В конце октября 1938 года колледж Святого Христофора был взбудоражен из ряда вон выходящим событием.

Оксфордский университет нервным расстройством не страдает: спокоен всегда. В последний раз здесь принимали политические декларации в XVII веке, во время гражданской войны в Англии. Херес перед обедом разольют вне зависимости от того, случился аншлюс Австрии или нет.

И тем не менее торжественный обед по случаю встречи выпускников колледжа был испорчен.

Перешли к жаркому (в тот день подавали оленину с брусничным соусом, запивали кларетом 1922 года), когда Реджи, привратник, первым узнавший роковую новость, ворвался в обеденную залу. Реджи склонился над ухом мастера колледжа и сообщил даме Камилле нечто, судя по его и ее выпученным глазам, исключительно неприятное. Разумеется, дама Камилла сделала все возможное, чтобы не сорвать церемонию, и присущая ее чертам снисходительная улыбка не покидала лица, но скрыть беду не удалось. Профессор истории средних веков, русский эмигрант Эндрю Вытоптов сидел подле дамы Камиллы, и шепот привратника достиг и его ушей.

Вытоптов многое повидал на своем веку: он бежал от большевиков из Крыма, голодал в Стамбуле, плясал вприсядку в ресторане «Максим», словом, пережил многое, прежде чем прославился как исследователь схоластики и специалист по Святой Пиппе Суринамской.

И, однако, даже этот опытный муж, знающий жизнь в любых проявлениях, был ошарашен известием.

Эндрю Вытоптов вскочил, расплескав кларет. Его полные белые пальцы дрожали.

— Так, значит, Рассел… Рассел… — вот и все, что смог выговорить профессор и грянулся в обморок.

Не прошло и пяти минут, как весь колледж знал чудовищную правду.

Профессор философии сэр Уильям Рассел был найден мертвым в своем кабинете. И если бы просто мертвым! В конце концов, сэру Уильяму было 102 года, и приличествующая случаю скорбь могла быть смягчена соображениями о возрасте покойного. Впрочем, сэр Уильям был в превосходной форме: играл в гольф, охотился на лис, выпивал три пинты пива за обедом и (по непроверенным слухам) был отцом ребенка преподавателя социологии Анны Малокарис. Словом, умирать профессор философии отнюдь не собирался. И, однако, почил. Но не почил, отнюдь нет! Был, по всей вероятности, лишен жизни, как мягко сказала дама Камилла, избегавшая резких суждений.

— Убит?! — возопил позитивист Хьюго Бэрримор, коллега покойного.

— По всей вероятности, умерщвлен, — уточнила дама Камилла.

Тело сэра Уильяма нашли в камине его кабинета, голова профессора была втиснута в дымоход, что намекало на знаменитое «Убийство на улице Морг», ставшее известным благодаря новелле американского писателя. Профессор и впрямь был умерщвлен, причем с изощренной, можно сказать, нечеловеческой жестокостью. Горло профессора было перерезано бритвой, а лицо сожжено. Происхождение ожога сделалось понятным мгновенно. Рядом с телом несчастного полиция нашла чайник — не было и тени сомнения в том, что жертву обварили кипятком. Закономерно встал вопрос: что произошло вначале — обварили кипятком лицо, и ослепленный профессор в поисках выхода сам залез в камин? Но кто же станет лезть в камин за жертвой, чтобы там, в дымовой трубе перерезать горло? Или же сначала перерезали горло и затем засунули тело в дымоход? Но, скажите на милость, для чего убитому обварили лицо?

Эти — безусловно, здравые — вопросы задал себе инспектор Скотланд-Ярда Джошуа Лестрейд, анализируя кровавый пасьянс университетской драмы. Он сидел в кабинете мастера колледжа (дама Камилла, потрясенная, уступила ему свой кабинет) и курил «житан» за «житаном» — уже полгода как перешел на черный французский табак.

И кто же, кто мог решиться на эту бесчеловечную, циничную проделку? Орангутанга (того самого, кто прикончил дам на улице Морг) инспектор исключил сразу. Во-первых, парижское убийство произошло без малого сто лет назад и преступная скотина давно умерла; во-вторых, если бы это был орангутанг, то он бы, черт побери, оставил характерные следы — клочки шерсти или отпечатки лап. Ничего подобного обнаружено не было.

Дама Камилла настоятельно просила инспектора провести расследование как можно менее публично: не уведомлять прессу и (о, это самое важное!) не допустить утечку информации в другие колледжи. Можно вообразить, как будет торжествовать ненавистный президент Крайст-черч колледжа, как будет злорадствовать профессура из Тринити, и даже юный студент Исайя Берлин из Алл Соулс не удержится от сарказма. Дело в том, что сэра Уильяма Рассела недолюбливали. Все без исключения преклонялись перед его безупречной логикой (сэр Уильям считал, и не без оснований, себя наследником Уильяма Оккама), и, однако, далеко не всем импонировала его безапелляционная манера разговора.

Инспектор принял пожелания дамы Камиллы к сведению.

И по собственному опыту он знал, что журналисты лишь препятствуют расследованию, а широкая огласка лишь помогает преступнику. Как правило, действия полиции еще проходят этап согласования, а преступник уже осведомлен обо всем из газет. Что касается университетских коллег, то инспектор Лестрейд, не получавший никакого образования вообще, ненавидел и презирал всякую науку в принципе и относился к университету и университетским обитателям без должного почтения. На дрязги, интриги и подковерную борьбу в университете Лестрейд смотрел как на саму собой разумеющуюся реальность. По убеждениям инспектор был социалист и любил цитировать известную фразу Ленина:

«Жизнь в Оксфордском университете напоминает драку хомяков под ковром — ничего не видно, но время от времени выбрасывают труп».

И то, что из-под ковра выбросили очередной труп очередного хомяка, нисколько не удивляло инспектора Лестрейда. Найти убийцу — это была его профессиональная обязанность; избежать огласки — разумная предосторожность для проведения успешной работы.

Лестрейд (и это было первое, что он сделал) потребовал план колледжа. Ветхий чертеж был извлечен из библиотеки; хранился чертеж в рулоне, инспектор придавил желтую бумагу пепельницей и пресс-папье, чтобы держать лист развернутым. Типичный готический особняк: трехэтажная постройка XV века, пронизанная по горизонталям узкими коридорами и связанная по вертикалям тремя лестницами. Причем первой лестницей пользовались и профессора, и студенты; второй лестницей — в основном преподавательский состав; и третьей, черной, лестницей — только прислуга. Прислуга, разумеется, может появляться на всех трех лестницах, но в кладовых, подвалах и чердачных помещениях, куда ведет черная лестница, — только прислуга. Но, конечно, рассеянный профессор может забрести куда угодно.

Существуют любители подобных головоломок: рассчитать по минутам, сколько времени потребуется, чтобы добежать с чердака до кабинета Рассела, вычислить дистанцию от черной лестницы до подвала, а потом остается опросить всех в колледже, сверить показания… морока, конечно, но другого-то пути нет.

Лестрейду не привыкать; взял блокнот, выстроил систему координат: по вертикали — профессора, по горизонтали — часы и минуты.

— А Святое Писание в расчет не взяли? — поинтересовался капеллан колледжа, профессор теологии отец Дональд Браун. Подошел неслышно, склонился над плечом, щека бритая, одеколоном пахнет.

— Если что-то знаете про грехи покойного…

— То исключительно из его исповеди, друг мой, которую не смог бы вам открыть. Но речь совсем об ином, инспектор.

И капеллан поделился с инспектором своими размышлениями теологического характера. Святой Христофор, в честь коего и назван колледж, был, как известно, мучеником. И погиб весьма своеобразной смертью. Злодеи сначала хотели Христофора сварить в раскаленном ящике, но не добились своего, так как святые обычно термоустойчивы. И тогда Христофору отрубили голову.

— Не бритвой, разумеется, — уточнил капеллан, заглядывая в глаза инспектору, — а мечом. Но, согласитесь, последовательность действий сходная.

— А что, — спросил Лейстред, не привыкший к теологическим диспутам и не отличавшийся тактом, — Святого Христофора тоже засунули головой в дымоход?

Но и на этот грубый вопрос ответ нашелся.

— Видите ли, — заметил отец Дональд Браун, — голова несчастного Рассела, когда его извлекли из камина, была перемазана сажей и на человеческую даже не была похожа. Черная, пятнистая… Вам будет любопытно узнать, что Святого Христофора часто изображают с головой черного пса.

Лестрейд слов не нашел: смотрел на капеллана, а капеллан смотрел на инспектора — добрыми голубыми глазами.

Зашла и дама Камилла, улыбнулась снисходительной улыбкой, выслушав капеллана.

— Дымовая труба, собака, бритва, чайник… Как мило, что вы решили нам это рассказать.

Дама Камилла зашла, чтобы добавить деталь, возможно, и несущественную, но кто же знает. Среди бывших выпускников колледжа на вчерашнем обеде присутствовал полковник НКВД Курбатский, прилетевший специально из Москвы. Курбатский в десятых годах оканчивал колледж Святого Христофора.

— Весьма воспитанный человек, — заметила дама Камилла. — Уверена, что он на преступление не способен.

— Говорят, что в Москве… — начал было капеллан, но дама Камилла посмотрела на отца Дональда Брауна и снисходительно улыбнулась. — Впрочем, я мало знаю о Москве, — поспешил закончить фразу отец Браун. — А что изучал полковник?

— Любовная лирика Байрона.

— О, «Стансы к Августе»! — отец Дональд Браун закатил голубые глаза.

Лестрейд остался один и закурил очередную сигарету. Только политики не хватало. Впрочем, и с житиями святых не легче.

Утешил инспектора профессор Хьюго Берримор, заглянувший в полуоткрытую дверь.

— Зашел успокоить вас, инспектор, — сказал профессор. — Уверен, капеллан вам наплел про Святого Христофора, и вам стало дурно. Наплюйте. Знаете правило чайника Рассела?

— Чайника? Из которого Рассела обварили?

— Да нет, — махнул рукой Берримор, — я про другого Рассела, Бертрама. И чайник другой, фарфоровый. А покойного Рассела обварили из железного чайника… Вы меня слушаете?

— Подождите, — сказал инспектор Скотланд-Ярда, — Помедленней, пожалуйста.

— Что тут сложного, — собеседник инспектора возмутился. — Если уж приехали в Оксфорд, терпите: надо шевелить мозгами! В университете два профессора Рассела. Оба позитивисты. Одного, Уильяма, убили. Другой, Бертрам, в Америке. И я тоже позитивист, — добавил профессор Берримор.

— Но вы живы и не в Америке, — уточнил Лестрейд.

— Как видите. Итак, правило чайника, которое придумал Бертрам Рассел…

— Отложим разговор, — сказал Лестрейд. — Я должен сосредоточиться.

Поразмыслив, инспектор решил пригласить Шерлока Холмса. Сотрудничество с популярным частным сыщиком с Бейкер-стрит уже не раз выручало его. Впрочем, Холмс был задавакой и гордецом, общение с ним часто утомляло. К старости он стал невыносим. Хорошо бы найти еще кого-то, еще одного специалиста, который уравновесил бы ситуацию. Тем паче, что и дипломаты, и церковники терпеть резкости Холмса не станут.

Королю Богемии вы еще можете нахамить, этот все стерпит, а председателю НКВД Ежову хамить, пожалуй, не стоит.

Тут подход нужен, такт. И с церковью непросто: есть Бог или нет, это неважно, а кляузы строчить капелланы умеют. А еще эти университетские Расселы, позитивисты с чайниками.

Выбор Лестрейда пал на парижского комиссара полиции Жюля Мегре. Инспектору Лестрейду приходилось сотрудничать с Мегре по делу о серийных убийствах в Берлине: длинными ножами перерезали сотрудников охранного агентства некоего Рема. Тогда-то Лестрейд и оценил спокойную мудрость французского коллеги: дело было крайне деликатным.

Сработаются ли Холмс и Мегре? Лестрейд даже не стал утруждать себя размышлениями на эту тему. В конце концов, оба курят трубки — им будет о чем поговорить.

И, не откладывая, сотрудник Скотланд-Ярда отправил две телеграммы, два приглашения в колледж Святого Христофора.

Знал ли он, подозревал ли инспектор Лестрейд, что, приглашая Шерлока Холмса и Жюля Мегре, он оживляет старый спор номиналистов и реалистов, ту давнюю баталию схоластов, коей славна история Средневековья?

Церковный орган заглушал голоса, тем не менее Мегре и Лестрейд говорили шепотом.

— Вон та, с черным бантом, это дама Камилла Грей.

— Ректор университета?

— Нет, дама Камилла — мастер колледжа. Так называется должность главного администратора. А канцлер университета — виконт Галифакс. Его здесь нет.

— Вы, как погляжу, знаете всю подноготную. Учились здесь? — наивный парижанин был убежден, что все британцы заканчивали Итон и Оксфорд.

— Вы с ума сошли, Жюль. — Лестрейд скорчил гримасу, что, учитывая характер церемонии, было неловко. Инспектор Скотленд-Ярда тут же перекрестился и поднял глаза к потолку часовни. — Бог упас. Нигде я не учился.

Мегре последовал примеру коллеги и тоже перекрестился. Оба полицейских стояли в непосредственной близости от гроба сэра Уильяма, их крестные знамения были замечены, и дама Камилла задержала взгляд на французском госте. Приезжий сочувствует университетскому горю, похвально.

Инспектор Мегре склонил голову, участвуя в общей скорби.

Выдержав паузу, продолжил разговор с Лестрейдом.

— Камилла тоже философ? — спросил француз, опустив титул «дама», и англичанин отметил про себя эту небрежность.

— Дама Камилла не преподает. До того, как ее пригласили в Оксфорд на должность мастера колледжа, работала в разведке.

— В разведке?

— В департаменте МИ-6, в Лиссабоне. Заведовала резидентурой в тех краях. Администраторы колледжа — в основном бывшие военные.

— Много их?

— Вон лысый, на дальней скамье. Майор Кингстон. Диверсионно-разведывательная воздушно-десантная служба. Здесь отвечает за общежитие студентов.

— А зачем столько военных в университете?

— Мегре, не притворяйтесь, что не понимаете. Университеты нашпигованы германскими шпионами. На прошлой неделе в Кембридже взяли агента абвера — читал курс по «Критике чистого разума». Уходил по крышам, шельмец.

— Полагаете, и здесь тоже?

— Сказать вам, что я думаю? — Лестрейд буквально прошелестел. — Думаю, каждый третий — шпион. Или абвер, или НКВД. Завтра война. По-вашему, Камиллу из МИ-6 сюда просто так прислали?

— И как профессора к этому относятся? Дружат с военными?

— Сами спросите. Начните с философов. Все тут.

Отпевали сэра Уильяма в часовне при колледже, хотя, сообразно заслугам покойного, церемония должна была пройти в университетской церкви Св. Маргариты. Но дама Камилла проявила то свойство своего характера, которое в административном корпусе именовали «деликатностью».

Обстоятельства смерти сэра Уильяма Рассела таковы, что делать из поминок событие университетского масштаба было бы, как выразилась дама Камилла, нецелесообразно. Желающих отдать последний долг философу можно было собрать по всей Британии; студентов имелись сотни, причем многие претендовали на статус «любимого ученика»; собутыльников за годы возлияний накопилось изрядно, и всякий считал себя лучшим другом; влюбленным женщинам пришлось бы предоставить отдельную скамью в храме. Хорошо еще, как выразился прямолинейный майор Кингстон, что сэр Уильям не имел детей от своих многочисленных связей. Покойный логик был в этом отношении осмотрительным человеком: связи заводил только с замужними дамами, и если ребенок и рождался, то, согласно британскому законодательству, принадлежал к фамилии супруга. «А то бы здесь очередь из наследников стояла», — сказал грубый майор. Дочь незамужней преподавательницы социологии, возможно, была единственным ребенком покойного философа; впрочем, и она не была признана официально.

Часовня колледжа на первый взгляд могла показаться неказистой — впрочем, узнав, что автором сооружения был сам Кристофер Ренн, посетитель мог оценить величавую стать архитектуры. Пламенеющие в закатных лучах витражи бросали отблески на печальные лица профессуры.

