте сами, вот вы мчитесь на бронепоезде, мирный и безобидный человек, и вдруг становитесь свидетелем того, как гигантский черный призрак преследует вашего доброго приятеля, и пламя клубится из пасти его (понятно, из пасти призрака, а не приятеля, потому что приятель свою сигару давно проглотил). Выскочить ли на ходу и попытаться удержать чудище за ошейник? Для Александра Македонского или Наполеона это было бы плевым делом, мчись они на нашем бронепоезде и будь у чудища ошейник. Однако я готов поспорить, что шея бестии ничем не оснащена — во-первых, кто же идет на такое дело в ошейнике, за который тебя всякий Македонский может схватить, и во-вторых, за столько веков он, то есть ошейник, все равно бы истлел, из чего он там сделан. Или надо было сказать машинисту, чтоб не выпендривался и гнал в полицейский участок? Но, как всякий добропорядочный гражданин, я уже успел побывать в местном полицейском участке и знаю: к нему не проложено рельсов, что, безусловно, является упущением, но является также и топографическим фактом. В общем, не знаю, как бы поступили вы, решительный мой читатель с пятками, раскаленными от камина, какой бы план действий мне предложили, если б, унесенный ветрами судьбы из своих домашних тапочек, на секунду оказались рядом, но, предоставленный самому себе, я избрал вот какую стратегию — выпучил глаза и отвалил пониже челюсть.

И моя стратегия сработала! Тишину разорвала пулеметная очередь; болото полетело клочьями. Монстр подскочил на месте, как гигантская блоха-балетмейстер. Было видно, что он изумлен. Сотни лет он, респектабельный фамильный кошмар, добросовестно кошмарил род Баскервилей ко взаимному удовольствию, и за это время всякое случалось, но еще ни разу никто не пытался отстреливаться из пулемета. Видно, что-то сдохло в Датском королевстве, — подумал пес, — как минимум, Офелия. Нет былых джентльменов, исчез старый феодальный дух, утеряно древнее искусство обхождения с потусторонним миром. Переждав пару минут и убедившись, что глумление над издревле заведенным ритуалом поедания Баскервилей прекратилось, но в любой момент может возобновиться, зверь обиженно взвыл и унесся за скалы.

— В Первую Мировую я был сержантом артиллерии, — сказал Шимс, с сожалением отлипая от пулемета, — хорошее было времечко. То мародерствуешь, то расстреливаешь мародеров… ах, молодость, молодость…

В этот момент я заметил, что Генри уже не бежит, а лежит.

— Шимс, — сказал я, — дело плохо. Он упал.

— Ага, — сказал Шимс и скрылся в голове поезда, который вскоре остановился. Наша зенитная платформа находилась сейчас на кратчайшем расстоянии от железной дороги до павшего баронета. Мы на задницах съехали с насыпи в вихре щебенки и ринулись ему на помощь. Но, как оказалось, эту акцию предприняли не мы одни. С противоположной стороны мелькнул зеленым сачком Степлтон. Закаленный в погонях за мотыльками, он успел к Баскервилю куда раньше нас, и когда мы прибыли, он уже вовсю делал ему искусственное дыхание.

Генри эта спасительная процедура почему-то категорически не понравилась. Что-то его в ней насторожило. Вслепую, но метко, он нанес Степлтону чисто корнуолльский удар сапогом в район солнечного сплетения, затем открыл глаза и спросил:

— Что? Что? Что? Что? А, это вы…

Приподнявшись на локте, он обвел наше сборище мутным взглядом:

— Значит, вы теперь все ее видели?

— Собаку? — спросил я.

— Собаку, — подтвердил Генри. — Здоровенная такая тварь. Я даже чуть не испугался. Как лошадь, ей-богу!

— Ты хотел сказать «как мустанг», — уточнил я. И объяснил присутствующим: — Генри все сравнивает с мустангом. Его жизнь так протекала, что он ничего, кроме мустангов, и не знает. Хотя вот, оказалось, он знает еще лошадей.

— Если речь идет именно о том животном, которое видел я, — сказал Шимс, — то это Гинефорт, собака неясной породы, предположительно помесь дога, ирландского волкодава и меделянского пса, живущая в Кумб-Тресси и принадлежащая миссис Лайонс-с. Зверь безобидный, само добродушие. Кошки на нем спят, как на кушетке. Бедняжка, видимо, потерялся во время прогулки и гнался за сэром Генри в надежде, что он будет ему кидать палочку. А возможно, предвидел опасность для молодого эсквайра и хотел встать на защиту. Ведь Гинефорт назван в честь французской собаки, признанной святой и канонизированной католической церковью.

— Католики, — констатировал Генри, — в своем репертуаре. Наверняка он сын епископа.

— Кто?

— Да пес, конечно. Раз его канонизировали. О детях католических священников народ как раз говорит что-то в этом роде.

— В легенде фигурирует только сын знатного дворянина, которого пес спас-с. Он, то есть пес, загрыз змею и при этом умудрился извлечь из нее кровь, что вообще рептилиям не свойственно. Именно это отклонение от божьих законов и стало причиной его гибели и последующей канонизации. В любом случае стрелять в подобную собаку было рискованно. Однако мне пришлось принять это решение, видя, какое впечатление наружность Гинефорта произвела на вас-с. Порок сердца — болезнь, обусловленная генетически, и я опасался, что произойдет какой-нибудь эксцесс.

— Кстати, Стивен, — сказал я, — вот что я хочу сказать. Ты теперь очень ловко ставишь в конце своих фраз слова, которые заканчиваются на «с», но в этом больше нет необходимости. Между нами естественна была бы фамильярность, ведь ты больше не можешь находиться у меня в услужении, раз ты мой родственник. Я не потерплю, чтоб мой собственный брат по жене говорил мне и вообще кому-либо «-с».

— Ббрат по жжене??? — вмешался Генри, благополучно встав на ноги.

Степлтон поглядел на него с беспокойством, и было видно, что он весь во власти чувств. Как будто бы размышляет, удобно ли будет помочь Генри отряхнуть костюм от листьев и соломинок, или это будет вольность, чреватая сапогом (неприятное, должно быть, ощущение: чреватость сапогом).

— То есть шурин? — уточнил Генри. — А я всегда думал, что это твой камердинер.

— А я думал, это твой камердинер, — сообщил ему Степлтон.

— Я только что имел честь просить руки сестры Шимса, мисс Орландины Селден, — торжественно сказал я. — Это местная барменша.

— Погоди, — не понял Генри, — ты ж еще утром был влюблен… ну, то есть ты сказал, что понял, что не был влюблен в миссис Бэрримор, а я из этого понял, что ты был влюблен в миссис Бэрримор, потому что если бы ты не был в нее влюблен, то не говорил бы, что не влюблен.

— Да нет же, я понял, что влюблен не в миссис Бэрримор, а в мисс Селден. То, что я принимал за любовь к миссис Бэрримор, на самом деле было любовью к мисс Селден. Поскольку они двойняшки, то, никогда не видя мисс Селден, вполне можно было вообразить, что ты влюблен в миссис Бэрримор, ибо она была ближе всего к идеалу и неминуемо должна была привлечь мое внимание в отсутствие чего-либо иного. Понятно?

— Шерше ля фам… — ехидно подал голос Степлтон. И похотливо улыбнулся.

— Чего?! — не понял Генри.

— Мне кажется, наш чешуекрылый друг намекнул на окончание этой поговорки: «Ищите женщину — найдете мужчину». Он намекал, что моя невеста также похожа и на Шимса. Чего только не породит грязное воображение энтомолога.

— Да-да, — живо откликнулся Генри, — Набоков, блин!

— Он просто не учел, что Шимс — не барменша, а ведь барменша — это тебе не Шимс, и притом у нее, как ни крути, есть фигура.

— О, да-да, у нее фигура, как ее ни крути! — согласился Генри. — Кстати, мужик, — обратился Генри к Степлтону, сильно смутив его этим прозванием, — я не понял, что это был за всплеск темперамента, когда я предложил твоей сестре выйти за меня замуж.

— А, я… — пролепетал несчастный.

— Во всем Девоншире не сыщешь такой партии… кроме, разве что, вот этого Генри. — Генри кивнул на меня. — Но ты же не настолько раскатал губу, чтобы думать, что у твоей сестры есть шанс… да ведь он только что обручился с официанткой.

— С барменшей, — поправил я.

— С барменшей, — легко согласился Генри. — Так в чем дело?

— Нет, нет, я отнюдь не против, я совсем не против этого брака, Берти, — поспешил уверить Степлтон, лебезя, — просто я… просто я был не готов… я всего-то хотел попросить… чтобы не вот так сразу… чтобы ты дал мне шанс… я хотел сказать, дал мне время опомниться от этого удара…

— Сестра так дорога господину Степлтону, — пояснил Шимс, — что мысль ее потерять внушает ему ужас. Вследствие чего он и просит дать ему отсрочку в несколько месяцев для того, чтобы за это время он привык к мысли о замужестве сестры и мог смириться с ее отсутствием у себя в доме, как было раньше.

— Вот именно! — подхватил Степлтон. — Я слишком привязан к сестре!

— Я усек, — сурово сказал Баскервиль, — мы уедем в Америку. Мы с Бэрил уедем, — добавил он, обращаясь персонально к Степлтону, — а ты останешься, понял, да? Потому что ты от моего идеала весьма далек, братец, типа понял, да?

— Я всегда понимал это, — тихо и печально сказал Степлтон. — Но все же прошу дать мне шанс.

— Ах, пожалуйста, — сказал Генри с жестокостью какого-то там античного бога, не помню, как его звали, у моей тетушки Дафны так же звали предыдущего кота, и я тоже постоянно забывал его кличку, в общем, он сказал с жестокостью античного бога и тетушкиного кота, который тоже был не сахар: — Хоть сто шансов.

И отвернулся.

Хористы и К^о восприняли появление младшего Баскервиля как праздник рождественского масштаба. Комизм ситуации — левые радикалы спасают местного феодала из лап адского пса и везут его в родовой замок на бронепоезде — нашел отклик в их грубых сердцах. Конечно, плохо, что часть публики считает его мной, но экипаж машины боевой был в курсе дел. Баскервиль, в свою очередь, достойно оценил гардероб мистера Петлюры. Возможно, при этом он испытал ностальгию, но может быть, это просто была радость узнавания, знакомая нам с детства.

Когда мы пришли, товарищи как раз откупорили новую бутыль samogon'a (это название напитка из редиски). Не берусь судить, сколько влаги было в бутылке, но явно больше галлона. То есть я хочу сказать, было изначально, а не в момент нашего прихода, потому что у них было пять минут форы.

— О, — воскликнул один из хористов, — кровопийца явился! Ну, упырь воли народной, бросай кости сюда. Держи кружку, присасывайся.

— Кто бы мог подумать, — произнес другой с лукавинкой, — что средневековый призрак испугается пулемета! Мы-то думали, для него это — все равно, что… ну, блоху вычесать.

— Так у него антикварные блохи, — заметил я. — Он их слишком ценит, чтобы вычесывать из пулемета.

— Но почему? — искренне удивился один из парней. И подумав, добавил: — Но как? (раздался дружный хохот)

— А кстати, — спросил еще кто-то, — наследник, вслед за покойным (общий хохот) мистером Чарльзом, будет баллотироваться от консерваторов?

— Вот уж нет, — горячо воскликнул Генри, — кто как хочет, а я не буду! (общий хохот)

— Отчего же?

— Не хочу! (крики: Правильно! Еще бы! Так держать!)

— Да отчего же?

— Они же все там учились в спецшколах, в крутых университетах. Гетры особые носят, понимаешь, и друг у друга галстуки разглядывают (хохот). И горячо обсуждают (хохот). На всех смотрят с видом пупов Земли, у которых только проклюнулись глаза на бренный мир (хохот). И тут я со своим непотребным американским акцентом, что ж я сам себя не слышу, что ли? До сих пор я вел жизнь простого мустангера, привычки у меня самые простые.

— Пролетарские? — участливо уточнил один из хористов, нежно поколупавшись в носу.

— Мустангерские, уж точно. Эти ребята меня в свой песочник ни за что не пустят.

— С деньжищами пустят! — предположил, кажется, второй хорист. Или четвертый. Ну, тот, что в каракулевой шапке и усами, как у сома. — Им денежку покажи, и они штаны спустят (хохот).

— Охота же мне показывать денежку, — сказал Генри, — чтобы они штаны спустили. Тут и бесплатно охотники есть!

— Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом… — пропел кто-то хриплым, сорванным голосом.

— Нет, — продолжил Генри, воодушевляясь, — не их спущенных штанов я взыскую! Я хочу видеть их астенические бледные задницы вполне даже в штанах, прыгающие, как горох, по Парк-лейн (хохот, свист, крики: правильно!), а за ними чтобы гналась зверская толпа с молотками (хохот, улюлюканье)… С серпами (хохот). Или, там, с топорами (гомерический хохот), — поразмыслив, добавил он. — Конечно, лучше с топорами (крики: Правильно! Правильно!). Лично я буду с топором (смех, крики: вау!) В смысле, со своим томагавком…

Ну и так далее. Я уж было подумал, что самое время сходить к машинисту и сказать ему, что пора, мол, трогаться, потому что как бы слегка темнеет, но тут он явился сам и сказал, егозливо потирая руки и приплясывая, словно от холода:

— Так, товарищи, у вас есть чо пожрать?

— Что это тебе, Уил, на ночь глядя, жрать захотелось? — спросил мистер Петлюра, явно с какой-то задней мыслью.

Этот Уил, я его век не забуду, был коренастым парнем с резкими чертами лица и ясным, диким взглядом глубоко посаженных глаз, от которого мне сразу сделалось неуютно. У него были густые, сросшиеся брови. На нем был серый меховой кожух, довольно неопрятный — мех стоял дыбом. Последний раз он (Уил, уж конечно, а не кожух) брился, полагаю, в раннем детстве (кожух, тот, похоже, вообще никогда не брился). У него (у Уила, хотя и кожуха тоже) были довольно длинные всклокоченные волосы и очень волосатые руки. Растительность груди Уила, в своем вакхическом буйстве, прорывалась сквозь грубый домашний свитер. Я думаю, ни одна тетушка бы не одобрила такого вздыбленного обилия волос, о взгляде уж не говорю. Представляю, что сказала бы по этому поводу, например, тетушка Дафна. Она бы сказала: «Уильям, не смотри, как кот-кокаинист, причеши шубу и застегни ширинку в районе горла». А также: «Уильям, не приплясывай, ты не на сковородке!», «Уильям, если ты вздумал потирать руки, так помести их наконец-то под струю воды» и проч. В общем, то, что произошло дальше, я расцениваю как следствие нехватки тетушек или их исключительного нерадения и раздолбайства. Я твердо уверен, и с этой идеи меня не собьешь: можно сколько угодно пенять на гены и на условия среды, даже указывать на религиозно-мистические факторы и вмешательство Князя Тьмы, но если бы у Уила были тетушки, и эти тетушки понимали свои обязанности, то он никогда бы не вздумал вести себя так, как описано ниже.

Итак, мы остановились на том, что Уил попросил еды, а мистер Петлюра справился о причинах этого желания. Вообще было заметно, что реплика Уила всех привела в тревожное настроение. Мне тоже стало не по себе. Этот самый Уил был как-то взвинчен, он совершенно не мог устоять на месте, весь вибрировал, как перегретый тостер. Казалось, в этот тостер впихнут раскаленный тост, который сейчас выпрыгнет, весь сочась перцем и горчицей. На каждый звук парень резко оборачивался всем корпусом, как будто не умел пользоваться шеей.

— Ладок, ок, нет так нет, — сказал он с нездоровой бодростью. — Нет так тык нет. Ок. Ет, нет еды. Так, ет, выпить. Хоть выпью, выпить-то хоть можно, да-м? Пипипить хохочу! Там, в кабине, ныне скукотища, боже. Тыща. Котища тоже. Сидишь смаглядишь на эти рельсы. Все рельсы да рельсы, да? Правда? — «Уил, прекрати нести чепуху!» — сказала бы тетушка, если бы она у него была и понимала свои обязанности. — Все рельсы да рельсы, рельсоватые, рельсовитые, витые, как рога, как дорога, как штопор, шпалы, што по рельсам, шпалам ездить, если б в лес ведь, я бы лез бы лезвию бритвы, не то, что по рельсам, сам — оп! Шпалам. Жалам. Балам-Бом! чухчухчух…

— Уилчик, тебе надо укольчик? — предложил один из хористов.

— Да, точно, — поделился наблюдениями другой. — Причем, срочно.

— Мне ни не? Морфин? Сукин сын! Наркоман я вам? Ям. Морквофан?! Ах, я!!! вам!!!! Вым. Ням… Нямням ным…дымноморфинодвинопыкадых! Гау, гау, гауууу!!!