— В первом ряду — Эндрю Вытоптов.

— Тот самый, который в обморок падал?

— Именно он.

Инспектора полиции продолжали свой неторопливый разговор.

— Странно, что упал в обморок, не находите? На барышню не похож. Он русский?

— Бежал от большевиков.

— Всегда толстый был или в Европе откормили?

— Зачем так резко? — Французы порой позволяют себе то, что англичанин позволить не может. — Профессор полноват. Тому могут быть разные причины.

— Ну-ну, Скотленд-Ярду виднее. А рядом кто?

— Бенджамен Розенталь, философ. Бежал из Германии. — Лестрейд покосился на Мегре, кто знает, не антисемит ли парижский инспектор: по поводу Дрейфуса до сих пор нет общего согласия. — Еврей, да. В Оксфорде Розенталя ценят.

— Русские, евреи, все помчались в Англию. Розенталь — философ?

— Здесь у меня помечена тема монографии… Экзистенциализм. Бытие и время. Вам это что-нибудь говорит?

— В общих чертах, — уклончиво ответил Мегре. — Мадам Мегре увлекается этой чепухой. Гм, пардон… Следующий в ряду кто? Рыжий, у кого нос дергается.

— Сильвио Маркони, специалист по Данте.

— По Данте? — Мегре изучал оживленное лицо Сильвио.

— У меня определенно записано: «Данте».

— А за ним?

— Хьюго Берримор, позитивист.

— Как это, вы говорите, называется?

— Позитивист. Не спрашивайте меня, Жюль, что это значит. Позитивист, и дело с концом. У позитивистов существует особая теория по поводу чайников.

— Ох, Лестрейд, староват я для таких теорий. Покойник, как понимаю, был главный философ университета?

— Уильям Рассел был директором департамента философии.

— Зарплаты назначал? — спросил дотошный француз. — Получают философы изрядно, верно?

— Не встречал философа, который был бы доволен зарплатой, — желчно сказал Лестрейд. Потом подумал, что философов он вообще, пожалуй, не встречал. Но от слов не отказался.

— Послушайте, Лестрейд, — неожиданно сказал Мегре, — ответьте мне честно. Как считаете, эти люди чему-нибудь могут научить?

— К чему вы клоните, Жюль?

— Просто вообразил себя мальчишкой, который приехал к вам в университет. В Сорбонне все проще, не так торжественно, и французскому мальчишке захотелось в Оксфорд… Собрался… а, кстати, сколько в год надо платить?

Орган тяжело вздохнул в такт словам инспектора Скотланд-Ярда, когда тот выговорил сумму.

— Вот видите… Мои старики не потянут. Допустим, мать попросит у дяди, у того хозяйство в Нормандии. Собрали денег, отправили… Да, приехал я стало быть…

— И что же тут особенного, Мегре? Сотни мальчишек едут со всего мира.

— Верно. Едут. Стало быть, и наш мальчик деньги заплатил… Приехал. А тут такой вот Сильвио про Данте рассказывает. А у самого нос дергается.

— При чем тут нос?

— Дергается смешно.

— Возможно, несмотря на свой нос, Гвидо знаток предмета.

— Еще и плешь на макушке. Он волосы начесывает.

— И что с того? Не хочет человек быть плешивым.

— Возможно, — сказал Мегре, — возможно, он знаток Данте. С такой жуликоватой физиономией. С начесом. С носом. Кто же знает… Только вряд ли, Лестрейд, с такой физиономией можно быть профессором философии. Ему бы по карманам шарить.

— Если французскому мальчику не понравилось в Оксфорде, то может и обратно уехать, — с досадой сказал инспектор Лестерйд. — Вернется в Нормандию, к дяде. Коров будет пасти.

— Верно, — Мегре скривил рот под усами. — Вернуться можно. Только ведь слух пойдет. Не осилил мальчишка Оксфорд, англичане дурня вышвырнули. Обидно.

— Пусть потерпит, — холодно ответил англичанин.

— Легко сказать: «пусть терпит». А французскому мальчишке каково? Зайдет парнишка в паб, выпьет помои вместо кофе… Выложит еще два фунта… Совсем расстроится. Перед дядей стыдно: старик деньги вложил… Выйдет парень из паба, попадет под дождь. Я просто размышляю…

Мегре впал в то состояние медиума, которое любили его сослуживцы и которое успел узнать даже английский инспектор. Комиссар обычно рассуждал вслух, обсуждая ситуации, не имевшие на первый взгляд отношения к делу. Как успел убедиться Лестрейд, этот метод помогал. Инспектор решил подыграть комиссару:

— Итак, нормандский скряга приехал мстить? Бритва и чайник, заметим, английского производства. Дополнительные расходы.

— Дядя скуповат, верно. Он бы чайник привез с собой…Тут вы правы. Он в Оксфорд не поедет, себя бережет. Не выдержит местной кухни… Вопрос стоит иначе.

— Эх, Мегре, Оксфорд это не Нормандия! Вы, наверное, про клошаров во Франции многое понимаете…

— Иной раз разговоришься с клошаром, а он окажется философом. Интересно, философ может быть клошаром? Или убийцей?

— Один из этих джентльменов, — заметил Лестрейд, который ничего не слышал о Диогене, но цепко следил за расследованием, — возможно, шпион. И, вероятно, убийца.

— Как нам нужен этот французский мальчишка… — Мегре говорил с инспектором так, как привык с подчиненными на набережной Орфевр, прикидывая варианты, прислушиваясь к реакциям, — французский паренек жалеет потраченные деньги и все замечает. Видит, кто из профессоров халтурит…

— Полагаете, студент вычислит философа, который не философ? Коллеги не разобрались, а мальчик поймет?

— Шпион, пожалуй, может сойти за философа. И шпион может быть убийцей. Но убийца философом, мне кажется, стать не может. Любопытно, можно ли быть одновременно философом, шпионом и убийцей? Вот еврей Розенталь пишет про бытие и время… Любопытно, да? Кстати, о времени — а где же Холмс? Вы сказали, что мы с ним встретимся в часовне. Собирались нас познакомить, не так ли?

Лестрейд отвел глаза. Неловко перед гостем. Вообще говоря, комиссар был воспитанным человеком. Лестрейд видел, как дернулся ус француза, когда ему налили утренний кофе; но Мегре смолчал. Если задал вопрос о Холмсе, то лишь потому что существует профессиональная этика: так сказать, взаимное уважение. Если приглашают двух знаменитых специалистов, устраивают своего рода выездную конференцию, пожалуй, требуется присутствие обоих.

Однако Холмс исчез. Майор Кингстон, администратор, встретил знаменитого сыщика на вокзале, довез до колледжа, дал ему лист с расписанием встреч — и с тех пор Шерлока Холмса никто не видел.

— Жюль, вам придется терпеть грубияна, — сказал Лестрейд растерянно, — Холмс — особенный человек. Он, конечно, работяга. Но несносный тип. Позовет вас на ужин, а сам не придет в ресторан. Зато явится к вам домой, когда вы не ждете.

— Я полагал, таков здешний обычай, — заметил Мегре, — вы ведь сознательно не кладете кофейные зерна в кофемолку, когда варите кофе.

— Я говорю серьезно. У Холмса собственные представления об этике и морали.

— Не подскажите, инспектор, какие именно у мистера Холмса представления о морали? — спросил священник, тронув Лестрейда за рукав.

Этот протодьякон, приехавший из Лондона в помощь местному капеллану, был еще никому не знаком; сам капеллан колледжа познакомился с лондонским собратом всего за час до отпевания.

Лестрейд даже не удивился, что имя Холмса известно церковным служителям; газетчики сделают знаменитым кого угодно, кроме тех, кто и впрямь достоин славы.

— Мы ведь уговорились встретиться в часовне, — уточнил священник, подмигнув полицейским. — Я пришел немного пораньше, чтобы послушать разговоры об усопшем. А вы, как я понимаю, угостились на поминках, времени не теряли.

И Шерлок Холмс поклонился Жюлю Мегре.

— Знаете, коллега, священникам в Англии доверяют. Мне вот поручили записку положить в гроб. Вы по-немецки читаете?

Шерлок Холмс предоставил собравшимся изучить содержание записки.

Хьюго Берримор, свободно владевший немецким языком, пробежал глазами текст и передал листок майору Кингстону.

— Мне кажется, это вас заинтересует, майор. Впрочем, читайте для всех — вслух.

Майор Кингстон — теперь его именовали именно так: события поставили армейский чин на первое место — громко прочитал следующее:

Немецкие слова майор произносил с особым шиком, сказывалась подготовка разведчика.

— Помилуйте, майор, вы говорите как настоящий пруссак, — с восхищением сказал Берримор.

— Майор говорит с акцентом, характерным для Нижней Саксонии, — заметил Холмс, — впрочем, вернемся к содержанию записки. Ваше мнение, Мегре?

Комиссар Мегре развел руками.

— На помощь, Лестрейд!

— Вы, Мегре, издеваетесь. — Лестрейд с неприязнью посмотрел на записку. — Других забот у меня не было, только языки учить. Будьте любезны, господа академики, перевести содержание.

— Текст Гёльдерлина, — пояснил собравшимся Хьюго Берримор, а майор Кингстон резко спросил:

— Откуда знаете, что писал именно он?

— Стихи, — уточнил философ-позитивист, — принадлежат великому германскому романтику Фридриху Гёльдерлину. Драма в стихах «Смерть Эмпедокла».

— Так переведите стихи, Берримор, — буркнул Лестрейд.

Пора было, однако, и к допросам приступать.

Чаепития в пабе и рассуждения общего характера, это, конечно же, приятно, но имеется и скучная методичная работа, ее тоже надлежит выполнить.

Протокол допросов взялся вести Лестрейд, в присутствии корифеев не претендовавший на большее. Отговорился он просто:

— Мы в Скотленд-Ярде, — сказал инспектор с хищной улыбкой, — такие методы дознания применяем, что академикам может не понравиться.

Мегре и Холмс условились о порядке ведения следствия. Холмс должен допросить философа-экзистенциалиста Бенджамена Розенталя, беглеца из Третьего рейха, а потом наступит черед и Сильвио Маркони, специалиста по Данте. Мегре же будет беседовать с русским медиевистом Эндрю Вытоптовым и с позитивистом Хьюго Бэрримором. Разумеется, и речи быть не могло о том, чтобы Бэрримора допрашивал Холмс: история с чайником вряд ли забудется так скоро — позитивист передвигался прихрамывая, а в присутствии Холмса хромота его показательно усиливалась.

Допросы Анны Малокарис и Лауры Маркони сыщики решили провести сообща. Полковника НКВД Курбатского, специалиста по любовной лирике Байрона, решено было допрашивать вчетвером — с участием Лестрейда и майора Кингстона. Что же касается допроса самого майора Кингстона и дамы Камиллы, касательно их местопребывания в день убийства, то расспросы велись как бы между прочим, не формально. Холмс за завтраком поинтересовался у майора, как тот провел злополучный день, и майор, привстав над яичницей с беконом, отрапортовал по-солдатски аккуратно, отметив не только часы, но даже и минуты. Мегре осведомился о том же у дамы Камиллы, и мастер колледжа, снисходительно улыбнувшись, отослала парижанина к своему секретарю: у того, мол, имеется подробное расписание, а сама дама такие пустяки запомнить не в силах. И Мегре с пониманием склонил голову.

Итак, на допрос к Холмсу вызвали экзистенциалиста, жертву антисемитизма и ненавистника гитлеровского режима — профессора философии Бенджамена Розенталя.

Готовился к разговору с ним сыщик основательно. Еврейский вопрос не входил в круг интересов детектива с Бейкер-стрит, и, чтобы обладать достаточной информацией, Холмс всю ночь перед разговором провел с книгами, взятыми в Бодлианской библиотеке. На столе подле трубки и пачки с голландским табаком громоздился неудобный в перелистывании Талмуд, а рядом стопка книг не столь массивных: Маймонид, Иосиф Флавий и сочинения сиониста Жаботинского. Заглянул Холмс и в роман Дизраэли «Сибилла», полагая отыскать там какую-нибудь любопытную деталь касательно еврейского менталитета, но роман оказался скучен. Холмс хотел было поручить разыскания инспектору Лестрейду, но вспомнил неприязнь инспектора практически к любому печатному слову и от намерения отказался. На сочинении премьер-министра иудейского происхождения сыщик поставил крест, впрочем, и Талмуда с Маймонидом ему на ночь хватило в избытке. Под утро Шерлок Холмс вспомнил о своем самонадеянном заявлении: мол, оксфордское дело всего на три трубки — и с досадой признался самому себе, что только на историю еврейского народа у него ушло никак не меньше шести трубок. А все еще оставались белые пятна: кем приходится производитель бритвы Филипс возмутителю спокойствия Карлу Марксу и какова в действительности роль Синедриона в распятии Иисуса. Шерлок Холмс пообещал себе вернуться к этим вопросам сразу по окончании расследования.

А к девяти часам утра к нему явился Бенджамен Розенталь.

Облик и манеры Шерлока Холмса слишком известны, чтобы описывать их в очередной раз. Скажем лишь, что с годами стиль общения Холмса, и без того вызывавший нарекания, сделался еще более нетерпимым. Что касается его собеседника, философа Розенталя, то последнего описать просто.

Обыкновенно при слове «еврей» возникает образ тщедушного очкарика с претензиями; сотни писателей старались опровергнуть этот штамп на бумаге, а тысячи очкариков посещали спортзалы, дабы опровергнуть его на деле.

Однако природа неумолима, и в случае Бенджамена Розенталя был явлен классический тип. Экзистенциалист был сутул, тщедушен и близорук. Он сел напротив Холмса, причем маленькое тело провалилось в глубины кресла, а колени и острый подбородок философа задрались вверх.

— Вы, если не ошибаюсь, еврей? — начал беседу Холмс. — Во всяком случае, так говорят.

Не одна тысяча лет миновала, в мире изменилось многое, но только не реакция на этот вопрос.

— Я приехал сюда из Германии, чтобы не слышать такого вопроса, — ответил философ с достоинством. Реплика звучала бы торжественнее, не будь колени философа задраны к подбородку, но и так вышло неплохо.

— Ваша национальность важна, мистер Розенталь. Думаю, сами понимаете ситуацию. Скажите, вам приходилось беседовать с покойным Уильямом Расселом на тему недавнего Мюнхенского соглашения?

— Я знаком с мнением сэра Уильяма.

— Вам случалось спорить с покойным?

Философ сделал попытку выпрямиться в кресле, но провалился еще глубже.

— Я не дебатирую политические вопросы с фашистами! — прогремело из глубин кресла.

— Иными словами, вы были в курсе убеждений покойного?

— Сэр Уильям Рассел возглавлял федерацию британских университетских отделений фашистской партии. В Оксфордском отделении был председателем.

— Именно с этим фактом, как полагаю, связано обилие черных рубашек в гардеробе?

— Не интересуюсь вопросами одежды. — Розенталь сидел так глубоко, что создавалось впечатление, будто говорит само кресло.

— Сэр Рассел был привлечен к проекту Мюнхенского соглашения?

— Не знаю подробностей.

— Как вы считаете, Мюнхенское соглашение даст Германии больше свобод во внутренней политике?

— А вы как считаете?

— Следовательно, можно ожидать решительных мер, направленных против евреев? — Холмса говорил монотонно, слово «еврей» он интонационно не выделял и эмоций не выказывал. — Как считаете, я не ошибусь, если скажу, что Мюнхенское соглашение инициирует погром?

— Еще бы, — глухо сказало кресло. — Развязали им руки.

— Я бы предположил, — сказал Холмс, раскуривая трубку, — что еврейский погром имеет смысл приурочить к какой-нибудь круглой дате. Будь я сам немецким фашистом, я бы непременно поискал такую дату.

— 555 лет со дня рождения Лютера, — донеслось из кресла. — Будет 10-го ноября.

— Вот и чудесно! — воскликнул британский сыщик. — Великолепная дата. Все складывается просто очаровательно. 30 сентября подписывают Мюнхенское соглашение, а через 40 дней (назовем эти дни воздержания днями поста, не правда ли?) начинается большой погром.