— Вяжи его! Пустить ему кровь! — раздался клич, и сразу несколько мускулистых рук вцепились в Уила. Но тот оказался очень сильным, он всех расшвырял, как гусеница муравьев, и стоял, оскалившись, в крепкой пиратской стойке. В руках у него заблестел нож.

— Ага! Пха! Ха! Ах! — сказал Уил. — Ззя! Бззя! Взяли! Взяли! Ззя! Ам! Им! Лям! Аз зять! Взять низзяммм! Мам! Ням! Ааааам!!!!

Тут уже даже и я понял, что с парнем творится что-то не то. Он словно взбесился, вообще сделался ирландец. Тут уже даже не его тетушка, а любая чужая, пришлая не удержалась бы от замечаний по поводу его вида и поведения, совершенно недопустимых для молодого джентльмена, рассчитывающего на успех в обществе. Ну что за манеры! Дрожит, побагровел, глаза стеклянные, лицо сияет убийственной яростью и «гибельным восторгом» — очень подходящее выражение, его иногда употребляет Шимс применительно к проигрывающим посетителям казино. Ну, знаете, о чем я — о таких, которых утром выметают из игорных зал поганым веником, а те еще в этот веник вцепляются скрюченными пальцами. Кстати, я только заметил, что Шимс стоит рядом, потому что он сказал:

— В Трансильвании полночь.

И как будто бы спровоцированный эти замечанием, Уил, у которого к тому времени из-за спины вырос странный горб, похожий на оскаленную волчью голову и видимый умозрительно (даже не знаю, что сказала б тетушка, которой довелось бы лицезреть подобное явление), вдруг скользящим нечеловеческим прыжком соскочил с платформы, метнул в землю свой нож и сделал очень ловкий задний кувырок. Я не понимаю, как это случилось, но приземлился он уже на лапы, потому что стал волком. Обычным серым волком, без каких-либо претензий, хотя, правда, и без хвоста. И тут же с платформы посыпались все остальные «товарищи». Они прыгали людьми, а приземлялись волками. Первый волк, стоя поодаль на камне, как на пьедестале, манерно поджал лапу и издал вой, стая выстроилась в боевой порядок и укатилась в сторону ближайшей рощи. Именно укатилась, это слово подходит. По пути то один, то другой куцый серый клубок останавливался, чтобы выкусить блоху или щелкнуть пастью на соседа, очень неприятно. В этот момент солнце село за холм, и сразу стало темно, как будто кто-то заботливо выключил свет. Людское обличье, весьма понурое, сохранили только Блуменфилд и мистер Петлюра.

Генри сказал:

— И эти вот господа назвали меня упырем, кровопийцей!

Блуменфилд ответил:

— Что же делать, Уил затесался и всех перекусал. Мы не хотели брать его, но он умеет водить бронепоезд.

— Остались те, кого он не тронул?

— Да.

— Почему?

— Я спонсор, а Сэма он уважает.

— Все дело в моей медвежьей шубе, — скромно уточнил мистер Петлюра. — Она когда-то принадлежала индейским шаманам. В индейских племенах много этнических украинцев…

— Белое Перо, Длинная Сельдь, Пузатый Крыс… — уточнил Блуменфилд.

— … и мне эту шубу, когда я был в Канаде, подарил вождь ирокезов…

Генри посмотрел на него с любопытством.

— Этот вождь, — объяснил мистер Петлюра, — потомок старинного казацкого рода. Воевал в американской армии вместе с индейцами и понял, что они совсем как мы: оторванные, неуправляемые, каждый хочет быть главным. Два индейца — три хэдмэна. Но американцы с ними там бережней обращаются, чем русские — с нами. За Кордильерами индейцам лучше жить, чем нам в Украине, — добавил он явную цитату. — Поэтому они лучше сохранились, и беженцу у них удобней. А верования, танцы с топориками — все одинаковое. Курение трубки. Вышивание крестиком. Они даже одеты, как гуцулы.

— Гуцулы? — переспросил я.

— Колоритные западные славяне, живущие на Украине, — доходчиво объяснил Блуменфилд.

— Ааа, — сказал я. — Любопытно. У них перья на голове?

— Когда перины вспарывают, — буркнул мистер Петлюра.

— Вот что, — вдруг заявил Генри, — я решил. Я обязательно буду выдвигать свою кандидатуру от партии консерваторов. Классовая дифференциация общества — большая сила.

— А как насчет Итона и Гарварда? — спросил я.

— А, никак, — сказал Генри.

— Но они снобы, — предупредил я, сделав большие глаза.

— Да пусть хоть лопнут на почве этого, — милостиво разрешил Генри. — Я не против. Если даже вервольф-анархист, и тот не кусает тех, кто богаче и выше его по положению в обществе, если индейский вождь ощущает себя потомком знатных казаков, а родовитый славянин автоматически делается индейским вождем, то этим перцам сам бог велел быть снобами. Если они знатные, то у них все схвачено. И лично я их не осуждаю.

— Я б не хотел, — подал голос мистер Петлюра, — чтобы по одному серому товарищу судили о самой идее анархии. Видите ли, анархия, до нее еще нужно дорасти. Анархист — этот не тот, кто бомбы взрывает. Анархист — это человек высокой нравственной культуры. Мы, к сожалению, такими людьми пока что не располагаем.

— Золотой мой, — ответил Генри. — Да это же всегда так будет. Где ж вы других возьмете? Вы будете говорить правильные слова, а они — щелкать зубами. А туда же, переустройство общества задумали! Вам что, Ленина не хватило?

— При чем тут Ленин! — воскликнул мистер Петлюра. — Он марксист.

— При чем тут Ленин! — возмутился Блуменфилд. — Он юрист.

— Если он ни при чем, как он тогда прибрал к рукам достижения революции, сделался лидером первого государства рабочих и крестьян? Встал третьим профилем после Маркса и Энгельса? Скажете, он ни при чем? А теперь Сталин, да? Ни при чем? Живым ломится в усыпальницу Ленина с раскладной кроватью? Ни при чем?

— Да, ни при чем! — запальчиво заявил Блуменфилд.

— Нет, при чем, — признал мистер Петлюра и горько вздохнул. — При чем.

— Обязательно серый затешется и всех перекусает, да? — спросил Генри.

— Да, — грустно сказал мистер Петлюра, — не сподвижники, а берсерки какие-то.

— Ах, боже мой! — воскликнул Блуменфилд. — Нам пока что не хватает опыта, вот и все. Надо продолжать борьбу и пробовать новые способы.

— Земной шарик маленький, да? Развернуться негде? — ехидно уточнил Генри.

— Негде, — подтвердил Блуменфилд. — Негде развернуться. И, даже развернувшись, некуда бежать.

Между тем мир вокруг нас погрузился во тьму, нарушаемую только колючим блеском звезд в небе и волчьих глаз в гуще леса. Луна задерживалась, как поезд, фатально отставший от расписания. Стало очень холодно, и если бы не тонизирующее действие алкоголя, недопитого вервольфами, то нас бы постигла судьба ямщика из русской песни, который замерзал в степи глухой и просил товарища (находящегося тут же, но, видимо, более закаленного) передать жене, то есть его жене, а не товарища, ясное дело, чтобы она задумалась о возможности заключения нового брака. Поскольку он ощущает, что в своем нынешнем состоянии уже мужем ей быть не сможет, а муж ей, насколько он ее знает, рано или поздно понадобится. Так что если подвернется подходящая кандидатура — передавал он ей через своего товарища — не стесняйся и действуй, старуха.

Мистер Петлюра, натура, как я успел заметить, богато одаренная фантазией, глядя на звезды, стал декламировать поэта Некрасова, который в синхронном переводе Блуменфилда звучал так:

— О, как это по-английски! — сказал Генри, который каждый раз при слове «тепло» алчно поглядывал на шубу мистера Петлюры, вспоминая ее косматые объятья. — Я так и вижу эту чопорную провинциальную ханжу, которая, потеряв надежду прервать девичество, сошла с ума, убежала в лес и замерзла, предаваясь бурным эротическим фантазиям.

— Насколько мне известно, — вмешался Шимс, — в произведении великого русского поэта Николая Некрасова (который в творчестве неизменно придерживался либерального направления)…

— Это всем известно, Шимс, — вставил я, — мог бы не говорить.

— … вовсе речи нет о старых девственницах, — продолжил Шимс, проигнорировав мою высококультурную реплику. — Мы даже не располагаем сведениями, были ли они вообще в крепостнической России, где помещики так или иначе брали на себя решение этой проблемы, вплоть до того, что когда они не могли найти мужа для одной из находящихся в их владении крестьянок, то совершали надлежащий акт непосредственно. Ко времени действия поэмы героиня уже успела побывать замужем и даже завести нескольких детей. Ее переживания как раз отчасти и вызваны этим фактом. Дело в том, что незадолго до описанного эпизода своего мужа она лишилась.

— Он погиб на войне?

— Нет, замерз.

— А, ну конечно. Это Россия, там все замерзают.

— Совершенно верно. Испытывая огромное горе по указанному поводу, она пошла в лес рубить дрова. Но интенсивность этих упражнений оказалась, к сожалению, недостаточной для сильной русской женщины — ни чтобы ее согреть, ни чтобы занять ее ум. Пока супруг был жив, нагрузка была, видимо, более значительной. В любом случае, героиня поэмы поддалась ухаживаниям мифического существа мужского пола, видимо, являющегося редуцированным вариантом древнего славянского божества, связанного с культом смерти. Такие боги, как правило, зооморфны, в частности, они являются в виде гигантской черной собаки…

— Упс! — сказали мы.

— …однако для удобства общения данный экземпляр принял облик, похожий на человека, вернее, на Санта-Клауса. Вступив с ним в интимные отношения, она замерзла. Понятно, кто с кем, джентльмены?

— Да, — сказали мы, — вполне. Крестьянка с Санта-Клаусом.

— Не создается впечатление, что с собакой?

— Нет! Нет! — сказали мы.

— Живописуя ее кончину, поэт настойчиво проводит мысль, что это лучший из возможных исходов, учитывая бедственное положение крестьянских женщин в крепостнической России.

— И муж ее тоже замерз?

— Да, но несколько раньше.

— Вступив в интимные отношения с Санта-Клаусом? Или с собакой?

— Внимание поэта в значительно большей степени было сосредоточено на трудностях, с которыми сталкивается женский пол, особенно если при этом подчеркивается физическая привлекательность героини и затрагивается сексуальный аспект. Но что касается указанного контакта с Санта-Клаусом, то мне кажется, даже в рамках мифологического мышления древних народов, данная процедура при замерзании не является для всех обязательной. Потому что, живя в стране, где данный способ смерти распространен, население должно было убедиться, что чаще всего ничего подобного не происходит. Кроме того, Санта-Клаус, который находится в постоянном контакте с детьми и представляет для них нравственный авторитет, не слишком подходит для такой роли. Так что тут играет роль психология индивидуума, его склонность воплощать свои переживания в зримые образы определенного характера.

— Ааа, ну понятно.

— Именно так, Генри.

— Э, нет, — возмутился Блуменфилд, питающий постыдную для бродвейского продюсера, который считает публику толпой дебилов-инфантилов, слабость к русской классике, — Некрасов все-таки описал, причем подробно, с точностью кинохроники, как муж болел и умирал — заметьте, не в лесу, а дома, в присутствии жены. Она, дура, приволокла чудотворную икону, думала, поможет. Приволокла, показывает, а он, конечно же, как увидел, так тут же и кони двинул. Подумала бы, ну как может помочь твоему мужу изображение матери персонажа, который даже сам себя спасти не смог!

— Яш, — сказал Петлюра и добавил что-то по-славянски.

— Что он сказал? — поинтересовался я.

— Он сказал, чтобы я не трындел, потому что он молится, — сообщил Блуменфилд.

А я и не знал, что Блуменфилда зовут Джейкобс. Думал, что Александр. Таких обычно всегда зовут Александрами. Наглый, напористый.

— С вашего позволения, я присоединюсь к молитве, — предложил Шимс и прикрыл глаза. То есть я думаю, что прикрыл, было слишком темно, чтобы утверждать наверняка.

— А ты, Джей, если тебя жаба давит молиться по-человечески, молись хоть как-нибудь, — посоветовал Генри и тоже, видимо, прикрыл глаза.

— Хорошо, — сказал Блуменфилд, — я буду.

Как только он смолк, воцарилось молчание, оно разлилось широко, словно белый туман по равнине.

— Ээа!!! — тут вдруг закричал я. — Ааээ!!! Там! за деревьями! вроде как… фары!!!!

— Ой! Что??? Где??? — закричали все, вскочив на ноги.

Действительно, из леса, кокетливо покачивая фарами, выехал автомобиль. Точнее было бы сказать «вымчал», но слова такого, по-моему, нет в словаре. Как я уже ранее говорил, автопарк Гримпена не был хоть сколько-нибудь обширным. Стоя ночью на заброшенной железнодорожной ветке посреди болот, по которым рыщут оборотни и собака Баскервилей, вовсе не ощущаешь себя посреди финишной прямой «Тысячи миль», когда тебя сметают стада ревущих мерседес-бенцов и альфа-ромеов, и подступают все новые, чтобы принять участие в веселой толчее. Древние театралы что-то такое пороли невнятное о боге из машины. Что за фигня? — думал я в годы легкомысленной юности, — зачем богу машина, и зачем ему вдруг из нее выходить?! Но теперь-то я понял, зачем и какую машину они все имели в виду. Вот эту! Если мы ее упустим, вторая появится после морковкиного пришествия или греческого заговения — я не слишком силен в тонкостях культов, да и в идиомах тоже плаваю, а если уж совсем честно, то вовсе не плаваю, а тону. Общий смысл такой, что нескоро.

И тут нас всех пронзила одна и та же жуткая мысль — мы видим эту машину, а она нас — нет. Ведь она мчит со включенными фарами, а вокруг нас темень — хоть глаз выколи, вынь, брось, да на нем попрыгай. Но Блуменфилд, которого я всегда считал фриком и паникером, тот самый Блуменфилд, который перед каждой премьерой ссорился с режиссером, отменял спектакль и велел готовить яхту к отплытию в открытый океан, в кои-то веки пожелал сконцентрироваться на позитивных аспектах происходящего:

— Вот, пожалуйста, машина. Что бы вы без меня делали!

— Почему без тебя? — запальчиво спросил Генри.

— Я помолился, — важно сказал Блуменфилд.

— Ты? Это ты помолился?! — накинулись мы на него. — Это мы помолились!

— Да, вы-то молились бы сколько угодно, но я ПРАВИЛЬНО помолился. Поэтому бог меня услышал. Сейчас помолюсь еще раз, чтобы из этой машины нас увидели.

— Еще чего! Это не твои, это христианские молитвы помогли! Христианские молитвы правильные! А не твои! Они помогли, потому что ты молчал! Не смей, не смей молиться! Ты все испортишь! Мы помолимся без тебя! — кричали мы и висли у него на локтях. Но не на того напали. Джейкобс Блуменфилд успевал и отбиваться от нас и страстно бубнить себе что-то под нос.

— Сорвать с него кипу! — скомандовал находчивый Петлюра. — С непокрытой головой им не положено.

Мы вцепились в его кипу, как сработавшаяся артель клещей. Шапочка была надежно закреплена шпильками, но наконец, поддалась и отошла вместе с приделанными ней пейсами. Увы, мы опоздали. На небо уже выкатилась красная, запыхавшаяся луна, формой похожая на кипу, и осветила все вокруг фосфорическим светом.

Мы застыли в картинном безмолвии. Блуменфилд принял свой головной убор из рук Петлюры, и пристраивая его на лысину, обманчиво напоминающую тонзуру, пророчески произнес:

— Сема, и это тебе тоже вспомнят.

— Яш, я тебя хоть пальцем тронул? — живо откликнулся Петлюра.

— Еще не хватало, чтобы ты меня своими пальцами трогал, — фыркнул Блуменфилд.

Затем он обернулся ко мне:

— Вустон, вот вы образованный человек. Были во времена этого вашего разлюбезного сына легионера…

— Кого?

— Ну, этого вашего распятого мученика?

— Ах, этого!

— … агенты Кремля?

— Нет, Джей, не было.

— Вы это точно знаете?

— Да буквально из первых рук.

— В самом деле? — заинтересовался Петлюра, подчеркнуто правильно произнося английские слова. — Поразительно.

— Нам эту лекцию читал декан, — пояснил я.

— Первое упоминание о Москве в летописях приходится на 1147 год, — встрял Шимс. — Тогда же примерно она была и основана. Кремль был построен значительно позже, а что касается агентов, то они там появились, по мнению историков, в процессе заключения военного союза, призванного уничтожить Киевскую Русь в пользу Московского княжества, и традиционно называемого татаро-монгольским игом.

— Ничего не понимаю. Кто же тогда собрал эту толпу, кричавшую: «Распни»? Кто заплатил им, этим пейсатым горлопанам?

— Наверно, римляне, — предположил Петлюра.

— Аа… — сказал Блуменфилд, — римляне. Очень умно. Теперь у них наместники нашего Бога сидят в их Риме.

Автомобиль, между тем, подъехал, то есть поднесся, и оттуда, высунувшись в окно, точно горгулья, нам энергично помахала Лора Лайонс. Она была за рулем, вернее, должна бы там находиться, потому что невозможно управлять транспортом и при этом торчать из окна. Однако лихая девица это делала. На задних креслах располагались Хьюго Баскервиль — костюмированный, словно только что сошедший с автопортрета, — и гигантский черный пес, занимавший почти весь салон. Компания выглядела, точно одна большая и дружная (в основном, за счет четвероногого друга) семья. «Ага, — подумал я, — это муж, Хью Лайонс, художник, он же внебрачный сын сэра Чарльза. А это их пес Гинефорт, он мухи не обидит». «Но и не защитит, — сварливо отозвался внутренний голос, — до того ли псу, хозяйкой которого является такой монстр, как Лора Френкленд» (внутренний голос еще не привык к тому факту, что рыжей бестии все-таки удалось выскочить замуж, и поэтому он продолжал называть ее по старинке; нельзя слишком многого требовать от внутреннего голоса). «Да, — подхватил я, — тут только и будешь думать, вцепившись в фонарный столб, как бы получше спрятаться, пока тайфун не унесся». «Если бы этот глупый еврей не молился…»— начал было внутренний голос, но побежденный самоцензурой, немедля заткнулся.

Пока мы со внутренним голосом обменивались мнениями, новоявленная миссис Лайонс явилась полностью, включая ноги, которые, в общем-то, никогда не стремилась прятать, зная, что публика ей этого не простит. Когда она попала в мое поле зрения, то уже с лихим видом расшалившейся примадонны прихлебывала украинский напиток, гостеприимно поданный Петлюрой. Мужчины столпились вокруг бестии, не задумываясь, какими последствиями чреват ее оттенок локонов.

— Ну, что там поделывает наша собачка? — игриво спрашивал Генри.

— Она поделывает наше «гав-гав», — столь же игриво отвечала Лора.

В общем, царила ложная стабильность. Казалось, голливудская кинозвезда приехала к солдатам, чтобы поддержать их мужество. Хотя всякий солдат, обладающий здравым смыслом и умением читать в сердцах, кинулся бы от нее врассыпную. Тот же самый стратегический маневр я рекомендовал бы и командному составу, случайно оказавшемуся в сфере ее действия. Может быть, они там, на переднем фронте, избаловались в разговорах о редиске, привыкли властным мановением обращать в бегство армии противников, высокомерно подняв бровь и лениво отряхивая кусочки торфа с сапог, но с этой рыжей бестией их штучки не пройдут. Ее никаким мановением в бегство не обратишь — разве что мановением в нокаут.

Тем временем Лайонс злобно сверкал глазами из машины, мы ведь знаем уже его натуру и помним, какой это скандальный, ревнивый субъект. Нацепить бороду и приставать к приличным людям — вот его суть и метод. Но выскочить без позволения он не дерзал и пока что строил планы на будущее. Разделяя его вольнолюбивые чувства, Гинефорт тихонько поскуливал. Когда снаружи столько новых, интересных, давно не мывшихся людей, и среди них сыны Восточной Европы, которые так любят больших собак и так редко меняют носки, он почему-то должен сидеть в этой тесной будке на колесах, хотя мог бы, даже обязан, бегать, хлестать хвостом и нюхать, нюхать, нюхать.

— Конечно же, я отвезу вас домой, — ворковала Лора, поглаживая Генри по рукаву. — У меня есть машина, мне ее подарил ваш дядюшка, сэр Чарльз, который был настолько добр, что…

— Э, старуха, — подал голос нежный супруг, — мы все в этот драндулет не влезем. Чтоб ты знала, туда даже один перец не впихнется, так что ты не очень-то разлетайся.

— Если бы ты был таким славным зайчиком, — еще сильней заворковала Лора, добавив к курлыканью нотку сюсюканья и обратив искрящиеся бриллианты глаз к Лайонсу, который если и таял от этого, то старался не подавать виду (хоть и темпераментный, но все же муж, а не любовник), — взял бы Гинефошу и дошел бы до конюшен Баскервиль-Холла, а там бы взял лошадь…

— Ты что, у них же белая!!!

— Ну да, с белой лошадью ты, может быть, выглядел бы слегка странно, но ведь здесь темно и никого нет.

— Странно?! Ты это называешь: странно?! С белой лошадью, да в этом костюме, да с Гинефортом, я буду просто конченым придурком. Мне лучше было бы надеть к черному френчу белые теннисные туфли!

— Ну вот и отлично, все выйдет именно так, как ты хочешь. Ты вот что сделаешь, ты сейчас быстренько дойдешь до кладбища, это всего две мили…

— …минимум три, а то и все четыре! — уточнил Хью. — Ночью, через лес, где бегают оборотни.

— Пустяки. Ты возьмешь у дяди Эгберта одну из его отличных черных лошадей, от катафалка, и безо всяких проблем доскачешь домой, здорово, правда?

— Через болота?

— Конечно, радость моя, через болота. А что вам с Гинефошкой грозит? От вас вся живность разбежится, до последнего ежа, тем более что они знают твой характер. Какие еще оборотни! Как бы дядю Эгберта удар не хватил, когда вы постучите к нему в дверь, хотя при его работе, и раз он живет на кладбище, ему нужно быть готовым среди ночи к неожиданностям.

Генри внимательно оглядел Хьюго и пса и изрек:

— Да, я думаю, Лора права.

Остальные весомо кивнули.

— В каждой жизни случается дождь, — ни к селу, ни к городу процитировал Шимс.

— Не, ну вообще там не только оборотни, там еще бродит настоящая собака, которая фамильный призрак… — попробовал возразить Хью, — «огромен и черта черней самого, и пламя клубится из пасти его». А я сын сэра Чарльза, какой-никакой, а Баскервиль…

Но все закричали:

— Да брось ты! Какой пес?! Какой еще Баскервиль?!

— Хьюго Баскервиль, — уточнил Лайонс. — И неспроста я на него похож. Поставьте себя на место адской твари: район Баскервиль-Холла, полнолуние, и посреди всего этого я, вот в таком виде, мчусь на черном коне в ночи по угрюмым болотам.

— Не такие уж они угрюмые, — вставил Генри.

— Угрюмые они или развеселые, — продолжил Лайонс, — это в данном случае неважно. Важно, что ото всего увиденного в ней наверняка проснутся самые темные, пещерные инстинкты. А в ком бы на ее месте не проснулись?

— Пустяки, — сказала Лора. — Если уж так надо ставить себя на место адской твари, то она должна понять: ты занят, с тобой уже есть черный пес. И вообще она подумает, что у нее дежавю, и растеряется.

— Правильно! Правильно! — закричали все.

— Она знает, что уже загрызла Хьюго Баскервиля много веков назад.

— Верно! Верно!

— А ты опять скачешь себе, как ни в чем ни бывало.

— Да! Вот именно!

— Наверняка сама испугается.

— Да! Это точно! Она испугается!

— Я даже представляю, — сказал Шимс, — как она, ошарашенная, плетется вглубь трясины, вопрошая себя: «Что это со мной, маразм? Или всего лишь переутомление?»

Не встретив поддержки, Хьюго горько вздохнул и пошел. Он продолжал сомневаться, что адская тварь наделена такой тонкой душевной организацией, как ей приписывают, и настолько склонна к рефлексии. Гинефорт, выскочив через открытое окно машины, устремился на ним. Он был рад нежданной прогулке, и со звонким лаем урвал в темную чащу, оставив хозяина далеко позади. Художник подозвал пса и нажал на его ошейнике кнопку, отчего в пасти животного загорелась непонятно как просунутая туда лампочка. Стоически вытерпев эту процедуру, Гинефорт визгливо взлаял, плюясь пламенем, и снова ринулся вперед, но вскоре остановился, поджидая хозяина. Хозяин ускорил шаг. Вдвоем они являли собою то еще зрелище. Не знаю, как исчадия ада, но ежи точно разбегутся, да с таким топотом — на зависть легиону бесов.

— Ну что, поехали, — предложил Генри.

— Рукой взмахни, — посоветовал Петлюра. — Вот так: эх-ма!

— Зачем? Зачем? — раздались вопросы.

— Когда говоришь «поехали», надо махнуть рукой. Древний индейский ритуал, — объяснил Петлюра. Блуменфилд вопросительно посмотрел на него, но решил лучше не встревать. Эти анархисты, они с причудами, знаете ли.

— Ладно, поехали, — согласился Генри и махнул рукой. — А вас куда подкинуть-то? Может быть, в Баскервиль-Холл?

Зная Генри не первый день, я заметил некую натянутость в его вопросе — даже без Хью и Гинефорта в автомобиль бы мы не поместились, это ж вам не омнибус, где всем желающим можно висеть на подножке. Генри сделал вид, что этот факт ускользнул от его понимания. Но Блуменфилд — человек нахрапистый, циничный, и он не был столь уклончив:

— В эту таратайку мы не влезем, — прямо заявил он, как человек, у которого на счету столько денег, что незачем скрытничать. И подумав, добавил: — при всем уважении, мэм.

— Я останусь, — сказал Петлюра, — мне надо ребят подождать.

— Кого? — не выдержал Генри, — этих люпус-пролетариев?

— Люпус — это волк, — шепнул мне Шимс.

— Шимс, — напомнил я, — мой Кембридж…

— Ох, и правда, — извинился Шимс. — Все время забываю.

— Они, может, и люпусы, но я-то человек, — сказал Петлюра, тоже где-то нахватавшийся латыни. — Я их командир, я за них отвечаю, и я их должен дождаться.

— Сема, ты герой, — безапелляционно сообщил Блуменфилд.

— Я знаю, — скромно ответил герой, наливая себе, и наливая Блуменфилду.

— Ничего, поезжайте, — сказал Блуменфилд. — Не беспокойтесь. Мы подождем ребят.

— А вы не боитесь? — вдруг заинтересовалась Лора, подозрительно интенсивно искря глазами. Она как будто задумала каверзу, хотя, впрочем, это ее всегдашнее состояние. Она всегда готова предложить миру то, чем захлебнулась Помпея.

— Вы видите эту бутыль, дорогуша? — в свою очередь вдруг заинтересовался Блуменфилд.

— Да, — не стала скрывать Лора. — Ее можно не увидеть, только ее всю выпив.

— А можно чего-то бояться, ее всю выпив? — наводяще спросил Блуменфилд.

— Аааа! — озарено ответила Лора. — Значит, не боитесь.

— Не боимся, — ответил Петлюра. — Мы другого боимся, чтобы наши ребята случайно не укусили еврея.

— Да здесь нет никаких евреев! — воскликнул Блуменфилд. — Это ж еврейское ополчение!

Его логики я не понял, зато Петлюру понял, как никто. Я, как и он, тоже боялся другого. Лора Френкленд — в машине, посреди черных ночных болот, в полнолуние, замыслившая каверзу… тут, знаете ли, насторожишься. Но с другой стороны, и оставаться неприятно — ночь, обездвиженный бронепоезд, вервольфы и хорошая перспектива узнать из первых рук, существует ли среди местной нечисти призрак гигантской собаки, или тут, кроме вампиров и оборотней, больше нет никакой живности. Между прочим, увозя наследника рода Баскервилей, — пришла ко мне филантропическая мысль, — мы делаем хорошее дело, без нас на бронепоезде будет гораздо безопасней. Ведь это кошмар, как-никак, фамильный, а не общего пользования. Адский пес без повода не кинется, и если он кидается на вас, то есть смысл задуматься о причинах — что-то не так в вас самих, в вашем внутреннем мире. Вообще-то известно, что ему нужен Баскервиль, желательно, наследник. Унося ноги (некто грубый сказал бы «задницы»), мы отводим от бронепоезда удар. Конечно, нельзя рассчитывать, что нам дадут за это орден или хоть кто-то будет благодарен, но ведь такова судьба всех, кто творит добро ради добра, а не ради общественного резонанса.

— Хью очень эксцентричный, — ни к селу, ни к городу заявила Лора. — Когда мы познакомились, он творил под псевдонимом Йорк. Но всем говорил, что это его настоящая, родовая фамилия, которой он очень гордится.

— Всякий стал бы гордиться фамилией Йорк, — либерально заметил Шимс, — памятуя, что он Глостер.

— Его второе имя Уолтер. Когда кто-нибудь заводил речь о том, что визуально все это выглядит… нуэ… неподобающим образом, он выходил из себя, начинал кричать, что его родители, почтенные люди, знали об именах побольше, чем какой-то жалкий червяк, что ни в имени Хьюго, ни в имени Уолтер, ни в славной фамилии Йорк не содержится ничего непристойного, они встречаются даже у членов кабинета министров, не говоря о многих поколениях герцогов Йоркских, что трактовать так его имя — клевета и диффамация, и что он обратится в суд и потребует достойную компенсацию за нанесенный моральный ущерб. И продолжал подписывать картины инициалами. Зато халтуры он подписывает «Джонсон».

— Такие штуки сильно сужают аудиторию, — заметил Блуменфилд. — Большинство этого не воспринимает.

— Ваш муж — смелый человек! — одобрил Петлюра.

— Смелость ему понадобится, — констатировал Блуменфилд.

— А мы парню даже не налили… — медленно, укоризненно произнес Генри.

Боже, правда, не налили! От этой мысли я пунцово покраснел, как помидор, на заре чистой юности вдруг узревший случайно обнажившуюся часть тела помидора-девушки. Вообще все как-то приутихли, возможно, тоже запомидорились, но в ночи это не видно.

— Ага, — сказал, наконец, Генри. — Тогда мы поехали.

— На посошок? — спросил Петлюра.

— На посошок, — ответил Блуменфилд.

— Чтоб на эти благословенные болота не пришла касапня, не построила еще один Петербург и не грозила отсель шведам, — провозгласил тост Петлюра.

— Касапня — это кто? — спросил я.

— Большевики, — перевел Блуменфилд.

— Да-да-да, это было бы лишнее! — воскликнул я, живо, с содроганием представив себе нарисованную Сэмом картину.

— Будьмо! — резюмировал Генри.

— Будьмо! — обрадовался Блуменфилд.

— Будьмо! — поддержал Петлюра.

— Что такое «будьмо»? — спросил я.

— Повторите и пейте, — посоветовал Шимс.

— Будьмо! — старательно повторил я. И выпил.

— Надо же, как люди странно раскрываются, — сказал я, озирая в окно машины изумрудные болота в лунном свете. — Я знал Блуменфилда в Америке, это был обычный бродвейский продюсер. Его голова была забита деньгами, как опилками. Ничего больше его не интересовало. А стоило ему приехать в Англию, и оказалось, что он филантроп и романтик.

— Приятно, что Англия произвела столь благотворное действие на его нравственный облик, — изрек Шимс.

— А мне приятно, — сказал Генри, мучимый совестью, — что у господина Петлюры осталась моя шуба. Она теплая. Он в ней никогда не замерзнет. Боже мой, сам Петлюра! Я пил с самим Петлюрой, надо было взять автограф! У меня же есть молескин! Знала бы моя покойная мама!

— Значит, Генри, это все-таки твоя шуба, — вычленил я главное.

— Да, — рассеянно отреагировал Генри. — Конечно моя. Я не хотел там говорить, но у меня мама была украинка…

— Глупо было бы верить, что точно такую же шубу…

— Я даже немного знаю украинский… Ты обратил внимание, как они удивились, когда я сказал «будьмо»?

— Блуменфилд через три дня возвращается в Америку, — сказал Шимс, весь в своих мыслях. — Он отплывает на собственной яхте. Обещал взять меня с собой. Если вы помните, то господин Говард Стикер…

— …этот миллиардер, который запер меня в клетке своего домашнего зоопарка с орангутангом Бо-бо за то что я, как ему показалось, осквернил его дочь, — вспомнил я. — Дочь Стикера, а не дочь Бо-Бо, — поспешил я уточнить, боясь быть непонятым.

— Совершенно верно. Так вот, этот упомянутый господин Стикер передал через Блуменфилда мне настойчивое приглашение поступить к нему на службу секретарем, ибо я произвел на него неизгладимое впечатления в период вашего с ним тесного общения, хоть оно, моими стараниями, продолжалось не так долго, как ему хотелось бы.

— О, Стив! — с чувством воскликнул я. — Если б вы меня не успели вызволить до того, как Бо-Бо до меня добрался, то у него сейчас было бы две дочери!