— С них станется, — сказало кресло.

— Всего через две недели, — продолжал Холмс. — Однако как летит время! Буквально вчера Мюнхен, а завтра, глядишь, уже и погром.

— Тянуть не будут.

— Время вынужденного поста дает возможность приготовиться. Важные вещи не делают спустя рукава, согласитесь. Разумеется, для убежденного фашиста это будет праздник — и назовут как-нибудь торжественно. Допустим, Хрустальная ночь!

— Радуетесь? Пригласили меня, чтобы я слушал антисемитскую проповедь? — Розенталь с усилием стал вылезать из кресла, дабы распрямиться перед Холмсом во весь рост. — Знаю, что англичане будут довольны, когда нас в Германии передушат.

Бледный, тощий и очкастый стоял профессор философии перед сыщиком.

— С меня довольно, мистер Холмс. Достаточно и того, что ваше правительство делает все, чтобы не замечать проблем евреев в Палестине. Мне лично хватило позиции вашего Первого лорда Адмиралтейства, утвержденной еще с 15-го года! И с тех пор каждый день все хуже и хуже.

— Вы о Черчилле? — осведомился Холмс.

— Вы поняли, о ком я говорю — и довольно. Разрешите откланяться.

Бенджамен Розенталь был возбужден чрезвычайно, а Шерлок Холмс делался все спокойнее.

Сыщик покуривал трубку, пустил колечко дыма и вполголоса сказал:

— Любопытно, на что пошел бы убежденный сионист, чтобы омрачить фашистскую радость? Например, было бы эффектно зарезать секретаря Оксфордского отделения фашистской партии.

— Я не убивал! — крикнул Розенталь запальчиво. — Циничного негодяя несомненно следовало проучить, но вместо еврейского народа работу выполнил один из вас, один из тех, кто поет британский гимн!

Холмс наслаждался беседой. Его узкое аскетическое лицо расплылось в улыбку.

— Ах, мистер Розенталь, разве я вас обвиняю? Моя работа состоит в том, чтобы задавать неприятные вопросы. И находить скелеты в шкафу. У всех в шкафу по одному скелету, а у евреев там целое кладбище.

— Не мы, — крикнул Розенталь, — не мы, а вы устроили это кладбище!

— Вчера, — заметил Холмс, — мой коллега Мегре высказал любопытное предположение. Вам, как экзистенциалисту и иудею, оно должно быть близко. Зашел, помнится, спор о номинализме. Философ Бэрримор, сторонник теории Оккама и поклонник фарфоровых чайников, считает, что причина всегда бывает лишь одна. Однако Мегре наглядно показал нам, что многие причины существуют одновременно.

— При чем здесь Оккам?! Погромы, Оккам и фашистская партия в Оксфорде — что вы несете?

— Я лишь рассуждаю, мистер Розенталь. Вы еврей, бежали из Германии в Англию. Казалось бы, надо делать вывод, что Англия любит евреев, коль скоро принимает их. Но вывод будет поспешен, коль скоро Мюнхенское соглашение дает Гитлеру карт-бланш не только в отношении Чехословакии, но также в отношении германской внутренней политики.

— Продолжайте, — тщедушный Розенталь сжал маленькие кулаки.

Холмс был худ, а Розенталь субтилен, так что много пространства в комнате они не занимали, но в помещении стало буквально нечем дышать, словно здесь находилась солдатская рота. Жаркий воздух стоял в комнате колледжа Святого Христофора, впрочем, и во всей Европе делалось жарко и душно, несмотря на то что один из поэтов сетовал на европейский холод и темноту.

— Не надо быть пророком, — продолжал Холмс, — чтобы понять, что войну отсрочить не удастся. Предположим — о, я лишь криминалист и сопоставляю причины и следствия, а летает фарфоровый чайник по орбите или нет, этим я не интересуюсь, — что еврейский вопрос раздут искусственно. Можно предположить (это одно из допущений), что вопрос этот сделают одним из центральных в политической игре. Настанет час, и в Англию прилетит на переговоры представитель рейха, который предложит план примирения. Германия выразит готовность отказаться от погромов в обмен на мир. Можем мы допустить такой поворот событий?

— Цинизма у обеих стран хватит. Евреи для вас — разменная монета!

— Ах, милый мистер Розенталь, ведь это ваш дедушка был банкиром, а мой всего лишь выращивал брюкву. О разменных монетах я знаю понаслышке. Но задаю сам себе вопрос, предлагаю вопрос и вам. Скажем, наше правительство будет уверено в том, что война Британии выгодна: нам следует не только удержать колонии, но, по возможности, их территории расширить. В конце концов, Британия — это империя. И вот, Англия откажется от мирного предложения.

— К счастью, это лишь ваши домыслы, Холмс.

— Всего лишь отчасти. У меня под рукой нет чайника, чтобы убедить вас окончательно. Но кое-что могу доказать прямо сейчас. Уверен, мистер Розенталь, что вы попытаетесь воспрепятствовать изложенной мной стратегии.

— Как же могу это сделать?

— Устранив того, кто участвует в большом плане. Все было предельно просто. Вы вошли в кабинет Уильяма Рассела и полоснули старика бритвой по горлу. Отличная немецкая бритва с лезвием «золинген» — я спросил себя, кому на территории колледжа может такая дорогая игрушка принадлежать? Я люблю свое отечество, господин философ, я преклоняюсь перед британской литературой и восхищаюсь флотом своей державы, но, право, бытовая санитария и оснащение ванных комнат не относятся к числу национальных достижений. Эта дорогая бритва приобретена человеком, который заботится о своем внешнем виде, не жалеет денег на гигиену и держит инструменты в порядке. Это вы, мистер Розенталь!

При этих словах философ-экзистенциалист рухнул обратно в кресло, закрыв лицо руками. Словно в подтверждение реплики Шерлока Холмса, подвергшего сомнению надежность и сохранность бытовой экипировки колледжа, гигантское кресло с потертой обивкой и массивными подлокотниками затрещало и развалилось на части. Сколь ни ничтожен был вес тщедушного философа, резкость движения оказалась губительна для мебели, исправно служившей колледжу с елизаветинских времен. Что только не испытало гордое оксфордское кресло! Согласно преданиям, сидя в нем, предавался размышлениям политический философ Гоббс, ковыряя нервными пальцами обивку — студенты до сих пор изучают следы его ногтей. Если верить слухам, несчастный Карл Первый, во время недолго пребывания в Оксфорде, порой забывался в этом кресле тяжелым сном, в котором Кромвель клал ему свою потную руку на шею. Пережив мрачные мысли автора «Левиафана» и горестные предчувствия Стюарта, кресло рухнуло наконец под тяжестью экзистенциализма. Розенталь барахтался под обломками.

— Я не убивал! — хрипел философ, поднимаясь на четвереньки и — несмотря на ужас своего положения, по-прежнему задирая подбородок, — не смейте так говорить! Да, признаю… бритва моя. Одолжил бритву Сильвио Маркони. Когда я зашел в комнату…

— Так вы заходили в комнату сэра Уильяма?

— Заходил, признаю. Собирался сказать мерзавцу в лицо… Нет, я хотел бросить ему в лицо книгу Мартина Лютера «О евреях и их лжи», гнусное сочинение… Хотел взглянуть ему в глаза!

— И как? Взглянули? — Холмс помог Розенталю подняться.

— Нет. Не взглянул. Увидел только ноги, торчащие из камина.

— Благодарю вас за содержательный рассказ, мистер Розенталь. Однако не пора ли нам на ланч? До Хрустальной ночи еще две недели, а ланч уже начался. Мне успели рассказать, что в колледже недурной французский повар. После ланча я собираюсь переговорить с вашим коллегой Маркони. Кажется, он специалист по Данте?

— Точно. По Данте, — это Лестрейд подал голос из угла комнаты. Инспектор Скотленд-Ярда во время всего разговора не проронил ни слова, прилежно записывал. И лишь теперь заговорил.

— Ну, Холмс, — сказал полицейский, — вы с годами стали абсолютным циником.

— Мои маленькие успехи лишь пролагают путь вашему триумфу, дорогой Лестрейд. Как оно обычно и бывает. Полагаю, настал черед вмешаться полиции. И вы наверняка сейчас зададите подозреваемому самый главный вопрос. Не так ли?

Лестрейд отодвинул Холмса и шагнул вперед. Если кто и сомневался когда-либо в эффективности британских правоохранительных органов, то, глядя на устрашающую физиономию Лестрейда, скептик был бы посрамлен.

Лестрейд сжал зубы, раздул ноздри, сузил глаза, отчего его (и без того малосимпатичное) лицо стало совершенно невыносимым. Полицейский пододвинул свое крайне неприятное лицо к лицу остолбеневшего Розенталя и процедил, выдавливая слова сквозь зубы:

— Думаешь, легко отделался, Розенталь? Мол, одолжил бритву, тебе поверили и ты свободен? Черта лысого, Розенталь. Тут тебе не Берлин. Кабаре не будет. Ты мне сейчас все расскажешь про агента Юпитера. Это его бритва «золинген»?

— Простите, это вы мне? — пролепетал Розенталь, и в голосе философа дрожало то, что осталось от поруганного достоинства.

— Тебе, тебе. Кто здесь Юпитер?

— А я думал, все давно поняли. Это же так очевидно.

— Кто?

— Дама Камилла. Конечно.

В то время как Холмс обсуждал с философом Розенталем еврейский вопрос, комиссар Мегре беседовал с другим политическим беженцем, профессором медиевистики Эндрю Вытоптовым. И пока экзистенциалист Розенталь громил древнюю мебель колледжа, Вытоптов и Мегре бродили по сырым переулкам Оксфорда в поисках заведения, которое хоть чем-нибудь походило бы на французское бистро: решено было совместить допрос и завтрак.

— Мсье, у вас мы найдем petit dejeuner?

— Камберлендские сосиски, сэр, с бобами.

— Ну что ж, поищем еще.

Куда проще тщедушному философу разломать огромное кресло красного дерева, чем отыскать в английском городе заведение, где парижанин найдет слабое подобие petit dejeuner.

Коль скоро мы вспомнили про сломанное елизаветинское кресло, отметим сразу же, дабы успокоить любопытство читателя: кресло было собрано по кусочкам и аккуратно склеено единственным рабочим колледжа, Томасом Трумпом, которого приглашали выполнить сотни разнообразных поручений. Том Трумп недоумевал (и свое недоумение выразил Холмсу в частной беседе), зачем так часто все чинить, если все непременно снова сломается.

— Покоя мне нет, мистер Холмс, — сетовал добрый работник Трумп. — То канализацию чини, то водопровод. И дня не проходит, чтобы труба не сломалась.

— Позвольте, друг мой, — возразил Трумпу детектив, — я наблюдал, как вы клеили кресло гуммиарабиком, и, если меня не обманывает зрение, это гуммиарабик румынского производства. Сомневаюсь, что столь почтенная мебель заслуживает такого отвратительного клея. Кресло, конечно же, развалится снова.

— Развалится, мистер Холмс, — горестно подтвердил честный Трумп. — И как же ему, болезному, не развалиться! В прошлый раз я кресло мазутом склеил, сэр, советским мазутом, сэр! Знакомый матросик из Мурманска уступил полбанки. Два года держалось. Авось и сейчас годик простоит.

— Почему бы вам, милейший, не воспользоваться отличным британским клеем для древесины, произведенном по лицензии Его Величества? — спросил Шерлок Холмс, хмурясь.

— Так ведь колледж денег не дает, мистер Холмс, на такие излишества, — сказал удрученный Томас Трумп. — Вот и покойный сэр Уильям, уж на что патриот, сэр! Британия — вперед! А все-таки, сэр, черные рубашки он покупал у эмигрантов. А потом ко мне: Том, зашей!

И рабочий горестно махнул рукой.

Однако вернемся к парижскому комиссару и русскому эмигранту; словно добрые приятели, рука об руку, продвигались Мегре и Вытоптов по дождливым улицам университетского города. Не прошло и пяти минут, как подозреваемый и следователь вымокли до нитки, промочили ноги и простуда Мегре (а комиссар и без того покашливал) уже грозила перейти в серьезное недомогание.

Чашку горячего кофе, ароматного чернейшего кофе — с круассаном и яблочным мармеладом… А потом… потом я бы взял бокал совиньона, так думал комиссар. Сесть у окна с трубкой и бокалом совиньона, что же тут плохого — хоть бы в десять часов утра?

— Зайдем? — толкал дверь очередного паба комиссар, а специалист по средневековой схоластике всякий раз останавливал парижанина:

— Умоляю, только не в этот кабак. Тут не бывает кофе, Мегре. То, что здесь наливают, ни пить, ни нюхать невозможно.

— Куда же пойти?

— Вообще-то, идти некуда. Но попробуем заглянуть в индийский ресторан.

И безутешные искатели кофе отправились в пахнущее пряностями индийское заведение, где их встретил уроженец Оксфорда, загримированный под уроженца Калькутты, в цветастом халате с розовой чалмой на голове.

— Настоящий индийский кофе, сэр! — официант говорил с легким бирманским акцентом, благоприобретенном в недавней драке, где ему выставили три передних зуба.

Визитеры спросили две чашки, заикнулись о круассанах и узнали, что в Бирме таковых не производят. Однако черный кофе был обещан.

— Мегре, я рад, что меня допрашиваете (наша приятная беседа именуется так?) именно вы, а не этот вульгарный Холмс, — сказал Эндрю Вытоптов, стряхнув капли дождя с пальто. — Признаюсь вам, мон ами, я не только шокирован методами вашего коллеги, но устаю от британской речи. Вынужден пользоваться вульгарным языком на работе. Но французский — любовь всей жизни.

— Долго прожили в Париже? — комиссар набивал трубку и мечтал о совиньоне. — Скажите, — обратился он к индусу, — у вас найдется бокал совиньона?

— Повторите заказ, сэр. Плохая слышимость, сэр.

— Не обязательно с Луары. Устроит любая этикетка. Ах да, да. Понимаю.

— Желаете пива?

— Благодарю вас. Пожалуй, нет. Итак, мосье Вытоптов, вы жили в Париже.

— Золотые парижские годы!

— Плясали в ресторане «Максим»? — осторожно спросил Мегре. — Мне случалось бывать. Не посетителем, а по службе. А вы, значит, танцевали?

— Пардон?

— Так сказано в бумагах, которые мне передал Лестрейд.

— Признаюсь, я был близко знаком с приятной барышней из тамошнего кордебалета. В некотором смысле, конечно, мы с моей милой Анеттой порой пускались в пляс… Кстати, комиссар, раз уж речь зашла о бумагах. Мою фамилию следует писать и произносить иначе. Отнюдь не Вытоптов.

— А как же?

— Первая эмиграция, мсье комиссар, состоит из людей с родословной. Русская аристократия. Золотой фонд нации. Принято решение выделять написанием наше происхождение. Фамилию следует писать так: Вытоптофф, с двойным ф, — и философ изобразил правильный вариант написания на салфетке.

— Приму к сведению. Значит вы были посетителем «Максима»?

— Завсегдатаем был, Мегре! Завсегдатаем! Ценителем! Конассером! И не только «Максима», комиссар! В те годы, mon cher ami — вы не против, что я так называю вас, мсье комиссар? Чувствую к вам сердечное расположение — я показал бы вам места достойные! Не то что это, — Эндрю Вытоптов царственным жестом обвел индийский интерьер.

— Иными словами, деньги у вас водились, мсье Вытоптофф. «Максим» — не дешевое заведение. Ну что ж, попробуем кофе… — Мегре отхлебнул кофе. Комиссар обычно пил кофе на левом берегу, в брасри на углу рю дез Эколь и рю Кармен. Впрочем, и здешний кофе вполне можно было пить. Если думать, что это крепкий чай, то вполне можно пить. Не так страшно. — Вам нравится кофе, мсье Вытоптофф? Расскажите о ваших приключениях в Турции. Как понимаю, отплыли из России вместе с войсками барона Врангеля? Потом — голод в Стамбуле? Оттуда в Париж, так?

— Голодал в Стамбуле? Комиссар, вы положительно меня удивляете. Плясал в «Максиме», голодал в Стамбуле…Что это, мсье, розыгрыш?