— И теперь, когда я уволен…

— Вы не уволены, Стивен, — горячо возразил я, — вы…

— Теперь, когда я уволен, — твердо повторил Шимс, — я склонен принять приглашение господина Стикера.

— Но Шимс! — возопил я. — Благодетель! Как же я…

— Не хотите ли вы сказать, что откажетесь от своего брака, если я останусь? — спросил мой, увы, бывший лакей.

— Нет, конечно, нет! Но сейчас…

— Слава богу, моей сестренке будет приятно об этом услышать, ведь она знает, как вы ко мне привязаны.

— К ней я тоже успел привязаться, но мы надеялись…

— Я решил принять приглашение господина Стикера, — упрямо проговорил Шимс. — Но поскольку я нужен вам здесь, я принял также и решение остаться.

Великая мудрость разительна в устах камердинера, но в устах шурина она просто убийственна. Мы привыкли, что Эзоп был рабом, считай, тем же камердинером, но чтобы философ был чьим-то шурином — таких прецедентов история не помнит, и это прочищает мозги, знаете ли. И вот, как только мои мозги в полной мере прочистились, я ОСОЗНАЛ. Меня вроде как озарило, так бывает — идешь, идешь, и вдруг из окна (конечно, дело происходит в Венеции) на вас выплескивают ведро грязной воды, и сразу все вокруг неузнаваемо меняется.

— Шимс, ты гений! — воскликнул я. — Прекрасный план! Полиция никогда не отыщет вашего брата в Америке! Вывезти его на яхте Блуменфилда под видом тебя, что может быть надежней!

— Я рад, что вы оценили мою идею, — скромно потупился Шимс. — Поскольку Джей будет думать, что взял на яхту меня, и у него будут подтверждающие письма, то даже в случае неудачи его не сочтут соучастником. Решат, и совершенно справедливо, что он просто был обманут.

— Великолепно! А скажите, Стивен, ваша сестра такая же умная, как вы?

— Умом мы с ней, правду сказать, не мерились, но она получила хорошее образование и прекрасно умеет держаться в обществе. Что же касается происхождения, то вашим тетушкам не на что жаловаться.

— Разве что на проделки вашего братца, — заметил я, шутливо погрозив пальцем, хотя на самом деле внутри меня все как-то ныло, и от мыслей об этом и о тетушках мои поджилки выплясывали канкан. Конечно, я до последнего буду все отрицать, но вдруг они узнают достоверно, что кроме брата-камердинера (да ладно, сейчас все работают) у моей благоверной еще имеется брат — знаменитый убийца? И муниципальный оркестр Острова Дьявола уже заказал новые фраки и разучивает бравурные марши, готовясь к торжественной встрече с ним, как только его сцапает полиция.

— …которые в этом контексте приобретают совсем другой колорит, — парировал Шимс, имея в виду проделки, а не поджилки. — Ведь столько веков подряд феодалы расправлялись подобным образом с людьми неподобающего происхождения и веры. Следует учесть также и особенности нрава Глостеров. Вспомним Ричарда III и представим, как поступил бы он, если бы ему довелось перейти вместе с замком и прилегающей территорией в собственность американского кинопродюсера, и тот обозвал бы его петухом английским. Мне почему-то кажется, что и он бы не удержался от членовредительства.

— Это тот, который перебил всех своих родственников? — вклинился Генри. — Жену, брата, двух племянников…

— Шекспир же, что с него возьмешь, — пренебрежительно бросил я. Мне не хотелось обсуждать родственников своей невесты с выходцами из Америки, пусть даже они происходят от еще худших разбойников и должны сперва на себя посмотреть.

— Такой порядок вещей сохранялся столь долго и был распространен столь широко, — продолжил Шимс, сохраняя отрешенный вид насельника консервной банки, — что он не мог исчезнуть в одночасье. И даже сейчас, когда Его Величеству было благоугодно, соревнуясь с Кремлем в красности, ввести в стране социалистическое законодательство, отбросившее Англию на много веков назад, эти века все же имели место, и общественное мнение способно по достоинству оценить порывы благородного духа.

— Голос крови.

— Именно так, Альберт.

— Голливудский продюсер — это правнук ростовщика, если подумать.

— Возможно, даже внук, а то и сын.

— Может он и сам побывал ростовщиком, — вставил Генри. — Потом разбогател и стал продюсером.

— Весьма вероятно, что могло быть и так.

— Только вот я заметил, — сменил я тему, — она, твоя сестра… ну, у нее такой живой, легкий характер, очень спонтанный. Став моей женой, при своем уме… как ты думаешь, она не воспользуется…

— Вряд ли. Полагаю, что если женщина достаточно умна, а моя сестра умна достаточно, то она даже при живом характере будет помнить свои обязанности, а если она глупа, что вовсе к ней не относится, то даже будучи сварливой, она не смогла бы противиться домогательствам посторонних мужчин.

— А…

— При этом интеллект и рвение супруга, — твердо продолжил Шимс, — каков бы он ни был, никогда не имеет решающего значения, поскольку даже если он, сиречь супруг, намерен посвятить всю жизнь слежке за своей подругой жизни, это неминуемо закончится помещением его в одно из таких заведений, где его передвижения будут весьма ограничены.

— Верно, — сказал Генри.

— Ииииии! Ииииии!!!

Мы подъехали поближе, и что за зрелище нам представилось! Бэрил Степлтон в костюме Евы, если это вообще можно назвать костюмом, хотя честно говоря, он ей шел, стояла под деревом и кричала. Судя по тому, что она хоть и проявляла недовольство своим положением, однако его не меняла, девушка была привязана. Даже, похоже, привязана насильно, потому что кто же в такой холод добровольно согласится, чтобы его зафиксировали без шубы. То есть вы поняли, о чем я — кто-то раздел и привязал девушку, не позаботившись заручиться ее согласием, а потом куда-то делся, возможно, ушел домой выпить добрую чашку-другую чаю. Что ей теперь делать прикажете? Ведь сама она, в смысле, Бэрил, развязаться не может, даже если ее время от времени посещает такое желание. А не развязавшись, она не может одеться. Значит, она вынуждена ждать помощи извне. Но какая же помощь извне может быть ночью, на болотах, сами подумайте.

Да, положеньице не из приятных. Какую бы антипатию ни внушала мне эта особа в благополучные времена, сейчас я искренне пожалел ее. Притом ведь холодно, а костюм Евы — не зимний. Науке неизвестно, может быть, на нашей прародительнице, в то время как она разгуливала по Эдему среди папоротников, густо росла шерсть, но Бэрил, увы, оказалась на удивление гладкокожей. Она не располагала даже усами, которые могли бы спасти от замерзания, по крайней мере, ее верхнюю губу. Так что если кто-либо когда-либо заслуживал наименования «дева в беде», то уж наверно в меньшей мере, чем она в тот миг, когда предстала перед нами. Для полноты эффекта ей не хватало лишь пары… нет, не усов, как ехидно подсказывает читатель, а пары драконов — слева и справа, все остальное наличествовало.

Деву в беде надо спасать — так гласит закон джунглей, где мужи красны и усаты, а тигры страшно полосаты. И мы поспешно выскочили из машины, устремившись к ней на помощь. То есть мне сначала показалось, что выскочили «мы». Но оглянувшись, я понял, что применять это помпезное местоимение к себе лишь одному было нескромностью. Ведь я же не эмир бухарский все-таки. А вот что касается «устремившись», то устремились действительно «мы», так как наперерез мне из кустов выскочил Уил, тоже взяв курс на Бэрил. Чтобы полностью обрисовать положение, мне хотелось бы уточнить, что при этом он позабыл или не удосужился принять человеческий облик. Чего еще ждать от пьяного ирландца. И вот, когда он, напоминая собой здоровенного волка, взял курс на Бэрил, она испустила такой визг, что скалы зазвенели и посыпались. «Фу, как нехорошо пугать девушек!» — подумал я, и когда Уил пролетал в прыжке мимо меня, я стукнул его меж ушей полицейской дубинкой (иначе называемой «свинчаткой»).

Вы спросите, откуда у Альберта Вустона дубинка — вторичный полицейский признак, и притом единственный? Мы располагаем сведениями, — скажут мои постоянные читатели, — что Альберт, случалось, тырил каски полисменов. Благородный английский спорт, знаете ли. При этом бывало, что в каске находился полисмен, подобный несговорчивому моллюску, и таким образом я тырил и каску, и человека в одном лице. Злые языки даже осмелились мне приписать подвиг некого Берти Вустера, персонажа абсолютно ничтожного и не имеющего со мной ни малейшего сходства, которого я глубоко презираю и который как-то раз явился в форме полицейского на деревенский маскарад. А обесформленный страж закона преследовал его всю ночь в костюме Шахерезады, да не во сне, а наяву. Все это, разумеется, было глупо и недостойно, потому что Шахерезада — восточная женщина, и ей всегда нужно быть в форме. Ей ни в коем случае нельзя показываться в обществе обесформленной, а то ее выгонят из гарема, не дав даже носик напудрить, я уж не говорю — взять драгоценности. Но, слава Богу, я не Берти Вустер и не хотел бы им быть.

А вы все жаждете узнать, откуда у меня дубинка. Нет ничего проще — мне ее подарили на день рожденья члены клуба «Дармоедов». Подарок шел в комплекте с ночной вазой. Мне было продемонстрировано, как дубинка входит в нее и выходит, опять входит и выходит — замечательно выходит, после чего дарители выразили надежду, что я, насмотревшись на это, пойму алгоритм и женюсь.

Должен сказать, их подарок подействовал безотказно. Сраженный им Уил рухнул, как ухнувший с балкона мешок цемента. Ну просто вылитый эпос, Гомер бы прозрел. Но самое интересное случилось потом. К моему изумлению, Бэрил, выглядевшая надежно привязанной, самоуправно отделилась от ствола, а потом в том же самом костюме Евы, который как бы и не костюм, решительно подошла к обморочному оборотню и опытной рукой обвила то место, где у приличных граждан, не волков, бывает талия, каким-то ремешком. Уил нервно дернулся, щелкнул зубами и стал человеком. Боюсь, это ему не доставило большого удовольствия. Бэрил тут же рысью унеслась в подлесок и вернулась оттуда в пальто. Видать, в костюме Евы ей было все-таки прохладновато. Тем временем Уил приподнялся, вперился в меня своими дикими глазами, два раза сморгнул и хамским тоном спросил:

— Ты чего вообще, да? Под клыки лезешь, да.

— Мне говорили, ты аристократов не кусаешь, — ответил я.

— Дураков и в церкви бьют, — рыкнул Уил.

— Разве? — спросил я, удивившись.

Тут в нашу интеллектуально-теологическую дискуссию вклинилась Бэрил. Уперев руки в боки, она снова подняла крик (на редкость шумная особа с неприятным тембром голоса):

— Как это понять, Уильям! Я плачу вам деньги, и вот опять то же самое — полнолуние, а вы где-то рыщете. У меня важный опыт, а дисколет вести некому, к тому же, это не первый ваш проступок.

— А что все я да я, Брайан может, — виновато буркнул вервольф. — Я учил его.

— Ах, Брайан! — завелась Бэрил. — Вы научили Брайана! Молодец! Вы его не столько научили, сколько покусали, и он теперь скачет неизвестно где, и тоже в виде волка. Вы, Уильям, чума болотная, с вами надо кончать. По вам давно виварий плачет в «Анэнербе»!

— Дорогая, ты работаешь в «Анэнербе»? — спросил неизвестно как возникший поблизости от меня Генри. Голос его был сварлив и резок, словно у обманутого покупателя. Чувствовалось, что невесты, работающие в этой организации, не вызывают у него восторга, равно как и невесты, носящие костюм Евы на улице. Вообще все происходящее, чувствовалось, не вызывает у него восторга.

— Ага, ты хочешь разорвать помолвку, — оскалилась Бэрил. — Ну, давай, невелика потеря.

— Э… подожди…

— Мне не нужен деспот в мужья, деспотов здесь большой выбор, и я давно бы была замужем, если бы мне это нравилось. Но я рождена для науки и, между прочим, не увлекаюсь политикой.

— Немногие молодые леди в наше время могут этим похвастаться, мисс, — галантно ввернул Шимс.

— Я не работаю в «Анэнербе», она всего лишь оплачивает мои научные исследования. Моя специальность — оккультная биохимия, я пользуюсь наибольшим в мире авторитетом во всем, что касается мистических свойств растений, обусловленных их химическим и надхимическим составом, и…

— Зачем же вам дисколет? — поинтересовался я.

Похоже, этот вопрос несколько смутил Бэрил.

— В дисколете, — пролепетала она, — создаются особые условия… гравитация… свойства растений проявляются иначе…

— Какие именно растения ты изучаешь, дорогая? — спросил Генри.

— Орхидеи.

— Так они еще не зацвели!

— Я не та женщина, которую орхидеи интересуют, только когда они зацвели, — гордо ответила Бэрил. — Меня орхидеи интересуют все время.

— Это потому что вы так любите много детей? — вспомнил я.

— Здешние орхидеи обладают мистическими свойствами, — объяснил Шимс. — Ведьмы издревле использовали их для изготовления волшебной мази, которая создает эффект левитации и делает мага, намазавшегося ею, невидимым, что из века в век позволяло упомянутым ведьмам бесчинствовать в окрестных деревнях без риска быть изловленными и привлеченными к ответственности за свои проделки. Рискну предположить, что «Аненербе» может быть заинтересована в научных экспериментах, в результате которых летательный аппарат мог бы передвигаться без топлива, бесшумно и будучи невидимым. Дисколет, обладающий такими характеристиками, был бы мощным оружием, которое немцы охотно применили бы против своих противников, в том числе и против англичан. Именно так, Генри, — добавил он, заметив, как вспучился взор Баскервиля при мысли, что он может быть с этим как-то связан.

— Не, ну, если мы поженимся, я не могу, чтобы моя жена…

— Значит, мы не поженимся, — холодно ответила Бэрил. — Никто, кроме «Анэнербе», не финансирует оккультную биохимию.

— Зато вас может профинансировать ваш супруг, мисс, — предложил Шимс. — Унаследовав миллионное состояние…

— А разве Берти наследует состояние?

— На самом деле он Генри Баскервиль, а Альберт Вустон вот этот, они поменялись, чтобы сбить с толку собаку.

— А… я так и думала.

— … унаследовав миллионное состояние, — продолжил Шимс свою любимую мысль, — влюбленный мужчина будет для вас удобен куда больше, чем нацисты, которые в любой момент могут урезать финансирование, или начать выдвигать неприемлемые условия, или их разгромят. К тому же разумный муж, такой, как Генри, всегда поддержит вас, если вы захотите обратить свои знания и способности на изобретение патентованных средств, имеющих финансовую перспективу. Таким образом его состояние удвоится, а то и утроится, ко взаимному удовольствию.

— О, Генри, это правда?! — воскликнула красавица, вся просияв, как будто бы ей перед самым носом вывалили гору сверкающих бриллиантов. — Ты это сделаешь для меня?!

— Сначала мне хотелось бы увидеть завещание, — изрек Генри, скрестив руки на груди, слегка покачиваясь на носках. — Если я не получу ничего, то будет, конечно, мило, когда моя единственная и неповторимая надует губки и капризно скажет: «Ах, так, миллионов не будет, значит, мы не поженимся». Я против того, чтоб вопрос упирался в деньги. Меня не любят, значит, мне отказывают. Меня любят, значит, за меня идут. Но не строят планы на мои деньги, которых еще даже нет.

— Зато все почему-то строят планы на мое сотрудничество с «Анэнербе», — взвилась Бэрил, вся такая изогнутая, как сиамский кот. — Еще не поженились, а уже указывают, с кем мне работать, в каком костюме ходить по болотам. Все корчат из себя доминантных самцов. А где ты был, дорогой, когда Альберт защищал меня от волка? А?? Я что-то рядом с ним тебя не видела.

— Он был за рулем, — подала голос Лора, тоже вынырнув среди присутствующих.

— Какая отвага! — воскликнула Бэрил. — Он не залез под сиденье, он даже не выпустил руль! И почему только считают, что век рыцарей прошел!

— Не знаю, — сказала Лора. — По-моему, куда ни плюнь, сплошные рыцари.

— И даже слюны на всех не хватает, — поплакалась Бэрил.

— Поосторожней, милочка, слюной их можно зашибить.

— Ну да, таких, как вот этот субчик, запросто.

— Шимс, скажи, если я плюну на рыцаря и зашибу его насмерть, меня казнят?

— Присяжные вам не поверят, мисс, — ответил Шимс.

— Тьфу, — сказал Генри, ни в кого не попал и исчез во тьме.

— АААААА!!!! ААААААА!!! — раздались вопли. Похоже, издавал их теперь уже Генри. В чаще леса ему повстречалось что-то ужасное, что-то безмолвное.