— Так сказано, — Мерге сунул руку в карман пальто за бумагами Лестрейда, вытащил смятые листки, покрытые каракулями инспектора. Лестрейд терпеть не мог читать, но и к чистописанию относился скверно. — Вот, тут… — силясь разобрать почерк инспектора, щурился на бумагу Мегре, — где же это? А, вот…голодал в Турции…

— Вы о моей военной службе? Кровавый эпизод в Дарданеллах. Мы все прошли через испытания, не правда ли, комиссар? Я вижу в вас собрата по оружию, mon ami! Служили?

— Я и сейчас на службе, мосье Вытоптофф.

— Ах, да, mon Dieu! Разумеется, я и забыл. Сидим, как с добрым другом в кафе у Сорбонны… Итак, операция в Дарданеллах. Глупейший план стратега Черчилля. Вас не шокирует моя прямота? Я ученый, мсье комиссар, во мне говорит страсть к фактам.

— Мсье Вытоптофф, поверьте, полицейские тоже предпочитают факты. Значит, вы были на фронте? Сражались в войсках Российской империи?

— Вы, надеюсь, не русофоб? Защитить Отчизну, мсье, это священный долг.

— Вернемся к Турции, — попросил настойчивый Мегре.

— Позвольте, я не уклоняюсь от вопроса. Отдать жизнь за други своя, мсье комиссар, есть почетная обязанность всякого православного. Боши, турки… мы сражались в составе австралийских частей… Да-с, дел хватало.

— Простите, я не ослышался, австралийцы — ваши друзья?

— С чего вы взяли? Я православный, мсье.

— Но это ваши собственные слова…

Как же хотелось комиссару горячего круассана. И нормальный кофе был бы кстати.

— Вы сказали, мсье Вытоптофф, что готовы отдать жизнь за своих друзей австралийцев…

— Это такое выражение, Мегре. Русская поговорка, понимаете? Так уж говорится: «отдать жизнь свою за други своя», ну, когда идешь куда-нибудь с кем-нибудь воевать.

— Но при этом не обязательно дружить? Скажем, идете воевать в Турцию… или, допустим, в Японию…

— Не надо все понимать буквально. За Русь святую готов к чертям в ад, не то что в Галлиполи! Голод в Турции, говорите? Да, мы действительно голодали на крейсере «Аскольд».

— Вы моряк, мосье?

— Необстрелянным мальчишкой попал в пекло. И Георгий дважды тронул пулею нетронутую грудь, как сказал поэт. Вы понимаете, о чем я?

— Не вполне, но стараюсь, мсье. Из Галлиполи вернулись в Россию?

— Мечтал попасть на фронт в Салониках… Греция, лорд Байрон…Вы понимаете меня, мсье? Освободить юную гречанку, прижать дитя к солдатской груди. Два православных сердца бьются в унисон, а вокруг турецкие пути… Из Галлиполи меня перевели в Салоники, mon ami! Ах, мсье комиссар, то был порыв, не судите строго молодого героя!

— Ну что вы, мсье Вытоптофф. — Мегре с наслаждением затянулся терпким, чуть сладковатым табаком. Первая утренняя трубка — это острое удовольствие. Возможно, сопоставимое с объятиями юной гречанки под градом турецких пуль. Он затянулся еще раз, подержал дым во рту. — А как оказались в Париже? Присоединились к французскому корпусу? — То была одна из тех догадок, которые порой осеняли Мегре и поражали своей простотой его собеседников. — По-французски говорите превосходно, французы были союзниками русских… Сначала с австралийцами вместе, потом с французами… так и в Париж попали, да? Я прав, мсье Вытоптофф?

— Все было иначе, комиссар. Из Салоников я вместе с армией вернулся в Россию. Вернулся лишь затем, чтобы видеть агонию моей несчастной Родины. Вслед за армией приехали и убийцы державы. Проклятый Чухонский вокзал…

Мегре не мог оценить реплики и лишь сочувственно попыхивал трубкой.

— На Финляндский вокзал в пломбированном вагоне из Германии прислали большевиков, — объяснил Эндрю Вытоптов.

Мегре знал, что когда русские эмигранты говорят о своем Отечестве, полагается опустить глаза и вздохнуть.

На набережной Орфевр полотером работал камердинер графа Юсупофф, он объяснил комиссару это правило. Если встречаются два русских эмигранта, при слове «отечество» они вздыхают. Даже если вы француз, лучше соблюдать приличия. Мегре посмотрел на осадок кофе на дне чашки и вздохнул.

— И что же было дальше, мсье Вытоптофф?

— Выслан на философском пароходе, мсье комиссар. Изгнание лучших умов.

— На философском пароходе? — Мегре поднял удивленный взгляд. — Как вас понять?

— Пароход «Обербургомайстер Хакен». Инакомыслящих отправили в изгнание! И нашу семью в числе прочих.

— Как, вас вывез из России германский корабль?

— Германский пароход, — скорбно подтвердил Вытоптов. — Коммунистам философия не нужна, мсье, — горько сказал Вытоптов, — мой батюшка, стоя на сходнях корабля, сказал так: «Вам, господа, нужны потрясения, а мне нужна великая философия!»

— Выслали инакомыслящих? — уточнил Мегре. — Кто именно выслал?

— Большевики, мсье… Великий террор, мсье! — и Эндрю Вытоптофф в свою очередь вздохнул. Вздохнул и комиссар.

— Любопытно получается, — сказал Мегре, когда ритуал вздохов был соблюден, — одних инакомыслящих привез в Россию германский поезд, а других инакомыслящих увез германский корабль. Совпадение?

— Русская история, мсье комиссар, полна загадок… Помню утро изгнания. Потный красноармеец наследил на ковре. Вот такие ножищи, мсье комиссар! Франкеншейн! Мать и отца вытолкали, словно наказанную прислугу, из нашей квартиры. Я нес чемоданы с рукописями. Всему приходит конец. А за окном шелестят тополя, нет на земле твоего короля. Вуаля!

— Какого короля нет, мосье Вытоптофф? Вы про семью Романовых? Или имеются в виду Бурбоны? — комиссар знал историю России в общих чертах, но некоторые криминальные случаи до него дошли: убийство Распутина, расстрел Романовых. — Русских аристократов выслали в связи с убийством царской фамилии?

— Это поэтический образ, комиссар. Хотя вы правы, поэт имел в виду гибель Николая Второго… Аристократов расстреливали, мсье, а мыслителей изгоняли… Еще кофе, мсье комиссар? — Посетители индийского ресторана обменялись взглядами и заказали еще по чашке черного напитка. — Итак, корабль… Злой ветер… Изгнание. Каюту мы делили с Бердяевыми, ихняя горничная делала прекрасные гренки, добрейшая душа. Судно пришло в Штетин.

— Затем семья жила в Германии, не так ли?

— Год или два. В 25-м перебрались в Париж.

— И затем уже в Оксфорд?

— В Париже я увлекся схоластикой. Занимался святой Пиппой Суринамской. Статьи мои заметили, рискнул послать запрос в Оксфорд — и вуаля!

— А как вы относитесь к предстоящей войне, мсье Вытоптофф? На чьей стороне будете сражаться?

Прозрачные голубые глаза Эндрю Вытоптова заволокло печалью. Но русский философ взял себя в руки.

— Господь не допустит нового кровопролития. Война — это лишь гипотеза, мсье комиссар. Как и ваш коллега, вы попросите меня доказать, что фарфоровый чайник летает в космосе?

Мегре неожиданно засмеялся.

— Мсье Вытоптофф, всякий французский школьник знает, что Наполеон любил кидаться чайниками. Однажды говорил с австрийским послом и вдруг схватил фарфоровый чайник и разбил его со словами: «Так я поступлю с вашей монархией».

— При чем тут Наполеон, мсье комиссар?

— Мне вдруг пришло в голову, что сегодня в мире летает слишком много чайников и скоро их начнут бить… (продолжает) Скажите мне, — и тут Мегре спросил резко, — почему вы упали в обморок, когда узнали о смерти Уильяма Рассела?

— Сэр Уильям был мой близкий друг, мсье комиссар. Я испытал шок. Был в том состоянии, когда на правую руку готов был надеть перчатку с левой руки…

— Неужели?

— Это снова поэзия, mon ami… я был оглушен. Ближайший друг убит.

— Дружили, несмотря на то, что покойный профессор был фашистом?

— Скорее благодаря этому, мсье комиссар. Взгляды сэра Уильяма кому-то могут казаться спорными. Но не тому, кто знаком со зверством большевиков!

— Вы также знакомы и со зверством бошей, мсье Вытоптофф.

— Из двух зол, мсье комиссар, я выбираю меньшее.

— Ваше право, мсье Вытоптофф. Но жду, что поделитесь подозрениями. Анна Малокарис? Гречанка ревнива, вам ли, мсье Вытоптофф, не знать их характер? А сэр Эндрю давал повод для ревности. Или Лаура Маркони?

— Анна Малокарис? Едва ли. Бедняжка даже не прилагала усилий к тому, чтобы сэр Уильям признал дочь. Лаура? Сомнительно. Не забывайте, мсье комиссар, моему покойному другу было сто два года. Былая пылкость ушла… Отвергаю также версию с германским агентом Юпитером. Нелепость, если учесть, что симпатии Уильяма Рассела на стороне Гитлера… Месть коллеги? Что ж, это возможно. Например, Бэрримор. Вы понимаете, полагаю, что Бэрримор единственный, кто получил прямую выгоду — занял место покойного.

— Благодарю вас, мсье Вытоптофф. А сами вы где были в тот злополучный день?

— О, у меня стопроцентное алиби, хоть алиби мне и ни к чему. Ближайший друг сэра Уильяма не станет желать его смерти. Однако алиби имеется. Вместе с дамой Камиллой мы принимали посылки с новыми поступлениями в библиотеку колледжа.

— Весь день?

— До позднего вечера, дорогой комиссар. Пришли недавно обнаруженные рукописи святой Пиппы Суринамской, в частности, ее письма Василию Никейскому. Вы знакомы с программой Феррарского собора? Однако не пойти ли нам с вами на ланч? Лучшее, что бывает в Оксфордском университете, это ланч от французского повара. Я вас приглашаю.

Ланч в колледже Святого Христофора был изысканно сервирован и обилен. Мегре получил наконец долгожданный бокал совиньона. А вот застольный разговор комиссара расстроил, да и Холмс был не слишком доволен. Что до Лестрейда, питавшего неприязнь к ученым беседам и презиравшего всякое печатное слово, не входящее в полицейский рапорт, то инспектор Скотленд-Ярда сосредоточился на еде, стараясь не слушать.

Профессора же, не обращая внимания на то, что смерть витала под сводами колледжа, сочетали обильное поглощение пищи с увлекательной и шумной дискуссией, посвященной литературе. Говорили перебивая друг друга и, представьте, громко смеялись. Словно трагедия забыта, и покойный сэр Уильям Рассел растворился в мире теней, а значит, веселье вполне уместно. Природа человека такова, что и в самые горестные минуты он не может всецело отдаться скорби — отвлекается на радости жизни.

Сильвио Маркони обратился к присутствующим с тостом, сославшись на пример из Боккаччо:

— Однажды в садах Флоренции гуманисты укрылись от чумы, рассказывая веселые истории. Предлагаю следовать примеру «Декамерона»! Сэра Уильяма не вернуть, но жизнь вечная воплощена в музыке, в науках, в искусствах! — в устах специалиста по Данте эта реплика, достойная поэтов Возрождения, прозвучала пафосно.

Как выразился Эндрю Вытоптов, салютуя бокалом с вином:

— И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть и равнодушная природа красою вечною сиять! — и пояснил:

— Это стихи одного поэта. Любовь и смерть — сочетание естественное для искусства.

Едва профессор-медиевист затронул тему любви и смерти в век схоластики, как со всех концов стола посыпались реплики. Знаниями щеголяли все. И Лаура, и Беатриче и мало известная детективам Симонетта Веспуччи стали предметом бурных обсуждений.

Речь зашла о мантуанском трубадуре XII века Сорделло, коего Данте, если верить рассказам последнего о посещении потустороннего мира, встретил в шестом кругу Чистилища. Сорделло по рождению был итальянец, но, если верить Эндрю Вытоптову, часть жизни прожил в Провансе. Личность Сорделло, судя по всему, была знакома решительно всем за столом, исключая полицейских, — и даже майор Кингстон вставил пару замечаний касательно провансальской поэзии, а что касается Бенджамена Розенталя, тот наизусть прочитал изрядную часть поэмы Роберта Броунинга, посвященную трубадуру; эта часть поэмы оказалась длинной. Слог Броунинга, до сих пор незнакомый Мегре, оказался весьма тяжел, и слушать было затруднительно. Комиссар осматривался в поисках сочувствия, но профессора блистали метафорами, смеялись шуткам, понятным только им; на комиссара внимания не обращали.

Подали мясо зебры, приготовленное в вине и африканских травах; причем повар (француз, если верить слухам) присовокупил к африканскому рецепту французский шарм.

Ланч вообще протекал на французский манер (если не считать того, что зебры во Франции встречаются совсем не часто): закуска из улиток, горячее под соусом, салат и сыр. Повар даже вышел в обеденный зал, полюбовался на эффект. Отведав бургундских улиток, Мерге просиял, пожал повару руку, спросил о здоровье жены.

— А зовут вас как?

— Адольф.

— Не может быть, — не удержался Мегре. — А вы француз?

— Из Эльзаса мы, — ответил повар. — Немцы.

— Ошибка, значит… Слышал, что вы француз…

— Француз, немец — какая разница?

Мегре вернулся к зебре и застольной беседе.

Дама Камилла рассказала о провансальском роде Монтаньяков, с коим ее свело знакомство на приеме в Букингемском дворце, а ведь род Монтаньяков, как известно всякому, кто интересовался историей Прованса и Авиньона…

Мегре томился, Лестрейд страдал, Холмс терпел.

Прочие же наслаждались диалогом. А влияние провансальской поэзии на Гвидо Кавальканти? А «Триумфы» Петрарки, четвертая часть, разумеется? А двор Рене Доброго Анжуйского? Анна Малокарис, дама с ярко накрашенными губами, поведала о надгробье короля Рене, которое ей случилось видеть в Анжере:

— Представляете, на мраморном троне сидит скелет! На скелете корона, на полу перед скелетом брошены держава и скипетр, а вокруг кружат амуры…

— Надо бы колледжу заказать такое надгробье сэру Уильяму, — грубовато пошутил майор Кингстон. У военных своеобразное чувство юмора. — Эффектно получится. Сидит в кресле скелет, лицо черное, на голове корона из сажи, у ног скелета бритва и чайник, а вокруг кружат дамы… Н-да. Простите, увлекся. Хм. Извиняюсь.

Застолье, однако, не пострадало от неловкой реплики майора. Выручил жовиальный Эндрю Вытоптов.

— На моей бывшей родине, — заметил российский профессор, — чрезвычайно популярен романтический поэт, пишущий под псевдонимом «Горький». Полагаю, немногие знакомы с его оригинальным опусом «Девушка и Смерть»?

И Эндрю Вытоптов начал декламировать строки:

Недурно, не правда ли? Перекликается с «Фаустом» Гете, не так ли? В чем-то даже и острее.

Но кто воистину блистал в беседе, так это Сильвио Маркони. «Равнодушная природа», если пользоваться выражением Вытоптова, наделила профессора Маркони смешной внешностью, но снабдила незаурядным даром красноречия. Вещая, профессор преображался; Холмс отметил эту примечательную метаморфозу во внешности — Сильвио Маркони умел завладеть вниманием слушателей и, завладев, словно увеличивался в размерах. Профессор Маркони поведал обществу о фресках Луки Синьорелли в капелле Орвието, на которых изображена встреча Данте с трубадуром Сорделло в чистилище, и пустился в детальные описания композиции.

— Бывали в капелле Орвьето, инспектор? — любезно осведомился профессор Маркони у Лестрейда и, поняв неделикатность вопроса, уточнил: — То есть, я хотел сказать, в Италии вообще бывали?