— Это собака, — сказал Шимс и достаточно высоко поднял бровь. — Положение вновь внушает беспокойство.

— Ох, Генри, она его загрызет! — воскликнула Бэрил и, выхватив свинчатку, которую я продолжал рассеянно вертеть в руках, ожидая, кого б еще стукнуть, устремилась на звук.

— Сдурела девка, — сказала Лора. — Хотя этот Баскервиль, при всех его мужских достоинствах, гораздо лучше «Аненербе». Его надо сохранить. Айда в машину.

Мы не заставили себя упрашивать, и через две секунды уже мчались спасать Генри. Почти сразу же мы увидели адскую тварь — она была не больше Гинефорта, но выглядела значительно более жутко. Не знаю, в чем тут дело — то ли в косматом ирокезе вдоль позвоночника, то ли в призрачно-фосфорическом отливе ее шерсти, то ли в пламени, клубящемся из пасти ее, то ли в непомерных кривых клыках, а может быть сыграло роль неприятное выражение морды, но что-то в ее облике возбуждало желание взобраться на ближайшее дерево. Да кстати, она как раз под деревом и прыгала, и неслучайно.

Со времен легендарного Хьюго Баскервиля человечество шагнуло далеко вперед. Было открыто электричество, планету опутали сетями железные дороги, лошадей заменили автомобили; прогресс коснулся даже клюшек для гольфа, что бы ни думал по этому поводу Шимс. Сам человек тоже стал умнее, его объем мозга регулярно увеличивается на 500 мл за каждый миллион лет, число извилин растет, и они все извилистей. Надо ли удивляться, что, в отличие от своего низколобого предка, который пытался спастись от демонической собаки, ускакав от нее на коне по болотам, испытавший на себе благотворное действие эволюции Генри, с его длинными сильными пальцами аристократа и увеличенным мозгом дегенерата, додумался влезть на дерево. Его примеру последовала Бэрил, вообще опасная интеллектуалка. Так что теперь они вдвоем удобно расположились средь ветвей, вылитые два влюбленных голубка, и меж собой курлыкали, чирикали.

В аду, как всем известно, деревьев нет, там для них неподходящий климат. Поэтому, если ты — адская тварь, то у тебя нет никакой возможности практиковаться в древолазанье. Хочешь лазать по деревьям — ступай в рай, там их навалом, и высокие, а коль скоро в рай тебя грехи не пускают, и с такой огнедышащей пастью ты никогда не пройдешь тамошний фейс-контроль, поскольку св. Петр на входе достаточно строг в таких вопросах, то все, что тебе остается — бессильно щелкать зубами внизу, мечтая об ангельских крыльях. Баскервильской собаке сии крылья, за грехи ее, а также из эстетических соображений, были не дадены, так что ее ужасность, как ни была она баснословна, оставалась как бы в потенциале — реализовать ее на практике возможности не представлялось. Бедное животное приплясывало, становилось на задние лапы, а когтями передних активно скребло ствол, словно пытаясь насквозь его процарапать, и при этом скулило так жалобно, что я подумал: «Как неправа была моя будущая теща, заявляя, что этот пес ест примерно раз в поколение!»

Но вдруг откуда-то из совершенно неожиданного места, то есть из гущи деревьев, донесся ужасный лай, а потом не менее ужасный вой. Надо было видеть взгляд собаки Баскервилей, когда она поняла, что на болотах еще кто-то воет, кроме нее. В этом взгляде было все: и крайнее изумление, и гнев, и ревнивое чувство, и зарождающееся обожание. «Сука!» — подумал я. «Точно сука!» — подумал Генри. «Гинефоша!» — подумала Лора.

Тут из чащи выбежал и сам упомянутый Гинефоша. С точки зрения собаки Баскервилей, он, наверно, был прекрасен — здоровенный, веселый молодой кобель вороной масти, чей клык разит, как смерть, а хвост хлещет, как плеть. Особенное впечатление на адскую тварь произвела, должно быть, лампочка во рту — женский пол всегда восприимчив к таким мелочам. Но, конечно, сыграл свою роль и мерцающий ошейник, изготовленный Хьюго из чего-то вроде электрической гирлянды — когда твои друзья работают на «Анэнербе», то все у тебя в доме устроено по последнему слову техники. Словом, в ее пасти погасло адское пламя, а в глазах зажглось пламя любви. Она предоставила Генри и Бэрил их собственной участи и ринулась к тому, кто уже успел похитить ее сердце. Похититель, при виде нее, улыбнулся, припал на передние лапы и, воздев копчик вверх, заработал хвостом во всю мощь — казалось, вот-вот взлетит кверху задом. Он хотел произвести наилучшее впечатление на даму, потому что и его сердце не осталось глухо к прелестям собаки Баскервилей. Хотя я бы на его месте не крутил попой, а обделался от страха. Впрочем, чужие пристрастия всегда были для меня загадкой; если подумать, то большинство моих друзей женаты на таких особах, что собака Баскервилей кажется на их фоне божьей пташкой. Вот взять хотя бы Лору…

Между тем, гигантские псы приступили к следующему этапу отношений — Гинефорт увлеченно, с видом знатока, распознавшего тонкий букет, нюхал собаку Баскервилей под ее крысиным хвостом, а она кокетливо перебегала с места на место, однако медленно. Видно, у нее уже был опыт, а может, сказались лета. Все они в молодости убегают быстро, но рано или поздно понимают, что такое поведение бессмысленно. Наконец, синхронно взлаяв, животные умчались вдаль, и только меж деревьями, порой, посверкивали прыгающие друг по другу огоньки.

Генри и Бэрил опасливо слезли с дерева. Первым слез Генри, и красавица буквально упала ему на руки. Кстати, вот еще одна серьезная конкурентка собаке Баскервилей. Если адская тварь относится к своей ужасности так же ревниво, как среднестатистическая театральная примадонна к своей красоте, что было бы весьма естественно, то вот объект для подпиливания шпилек и подбрасывания в косметичку флакончика со шмелем.

— Я бы хотела посмотреть, как там Уил, — сказала она, едва ступив на землю. — Он должен был вывести дисколет из ангара, но без присмотра мог снова приняться за фокусы.

— Ничего себе фокусы, — пробурчал Генри. — Не связывайся с ним, мой тебе совет.

На этих словах ближайшие кусты раздвинулись, и оттуда высунулась морда черной лошади, ее глаза блеснули красным в лунном свете, зубы обнажились, точно клавиши вдруг распахнутого рояля. У меня сердце в пятки ушло. Вот так всегда, только что бестрепетно наблюдал игрища зверской собаки, огромной и черта черней самого и пламя клубится из пасти ее, а тут испугался какой-то кобылы. Я напряженно размышлял об этом, так что как и откуда вышел Хьюго, не заметил. Просто он в какой-то момент нарисовался возле Лоры, его рука обвила ее талию, и я еще подумал, глядя на них, что на каждый цветочек есть свой мотылечек. Казалось, тот несчастный, что, связав себя брачным обетом, окажется в челюстях Лоры, пока смерть не разомкнет их, неизбежно будет достоин жалости. Но этот Лайонс, широко известный в криминальном мире как Хью Уолтер Йорк, ее даже хуже. Любой независимый наблюдатель признает, что он обошел свою женушку, уж как минимум, на полкорпуса. Однако и тут я не успел как следует подивиться Хьюго, потому что в голубом, плывущем и сияющем воздухе показалось НЛО. Оно приближалось. Это была, можно сказать, типичная летающая тарелка.

— Ну вот, только инопланетян и не хватало, — сказал Хьюго. Он был чертовски прав!

Тарелка между тем зависла в ста метрах от нас. Ее брюхо исторгло столб синего света. Она стала садиться.

— Молодец, Уил, — обрадовалась Бэрил, — видишь, Генри он держится, он старается!

— Это твой дисколет? — спросил Генри, игнорируя тему старающихся оборотней.

— Да. Сейчас Уил посадит аппарат, я приглашаю всех войти внутрь.

— Может, не стоит? — усомнился я. Почему-то именно этой ночью у меня не было желания изучать дисколеты. Меня мог укусить вервольф, могла загрызть адская тварь, и в этом как-то теряется даже, что я обручился с замужней барменшей и познакомился с будущей тещей. Так что, столько раз сегодня избежавшего съедения, меня и сама перспектива оказаться на тарелке утомляла, а уж летать на ней — увольте.

— Вы, конечно, можете добраться домой в Лориной машине, но…

— Больше ни слова, Бэрил, я согласен!

Ну и что, что тарелка, ну и что, что за рулем ее вервольф, а принадлежит она ведьме, хоть и безусой, но сотрудничающей с Гитлером. Зато это не ревущий автомобиль, который мчится в ночи по угрюмым болотам, и ведет его Лора Френкленд, то есть Лора Лайонс. Дисколету, чтобы лунной ночью долететь до замка, хватит минут десять, в то время как машина может заблудиться; она может заехать не туда; может врезаться в ствол; может утонуть в трясине.

— А что будет, если Уил превратится в волка, когда он будет за рулем, а мы будем в воздухе? — поинтересовался Генри. — Мы разобьемся?

— Этого быть не может, — сказала Бэрил, — он в моем поясе. Но для верности я ему могу уколоть морфий.

— Нет-нет, не надо! — запинаясь, вскричали мы с Генри. — Пояса верности хватит!

— Как скажешь, котеночек, я не буду колоть морфий.

Дальше все произошло просто и мило. Тарелка села, мы туда вошли. Я не стану описывать ее внутреннее убранство, спросите лучше у Генри — он кое-как зарисовал его в свой молескин. Бэрил сначала хотела было помешать, но потом еще раз глянула и отступилась, подумала, ну его, сильный мужчина, упрямый, челюсть квадратная, да что он успеет сделать.

Действительно, мы даже толком не взлетели, как уже и сели на лужайку прямо перед Баскервиль-Холлом. Через полчаса я парил ноги в своей комнате и пил неразбавленный виски — я хотел бренди, но Дживс сказал, что после украинского напитка из редиски лучше не рисковать.

— Я ночью очень плохо спал, — сообщил Генри за завтраком.

— Меня это не удивляет, я тоже спал плохо, — ответил я, тщательно проглотив очередную порцию овсянки (ее, как это ни проблематично, всегда следует проглатывать полностью). Что же до качества моего ночного отдыха, то даже если бы я и хотел соврать, мой вид бы меня выдал. Этот синюшный оттенок кожи, эти лиловые полукружия под глазами в стиле модерн…такого не бывает у людей, которым еще только предстоит медовый месяц, если они не прикладывают к тому специальных усилий: не пьют абсента, не пишут стихов… — Стивен, а ты как спал? — обратился я к Шимсу.

— Я вообще не спал, Берти, — ответил Шимс, хоть и сидящий вместе с нами за столом, но по-прежнему так гладко выбритый, как будто бы я все еще плачу ему за это. — Сон не шел, мне не удавалось расслабиться. Должно быть, сказались волнения этой ночи. Поняв, что я не усну, я взял томик Спинозы и стал читать. До утра я прочел его полностью. Это существенно обогатило мой внутренний мир.

— Мне тоже казалось, что я не спал, — сказал Генри.

— А проще говоря, приснилось, — вставил я. — Приснилось, что не спал.

— Так или иначе, но я все-таки успел увидеть сон, — сказал Генри, проигнорировав мое тонкое замечание, хотя мне самому оно очень понравилось.

— Сон? — зачем-то переспросил Стивен.

— Сон? — зачем-то переспросил я.

— Да, сон, — подтвердил Генри. — Ярчайший и весьма странный. Мне приснилось, ну надо ж, как будто бы я цеппелин. Ну, ощущал я себя как цеппелин, и вроде бы им и был. Но при этом я был и собой тоже, со всеми своими мыслями, опытом и желаниями.

— Так случается, — ввернул Шимс.

— И вот я хочу взять на борт Бэрил, — продолжил Генри, проигнорировав на этот раз уж и замечание Шимса, — чтобы она покаталась, но какой-то голос мне говорит, что мой цеппелин для нее слишком новый, и ей больше к лицу старая метла. И вроде бы как она эта самая метла и есть, какая глупость! Да еще и усатая, как метла может быть усатой?! Я отвечаю: мой цеппелин тоже когда-нибудь станет старым, но это можно отсрочить с помощью усатой метлы.

— Генри, вы не пытались толковать свой сон по Фрейду? — деловито спросил Стивен.

— Ой, я не слишком-то силен в этой теме. Когда-то пытался прочесть сборник его лекций о психоанализе, но не выдержал, запил.

— Однако если бы мы были трезвенниками, и притом поклонниками Фрейда, — продолжил Стивен, — мы бы истолковали цеппелин как образ мужественности, благодаря его продолговатой форме и тому, что он взлетает, действуя при этом в направлении, противоположном законам гравитации, а…

— По поводу взятой на борт Бэрил и ее метлы продолжать не надо. Я и так все понял, — опередил его Генри и томно добавил: — Мне здесь неясно другое…

— Генри, вы знаете точно, сколько лет вашей невесте, мисс Степлтон? — ни с того, ни с сего спросил Шимс.

— Ей… полагаю, лет двадцать, а что?

— А вам не приходило в голову, что если дама занимается оккультной биохимией, о ее возрасте нельзя судить опрометчиво? Судя по всему, ваше подсознание, Генри, оказалось здесь более прозорливо, чем ваш интеллект. Оно коснулось иглой сути. Поэтому оно генерировало образ старой метлы, которая больше к лицу Бэрил, чем ваш молодой цеппелин. Это выглядит очень логично, ведь метла усатая.

— У Бэрил нет усов!

— Конечно, Генри. Это было бы катастрофой, такая очаровательная мисс…

— Ах, Шимс… Стив, ты меня убиваешь! Сколько ж ей лет?! Как узнать?! У тебя есть идея?

— Я не знаю, Генри, не знаю.

— А почему ты мне это сказал, а?

— Я просто подумал…

— Ты не просто так это сказал, вот что я тебе скажу. Ты коварно посеял в меня сомнения. И не просто так. А ты же не станешь отрицать, что ты Глостер?

— Я не тот Глостер, Генри, который вас интересует. Кроме того, Шекспир был предвзят к Ричарду III, многие исследователи считают, что Эйвонский Лебедь приписал ему много лишнего.

— Вроде как официанты иногда приписывают посетителям в счет, чего они вовсе не заказывали, — вставил я.

— Полагаю, что Бард сделал это не из корыстных соображений, а для усиления зрелищности спектакля, — вступился Шимс за своего домашнего любимца.

— Ты знаешь, Стивен, когда еще мой дядюшка был жив, а я был беден…

— Одно из другого следовало, — заметил Шимс.

— …а я ведь в ресторан ходил только с девушками, которые мне очень нравились, это тоже надо учесть, то лишнее блюдо, дописанное в счет, впечатляло меня больше, чем все театральные убийства вместе взятые.

— Да чепуха это! — вскричал Генри. — Как ваш Шекспир мог что-то куда-то там дописать, если давно уже доказано, что его вообще не было!

— Но кто ж тогда создал пьесы? — возразил Шимс, начиная приподнимать левую бровь.

— А конь в пальто!

— Как же так?

— А вот так!

— Но позвольте…

— Нет, не позволю! Я думаю, ты нарочно так мне сказал, чтобы заморочить мне голову, а потом сам жениться на Бэрил! Ааа! Вот оно что! Я все понял: ты теперь подходящая партия, и твой дьявольски хитрый ум…

— Сэр…

За это время я доел овсянку и, рассудив, что в своем собственном родовом замке Генри может кидаться душить, кого хочет, а Стивен всегда сможет вывернуться, кто б сомневался в этом, я отправился на почту. Мне хотелось как можно скорее увидеть газеты, ведь там должны были появиться объявления о нашей с Элизой помолвке.

В «Четырех петухах» мы встретили, кого бы вы думали, старого гриба Френкленда. Он продолжал увиваться за Элизой. Хотя ему служит некоторым извинением то, что он принимал ее за Орландину. По-видимому, дедушке было все равно, за кем увиваться — за Элизой, за Орландиной, за свободной девушкой или чьей-то невестой. Пробежала бы мимо кошка — он бы и к ней полез, и плевать, что ее ждут котята! Наверное, когда человек доживает до определенного возраста, если, конечно, он доживает, то в нем просыпается неумолимая тяга к воспроизведению своих генов. Все, что он не успел натворить за свою малоценную жизнь, он стремится наверстать сейчас. И это заставляет его с удвоенной интенсивностью волочиться за всеми особями женского пола, которые не успевают убраться с его пути.