Лестрейд поднял от тарелки ненавидящий взгляд и в упор посмотрел на итальянского профессора.

— Не бывал.

Лестрейд помедлил, выбирая выражения, поколебавшись, отмел самые правдивые и выбрал вежливый вариант:

— А спагетти я могу и дома кушать.

Сильвио Маркони вежливо хихикнул («ах, как очаровательно остроумно, инспектор!») и продолжил свой экскурс в историю итальянской куртуазной поэзии. Нос профессора смешно подергивался, и речь лилась без остановки. Лестрейд наклонился к Холмсу.

— Помяните мое слово, Холмс, — прошипел Лестрейд прямо в ухо сыщику, — вот этот тип и есть убийца. Теперь мне это ясно. Он садист. Видите его лицо? Садист.

И, сказав так, Лейстрейд поднялся во весь рост и объявил:

— Все это, конечно, мило, леди и джентльмены. Вы так весело беседуете, и мне лестно присутствовать за столом. И все такое. И майор так мило шутит. Ну, вы понимаете, как я рад. Однако хочу напомнить, что среди вас — убийца и германский шпион. Между прочим.

Резкое заявление инспектора Скотленд-Ярда положило конец веселой беседе. Застолье было скомкано. Профессора судорожными глотками допивали кофе, дрожащими десертными ложечками доедали суфле.

— Мой дорогой инспектор, — снисходительная улыбка тронула губы дамы Камиллы, — вы быстро сузили круг подозреваемых. Виновны конкретно философы? Именно философы — не биологи, не химики? А что, если с улицы зашел незнакомый человек?

— Руководствуюсь интуицией следователя, — объявил Лестрейд. — Я, знаете ли, сорок лет занимаюсь расследованиями. И, между прочим, неужели я указал только на философов? — инспектор вернул улыбку даме Камилле, но в данном случае улыбка вышла хищной. — Под подозрением все те, кто окружает меня за этим столом. Включая администрацию. Не так ли, коллеги?

Мегре ограничился кивком, Холмс прикрыл глаза в знак согласия.

— Скажем, я — германский шпион? — поинтересовалась дама Камилла. — Или майор Кингстон?

Никто из детективов ей не ответил.

Лестрейд продолжал:

— Итак, благодарю за ланч. Вернемся к повестке дня. Холмс, вы побеседуете с Сильвио Маркони, не так ли? Мегре, вы собирались говорить с Бэрримором. Не откладывайте. Мисс Малокарис, не угодно ли вам пройти со мной в кабинет дамы Камиллы? Необходимо уточнить несколько пунктов.

Средневековое веселье увяло. Профессора разбрелись по кабинетам.

Холмс и Маркони проследовали в комнату сыщика, и, пока шли по коридорам, сыщик с Бейкер-стрит рассеянно заметил:

— Познания оксфордской профессуры впечатляют, профессор.

— Наша профессия, знаете ли.

— И сказывается пристрастие к романтической тематике.

— Вы находите?

— Ну как же. Недавно — цитата из Гёльдерлина… Сегодня провансальский трубадур… Затем этот, как его? Девушка и Смерть… Поэтическая атмосфера.

— Мистер Холмс, я специалист по Данте. Любовь и смерть — моя тема.

— В самом деле. Но мы пришли. Входите, профессор, прошу вас.

И собеседники расположились в комнате Холмса.

— Ваше полное имя Сильвио Маркони? Тут в бумагах колледжа имеются разночтения, — осведомился Холмс и, бросив взгляд на собеседника в елизаветинском кресле, добавил: — Кстати, профессор Маркони, будьте осторожней с креслом. Ваш коллега Бенджамен Розенталь имел несчастье с него упасть.

— Благодарю вас. С вашего разрешения, пересяду вот сюда, — специалист по творчеству Данте переместился на диван. — Полное имя — Арриго Рикардо Сильвио Маркони. Но англичане признают сложные имена только для своей аристократии. Вы обратили внимание, что имена все более напоминают клички собак: Ник, Дик, Рик. В первые годы меня это шокировало. Спасибо, что оставили хотя бы имя Сильвио, а могли сократить до Ви.

— Как давно живете в Англии?

— В Англию был приглашен мой отец, знаменитый профессор математики.

— Он жив?

— Увы, мистер Холмс. Эпидемия испанской хвори не пощадила. Впрочем, это было двадцать лет назад. Тогда как сэр Уильям… вы ведь хотите говорить о нем?

— Как вы считаете, сэр Уильям в раю? Спрашиваю вас как специалиста по Данте.

— Как вы считаете, Холмс, — спросил в ответ Сильвио Маркони, — с чем связано понятие рая в Европе?

Холмс привык спрашивать сам и крайне не любил, когда спрашивали его.

— Я здесь, чтобы знать ваше мнение, профессор. Итак, с чем же связано понятие рая в Европе?

— С объединением Европы, — просто ответил профессор Маркони. — С единой империей, как того хотел Данте.

— Понимаю. Мне идея объединения Европы, признаюсь, не особенно близка. У нас здесь остров, знаете ли… Другие приоритеты. Но к убийству, вы правы, эта теория имеет прямое отношение. Хотите сказать, что убеждения сэра Уильяма вы разделяли. В Италии имеются сходные партии, как я слышал. Часто навещали сэра Уильяма? Беседовали о политике, не так ли? Вы связаны с Германией?

— Мой дорогой Холмс! Вы на ложном пути. — Сильвио Маркони пошевелил кончиком носа, точно принюхивался, пытаясь определить, куда свернул путь Холмса. — Видите ли, дедуктивный метод неизбежно дает сбой.

— Вам известен мой дедуктивный метод?

— Кто же не читал рассказов доктора Ватсона? Кто же не знает о феноменальной способности видеть мельчайшую деталь. Ах, мистер Холмс, в вашем лице университет приветствует второго Оккама! Вы убежденный номиналист, мистер Холмс!

— Поясните вашу мысль, — Шерлок Холмс не был падок на лесть, но этот комплимент его тронул. — Оккам, говорите?

— Вы второй Уильям Оккам!

— Неужели?

— Так ведь вся британская юриспруденция построена на принципах номинализма! Вы ищете факт, а не общее мировоззрение. Подобно Оккаму, вы настаиваете: не умножайте сущности, а дайте один голый факт! И называете это «правом прецедента». Прецедент! Это ведь та же самая догма Оккама, неужели не очевидно? А у нас, в Европе, закон и общая концепция первенствуют над фактом и прецедентом. У нас законы Монтескье, а у вас — бритва Оккама.

— Ближе к теме, прошу вас.

— Холмс, мой дорогой, ваша дедукция всецело находится в плену индукции. Вы собираете пыль с подоконника и осколки бокала — и ждете, что из этих мелочей возникнет общая истина. Но истина по-другому устроена, и вытекает она не из деталей. Факты не ведут к истине.

— Практика говорит иное, профессор.

— Старый спор, мистер Холмс, весьма старый спор Оксфорда и Сорбонны. Спор номиналистов и реалистов. Спор факта и концепции. Человек с лупой и человек с телескопом. Поверьте мне, мой уважаемый детектив, для нас, европейских философов, концепция единой Священной Римской империи — такая же реальность, как для вас колониализм. Вы объединяете мир по факту обладания им, а мы по сущности проекта. Знакомы ли вы с первым проектом объединения Европы, предложенным Пьером Дюбуа?

— Не довелось, — сухо ответил сыщик.

— А между тем «Монархия» Данте — всего лишь ответ на тот план, что был предложен Пьером Дюбуа для Филиппа Красивого. Вы ведь в курсе того, зачем престол Петра перенесли в Авиньон?

Холмс в разговоре с Ватсоном однажды заявил, что лишние знания загромождают пространство в мозгу, отпущенное для дедукции, и поэтому он выбрасывает никчемные сведения, как выкидывает старый хлам с чердака. Однако, слушая сейчас Сильвио Маркони, сыщик с Бейкер-стрит подумал, что, возможно, он перестарался и поступал слишком радикально. То есть выбросить лишний хлам знаний, конечно, необходимо. Кому и кой ляд знать, что там в космосе вокруг чего вращается и между кем и кем были греко-персидские войны. Выкинуть эту ерунду, пожалуй, и можно. Но вот знать кой-какие альковные тайны королей подчас не мешает. Филипп Красивый… надо будет покопаться в архивах; и Холмс привычным жестом опустил руку в карман, чтобы загнуть на память страницу в блокноте. Он всегда так делал, чтобы вспомнить в дальнейшем о детали в разговоре.

— Продолжайте, профессор, — равнодушный вид Холмса, холодная манера его речи исключали даже и мысль о том, что ему абсолютно неведомо, кто такой Филипп Красивый и где находится Авиньон. — Но держитесь ближе к теме. Мне нужны факты, как это принято здесь, в Англии. Произошло убийство. Виновный рядом. В этом колледже. Скорее всего, это германский шпион. По роду своих убеждений сэр Уильям находился с немцем в тесном контакте. Шпион боится разоблачения — и вот результат. Я прав?

— Возможно два ответа на этот вопрос, мистер Холмс. И даже три, если позволите.

— Слушаю вас.

— Итак, сэр. Приготовьтесь к тому, что вам придется слушать ненавистные англичанам обобщения. Англия — воинственная страна.

— Как и все остальные страны.

— Верно. Но у Англии особая манера вести военные действия. Прочие страны ставят целью объединение земель, Англия — это корабль, который плывет в одиночку. Это пиратский корабль, на котором действуют особые договоренности. Трофеи и колонии этот корабль берет, но равноправных союзов не заключает.

— Дальше.

— Сэр Уильям возглавлял фашистскую фракцию, все так. Но союз с германской или итальянской фракцией для гордого бритта исключен. Использовать немца — почему нет? Подчинить итальянца своей воле — возможно. Но даже это сомнительно; он смотрел на нас, инородцев, как на неудачную попытку слепить англичанина. Нелепо думать, что философ-номиналист, британский фашист заключит союз с инородцем. И если он мог нарушить обязательства перед кем-то, то только перед британцем.

— Подобно тому, — не мог удержаться от улыбки Холмс, — как шкипер пиратского корабля может отвечать лишь перед капитаном пиратского корабля?

— Рад, что вы меня поняли. Это был первый ответ.

— Искать среди англичан. Я вас понял. Дайте второй ответ.

— Сэр Уильям по натуре завоеватель. Ему требовалось первенство везде: в департаменте философии, в научной истине, в охоте на женщин. Он собирал трофеи.

И тут Шерлок Холмс в своей обычной бесстрастной манере задал вопрос:

— Профессор, ваша жена Лаура — среди трофеев покойного?

— Мистер Холмс, я философ и, как вы должно быть поняли, я философ-идеалист. Мои отношения с Лаурой далеки от привычных представлений о браке. Допускаю, что мне известно далеко не все, и детали меня не интересуют. Я, видите ли, не номиналист. Именно потому, что меня не интересуют подробности, я могу вам сказать, что, как правило, тот, кто собирает трофеи, становится трофеем сам.

— У вас был и третий ответ?

— Мой третий ответ — и вовсе из области фантазий, мистер Холмс. Видите ли, сэр Уильям был умерщвлен весьма странным образом — едва ли не пятью способами сразу.

— Шестью, — уточнил Холмс.

— Тем более. Так вот, мне пришло в голову, что таким образом общая концепция может мстить сухому факту. Допустим, сторонники объединенной Европы решают убить сепаратиста. Француз режет горло с намеком на гильотину, итальянец заталкивает в дымовую трубу, намекая на костер, немец плещет кипятком — ну, и так далее. Звучит нелепо, понимаю. Однако это объяснило бы все.

— А сами вы где были в это время?

— Как обычно, ждал возвращения свой жены Лауры и играл с детьми. Жена имеет привычку приходить поздно.

— Благодарю вас. Крайне поучительная беседа, профессор. И последнее. — Холмс слегка наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу Маркони. — По поводу номинализма и дедукции… Профессор, я вот о чем подумал… Арриго Рикардо Сильвио Маркони… Мне кажется или это сложная аббревиатура фамилии Мориарти?

— Ну что вы, Холмс. Это ваша фантазия.

Читатель, вероятно, ждет описания разговора комиссара Мерге с Хьюго Бэрримором, как то и было объявлено. Признаюсь, и сам автор был бы рад пересказать неторопливый диалог о Расселе и Оккаме. В конце концов, и автор настоящей повести солидарен во мнении с детективами — в конце концов, даже философия может что-то объяснить в этой жизни.

Но, увы, автор должен огорчить читателя. Не всем ожиданиям суждено сбываться — и жизнь (сколь бы усердно философия ни подсовывала в наш быт свои неопознанные чайники и бритвы) течет так, как ей, своевольной жизни, вздумается — и порой путешествует по таким орбитам, с которых никаких чайников Рассела и не разглядеть.

Вот и сейчас: едва Холмс под руку с Сильвио Маркони удалились, а прочие участники трапезы лениво потянулись к дверям обеденной залы, в помещение широкими шагами вошел полковник НКВД Курбатский, причем сегодня он предстал совсем в ином обличии, нежели прежде. Если в колледже Св. Христофора, учреждении почтенном и старинном, Курбатский был опознан в своей ученой ипостаси — то есть в облике магистра филологии, некогда писавшего работу о любовной лирике Байрона, и, соответственно, всегда появлялся в черной мантии, накинутой поверх цивильного костюма, — то неожиданно советский военный явил свое истинное лицо. Профессора и администрация колледжа были шокированы переменой в облике специалиста по «Стансам к Августе».

Истинное лицо Курбатского не понравилось никому. Лицо это было неприветливо, из-под козырька фуражки (а магистр филологии был в фуражке с кокардой, вообразите только!) глядели цепкие злые глаза. Френч болотного цвета был крепко перехвачен портупеей, наглухо застегнут до подбородка, штаны с лампасами уходили в хромовые сапоги с тупыми носами, тяжелые вульгарные сапоги, предназначенные для походов в свободные демократические страны или избиений допрашиваемых.

Эти сапоги гулко били в паркетный пол, и, когда Курбатский пересек зал широкими шагами, монументальная фигура советского военного воздвиглась в томительно-вальяжной атмосфере обеденного зала пугающим призраком тоталитаризма. Ханна Арендт тогда еще не обнародовала свой эпохальный труд о природе тоталитарной власти, да и труд Поппера о врагах открытого общества был еще неведом широкой аудитории. Но и без знания данных произведений (кои, разумеется, должен освоить всякий интеллигентный гражданин) стало понятно: пришел враг. И пугающе выглядела деревянная полированная кобура, свисавшая с портупеи аж до колена полковника. Те, кто был сведущ в военном деле, а таких среди собравшихся было как минимум двое: дама Камилла и майор Кингстон, опознали в кобуре и в торчавшей из кобуры черной рукояти маузер. Рукоятка была истерта ладонью полковника — очевидно, от частого пользования; так выглядит нож убийцы с зазубринами на лезвии. Зловещий маузер, легендарное оружие бесчеловечных комиссаров, произвел в колледже Святого Христофора такое же впечатление, какое произвела бы разнузданная помпейская роспись, помещенная по ошибке в святой храм.

Собравшиеся в зале оцепенели.

Полковник Курбатский пришел не один. Он тащил за руку (именно тащил, а не вел) упиравшуюся женщину с растрепанными волосами.

Женщина рвалась прочь, но сопротивляться советскому полковнику было невозможно.

Курбатский выволок женщину на середину зала, поставил ее против собрания.

Мгновенно в растрепанной даме опознали Лауру Маркони, супругу ушедшего вместе с Холмсом философа, специалиста по Данте. Лаура дрожала крупной дрожью, напоминая скорее персонажей дантовского «Ада», отнюдь не героиню Петрарки.

Курбатский поднял широкую ладонь, останавливая возможные реплики.

— Все эмоции потом, — сказал полковник. Голос звучал вовсе не так, как прежде. Металлический голос, безжалостный. Когда с вами говорят таким голосом, не возникает желания вступить в спор, пусть даже в спор сугубо филологический.

— К вам обращаюсь, Лестрейд. И к вам тоже, Мегре. Вас, французского комиссара, это напрямую касается. Остальным — слушать. Не перебивать. Руками не двигать. Полагаю, это кладет конец расследованию. Появятся другие проблемы. Майор, не советую.

Последнее было сказано майору Кингстону, чья рука мягко двинулась к карману брюк.

— Я быстрее, — сказал Курбатский. Рука советского военного не шевельнулась, он даже не потянулся к кобуре, но спокойный злой взгляд полковника не оставлял сомнений. — Даже не пробуйте. Еще раз замечу, убью сразу.

Майор Кингстон, мужчина бывалый, оценил возможности исследователя Байрона адекватно; кисло улыбнулся и скрестил руки на груди.

Курбатский помедлил, убедился в покорности англичанина и заговорил. Полковник НКВД указал на Лауру и сказал:

— Я ее шеф. Не вы. А я. Была информатором Коминтерна. Затем — журналист газеты «Унита». Газета выходит на наши деньги. Это — моя газета.

— Газету «Унита» основал Грамши! Это он нас учил! — пискнула (именно пискнула, хотя собиралась крикнуть) растрепанная женщина.

— Молчать, — коротко сказал Курбатский. — Плевать, кто там что основал. Твой Грамши крыс в тюрьме учит. Деньги на издание переводил я. Коммунисты, так сказать. Рабочие. — Презрение перекосило черты полковника. — Оппозицию требуется кормить, и жрут они в три горла. Газета «Унита», как вы знаете, уже десять лет назад переехала из Рима в город Лилль, во Францию. Теперь листок печатают там. Переезд оппозиции я оплатил. Хорошо оплатил. И до сих пор плачу. Теперь про эту даму. Она журналист. В Оксфорд ее внедрил я. Диссертацию ей писали на Лубянке. Здесь нужен свой человек. Раз в две недели получаю от нее шифровку. Другую шифровку она передает в Лилль, в свою газету. Все ясно?

Собрание молчало. Дама Камилла перебирала в памяти все командировки в университет Лилля, которые она выписывала для Лауры Маркони. Улыбка, уже не снисходительная улыбка, пробегала по ее тонким губам.

Полковник выдержал паузу и продолжил:

— Полагаете, лорд Байрон имел право жить со своей сестрой Августой, а у Советского Союза нет прав внедрить информатора в британский университет? Права имеются. Итак, к делу.

Лаура Маркони, женщина статная, способная вызывать восхищение своей внешностью, казалась комиссару Мегре жалкой. Мегре встречал похожих растерянных дам под парижскими мостами, хотя были они вовсе не оксфордскими учеными и не политическими активистками. И тем не менее то общее, что имелось в мимике, подсказало комиссару, что такая женщина, как Лаура, лгать не сможет. Как правило, общение с бездомными под мостами Сены помогало в расследовании. Человек, находящийся на грани отчаяния, странным образом приближает развязку дела, иногда сам того не замечая.

Комиссар испытал то самое чувство, появления которого ждал все эти дни: когда разгадка близка. Еще одно слово, еще одна ошибка противника…

Лаура закрыла лицо руками, села на пол и зарыдала. Повар Адольф выглянул из кухни, ахнул, убежал и вернулся с салфетками. Принялся утирать слезы прекрасной итальянки.

— Вот такие они, наши коминтерновские союзнички. Одно удовольствие работать с этаким матерьялом, — сказал Курбатский презрительно. — Сегодня увидел последний номер листовки «Унита»; газета уже ввезена и в Англию, и в Италию. И вот статья нашей героини сопротивления. Полюбуйтесь. Здесь у нее все подробно описано.

Майор достал из френча сложенную вчетверо газету, развернул.

— Не угодно ли ознакомиться? «Как я была любовницей британского фашиста, который работал на германскую разведку». Вам понравится этот опус, Камилла. Вы здесь изображены весьма красочно. Оказывается, вы дама с достатком. На территории колледжа, как выяснилось, имеется свой особняк, и внутри специальное хранилище для шуб. Поздравляю! Тут и фото приложено.

— Ах ты, мерзавка! — дама Камилла изменила свой сдержанности. — Шубы мои считаешь?

— А зачем вам… столько… шуб? — сквозь слезы сказала женщина с пола. — Когда дети в Италии… мерзнут…

— Кто мерзнет в Италии? Хватит врать! Колледж тебе зарплату платит! Спагетти не ешь, откладывай на шубу!

— Зарплату… как же… двадцать лет откладывать надо…

— Придите в себя, Камилла, — металлический голос Курбатского пресек эту короткую сцену, — никто вас не посмеет упрекнуть в том, что вы достойно храните верхнюю одежду. Шубы следует беречь, вы здесь абсолютно правы. И не стоит рот разевать на чужие шубы, — назидательно сказал Курбатский опальной журналистке, — вам столько в «Униту» денег перевели — все неаполитанское жулье можно в меха одеть. Камилла, прекратите! Мне отведена роль куда более примечательная, шубы мои не обсуждают. Итак, данной коммунисткой публично заявлено, что Советское государство поддерживает британский и германский фашизм. Эмиссар этих отношений перед вами, — полковник поклонился. — Очаровательно, не правда ли? Я, видите ли, и левых поддерживаю, и правых. Но к черту логику! Сказано, в частности, что я передавал вам, Камилла, крупные суммы, а также финансировал партию сэра Уильяма. Видимо, и на шубы хватало, и на фашистскую пропаганду. И это не все. Здесь подробно описано, как я, советский полковник, кавалер ордена Красного Знамени, свел здесь присутствующую Лауру Маркони с британским философом сэром Уильямом Расселом; как я оплачивал квартиру для их свиданий…

При этих словах профессор Анна Малокарис покрылась бордовыми пятнами, затем и вовсе побагровела, сделавшись похожа на греческие терракоты.

— Сосредоточьтесь, — сказал полковник Курбатский, — дамские страсти обсудим в другой раз. Есть конкретная задача. Информационная. Посмотрите на ситуацию спокойно и сделайте выводы. Мир на пороге большой войны. Кто-нибудь здесь хочет этот факт опровергнуть? Ну же, философы, вам слово! Мистер позитивист, вам это не представляется очевидным? Поведайте нам о летающих чайниках.

Хьюго Бэрримор ответил на реплику, обращенную непосредственно к нему, кивком головы.

— Война может вспыхнуть в любой момент. Из-за пустяка, из-за случайной фразы. Из-за глупой статьи. Ждут только сигнала. Британский лев готовится к прыжку, германский орел готов клюнуть, русский медведь вылез из берлоги. Вы сами видите, джентльмены, как мы все аккуратно себя ведем в Испании, оттягиваем развязку. Даже во Франции, спросите у комиссара, он подтвердит, готовятся к войне. И мы все ждем! Растягиваем антракт как можно дольше. Не из-за Чехословакии нам с вами рвать друг другу глотки, господа, не из-за Судетов! И плевать на испанское золото, кто бы его ни вывез!

Майор Кингстон хмыкнул.

— Заметьте, майор, я сказал: кто бы золото ни вывез, наплевать! И мы закрываем глаза на события в Северной Ирландии. Я первый буду против поддержки террористов Белфаста. Скажу больше, хоть и не уполномочен: Советский Союз уже задумывается о прекращении финансирования Коминтерна. Интернациональное братство вот таких вот дам, — Курбатский указал на рыдающую Лауру, — обходится слишком дорого. Пришла пора, господа, позабыть партийное ребячество. Мы отнюдь не намерены расходовать государственный бюджет на голодранцев. Мы, заявляю это здесь официально, желаем обдуманных, взвешенных государственных отношений. И партнерами своими мы видим не таких вот неврастеничек, а вас и ваше ведомство, дама Камилла, и тех, кто стоит за вами, майор Кингстон.

Полковник говорил ровным металлическим голосом, и, хотя слова его были будто бы дружелюбны, в обеденной зале стало невыносимо дышать.

Случается такое в шекспировских драмах, когда действие приближается к развязке и на сцене появляется словно бы новое действующее лицо — ужас.

Этот ужас обретает самостоятельное существование и движется по сцене сам по себе, захватывая все новые жертвы и сжимая им горло.

— Я требую, — ровным голосом продолжал майор, — чтобы мы положили немедленно конец этой истории. Я заинтересован в том, чтобы в британских и французских газетах — в официальных, правительственных газетах, а не в бульварных листках, которые финансирует мой отдел — вышли опровержения отвратительной фальшивки, опубликованной этой итальянской коммунисткой. Я заинтересован в том, чтобы виновные в убийстве были немедленно изобличены и переданы в руки правосудия. И, наконец, я, со своей стороны, делаю первый шаг к решению вопроса в том духе, который устроит всех. Я передаю всю информацию по поводу разведывательной деятельности Лауры Маркони, она же Зоя Шмыг, она же Маргарита Бальтрушайтис: вот все ее паспорта. Деятельность данной особы, как всем вам понятно, финансировалась вовсе не мной — эта клевета, надеюсь, будет своевременно опровергнута, — а так называемым коминтерновцем, якобы основателем германской Компартии, неким Гуго Эберляйном. В настоящее время Гуго Эберляйн вывезен в Москву вместе с рядом других лиц, виновных в подстрекательстве и организации вредительств на территории Европы. Так называемые коминтерновцы в настоящую минуту дают признательные показания; мы предоставим в редакции газет стенограммы.

— Я заинтересован в получении данных документов, — сказал майор Кингстон.

— Не сомневался, майор, в разумном подходе, свойственном британским спецслужбам. Разумеется, списки коммунистических агентов будут у вас в кратчайший срок. Дело так называемых германских коммунистов должно быть интересно также и германской стороне — оно осветит нашу позицию как нельзя лучше. Так называемый коминтерновец оказался откровенным фашистом. Причем настолько правым, что даже национал-социалисты в Германии от него отвернулись. Думаю, это снимет всякое подозрение как в поддержке правых, так и в поддержке левых партий Советским правительством.

— Информация будет адекватно расценена, смею вас уверить, полковник, — сказала дама Камилла, все еще несколько взволнованная беседой о шубах. Впрочем, аристократическая выдержка сказывалась во всем. Снисходительная улыбка вернулась на свое место, и лицо мастера колледжа приняло прежний благообразный характер.

— И главное, — сказал Курбатский, — думаю, не составит труда доказать — и мои бумаги помогут в этом, — что убийство сэра Уильяма совершено итальянской авантюристкой по заданию тех деятелей Международного Интернационала, кто пытается поссорить Советский Союз с Европой, а именно — по заданию троцкистских провокаторов. Лаура Маркони и Анна Малокарис, состоя в преступном сговоре, вошли в доверие к покойному профессору, зверски убили его с целью спровоцировать международный скандал. Романтическая история, сопровождающая данный инцидент, была тщательно спланирована обеими преступницами и, скорее всего, руководима извне.

— И, по-видимому, отнюдь не Германией… — задумчиво сказал майор Кингстон.

Анна Малокарис сделалась из багровой пепельно-серой. Она силилась сказать что-то, но губы не слушались ее.

— Ну что ж, начинает проясняться, — сказал Лестрейд и вынул блокнот. — Мы собирались отложить допрос Малокарис, так сказать, на закуску, но, кажется, это у нас основное блюдо. Давно в Британии живете, уважаемая?

— Если возникнут трудности с допросом, — сказал Курбатский, — рекомендую провести допрос в Москве. Уверен, у нас получится.

— Уважаю, полковник, московскую практику, но поверьте, мы в Скотленд-Ярде умеем развязывать языки.

— Еще посмотрим, кто именно будет допрашивать эту особу, — процедил майор Кингстон.

— И повторяю, — Курбатский снова возвысил свой металлический баритон, — я требую немедленной публикации материалов расследования. Низкопробные сплетни могут вызвать серьезнейшие последствия во всем мире.

— Я приложу… — начал было майор Кингстон, а дама Камилла с легкой улыбкой закончила фразу за майора:

— Мы все приложим необходимые усилия, дабы эта малоприятная интрига, начавшаяся так несимпатично, завершилась и эпизод был стерт из памяти колледжа.

— Полагаю, — ввернул Хьюго Бэрримор, — все здесь присутствующие будут признательны за оперативное решение. А вы, Розенталь, почему молчите?

— Я боюсь, — откровенно сказал Бенджамен Розенталь, сжавшийся в комок на стуле, — я даже и не стыжусь сказать вам всем: мне страшно. Разве не чувствуете, что убийца совсем обнаглел… Он же не остановится… Мне страшно, господа.

— Нам всем не по себе, но, кажется, все здесь согласны, что решение наконец найдено, — со вздохом облегчения заметил Эндрю Вытоптов, до сих пор молчавший. При появлении полковника в форме НКВД у Вытоптова испортилось настроение, и он стал было пробираться к запасному выходу, ведущему в кладовку. Но когда выяснилось, что целью посещения был не он, настроение медиевиста улучшилось, и сейчас он снова был благодушен. — Мы все благодарим вас, полковник. И мы все выражаем признательность.

— Не все, — сказал комиссар Мегре.

— Поймите правильно: врут всегда. — Мегре поколебался, но все же сел. Прочие остались на ногах, обступив комиссара. — Вы уж не серчайте, я посижу. Набегался, знаете ли. Долго служу, и все приходится бегом. Ноги устали, ботинок жмет. Да я уж про это говорил, кажется. Посижу, с вашего позволения.

Комиссар обвел глазами собравшихся.

— Вы бы тоже присели, я долго буду говорить. Берите стулья, располагайтесь. И не надо этак на меня смотреть, товарищ советский полковник. И на револьвер ваш мне плевать. Мне знаете сколько раз грозили револьверами. Я старый человек, бояться устал. Присаживайтесь, месье Курбатский.

Мегре, не торопясь, достал трубку, кисет. Принялся набивать трубку табаком, уминать табак в чаше трубки. Говорил, не торопясь, обдумывая слова.

— Уж раз меня пригласили поработать, а я приглашение принял, то считаю, что должен свою работу сделать на совесть. Верно, инспектор? — это было сказано Лестрейду. Инспектор Скотленд-Ярда кивнул. Лестрейд, который на протяжении всего нашего повествования держался в тени двух великих детективов, реплики подавал редко, ограничивался по большей части мимикой.

— Стало быть, я согласился. Знал, на что шел. Приехал в английский университет. Это же большая честь для парижского ажана. И ответственность большая. Как прикажете работать среди людей, которые знают больше тебя? Обычно ведь моя профессия сводит с людьми попроще. Кто тетку убьет из-за наследства, кто жену задушит. Это все обычные мещанские страсти. Но здесь университет, и страсти возвышенные.

Слушая ваши разговоры, записываю, запоминаю, и — честно скажу — не всегда понимаю, о чем речь. Иногда среди подозреваемых встречается умник, с таким всегда много возни — он и хитрый, и образованный, и лазеек у него много. Но, как правило, он один такой, а остальные вокруг попроще. А здесь все подряд — светила науки. Ну и как мне быть? — Мегре раскуривал трубку, пыхтел. Сизый дым колечками поднимался над трубкой.

— Трудно работать, если подозреваемые все высокообразованные люди. Моя работа состоит в том, чтобы находить, где спрятана правда. Обычно, даже когда трудно, я себя убеждаю, что трудность временная. Правда всегда существует, до нее трудно докопаться, но правда обязательно есть. Есть определенные приемы, их требуется освоить, тогда проще. Не верить всему подряд, проверять информацию, сравнивать… Тогда можно отделить ложь от выдумки. Но как же мне сравнить поэзию Авиньона, немецких романтиков и летающие чайники? Это очень сложно для простого сравнения, господа. А тут еще вы мне предложили усвоить правило бритвы Оккама.

Мегре сделал паузу, еще раз всех присутствующих осмотрел.

— Объяснили мне, что надо отделить одну реальную причину от многих нереальных. Мол, это называется номинализм. Не умножайте, так сказать, сущности. Я ведь обычно этим как раз и занимаюсь: отделяю ложные показания от правдивых. А правдивые показания складываю вместе. И тогда получается понятная картина. Но я быстро разобрался, что ваш номинализм — это про другое. Не про ложные показания, а про то, что не может быть сразу два правдивых показания. А вот с этим я категорически не могу согласиться. Понимаете?