Пытаюсь понять, что бы я ощущал, если бы во имя минутного, скоро забывающегося удовольствия уязвил мироздание таким смертным прыщом, как Лора Френкленд, и потом имел скорбную возможность наблюдать последствия сего деяния на протяжении многих лет. Определенно, я был бы подавлен. Меня бы терзали вина и стыд. Вот я, честный старый отец, который сознает всю тяжесть своей неудобопоправимой ошибки. Мне представляется, что я постригся в монахи, и в данный момент пребываю в монастыре, с неизменной Библией в руках, с тяжестью в сердце, с бледным телом, изможденным постом и молитвами, и красными глазами, воспаленными от слез. Передо мной на тарелке лежит горсть фасоли без соли; она и полчашки воды — мой дневной рацион.

Но вот мы видим, настоящего, не воображаемого отца Лоры Френкленд, и что мы в его лице видим? Старого ловеласа, который, возможно, уже безопасен, но тем не менее стремится к новым пакостям. О, нет, он не оставил мир в покое! Он не довольствуется горстью фасоли без соли. Уже стоя одной подагрической ногой в могиле, а другой — на кладбище, он все еще замышляет козни в виде новой порции потомства. Для этого хочет жениться на юной особе.

Правду сказать, он встретил меня приветливо. Мы вошли целой стаей, вернее, толпой, потому что Уил по дороге навербовал сподвижников. Все это, как я понимаю, были вервольфы, потому что они были люди местные, и раз они ему так нравились, значит, он их давно уже покусал. «Что делать, я веселый человек!» — говорил о себе Уил, и это было правдой — человек он был веселый. Компания оказалась так велика, что все за стойку не поместились и, большинством голосов заказав джин с имбирным элем, они отправились в зал. Меня же Френкленд подозвал мановеньем корявого пальца.

— Молодой человек, — сказал он, — я вас здесь дожидаюсь. Мне хотелось бы потолковать с вами кой о чем перед тем, как я буду оглашать завещание. Вы не против, мой мальчик?

— Так вы будете сегодня оглашать завещание? Как интересно! А что в нем?

— О содержании сего документа до поры до времени распространяться я не буду. Уже назначено место и время, когда я объявлю последнюю волю покойного всем, до кого она имеет касательство. Однако же из симпатии к сей молодой особе, — Элиза хитро улыбнулась из-за стойки, — я не могу таить от ее избранника то, что представляет для него интерес и является информацией по жизненно важным вопросам.

— Так вы в курсе, что я Альберт Вустон?

— Да в курсе, в курсе. Моя роль — все знать. Хоть мой дом и находится на отшибе, но я активно участвую в здешней жизни и ощущаю себя членом общины.

— Ну и?

— Являясь другом покойного сэра Чарльза Баскервиля, я принял на хранение пакет, где находятся все бумаги, так или иначе связанные с последней волей покойного. Пакет этот не запечатан, его содержание мне известно. Больше этими сведениями не располагает никто, даже душеприказчик покойного доктор Мортимер.

— Ну-ну, и что там?

— Один документ напрямую касается вас.

— Как?! Меня? Каким образом, я же…

— Покойный сэр Чарльз полагал, что проклятие рода Баскервилей, о котором вы, без сомнения, знаете…

— Знаю… — просипел я и вздрогнул, потому что Элиза неожиданно подошла сзади и положила свой подбородок мне на плечо.

— Так вот, покойный сэр Чарльз, как я только что говорил, полагал, что проклятие это связано с тем обстоятельством, что в какой-то момент кровь Баскервилей была подменена кровью другого рода, и настоящие Баскервили тем самым оказались без родового имения, в котором вместо них поселились невольные оккупанты. Из семейных преданий можно легко сделать вывод, что этими оккупантами являются Цепеши, то есть потомки валашского князя Дракулы…

— …и тут появляюсь я… — подсказал я, чтобы сэкономить время.

— Совершенно верно, тут появляетесь вы, ибо в упомянутом мною пакете содержится доказательство вашего происхождения по прямой линии от рода Баскервилей.

— А как же Вустоны? — спросил я.

— В какой-то момент эти ветки слились.

— Да-да, я слышал что-то такое, они вообще-то со всеми там без разбора сливались. Но что из этого?

— Сэр Чарльз изъявил желание, чтобы, в интересах его кровных родственников, о благе которых он пекся последние годы, наследство распределилось таким образом, чтобы была устранена несправедливость и тем самым нейтрализовано проклятие рода Баскервилей. Но для этого отдать поместье он считал недостаточным. Демоны рода, по его мнению, могли бы получить удовлетворение только тогда, когда потомок Баскервилей убил бы потомка Цепешей и уже тогда вступил во владение родовым имением.

— Я убивать Генри не стану! Пусть этот старый дурень утрется!

— Он не может утереться, Берти, он умер. Но убив Генри, мы все равно бы не получили наследство, — резонно заметила Элиза, и я вновь восхитился ее умом. — По английским законам это невозможно.

— Ну, что скажете, Френкленд?! — с неким вызовом воскликнул я.

— Юноша, в завещании нет ни слова об убийстве Генри, — ответил Френкленд нудным, гнусавым голосом, прямо-таки исполненным аденоидов.

— Нет? Вот и отлично, что ж там есть?

— Сэр Чарльз завещает имение вам, Альберт, в случае, если вы представите доказательства, что вы его убили.

— Ах!

— Ох!

— Но как?!

— Берти!

— Кого-кого???

— Покойного сэра Чарльза Баскервиля.

— Я убил??? Я???

— В противном случае он завещает отдать имение под лепрозорий.

Моя невеста пришла в себя первой. Пока я талантливо изображал рыбку, которая по недомыслию выскочила из аквариума, Элиза глубоко выдохнула, потом столь же глубоко вдохнула и деловито спросила:

— Что же достанется Генри?

— К имению прилагается капитал в миллион фунтов, необходимый, чтобы содержать имение достаточно продолжительный срок. Ибо сэр Чарльз предполагал, что в течение нескольких поколений род Баскервилей, вполне возможно, не предложит миру ни одного финансиста, титана или стоика. Однако сей миллион фунтов недосягаем, ибо по условиям соглашения с банком он не может быть полностью выдан наследникам на руки. Но даже и процентов с этой суммы вполне достаточно, чтобы жить на широкую ногу.

— Да уж, — проблеял я.

— А прочим наследникам достанутся капиталы, которые находятся в нескольких банках Америки и Швейцарии и которые в деньгах, ценных бумагах и бриллиантах составляют в общей сложности около 22 миллионов долларов США.

— Фьююю, — издал я звук, которому в природе нет названия.

— Кроме того, им переходят дома и замки в Европе и Америке, которые находились в собственности сэра Чарльза Баскервиля.

— Старик не был нищим, — заметил я. — Но все-таки он был слегка юродивым. Ну как я докажу, что я его убил? Зачем? И главное, как же я получу его наследство, если в это время я буду сидеть в камере смертников, ожидая исполненья приговора? Деньги и поместье ведь не возьмешь с собой ТУДА. Это же прямо как у Юджина Арама: человек только хотел жениться, а его арестовали за убийство.

— Милый, но всего этого ведь можно избежать, — сообщила Элиза. — Я поговорю со Стивеном, и он, конечно, все устроит. У нас скоро медовый месяц, сейчас зацветут орхидеи. А королевская пенсия не такая большая, к тому же, ее могут нам и не дать…

— Вот еще, — пробурчал я, — мы не будем сидеть на болотах в медовый месяц. Как-нибудь я на Ниццу и так наскребу. Если только не будет оков на запястьях.

— Ладно, голубки, я сказал все, что нужно, и я пошел. Пусть вам мир улыбается.

И руина отчалила.

— Элиза… ты меня любишь? — спросил я, оставшись с ней наедине.

— Да, дурачок, а что, не видно? Но ты лучше всегда называй меня Орли, привыкай. Если ты меня будешь звать то Элиза, то Орли, то это добром не кончится. Не забывай, что у нас потом могут быть дети, они должны ничего не знать.

— Да-да, конечно… Орли. Орли. Орли-Орли-Орли… Ладно. Слушай. Мы скоро поженимся. Между мужем и женой не должно быть никаких тайн, да?

— Я и сама так думаю, — напряженно согласилась Элиза. — Но ведь у тебя нет ничего такого. Стивен бы знал, если б было.

— Что ты все со своим Стивеном. Он не всеведущ, — вспылил я. — Может он мне, например, залезть в голову?

— Не может.

— Ну так и все.

— Ты мне что-то хотел сказать?

— Да, я хотел сказать… Ор… рыбка моя, ты рубишь в теории Фрейда? Или скорее плаваешь?

— Скорее плаваю, я юнгианка. Так ты видел сон? Или у тебя навязчивые действия?

— Я не знаю, — вздохнул я, — то или другое. По всем признакам, это не мог быть не сон. Поэтому я и решил, что он сон. Хотя если он сон, то порядок событий нарушен. Но только если он не сон, то это бред какой-то…

— Ну?

— То, что меня разбудило видение собаки Баскервилей, которая склонилась надо мной и положила на подушку дохлую крысу, не в счет.

— Что же в счет, милый?

— Мне приснилось… то есть наверно приснилось, приснилось, потому что не присниться такое не могло, то есть нет, я хотел сказать, что такое если было, то приснилось, то есть если случилось, то только во сне…

— Ну?

— А ты вообще представляешь себе собаку Баскервилей?

— Да, конечно же: огромна, и черта черней самого, и пламя клубится из пасти…

— Как ты думаешь, как бы я себя повел, если бы ночью на болотах увидел такую собаку?

— Рискну предположить, что ты бы не стал ждать, пока она тебе положит на подушку дохлую крысу.

— Конечно, я попытался бы так или иначе этому воспрепятствовать. Но ведь глупо думать, что я могу раздеться догола, погнаться за ней и… — тут я остановился, не находя слов.

— И что? — спросила моя невеста, зардевшись.

— И… пытаться играть с ней, — выкрутился я.

— Каким же образом ты с ней играл?

— У мужа от жены не должно быть никаких секретов… — начал я.

— Опять ты за свое! Да что ж вы делали?

— Я пытался… я пытался…

— Неужели, то, что я думаю??

— Нет, Элиза… Орли, это совсем не то, что ты думаешь!

— Что же тогда?

— Я пытался… пытался… из меня вытекала сияющая струя… я пытался направить ее на нее, — наконец-то нашел я формулировку.

— На собаку?

— Угу.

— Струю?

— Да.

— От… оттуда? Как из брандспойта?

Я кивнул.

— Тогда, конечно, приснилось. А это кто-нибудь видел?

— Могли видеть Генри, Бэрил, Лора и ее муж. Еще, в принципе, Уил мог видеть. А, ну и Стивен.

— Стивен меня в этой ситуации меньше всего волнует.

— Это да.

— Расскажи все сначала.

Я рассказал.

— В этой цепи обстоятельств мне кажется самым слабым звеном украинский напиток, — изрекла она по окончании моей печальной повести. — Пока вы его не стали пить, все было нормально… по крайней мере, объяснимо.

— Да.

— У него не был странный вкус?

— У напитка? Был. Это же напиток из редиски.

— Какой именно?

— Вроде бы как горьковатый.

— Как абсент?

— Да, я сейчас припоминаю, некое сходство было. Но аниса там не было… Скорее он пах чем-то вроде хрена. Мне сказали, что его производят из редиски…

— А на вид он был какой?

— Мутный.

— Все ясно, там была полынь. При добавлении воды она эмульгирует.

— Думаешь, они добавляли воду? Я что-то сомневаюсь…

— Наверно, они ополаскивали бутыли перед разливом. Бутыли большие, на дно натекло…

— Они его делали не в той бутылке?

— Нет.

— А, ну понятно.

— У тебя могли быть галлюцинации, но я очень хотела бы знать, первое, — что ты делал, и второе, — что все видели.

— Каждый, наверное, видел разное.

— Я надеюсь…

— Да нет, все в порядке, старуха! Они все равно не поверят.

— Возможно. Но когда мы поженимся, чтобы никаких украинских напитков.

— Конечно, старуха, я их исключу из своего рациона на веки вечные!

— И мексиканских. И гаитянских. Вообще экзотических.

— Само собой, милая, само собой.

— Ну все, иди в свой Баскервиль-Холл.

— Хорошо.

И я хотел уже идти, он она меня нежно кликнула:

— Цып-цып, иди сюда!

Я подбежал к ней, как радостный бобик. Она дала себя поцеловать и спросила:

— Орли возле тебя не шныряла?

— Нет, я ее вообще не встречал с тех пор.

— Это хорошо, иди, зайчик мой, иди.

— Мне не нужна никакая Орли, кроме тебя!

— Ты меня так любишь?

— Люблю!

— Хорошо, скачи, дурашка.

И я ускакал.

Придя домой, мы обнаружили в гостиной Питера, Грегори, Шерлока и Юджина Мортимеров. Питер с хохотом читал молитвенник, Шерлок с подозрением смотрел в окно, а Грегори и Юджин играли в шахматы со Стивеном. В смысле, играл Юджин, а Грегори нависал у него за спиной и давал советы. Виски никто не пил, и впервые этот квартет пасся у нас перед глазами в первозданно-трезвом виде.

— Ты знаешь, — шепнул мне Генри, — они трезвые выглядят, будто голые.

Однако увидев нас, Мортимеры прервали свои занятия и расположились ровным полукругом, обратив на меня свои цапельные лица, лошадиные челюсти и внимательные серые глаза. Смаргивали синхронно.

— Я думаю, уже ни для кого не секрет, — сказал инспектор, — что тот, кого мы принимали за Генри, на самом деле является Альбертом Вустоном. А тот, кого мы принимали за Альберта, является Генри Баскервилем.

— Да, — сказал я, — официально заявляю, мы это сделали с Генри по взаимной договоренности, чтобы сбить с толку собаку.

— Разумно, — сказал инспектор. — Жители окрестных сел не раз слышали, как она выла в тоске и растерянности, не в силах выбрать себе жертву. Но кроме того ты, Берти, раз уж ты Берти, взял на себя расследование смерти сэра Чарльза. Мы пришли сюда, чтобы узнать, как оно продвигается.

На этих словах остальные Мортимеры кивнули.

— Могу вам сообщить, что у меня наклевывается версия, — сказал я. — Но у меня еще пока нет доказательств.

— Доказательства — моя работа, — заявил инспектор и хищно сжал пальцы. — Выкладывай.

— Должен сразу сказать, в этой версии речь идет скорее о нечаянном убийстве, возможно, несчастном случае. Поэтому я не знаю, так ли уж обязательно привлекать непосредственного виновника к ответственности.

— Доказательства могут и не найтись, — сказал инспектор. — Если только мы не выйдем на прямого виновника. А без доказательств мы никого не задерживаем. Но ты рассказывай.

Остальные Мортимеры согласно кивнули. Генри молчал и смотрел на меня, будто видел впервые. А Стивен куда-то делся. Поистине, статус меняется, а человек остается прежним, как раньше, будучи камердинером, развеивался в воздухе, так и теперь развеивается, будто он не представитель одного из самых славных родов Англии, а чумазый индийский факир. Да и бог с ним, то есть слон Ганеша.

— Мы знаем, — начал я, — что сэр Чарльз кого-то ждал ночью у калитки. — Хью Лайонс однажды высказал мнение, что это могла быть его жена Лора.

— Не только возле трупа, но и в ближайших окрестностях вообще не было женских следов, — напомнил инспектор, а доктор кивнул. Остальные просто глядели.

— Так я же не говорю, что Лора там была! — воскликнул я. — Я одно время был помолвлен с этой бестией…

Со всех сторон раздались возгласы удивления и одобрения, Питер, главный егоза и бонвиван, даже захлопал в ладоши.

— Это было давно, — уточнил я. — Так вот, что б вы ни думали, я был действительно с ней помолвлен, и ее характер для меня — открытая книга. Назначить мужчине свидание ночью на болотах и не прийти туда — для нее самое милое дело. Она так наверняка и поступила в этот раз, уж слишком большое удовольствие ей это доставляет.

— Очень даже возможно, — потупившись, сказал Питер и с удвоенной энергией стал разглядывать свои руки, как будто бы желая убедиться, что они точно ничего не крали и никого не били.

— Однако ее мужу кто-то сообщил об этом свидании. И ее муж, человек ужасно ревнивый, а в еще большей степени эксцентричный, решил вмешаться.

— Что же в этом эксцентричного? — удивился Генри. — Я бы тоже вмешался на его месте. Я бы сам все узнал, жену запер, да и пошел разбираться.

— Это все так, но, видите ли, он оделся… ммм… — Не находя достаточно емких слов, я громко и повелительно хлопнул в ладоши. Тут же явился пупсик Бэрримор.

— Бэрримор, будь добр, принеси-ка сюда портрет Хьюго Баскервиля.

Двухметровый откормленный зайчик метнулся кабанчиком и тут же приволок искомое в своих волосатых лапах. Все правильно, у зайчика и должны быть волосатые лапы. У хорошего зайчика все волосатое.

— Но это же Лайонс! — воскликнул инспектор, тыча пальцем в портрет.

Все столпились возле бородатого Бэрримора, героически застывшего с выпяченной губой и тяжелым портретом в руках, ни дать ни взять крестьянин в русской опере «Смерть за царя».

— Действительно вылитый! И как мы не замечали! Ну да, ведь он Баскервиль, и к тому же он Хьюго, — зашебаршились они.

— Неудивительно, — сказал Грегори, более материалистически настроенный, чем остальные братья, — ведь он реставрировал эти портреты перед приездом сэра Чарльза.

— Короче, вот так оделся Хью Лайонс перед тем, как идти в Баскервиль-Холл. Все, Бэрримор, можешь уносить.

Пупсик так же безмолвно унес портрет. Мне показалось, что он избегает произносить реплики; я, впрочем, без реплик этого волосатозадого котеночка мог вполне безболезненно обходиться достаточно долгое время. Может быть, это игра воображения, но когда он покидал комнату, мне показалось, что у него из головы торчат рога, так что он у нас теперь не только котеночек, а еще и лосеночек. Или олененочек. Что-то сохатое. «Ну знаешь, братец, — подумал я ему вслед, — надо было раньше в своих бабах разбираться. Я-то тут при чем, Бэмби?»

— У Лайонса действительно есть такой костюм, как на портрете, я его сам в нем видел, — подтвердил Генри.

— Когда? — не без яду уточнил я, все еще мысленно подбирая нежные словечки к Бэрримору. Бросая ретроспективный взгляд из тьмы грядущего на этот разговор, я склонен думать, что тема яда прозвучала впервые именно в этих мыслях.

— Вчера, на болотах. Да что ты спрашиваешь, ты же тоже там был, — удивился Генри.

— Ты говорил, что ничего не помнишь.

— Уж это я помню. Но хватит приставать ко мне со всякими глупостями. Рассказывай скорей свою версию, что ты ходишь вокруг да около!

— Ладно, бог с ним. Итак, Лайонс, обладая значительным сходством с портретом Хьюго Баскервиля, к тому же одетый, как он, и взяв с собой Гинефорта…

— Какого еще Гинефорта? — хором спросили Мортимеры, они же ничего не знали!

— Собака его. Черная, здоровенная, как бычок-двухлетка, — охотно пояснил им Генри. — Чертовски похожа на адского пса, да еще и во рту лампочка.

— Зачем? — раньше остальных спросил Питер. — Зачем лампочка?

— Ну, вы же знаете Лайонса!

— Знаем, — печально сказал Шерлок. — Дальше!

— И вот Лайонс достигает калитки, за которой прохаживается сэр Чарльз. Собака вырывается вперед и привлекает внимание жертвы. Затем сэр Чарльз видит Лайонса, которого, разумеется, принимает за Хьюго Баскервиля, в ужасе бежит…

— А почему он бежит на болота, а не по направлению к замку? — спросил Шерлок.

— Потому что собака зашла сзади! — азартно посверкивая глазами, объяснил Питер.

— А, ну да. Ну и что, от этого умирают?

— Конечно.

— Сэр Чарльз был человеком отважным, — напомнил Юджин. — Он бы не испугался какой-то собаки с лампочкой.

— А, ну да, ну да, — отозвался Грегори, — он об этом рассказывал очень красиво.

— Человек может, например, подраться с оборотнем, через пять минут едва не попасть в зубы к адскому псу, все это воспринимать с легкой улыбкой, а потом испугаться обычной лошади, которая выглянула из кустов, — вставил я, но меня никто не стал слушать.

— Ты думаешь, все это россказни? — спросил Шерлок у Грегори. — Но ты же всегда говорил, что в собаку бы он запустил сапогом!

— Я это говорил потому, что хотел сбить с тебя идиотскую полицейскую спесь.

— Надо же, какие у тебя возвышенные мотивы!

— Но ты же не хотел думать, отчего на самом деле умер сэр Чарльз.

— А что тут думать? Все ясно — он испугался.

— Мне это сомнительно.

— Ты же сам только что сказал…

— Нет, по уровню храбрости испугаться, конечно, он мог. Просто мне кажется, что с трупом что-то не то. Скажем, выражение его лица не отражало картины испуга, вот, собственно, что меня здесь смущает.

— А что оно отражало? — язвительно спросил Шерлок.

— Отражало то лицо, чем садятся на крыльцо! — запел Питер. Божий человек, он что пьяный, что трезвый.

— Его лицо могло отражать, например, отравление каким-то малоизвестным или синтетическим ядом, воздействующим на сердечную мышцу, — серьезно сказал Грегори, резко контрастируя с беззаботным Питером. — С этим трупом определенно что-то не то.

— Как это? Как это не то? — воскликнули все мы в одном порыве. — А вскрытие?

— Некоторые яды быстро расщепляются… Вообще там сложно, тело было замерзшее, сердце могло остановиться даже и от переохлаждения, только тогда труп лежал бы в позе эмбриона, а не лицом вниз.

— Да? — воскликнул я. — Как интересно! Неужели эмбрионам холодно?

— Вообще я терапевт, а не паталогоанатом, — продолжил Грегори, не интересуясь ни эмбрионами, ни новорожденными (представляю, как ему надоела эта тема в разговорах с мисс Адсон при виде очередной четверни, мол, давайте оставим вот этого). — Но мне позволили присутствовать при вскрытии, и я много чего там наслушался. Например, что от холода может быть раскроен череп. Я-то сначала подумал, что это кто-то его стукнул по башке, но кто? И где следы? Где орудие? Чуть не свихнулся. А вот что касается яда…

— Мне Джордж ничего об отравлении не говорил, — заметил Шерлок.

— А ты спросил, сильно оно ему надо? — в ответ осведомился Грегори.

— Может быть, действительно не надо. Но, однако же, яд, пусть даже и малоизвестный, не объясняет открытой калитки, — заученно сказал Шерлок.

Действительно, такое отравляющее вещество, которое самостоятельно открывает и закрывает калитки, я надеюсь, еще не открыто, а если его откроют, то видимо, сразу же и закроют.

— Калитка была открыта, потому что сэр Чарльз ждал Лору, — напомнил я, чтобы внести ясность в этот вопрос.

— И в этот момент был отравлен? — удивился Шерлок. — Шустрый какой убийца, подметки рвет на ходу.

— А чьи? — спросил я. — Чьи подметки?

— Да просто странно, — объяснил Шерлок.

— Да, странно, — согласился Грегори. — Ведь смерть наступила внезапно. Хотя, конечно, яд кураре, например, действует через кровь, и если бы на болотах завелся индеец со стрелами, то он бы мог…

— Можно было бы пропитать ядом одну из сигар, — предложил Питер. — Сэр Чарльз, достаточно долго прогуливаясь по аллее, неминуемо должен был закурить. Вообще у старых людей очень устойчивые привычки, а уж старый курильщик по степени предсказуемости напоминает кукушку в часах. У него в пальто лежал портсигар, дома он им не пользовался, значит, подсунув туда отравленную сигару, преступник совершенно мог быть уверен…

Надо сказать, остроумная версия. Принимать исповеди полезно — даже такой лох, как отец Питер, чему-нибудь да научится.

— Я бы хотел знать, каким образом дядюшке Чарльзу стало известно об этом свидании на болоте, и кто сообщил о нем Хьюго, — медленно, нараспев произнес Генри, — может быть, это бы нас к чему-то приблизило.

— Ага, точно! — обрадовался Шерлок. — Это уже становится похоже на нормальное злодеяние! Кто-то подстроил столкновение с собакой, а сам в это время отравил сэра Чарльза, яд расщепился, и все концы в воду!

— Да, — согласился я, — это многое объясняет.

— Но кто и зачем это сделал?

— Сделал это тот, у кого был мотив. А мотив мог быть у кого угодно, у наследников, у женщин, с которыми сэр Чарльз плохо поступил, у мужей этих женщин, у религиозных фанатиков, которым не нравились нововведения сэра Чарльза, наконец, это могли быть спецслужбы или мафия…

— Мне не хотелось бы возводить напраслину… — начал я.

— Берти, колись уж! — возопил Генри. — На кого на этот раз ты не хотел бы возводить напраслину?

— Все на того же Хью Лайонса, — простодушно ответил я, хотя, возможно, кто-то посчитал бы меня коварным. — У него был мотив, и была возможность. Он зачем-то следил за нами. Именно от него мы узнали, что сэр Чарльз ждал на болоте Лору. Будучи художником, он мог подделать ее почерк и вызвать старика ночью из замка ложным письмом.

— Зачем?

— Чтобы было похоже, будто тот умер при встрече с собакой. К тому же, все эти выбрыки — собака с лампочкой, портрет, одежда… Не слишком ли много случайностей в одном ряду?

— Логично, — сказали все. — А как он подсыпал яду?

— Будучи внебрачным сыном сэра Чарльза…

— Нет-нет-нет, — закричали все, — он сэру Чарльзу даже на глаза никогда не попадался! Они никогда не встречались! Хьюго занял твердую позицию по этому вопросу.

— Вы же видите, как это работает на мою теорию. Лайонс зачем-то создал впечатление, что он никогда не встречался с дядюшкой Генри, что само по себе дико. Но не мог ведь сэр Чарльз не встречаться с его отчимом, лесником.

— Чарльз любил лесника. Провел с ним весь день перед смертью, осматривая угодья, соревнуясь в стрельбе, — хмуро произнес Шерлок. — Завтракал, обедал и ужинал. Ты что думаешь, это лесник его траванул?

— Я думаю, что все гораздо проще. Хью пришел в родительский дом, когда там находился сэр Чарльз. Поскольку он, как мы только что выяснили, страдал демонстративным сэрочарльзоненавистничеством, он не стал обнаруживать свое присутствие. Зашел к матушке, зашел на кухню, перекусил, прошел мимо пальто сэра Чарльза и отправился восвояси. Старший Лайонс об этом даже не знал, а матушка умолчала.

— Почему? — спросил Шерлок.

— Потому что это слишком эксцентрично.

— Ну да, а мотив?

— Он рассчитывал, что будет упомянут в завещании, или что наследник с ним поделится из порядочности. Ведь всем известно, что он сын сэра Чарльза, а значит, родственник наследника. У нас нет точных данных, какие действительно отношения были у покойника с миссис Лайонс, и старшей, и младшей… Здесь может быть еще и месть, мы же знаем, какой трудный характер у этого Лайонса.

Все закивали головами.

— Значит, нам пора его арестовать. О нечаянном убийстве здесь речь уже не идет, — произнес Шерлок и встал, но не вышел, потому что…

— Мистер Френкленд! — рыкнул наш Бэмби, воздвигнувшись в дверях.

Мистер Френкленд неторопливо проследовал в гостиную. Обстоятельно кряхтя, он занял кресло у камина, с которого перед этим необдуманно соскочил инспектор Мортимер. То есть Шерлок соскочил с кресла, а не с камина — полицейскому на камине сидеть несолидно, если он не является статуэткой, а статуэток-полицейских, насколько я знаю, не производят ни в Китае, ни в Ворчестере, а даже будь он статуэткой, как мне вдруг подумалось, он бы стоял.

Маленькая черно-рыжая кошка Гингема, согнанная с колен Шерлока и с недовольным видом ждущая возле кресла, уселась на новые предоставленные ей колени и, вежливо почесываемая, заурчала. Затем Френкленд не отказался от фирменного баскервильского портвейна, предложенного ему сугубо из вежливости — ну правда, какая и кому радость с того, что это клетчатое брюхоногое ополовинит наш винный погреб. Дождавшись напитка, принесенного зайчиком Бэрримором, он медленно, вполне насладившись оттенками вкуса, все выпил, после чего обвел нас холодным черепашьим взглядом. Он как будто специально тянул время. Когда же его тренированные сенсоры старого сутяги единодушно подали сигнал, что скоро присутствующие шесть молодых мужчин с крепкими кулаками утратят уважение к сединам, он заговорил. Его речь я не стенографировал, потому что, во-первых, я не умею стенографировать, а во-вторых, делать мне больше нечего.

В общих чертах, он сказал следующее. Сэр Чарльз был его клиентом и личным другом, поэтому периодически, как фокстерьер — крысу, приносил к нему домой всякие разные завещания, заверял в присутствии трех свидетелей и оставлял на хранение. Завещания писать Баскервиль любил, ну просто хлебом не корми, так что их накопилась бы целая гора, если бы Френкленд долгими зимними вечерами не растапливал ими камин. Последнее из таких завещаний датировано днем смерти сэра Чарльза; в его подлинности (завещания, конечно, а не сэра Чарльза), не может быть никаких сомнений. Свои подписи под документом поставили лесник, конюх Перкинс и экономка Френкленда, не важно, как ее звать, потому что это почтенная старая леди.

— Лесник Джон Лайонс? — уточнил Шерлок.

— Да, а что? — ответил Френкленд.

— Хо!

«Хо» — еще мягко сказано. Леснику обломилось 20 тысяч фунтов по условиям завещания; Лайонс-Джуниор не получил ничего.

— О Джоне Лайонсе, это был новый пункт завещания?

— Как раз нет, он присутствовал даже в том завещании, которое составил сэр Чарльз до отъезда за границу. Но только сумма, понятное дело, была несколько меньше.

— Ага, — ухмыльнулся сэр Генри, — джентльменское соглашение.

— Именно.

Далее Френкленд под дикие выкрики Грегори Мортимера в роли душеприказчика и сдержанное одобрение Генри, который хотел как можно скорее взять деньги и слинять с болот, изложил основную суть завещания. Мысль отдать Баскервиль-Холл под лепрозорий Мортимеру категорически не понравилась, как, вероятно, не понравится вообще всему местному населению, когда широко огласится. Ну и правда, мало дартмутской тюряги, мало болотной нечисти, так еще и прокаженные шнырять начнут. Маловероятно, чтобы сэр Чарльз, который столько сделал для родного края, имел в виду именно такой исход. Вероятно, он все же предполагал, что поместье достанется потомку Баскервилей. Меня принялись уговаривать попробовать выполнить условия, при которых я мог бы принять поместье.

— Но как вы себе это представляете? Что я, по-вашему, должен делать? — возмущался я, но уже откуда-то под белы руки притащили Шимса, установили в гостиной и приготовились слушать.

— Ну что же, — сказал Шимс, — перед всеми нами стоит общая цель.

— Правильно, правильно! — закричали Мортимеры.

— Да куда там, — воскликнул я, — ведь мне придется доказывать свою виновность перед присяжными.

— А присяжные все будут местные, — тонко заметил Френкленд. — И у них с нами общая цель, как удачно выразился мистер Селден.

Шимс фыркнул и надулся, как роденовский мыслитель на крупу. Раньше бы он себе такого не позволил.

— Но ведь тогда против меня возбудят дело! — возопил я, перекрывая мятежное фырканье трубным гласом совести.

— Кто? — спросил Шерлок, наивно похлопав ресницами. — Нет, я не думаю, что прямо так и возбудят. Сейчас мы схватим Лайонса, его засудят, а два решения по одному делу не выносят.

— Но как же, а новые доказательства…

— Да успокойся ты, Берти. Не нервничай. Мы с тобой, — сказал Генри, уже мысленно пакуя чемоданы, чтобы взять их и бросить меня на произвол судьи. Сначала я собирался сказать «на произвол судьбы», но мне нравится точность.

За всю свою многотрудную жизнь Альберт, стоящий сейчас перед вами, привык, что его то и дело то бросают, то кидают то на тот произвол, то на этот. Но сейчас, как я ни выворачивал извилины, перебирая варианты бросков и кидков, все равно выходило, что ни бросить, ни кинуть меня не могут. Потому что если меня, например, кинуть в тюрьму, то вступит в силу закон, по которому преступник не может воспользоваться выгодами своего поступка, а значит, в Баскервиль-Холле тут же будет открыт лепрозорий, и радостные прокаженные, деликатно звеня колокольчиками, разбредутся по лугам Гримпена в поисках маргариток. Если меня бросить с веревкой на шее, то я не смогу завладеть наследством и тем самым опять-таки прокаженные загремят костылями по всей округе и встанут в очередь в мясную лавку. Мухи будут садиться на них, а потом на мясо. Местный житель, желающий при подобных обстоятельствах меня бросить или кинуть, должен либо уметь сам себя укусить за задницу, либо ему потом придется всю жизнь кусать локти, и это будет крайне негигиенично.