Мегре сосредоточил свой взгляд на позитивисте Хьюго Берриморе и неторопливо пояснил, что он имеет в виду:

— Видите ли, профессор, мой долгий опыт учит, что даже во лжи бывает правда. И прежде всего, именно во лжи правду и следует искать. Это трудно понять, но понять все-таки необходимо. Если человек врет, то он врет, подчиняясь определенной логике событий, которая существует объективно. И значит, человек врет, подчиняясь наличию объективной правды. И ход его фантазии и сценарий его лжи — совершенно правдивы.

То есть сама конструкция лжи, идея лжи — правдива. Это очень важно понять. Если бы идея лжи была изначально ложна, то ложь была бы опознана как ложь немедленно. И перестала бы существовать. Но ложь часто бывает убедительнее правды. Потому что ложь — это такая же правда, просто эта правда высказана другими словами. По иному сценарию. По такому сценарию, в котором факты искажены. Или заменены на другие. Но сценарий истории остался правдив. Понимаете? Факт не соответствует тому, что вы называете правдой. Но причина появления этого неверного факта — правдива. Это, думаю, важно и в философии. И если взять бритву и отрезать ложь от правды, то вы отрежете совсем не ложь, но удалите часть правды. И, может быть, вы удалите самую нужную часть правды.

Хьюго Берримор слушал комиссара внимательно, но инспектор Лестрейд, который столь же внимательно изучал реакцию профессора позитивизма, уловил некоторую туманность во взгляде ученого; Лестрейд порадовался тому, что не он один ничего не понимает.

— Вот почему, — продолжал Мегре, пыхтя трубкой, — я так люблю говорить с простыми людьми. С теми, кого называют «простыми». Простые люди часто врут, особенно клошары. Вы не поверите, как под мостами Сены распространено бытовое вранье. Врут не меньше, доложу вам, чем у вас в колледже. Ну разве что самую малость. Но врут клошары по определенной схеме. По совершенно правдивой и абсолютно объективной логичной системе, которая подчинила себе их мышление. И вот эта система, определяющая тип вранья, — она совершенно правдива. Поймите, внутри этой системы мышления человек, искажающий факты, говорит чистую правду.

Скажем, клошар говорит вам, что он пять дней не ел. Это ложь. Клошар ест и, возможно, он ест больше нас с вами, хотя мы питаемся здесь мясом экзотической зебры и запиваем дорогим вином. А клошар под мостом Сены ест то, что нашел в мусорном баке или украл с заднего двора магазина. Но он ест постоянно, когда не спит, просто потому, что у него других занятий нет. Он не ходит в кино, не заседает в сенате. Он ест и спит. И ест клошар чаще, чем министр. Хотя и менее качественную пищу. И вот, если мы будем руководствоваться тем, что ложь надо бритвой отделить от правды, мы скажем, что клошар врет. Но в том-то и дело, что он не врет. Он же имеет в виду иное, он не сравнивает количество проглоченного им с количеством съеденного майором Кингстоном. Он говорит, что майор обедал, сидел за столом, совершал ритуал еды, принятый в обществе. А сам клошар обглодал кость из помойки и допил недопитую кем-то бутылку пива. По факту — клошар соврал. Фактически он сказал правду.

И, поверьте мне, это самый незначительный пример из тех, которые я могу привести. Мне важно, чтобы вы поняли. Я привел вам самый безобидный пример. Теперь приведу самый вопиющий. Вор говорит полицейскому, что он не крал бумажник, хотя есть свидетели кражи. И, в большинстве случаев, уж поверьте старому полицейскому, вор говорит правду, потому что он считает, что восстанавливал справедливость. В его глазах кража бумажника — это профессиональная деятельность, приносящая доход, а не нарушение закона, которого не существует. Вы тут все философы и скажете мне, что я, мол, цитирую Прудона. Дескать, всякая собственность — кража. И, мол, левые заблуждения давно разоблачили. Я не о том, господа! Вор, обычный городской вор, далек от социалистических идей. Вор — убежденный капиталист. Совсем не желает равного распределения. Уж поверьте, воровское сообщество голосует на за Прудона, а за Рокфеллера. Нет, логика вора иная, логика вора повторяет логику капиталиста — зеркально воспроизводит.

Вор говорит комиссару полиции: если ты не хочешь арестовать того, кто сидит высоко, за то, что мошенник присвоил себе железные дороги, нефть, руду, алмазы, то почему ты арестуешь меня, если я присвоил один кошелек? Я не против кражи железных дорог, говорит вор, я даже не считаю это кражей. Вы все меня убедили, что это — не кража. И я вовсе не восстанавливаю кражей кошелька общественную справедливость! Мне неинтересен Прудон. Я просто работаю так, как умею. А капиталист работает так, как умеет он. Вы все меня убедили, что закона нет и можно брать все — вы сами сказали: пусть каждый унесет столько, сколько сможет, и это и есть прогресс. И я согласен, говорит вор. Какие же ко мне претензии?

Мегре попыхивал трубкой.

— Видите ли, отсечь бритвой ложный факт от правдивого факта невозможно. Юриспруденция часто так делает, вынуждена следовать правилам Оккама, и в доброй половине случаев — нет, в девяноста процентах! — юриспруденция ошибается. Поскольку ложь вора и ложь клошара — не есть ложь. Это чистая правда, сформулированная иными, не всегда понятными нам, словами. Как вам иначе объяснить? Хотите сугубо философское толкование?

Хьюго Берримор, слушавший Мегре с несколько отрешенным видом, слабо кивнул. Лестрейд при словах «философское толкование» нахмурился.

— Это не будет слишком сложно, — успокоил всех Мегре. — Не сложнее правила с чайником. Вы тут в Англии любите приводить пример летающего чайника. Дескать, если у меня есть абстрактная гипотеза, то эта гипотеза равна по бездоказательности тому утверждению, будто по орбите летает фарфоровый чайник. И всем нравится это сравнение, хотя я нахожу его глуповатым.

Я приведу вам другой философский пример — булка с изюмом. А потом, если у академиков будет желание, вы сможете устраивать семинары по поводу феномена «булки с изюмом». Вот, представьте, имеется румяная булка. И кто-то вам сказал, что это булка с изюмом и она очень вкусная. Но вы не знаете, есть ли в булке изюм или изюма там нет. Вы могли бы съесть булку и это узнать. Но вы — философ, и вам нужен факт. Вы номиналист. Посредством опыта вы желаете получить доказательства. Вы берете нож и расковыриваете булку. Сначала крошится хлеб, потом появляется изюм — сперва лишь одна сухая виноградина. Вы не знаете, одна там виноградина или их там несколько. Вы продолжаете ковырять ножом булку и расковыриваете ее всю — булки больше нет, есть немного изюма и крошки. Вот именно это и происходит с истиной в руках номиналиста. Если вам кто-то предъявит истину, вы предпочтете уничтожить ее, раскрошить на пустые факты — лишь бы не принять на веру.

— Комиссар, это было любопытно, — сказала дама Камилла со снисходительной улыбкой, — но я бы предпочла немного сухого изюма фактов. А крошки со стола мы потом уберем.

— Я же предупредил, что будет долго. Мы, старики, любим поболтать. Извольте, перейду к фактам. И факты у меня будут странные: я ведь как клошар, подбираю все подряд. Поговорю с поваром Адольфом, поговорю с рабочим Томом Трумпом. Где жаркое подгорело, где кресло развалилось, а мне все интересно. Кому какую зарплату в колледже платят, тоже хочется узнать. По-стариковски всех и расспрашиваю, старикам охотно все рассказывают.

— Поделитесь известиями?

— Даже не сомневайтесь. Весь изюм — на стол. Только факты. И вот первый факт. Я заметил, что вы все здесь врете. Постоянно.

Лица профессоров исказились. Словно порыв северного ветра смял хризантемы на лужайке перед колледжем Святого Христофора.

— Да-да, не обижайтесь на полицейского. Вы сами хотели сухих, как изюм, фактов. Так вот, вы все мне врали. Каждый по-своему. С самого начала меня старались убедить, что эта смерть — значительное явление. Каждый из вас хотел до меня донести мысль о том, что это событие, которое изменит историю. Начнется война, рухнет империя. А капеллан заявил, что убийство Уильяма Рассела и вовсе религиозный знак. Я же полицейский, всякого насмотрелся. Столетний дряхлый дед и сам мог помереть, его и убивать-то не надо. Но мне все как один сказали: символическое убийство, ритуальное.

Я ведь обычный парижский полицейский. И не понимал: ну как можно в сто два года быть охотником на лис? Но все мне говорили: он охотник! Как можно быть в сто два года любовником? Но мне все говорили: он любовник! Как можно в сто два года быть философом? Тут бы сообразить, как до клозета дойти. Но мне все говорили: он философ! И, знаете, я проникся! Людей легко морочить. Так бывает, когда в стране начинают обожествлять короля — граждане чуть что приговаривают: мол, если не он, то кто же?! Если не Клемансо возглавит нашу Францию, то кому же доверить державу? И не знаешь, что и сказать. Или еще говорят: капитализм — самый прогрессивный строй в мире. Я человек простой, как клошар. Всему верю. Вот и я поверил, что каждая деталь в данной истории символична. И стал компоновать детали, складывал в пасьянс. Хотел, чтобы из осколков получился витраж.

Трубка погасла, Мегре наклонился, выколотил трубку о каблук.

— Скверная привычка, знаю. Ну, надеюсь, подметут потом.

Комиссар опять набил трубку и продолжил:

— Мне тут пришлось много читать. Я вообще люблю почитать с утра газеты, особенно если есть кофе, круассан, бокал совиньона… Но и без кофе можно почитать… Хотя порой круассан желателен… Да, так о чем это я? Да, пришлось ведь все сравнивать, сличать ваши истории, заглядывать в книжки. Первые пригоршни изюма я достал из булки легко.

Комиссар раскурил трубку.

— Вторая всегда немного горчит… Месье Вытоптов сам мне рассказал о романе с танцовщицей Аннеттой из парижского «Максима», это он увлекся, так ему хотелось выглядеть аристократом. Вы напрасно это рассказали парижскому комиссару, мсье. Такие изюминки мне доставать по роду службы легко. Ваша связь с Анной Малокарис началась уже тогда, в Париже. Разумеется, мадам Малокарис была проституткой, а мсье Вытоптов — сутенером. История довольно обычная. Не было ни философского парохода, ни боев в Салониках, ни гречанки под турецкими пулями… Ничего этого не было. Из России вы уехали в 13-м году и вовсе не из Петербурга уехали, а из Воронежа. А сутенером были в течение всей войны, в Англию попали только после того, как вас завербовало НКВД и вам написали диссертацию для внедрения в Оксфордский университет. Это же вам писали диссертацию, а вовсе не Лауре Маркони.

Мегре затянулся с наслаждением.

— Курбатский ведь рассказал чистую правду. Диссертацию действительно писали в НКВД. И писали, разумеется, плохо. Знаете почему? А потому, что никакой Пиппы Суринамской не существует в природе. Нет такой святой. И не было никогда. Но в НКВД не ошиблись, они просто пошутили — и знаете, зачем пошутили? Чтобы вас всегда можно было разоблачить. Это удобно: снабдить человека фальшивыми документами, а потому эти документы опротестовать. Обычный прием.

Еще затяжка и еще затяжка, и новые клубы дыма под потолком.

— А почему же вас не разоблачили в университете? Ведь нет ничего легче, как установить, что диссертация липовая, а Пиппы Суринамской не существует. Это же, как сказал бы мой друг Холмс, элементарно. Но вас принимал на работу германский агент, и этот агент был заинтересован в том, чтобы советский резидент, продажный сутенер, находился в британском учреждении. Ведь и в этом случае полковник Курбатский сказал чистую правду: политики двух стран заинтересованы в сотрудничестве. Вы, Камилла, и взяли мсье Вытоптова в колледж. Установить это было исключительно просто.

— Я, по-вашему, резидент германских спецслужб? Ха-ха-ха! — кто бы мог подумать, что снисходительная улыбка дамы Камиллы взорвется лающим хохотом.

— Разве я сказал, что вы резидент германской разведки? Ну что вы, мадам. Кто же может так оклеветать вас. Вы преданный подданный Его Величества. Но слепой не заметил бы, что вы ревнуете к Анне Малокарис и к Лауре Маркони — к возлюбленным покойного сэра Уильяма. И тогда я спросил себя: почему же вы ревнуете? Это ведь странно: столь выдающейся и богатой даме с обилием шуб в особняке — ревновать к нищим и не особенно успешным женщинам. Ненормально, не так ли? Но я заметил в вас особенность, которую вы и не прятали, впрочем: исключительное тщеславие. Знаете, я встречал одну алкоголичку, похожую на вас: она пила только арманьяк, а от коньяка отказывалась. Вы были любовницей столетнего сэра Уильяма Рассела; вы были его любовницей много лет, и эта связь казалась вам достойной вашего высокого положения.

Сэр Уильям много лет был импотентом, и связь — равно и с двумя другими дамами — была условной. Но вам эта связь была важна.

Так вот, именно сэр Уильям Рассел и был резидентом Германской разведки. Он ведь был философ, номиналист, сторонник фактографии — и он не мог не знать, что святой Пиппы Суринамской в истории не существует. Однако именно он, и никто другой, верифицировал диссертацию, изготовленную Курбатским в НКВД. Именно он сказал вам, чтобы вы приняли сутенера из парижского ресторана «Максим» на работу в колледж как историка-медиевиста. А кто же автор диссертации Анны Малокарис и какую роль играет прекрасная гречанка в этом колледже, над этим пришлось поломать голову. Ведь у Анны Малокарис есть дочь и дочь вроде бы от покойного сэра Уильяма. Помог номиналист Хьюго Берримор, истинный отец ребенка.

Видите ли, не надо быть комиссаром парижской полиции, чтобы понять, что сэр Уильям в свои немолодые годы не мог произвести потомства. И я прикинул, какой стрелок мог стоять за спиной пожилого охотника, чье ружье давно заряжено холостыми патронами? Кто мог ввести в колледж красавицу гречанку и убедить сэра Уильяма, что дама ему преданна и влюблена. Когда услышал самодовольную теорию летающего чайника, понял окончательно: тот, кто считает, что недоказанная гипотеза все равно что не существует, — вот этот субъект и есть тот, кто подвел Анну Малокарис к Уильяму Расселу. Поскольку именно Хьюго Берримор последние двадцать лет и пишет статьи за сэра Уильяма, не так ли?

Мегре курил и наблюдал за собранием.

— Это лишь тот изюм, что сам высыпался из булки. Я даже не ковырял булку ножом. Просто собрал изюм со стола. Есть и другой изюм, спрятанный чуть глубже.

Лестрейд подался вперед. Мысль — а инспектора Скотленд-Ярда мысли посещали не всегда — прочертила резкую вертикальную морщину по лбу Лестрейда.

— Какие же изюминки приходилось выковыривать затем? — рассуждал Мегре вслух. — Ну, например, меня удивило, что советский русский полковник НКВД пишет работы по отнюдь не целомудренной любовной лирике Байрона. Это ведь странно, не так ли? Нетипично для советского человека восторгаться аморальными связями. Но если речь идет о потомке князя Курбского, ставшего польским шляхтичем, то такая вольность приемлема. И тут я подумал о том, как много в НКВД польских фамилий: Дзержинский, Менжинский, Курбатский… И я спросил себя: если это агент Пилсудского, если это тот, кто разваливает Европу проектом «Межморье», то ему естественно было бы взорвать отношения между Россией и Германией, не так ли? Делать вид, что укрепляет союз, а на самом деле его уничтожить. Прошу вас, сидите спокойно, мсье Курбатский, я ведь еще не закончил. Вы еще успеете пострелять.

Мегре посмотрел на Бенджамена Рассела.

— Видите ли, перед войной всегда много вранья. Многие упрекают Сталина и Гитлера в том, что те ловят шпионов. Но, скажу вам откровенно, и мы во Франции охотимся за шпионами постоянно. И причем со времен Филиппа Красивого, которого тут поминали за столом. Как же без шпионов, господа? И вредители, и шпионы, и саботажники, конечно же, есть. Но им так положено, это у них работа такая. Это правда логики их профессиональной деятельности. Летает там чайник или не летает, а работать-то надо. Иное дело, когда логика вранья становится общей — когда вранье становится идеологией общества. А это неумолимо происходит — и бритвой Оккама не обойдешься. Врут все. Понимаете? Врут абсолютно все.