— Все же, я против, — сказал я, — чтобы Лайонса осудили безвинно. А так и получится. Все захотят, чтобы он пострадал, заступника ему не будет…

— По заключению судмедэкспертизы, — встрял Грегори, — смерть наступила в силу естественных причин. Так что давайте мы закроем дело, а все остальное будем рассматривать как игры интеллекта, такую, в своем роде, формальность. Как врач, который знал состояние организма сэра Чарльза, я подтверждаю, что сердце у него было плохое, оно могло в любой момент остановиться. Виной тому мог стать, например, тромб, это могло произойти в любую минуту, и я склонен признать эту смерть не подлежащей расследованию. Паталогоанатом тоже предлагает не передавать дело в прокуратуру. Выражая свои впечатления от состояния органов трупа, он прибегнул к метафоре, что как будто присутствовал мгновенный яд, который вызвал остановку сердца и расщепился. Но такого яда мы не знаем, и ввести его в организм мог лишь сам сэр Чарльз, что было бы совсем невероятным.

— Вскрытие, — вмешался преподобный Питер, — противоречит учению Церкви. И в таком возрасте человек уже не должен ему подвергаться. По крайней мере, его нельзя проводить без желания родственников покойного. Я считаю недосмотром сам факт, что подобное вскрытие проводилось. А после того, как его результаты показали естественную смерть, всякие инсинуации на эту тему я расцениваю как надругательство над телом и над памятью сэра Чальза, с которым меня связывала искренняя дружба.

— Да, — сказал Юджин, — я сталкивался с тем, что манипуляции с телом без согласия родных являются поводом к возбуждению иска. Вот, присутствующий здесь мистер Френкленд не даст соврать. Когда он подал на меня в суд, что я разрыл могилу доисторического человека без согласия родственников, дело было решено в его пользу.

— Подтверждаю, — важно сказал Френкленд. — Предлагаю закрыть дело, пока я не проделал эту манипуляцию вторично.

— Угу, так и сделаем, — подтвердил Шерлок, — закроем. Не будем никуда передавать. Прокурору это не надо, у него матушка живет в Гримпене.

И все опять выжидательно посмотрели на меня.

— Но как же я докажу, что убил сэра Чарльза, когда меня не было в Баскервиль-Холле, и никого не было на месте преступления, и на теле нет следов насилия, а до этого я с сэром Чарльзом никогда не виделся! Ведь это ж невозможно…

И здесь в мой монолог, конечно, вклинилось знакомое покашливание, которым Шимс пытается привлечь к себе внимание. Все взоры отвернулись от меня и обратились к нему как к явлению более интересному и перспективному.

— Мне кажется, я мог бы убедить присяжных, сообщив им версию, которая объясняет все факты и в то же время делает возможным рассматривать Альберта в качестве такого, что мог совершить убийство сэра Чарльза Баскервиля.

— Хах! — выдохнул Френкленд, — вы нас очень обяжете, юноша, если сможете выполнить это.

— Прежде всего, я должен сообщить вам, — начал Шимс, — что архивная работа по выяснению судьбы потомков рода Баскервилей была поручена Галине Голосовой, дочери известного психиатра Родиона Голосова.

Все обратились в слух, и даже зайчик у замочной скважины замер, как нищий, с протянутым ухом. Борода его наэлектризовалась, и так как мы затаили дыхание, я слышал, как она искрит от трения о дверь гостиной.

— Это правда, — радостно подтвердил Френкленд, — экспертное заключение о биологических потомках рода Баскервилей подписано именно этой особой. Вы можете убедиться! — И он стал тыкать всем под нос бумажку, будто бы кто-то собирался с ним спорить по этому поводу.

— В ту пору юная леди была обручена с сэром Альбертом Вустоном. Из симпатии к вышеупомянутому она сообщила ему о результатах своих исследований.

— Ага-ага, — непроизвольно сказал Генри.

— Последнее время сэр Альберт сильно нуждается в деньгах, ибо он растратил наследство своего дядюшки Джорджа и не может больше вести тот беспорядочный образ жизни, к которому привык. Я даже мог бы вам сообщить, что он влез в долги, если бы на моих устах не лежала печать молчания.

— Стивен, заткнись, — огрызнулся я, — пусть эта печать лежит дальше!

— Итак, мы видим, что деньги Альберту действительно нужны, — невозмутимо продолжал аспид. — По характеру поручения, данного Чарльзом Баскервилем Галине Голосовой, а также по некоторым оброненным им замечаниям, которые юная леди передала жениху, можно было с высокой долей вероятности предположить, что пожилой джентльмен намеревается завещать часть имущества человеку, у которого в жилах течет кровь Баскервилей. Имущество же было, по слухам, весьма значительным.

— Но как же, как же Берти его убил??? — не выдержал Шерлок. Шимс властным жестом повелел ему молчать и ждать.

— Альберт Вустон — чемпион клуба «Дармоеды» по дартсу. Перед соревнованиями он всегда напряженно тренируется, поэтому я не был удивлен, заметив, что он мечет дротики в имении своей тетушки Дафны в Вустоншире. Однако мне показалось несколько странным, что он избрал для своих упражнений тисовую аллею, весьма напоминающую ту, в которой произошло возможное убийство сэра Чарльза. Меня несколько шокировало, что он метал дротики в цель из кустов. На прямо поставленный вопрос он ответил, что поблизости ошивается его недруг, новый жених мисс Галины, член кабинета министров. Если Альберт неудачно попадется ему на глаза, мисс Галина обещала завязать его узлом, вывернуть наизнанку и заставить пожрать самого себя. Понятно кого, джентльмены?

— Понятно, понятно, — забормотали все.

— Прелестно! — одобрил преподобный Питер. Такие сейчас девушки.

— Мисс Галина пережила революцию, она имеет моральное право завязывать поклонников узлом, — вступился за нее Шимс. — И вот я подумал, что Вустон вполне мог убить сэра Чарльза отравленным дротиком.

— Как индеец! — оживился Генри. — Они только этим и занимаются, жрут виски, держат казино и мечут дротики.

— Но следы? — спросил Шерлок. — Ведь он не мог засесть в кустах, не оставив следов у калитки.

— Перед тем, как стать миссис Бэрримор, моя сестра Элиза приезжала в Лондон, чтобы заказать себе свадебное платье. Сэр Чарльз Баскервиль просил ее заодно купить ему зимние туфли, ее вкусу он доверял. Примерно в то же время я, будучи камердинером Альберта, тоже, ориентируясь на свой вкус, приобрел для него пару зимних туфель. Мы с Элизой близнецы. Велика вероятность, что и туфли мы купили одинаковые. Сообщая нам об обстоятельствах смерти сэра Чарльза, Шерлок Мортимер упомянул, что тот обладал 9-м размером ноги. Альберт Вустон носит тот же самый размер. Поэтому часть следов, которые были квалифицированы как следы сэра Чарльза, на самом деле принадлежали Вустону. В частности, это могло бы разрешить загадку, почему покойник бежал в сторону болот.

— Не мели чушь, Стивен, — сказал я усталым, тусклым голосом, — покойник не может бежать.

— Он и не бежал, — подтвердил Шимс, — бежал Берти. Ему принадлежат вот эти следы в виде петли. А его лежбища в кустах не нашли, ибо там почва такова, что никаких следов не остается.

— Ага, — подтвердил Шерлок.

— Ничто не препятствовало Алберту обеспечить себе антураж, который бы отвлекал внимание следователя. В частности, он мог подбить Лору Лайонс, с которой не только весьма коротко знаком, но даже был помолвлен, когда она, разумеется, еще была Лорой Френкленд…

— Гм! — произнес Френкленд, но только и. Хотя по взгляду, которым он выстрелил от бедра, как ковбой, можно было подумать, что он люто ненавидит меня, Шимса и заодно всех женщин, кроме Агаты Кристи, с которой незнаком.

— … вызвать сэра Чарльза к калитке, а потом не прийти. Он же мог анонимным письмом побудить Хьюго Лайонса явиться на место свидания в облачении Хьюго Баскервиля и в сопровождении Гинефорта.

— Не получается, Стивен, — сказал я, — ни одна собака не пробежит мимо человека, затаившегося в кустах. Она обязательно обнаружит его присутствие. Однажды я, будучи обрученным с Лили Мордонт…

— С кем ты только не был обручен, Берти, — вставил Генри.

— В общем, я по тем или иным обстоятельствам вынужден был спрятаться за диваном в ее комнате. Однако Лили вошла в комнату не одна, а с болонкой. И первое, что сделала собачка, оказавшись в помещении — она подбежала к дивану и принялась на меня лаять.

— Это знают все, кто когда-либо прятался в комнатах у девушек, — заметил Питер и тут же добавил: — я сужу по рассказам своих прихожан, а не по собственному опыту, ибо священнику незачем прятаться.

— Верно, — заметил Генри, — всегда можно сделать вид, что причащаешь дамочку, лежащую в постели, а штаны снимать не надо.

— Фуу! — сказал Питер и зарделся.

— Кусты на аллее достаточно плотные, — объяснил Стивен, — если затаиться за ними, спокойный доброжелательный пес, каковым является Гинефорт, воспримет это в порядке вещей. С точки зрения собаки это все равно, что возня за стеной в соседней комнате, а такие явления она, как правило, пропускает мимо ушей, иначе бы ее жизнь стала адом.

— Ох, не стал бы я надеяться на это, — скептически заметил я.

— Эти мысли могли прийти тебе в голову только сейчас, — сказал Грегори. — А тогда ты об этом даже не думал.

— Ну, может быть, — сказал я, — хотя и сомнительно. Я ничего такого, по крайней мере, не помню.

— А что ты помнишь, Берти! — воскликнул Юджин.

— Действительно, у меня последнее время начались провалы в памяти, — пожаловался я. — Это началось полгода назад, когда в Лондон приехал модный гипнотизер. Он вызвал меня на сцену и загипнотизировал. С тех пор я стал путать сон и явь, и у меня бывают мистические видения. В таком помрачении я мог бы совершить непоправимое, если бы оказалось, что этот гипнотизер мне дал такую установку.

— Правда? — изумился Стивен. — Я не знал об этом!

— Что ты вообще мог знать, мелкий домашний манипулятор. Вокруг нас во все стороны раскинулся дикий, волшебный мир, он бурлит, по нему ходят волны флюидов. Теплые потоки перемешиваются с холодными, а синие — с розовыми. Наше внутреннее и внешнее отражает друг друга, как система магических зеркал. И когда эти зеркала оказываются напротив друга, в них возникает фигура, и эта фигура движется к вам, движется, движется…

Все погрузились в транс.

— … она приближается, и проламывает лед зеркала, и проламывает лед вашей обычной жизни. Это вестник из мира деятелей, мира, который однажды тебя призовет и облачит своей властью. Он даст тебе невероятные возможности. Он обойдет все законы сверху. Если тебе нужны деньги, он даст тебе деньги, если тебе нужны женщины, то он даст тебе женщин, если тебе нужно бессмертие, он даст тебе бессмертие. Но чтобы получить бессмертие, придется умереть, кто-то должен тебе помочь. Это понятно?

Они кивнули головами, как Всемирный конгресс зомби во время плановой сессии.

— Сейчас вы все останетесь в этой комнате. Вы будете сидеть неподвижно и ждать, когда я вернусь. Мне нужно поговорить с моим гостем.

И произнеся эту эффектную речь, я покинул гостиную.

— Ну что, прошло нормально? — спросил Чарльз Баскервиль, который давно уж рассиживался в моей комнате, покуривая свой любимый кальян и почесывая серого кота Бастарда, видимо, очень привязанного к прежнему хозяину.

— Ага.

— Как они?

— Ждут в гостиной.

— Все в порядке?

— Все отлично. Прошло как по маслу.

— А что вы им сказали насчет яда на дротиках?

— Ничего. Они не спросили.

— Так спросят.

— Мой приемный дядя, ну то есть второй муж одной из моих теть, кстати, порядочной гадюки, большую часть жизни провел на Востоке. Он привез оттуда несколько диких зверей и коллекцию ядов. По образованию он врач. Все это знают, поэтому-то и вопрос не возник. Это, так сказать, наш семейный скелет в клозете общего пользования.

— Ну так молодец, хорошая работа! Просто безукоризненная! Я думаю, мой мальчик, что ты заслужил знать, как случилась эта смерть, которую ты взял на себя.

— Да, — не стал спорить я, — думаю, заслужил.

— Значит, слушай. Мой старший брат Роджер Баскервиль явился неожиданно вечером. Он прошел в замок под видом меня. Бэрримор удивился, что я пришел с прогулки два раза, но никому ничего не сказал. Роджер обвинил меня в том, что я незаконно занял Баскервиль-Холл, являясь младшим братом (ведь я родился на целых сорок минут позже его). Я согласился с претензией и предложил ему деньги. Он стал кричать, что денег мало, взвинтил себя до состояния бешенства, вот-вот пена изо рта хлынет, и в этот момент упал мертвым.

— Да ну?! — посочувствовал я. — Вот так история!

— Я обследовал тело и выяснил, что в одном из его зубов находилась характерная полость с остатками ампулы. Брат был секретным агентом. В его зубе находился яд. Ампула каким-то образом повредилась, и произошло отравление. Но кто бы в это поверил?

— Никто, — сказал я. — Такого ж ни один писатель бы не выдумал.

— Ага.

— Фантазии бы не хватило.

— Куда там.

— Сейчас у писателей вообще фантазии нет.

— Да и никогда не было.

— Писатель, это ж как бы и не совсем человек.

— Туземные племена кажутся высокоразвитыми цивилизациями по сравнению со сборищем лондонских литераторов.

— А самых лучших писателей не печатают.

— Не печатают.

— Печатают всякую дрянь.

— Да уж…

— Да уж…

— И это не напечатают.

— Да ни в жисть!

— Да ни в жисть!

— Жлобы!

— Жлобы!

— Ну и что же вы сделали, Чарльз? — вернулся я к прежней теме.

— Я посмотрел на ситуацию глазами полицейского и отлично понял, как это будет выглядеть. Младший брат завладел наследством, старший пришел, чтобы исправить несправедливость, и младший его отравил. Дыра в зубе покойного и остатки ампулы не могли бы изменить ход следствия, они не впечатляли. Веревка, призывно покачиваясь, висела перед моим мысленным взором. Стояла глубокая ночь, в замке все уже спали. Я отволок тело в ледник и принялся устраивать дела. Понятное дело, я ощущал себя несколько взвинченным, поэтому весь следующий день провел в компании лесника, чтобы не привлекать внимания домочадцев. Я пришел к Френкленду и предложил новое завещание. У меня с собой был отчет, составленный Галиной Голосовой. Этот отчет я заказал сугубо из любопытства, но он мне теперь пригодился. Я попытался устроить все так, чтобы парализовать следствие.

— Так что ж это вы, Чарльз, теперь остались без денег?

— Я выдам себя за Роджера и разделю с Генри заграничное наследство. Я человек старый, и десяти миллионов мне хватит.

— Да, думаю, хватит.

— А кстати, что было с письмом Лоры Лайонс?

— Мы с ней иногда встречались, я ей передавал деньги на Хью. Сам-то он их не брал.

— А она говорила ему, что это ваши подарки ей.

— Возможно, но как-то ведь я должен был поддерживать его семью. В общем, такое свидание предстояло и в тот вечер. Я отправил анонимную телеграмму Хью с вручением лично в руки, что его жена пошла на свидание в Баскервиль-Холл. Он пришел, а я подложил туда Роджера. Хьюго увидел тело издали и сбежал.

— Но ведь он мог подойти, даже прикоснуться к трупу. Получается, вы поставили под удар собственного сына!

— У него не было мотива.

— Но все же.

— Я знал, что дело закроют. Улики против Хьюго были не слишком-то убедительные, его могли осудить, а могли оправдать. После этого возник бы вопрос о реальном убийце. Если бы вы, Альберт, при этих обстоятельствах, стали доказывать, что убийцей меня были вы, то вас бы могли посадить в тюрьму, а то и казнить. На это бы не пошли вы, и никто бы не пошел.

— Ну да, ведь тогда в Баскервиль-Холле открыли бы лепрозорий!

— Вот именно.

— Погодите, уважаемый, но вот вы сказали «подложил труп». Каким образом? На дорожке не было признаков, будто что-то по ней тащили. Значит, вы принесли его на руках, что ли? Но ведь это же все равно, что нести самого себя в мертвом виде. Я не говорю об этической стороне дела, меня интересует лишь его физическая выполнимость.

— Да господи, я похитил у Бэрил ее экспериментальный воздушный шар, привязал его к трупу, приделал груз и тащил за собою по воздуху на веревочке. Труп отцепил, шар отпустил, и тот улетел. Груз на подрезанной веревке отлетел на небольшое расстояние, а потом оторвался. Он до сих пор лежит за кустами. Вот и все.

— Чарльз, вы гений! Такой блестящей комбинации не выдумал бы даже Шимс!

— Да кто такой этот ваш Шимс? Братец этой служанки, жены Бэрримора?

— Да, просто мелкий домашний манипулятор.

— Ага, именно, мелкий домашний манипулятор. Глостер по женской линии.

— Он не иудей, чтоб быть по женской линии. Пусть не заносится.

— Да, вот именно, пусть не заносится.