В последние годы я растерялся: говорю с коммунистом, а он не коммунист. Говорю с социалистом, а он не социалист. Вранье — и есть наша правда.

Врут философы — потому что они не философы, и никаких идей у них нет. Они даже не аккуратные историки философии, потому что они идут на любые махинации ради своей диссертации. Врут оппозиционеры, потому что у них нет никаких оппозиционных идей — они точно так же пользуются привилегиями подлой власти и вовсе не хотят ни равенства, ни справедливого распределения. Врут социалисты — потому что они скорее застрелятся, чем будут помогать клошару, они просто хотят переиграть в дебатах капиталиста. Врут марксисты — потому что не хотят объединения тружеников, а желают присвоить капиталы собственников. Врут националисты — потому что никто из них не хочет остаться наедине с убогим сельским хозяйством своей страны, а хочет присвоить продукт страны чужой. Врут левые — потому что они давно объединились с правыми. Вы заметили эту феноменальную особенность нашего времени — национал-социализм. Некоторые называют этот союз «национал-большевизмом». Странно, да? Одновременно и за равенство, и за превосходство одной нации над другой. Это же нонсенс, дикость! Но нет, это и есть правда. Позовите Оккама, отрежьте бритвой национализм от социализма. Но не получается! И самым оглушительным враньем стало то, что нет уже разницы между преступниками и сторонниками порядка, поскольку общий порядок — и есть самое вопиющее преступление. Вы хотите от полицейского, чтобы он установил справедливость. Но если нет справедливости в принципе, что именно вы хотите защитить?

— А почему вы обращаетесь ко мне, господин комиссар? — тонким голосом крикнул Розенталь. — Я здесь единственный, кто не солгал!

— Вот об этом вам уже расскажет Холмс, совсем не я. Шерлок, вы ведь уже здесь? Вы слушаете нас?

— И давно, Мегре.

Холмс, как всегда, говорил негромко.

— И мне есть что добавить.

— Мы с комиссаром шли разными путями, но пришли к схожим выводам, — сказал Холмс. — Впрочем, не стану отрицать: нахожусь под влиянием французского коллеги. Придерживаюсь собственных методов, Мегре, однако продолжаю обдумывать вашу мысль. Помните, вы сказали, что все причины возникают одновременно? И привели любопытный пример с катастрофой Европы в 18-м году. Мы редко думаем системно, сознаюсь. Я сам, хоть и называю свой метод дедуктивным, дедукцию частенько строю на кропотливой индукции. Но мне не стыдно учиться — только глупцы стыдятся сидеть за партой до старости! — и вот, вы показали мне пример, когда дедукция не работает. Как прикажете анализировать беду 18-го года? Революция, война и испанская инфлюэнца — тут Оккам растерялся бы: что именно есть причина общей катастрофы. А люди гибнут, вот это однозначно. Но что именно лечить, с чего начать? Мне было важно это услышать. Обычно детектив и номиналист ищут одну причину, а прочее убирают как несущественное. Но ваш пример и мой опыт говорят, что причин у события много, даже если суть событий — одна. Суть убийства в том, что живого человека умертвили, суть войны — в массовом убийстве. Но сколько же причин?

Вместе с Холмсом в зал вошли Сильвио Маркони с расцарапанным лицом, рабочий Том Трумп, державший в руках деревянные обломки, в коих сведущие люди признали части кресла.

— Сперва я на диване сидел, — растерянно говорил специалист по Данте, — а потом разволновался, вскочил. Упал на кресло, и вот… Сотрясение мозга, не иначе…

— Не виноват я, — причитал честный Том, — без клея разве склеишь?

— Прецедент несомненно имеется, Том, — сказал Холмс, — до профессора Маркони точно так же пострадал и профессор Розенталь. Но не все можно объяснить прецедентом. Беда нашей юриспруденции в том, что закон находится в плену номинализма — в плену у правила прецедента. В точности как история, которая находится в плену фактографии. И вот судьи ищут формально похожий случай. А историки располагают факты, хотя метод расположения фактов не относится к фактографии.

Шерлок Холмс отвесил поклон ученым; к числу неприятных манер детектива с Бейкер-стрит относился этакий преувеличенно церемонный поклон, хорошо известный Лестрейду. Именно так Холмс кланялся королю Богемии в том памятном деле с фотографией Ирен Адлер. Поклон этот мог, разумеется, быть истолкован как знак вежливости, но презрения в нем было значительно больше.

— Мы здесь имеем дело с феноменами и ноуменами, с позитивистами и платониками, — сведения по натуральной истории не входят в сферу интересов собравшихся. Не так ли? Вероятно, я — единственный, кто обратил внимание на то, что имя Анна Малокарис есть не что иное, как название хищника Кембрийского периода.

О, животное аномалокарис относится к самому началу палеозоя, пятьсот сорок миллионов лет назад, отнюдь не эпоха Филиппа Красивого… — новый поклон в сторону собрания. — Аномалокарис — гигантский ортопод, к этому отряду принадлежат сороконожки. В течение долгого времени аномалокариса ученые принимали сразу за два разных существа: находили то один фрагмент останков океанского персонажа, то другой. То считали гигантской креветкой, то предком китовых. Лишь недавно поняли, что два неизвестных субъекта — одно целое; поняли, кто это такой. Теперь установлено, что это крупнейший хищник кембрийского периода; своего рода Юпитер среди прочей фауны кембрия. Какая элегантная мысль: внедрить персонаж кембрия — в Оксфорд! Не находите?

Анна Малокарис сделала широкий шаг по направлению к двери, но инспектор Лестрейд цепкой рукой удержал даму. Лестрейд был человеком апатичным и немногословным, но когда охота приближалась к стадии травли зверя, в инспекторе пробуждался темперамент отнюдь не британский, но свойственный скорее колониальным владениям империи. Движение полицейского было стремительным, хватка железной. Тем примечательнее, что Анна Малокарис стряхнула с локтя руку инспектора одним, сугубо тренированным движением. Инспектор ахнул, потирая ушибленную руку. На помощь Лестрейду пришел Мегре.

— Ну, что вы право, — добродушно сказал комиссар. — Что уж теперь. Ну, сами посудите.

Холмс между тем продолжал:

— Кодовое имя Юпитер и роль агента Юпитера в мире Оксфорда соответствуют положению аномалокариса в мире кембрия. Скрытый, но бесспорный владыка ситуации. Загадочное двуполое существо, находящееся под покровительством философов-позитивистов — это не гипотеза, тут и доказывать не надо, что чайник летает, вот в чем штука! Помните, я говорил, что в колледже заговор? А мне рассказали про «правило чайника». Скажу откровенно, этот убогий силлогизм не стоит брать в расчет. Рассуждение Рассела не выдерживает критики, поскольку самой вопиющей конспирологией является та гипотеза, что предположение о наличии заговора имеет отношение к летающим чайникам. Как связан чайник с тем, что в колледже Святого Христофора — заговор? Какой именно чайник надо найти в случае массовой гибели людей в 18-м году? Большевиков ли искать, вирус ли испанки, или винить разлад в королевских семействах? А все эти явления связаны, господа, но, чтобы понять происходящее, не следует отказываться ни от одной из версий! Понимаете? Заговор — это сплетение всех обстоятельств. Заговор — это и есть история. Стоит сказать, что во всем, что случилось в 18-м году, виноват Ленин, и мы оскорбим Вильгельма, Ллойд Джорджа, Клемансо и огромную армию вирусологов. Но уместный вопрос: какие именно факты выбрать? Их много! Вот, господа позитивисты, случай проявить умение: попробуйте узнать, что именно внутри летающего по орбите чайника — чай или кофе? Искатели истины, придерживающиеся теории летающего чайника и волшебной бритвы! Умеете ли вы, например, произвести эксперимент с фактической стороной вопроса — и отличить мужчину от женщины. Вы, профессор Берримор, любовник данной дамы и отец ее ребенка — вы насколько твердо знаете пол своего партнера?

Хьюго Берримор остолбенел — вот как следует определить состояние позитивиста. Профессор застыл в неестественной позе, подобно жене Лота, обернувшейся на город Содом и превратившейся в соляной столб. Правда, в случае Берримора он должен был бы остаться внутри города. Безмолвный, недвижный, он лишь беззвучно трепетал серыми губами.

— Не расстраивайтесь, Берримор, — сказал великодушный Холмс. — Не вы первый. Ваш учитель Уильям Оккам прожил в браке двадцать лет и не понял, что женат на мужчине. Такое сплошь и рядом бывает с позитивистами. И как разобраться, если на орбите не видишь чайника, а только пар от кипятка? Впрочем, — Холмс выдержал паузу, дав время Берримору, Розенталю и Маркони свыкнуться с чудовищным фактом, — впрочем, для чего же приводить в пример Оккама и его промахи. Все много проще. Ваша, Берримор, оскар-уайлдовская ориентация и не могла способствовать тому, чтобы вы заметили разницу. И, прошу вас, не надо отрицать очевидное. Мегре, — обратился Холмс к парижскому коллеге, — вы совершенно правы в том отношении, что мсье Вытоптов не бежал из Петербурга на философском пароходе и не воевал в Салониках. Он сутенер, завербованный советской разведкой. Но позвольте! Почему вы решили, что его подопечный «Аннетта» — женщина?

Холмс сделал паузу. В таких случаях полагается написать «все молчали»; это звучит банально, когда описываешь общее потрясение. Но молчали действительно все.

Холмс прошелся по комнате, не спеша раскурил трубку, раздумчиво выпустил колечко дыма, передал пачку табака Мегре. Продолжил.

— Что может быть проще. Советский шпион вербует в Париже бывшего соотечественника, сутенера в ресторане. Банально. Сутенера готовят для миссии в Оксфордском университете. С поддельной диссертацией по Пиппе Суринамской и с очаровательной спутницей Анной Малокарис сутенер прибывает в колледж Святого Христофора. Обычное дело. Даму берет под свою опеку сэр Уильям Рассел, глава британских фашистов, германский агент. На даму также обращает внимание философ-позитивист Берримор. Чувства развиваются с тем большим ажиотажем, что Анна Малокарис — мужчина, что соответствует вкусам философов. Рассел и Берримор делают все, чтобы оставить Анну Малокарис в университете, Берримор сочиняет за очаровательного агента статьи, подделывает ее биографию; итак, дама остается. Все это происходит с общего согласия, но знаете ли вы, откуда берется такое согласие?

— Я, например, ничего не знала об этой особе, — брезгливо сказала дама Камилла. — Мужчина? Немец? Какие могут быть договоренности?

— Терпение, — сказал Холмс, — терпение. Сперва я полагал, что мы имеем дело с преступлением наподобие тайны Восточного экспресса, которую раскрыл наш общий с комиссаром друг мсье Пуаро. Помните, Мегре, то дело? Элегантное решение: каждый подозреваемый наносит по удару, в итоге — двенадцать ран. Ищут одного убийцу, а вместо одного убийцы — двенадцать присяжных. И вы, Жюль, — Холмс редко называл Мегре по имени, — и я, мы оба были уверены, что имеем дело с историей наподобие Восточного экспресса. Один плеснул кипятком в фашиста, другой полоснул бритвой начальника, третий засунул в камин конкурента, а ревнивый муж подсыпал яду.

— И что же? — со снисходительной улыбкой поинтересовалась дама Камилла.

— А то, что неожиданно я понял, что случай противоположный, тоже построенный на заговоре, но на заговоре другого рода. Там, в деле Восточного экспресса, фигурировали двенадцать абсолютно разных людей, которые на самом деле движимы одним чувством и принадлежат одной семье. Здесь же, напротив, мы встретили несколько абсолютно идентичных профессионалов, принадлежащих к одной семье, объединенных общим интересом. При этом каждый из членов семьи колледжа совсем не интересуется общим делом. Здесь заговор состоит в том, что все имитируют общий интерес. Нет ничего, что вас объединяет. Кроме одного: желания хранить status quo.

Стоит сказать, что медиевист — сутенер, а не историк, как выяснится, что русский — это поляк. Стоит сказать, что русский — это поляк, и следом мы узнаем, что женщина — это мужчина.

Поэтому решительно никто не хотел смерти фашиста, развратника, карьериста и сноба сэра Уильяма Рассела, поэтому его смерть так взбудоражила колледж. Ничего не должно меняться. И если детектив явился с гипотезой, ему следует напомнить про чайник и бритву. Нет-нет, господа ученые. Здесь не Восточный экспресс, а Западный.

— Браво, Холмс, — это сказал Мегре. — Вы догадались по стихам? У меня мелькнула эта мысль, но поленился идти в библиотеку.

— Лавры делю с вами, Мегре. Первая мысль — ваша! Все происходит одновременно: именно так.

— Одновременно и равномерно фальшиво? — спросил Бенджамен Розенталь.

— Мистер Розенталь, я вернусь к еврейскому вопросу, все же выкурил шесть трубок в библиотеке, наедине с Иосифом Флавием и Талмудом. Действительно, если философ не философ, а фашист не вполне фашист, то и еврей может оказаться не евреем. Все зыбко. Но сперва о поэзии. За последние дни я выслушал несколько лекций по истории гуманизма, послушал специалиста по Данте, прислушивался к стихотворениям, которые читал русский профессор. Наш эмигрант, мсье Вытоптов… Вас не обидит, мсье, если в качестве основной профессии будем отныне указывать «сутенер»? Так вот, наш знакомый сутенер зачитывал строки из различных стихотворений. Заглянув в библиотеку, я понял, что некоторые принадлежат противникам Советской власти, а другие, напротив, сторонникам власти. Между поэмой пролетарского автора «Девушка и Смерть» и стихотворениями опальной поэтессы, скажем волнующими строками: «руки сжала под темной вуалью», — разницы практически не существует. Не странно ли? Я продолжал искать и в провансальской поэзии набрел на идентичные строки. Это меня насторожило. Сперва я подумал: если советское и антисоветское похоже до неразличимости, то по каким признакам сами авторы различают свои гражданские позиции? Но в дальнейшем я должен был спросить так: если факты (а стихи есть факты, не правда ли?) столь схожи, то как определить их различие? Я просмотрел — возможно, излишне бегло, но я старался, джентльмены, — поэмы Петрарки и с удивлением нашел много общего как со стихотворениями Горького, так и со стихотворениями Ахматовой.

О, прошу вас, мистер Маркони, не говорите мне, что я невежественен и не беру в расчет время. Я беру время в расчет постоянно — и скоро предъявлю вам убедительные примеры. Это будет касаться ваших передвижений по колледжу в роковую ночь. А пока лишь говорю, что ровно так же, как Петрарка заимствовал образы из поэзии Данте, советские авторы заимствовали образы из его поэзии. Конечно, кто-то скажет, что здесь важно то, что авторы добавляли от своего собственного опыта. Но, во-первых, практически ничего не добавляли, а во-вторых, сейчас важно не это, а то, что факт легко переносится из одного времени в другое, из одного помещения в другое. Ну, с чем бы это сравнить? Хотя бы с этим злосчастным елизаветинским креслом, которое наш честный работяга Том Трумп носит из комнаты в комнату, и в каждой комнате это кресло неумолимо рассыпается на части.

Том Трумп горестно кивнул и развел руками.

— Без клея кресло не клеится… Только, понимаешь, сел… а оно на части… — честный Том вздыхал совсем как русский интеллигент, когда тот произносит слово «демократия».

Холмс потрепал рабочего по плечу.

— Голосуете за лейбористов? Сочувствую. Советов не даю: лучшей участи обещать не буду. Голосуйте за кого желаете, это как на бегах — первой все равно придет та лошадь, на какую поставил синдикат. Оппозиция отличается от партии власти только цветом носков. Впрочем, просвещение нищих не входит в мои планы. Надо выполнить работу. Вам свою, мне свою.

Холмс жестом заставил честного Трумпа молчать и ждать, а сам продолжил:

— Когда я сказал, что в вашем колледже заговор, я имел в виду простую вещь. Это не заговор, а своего рода договор. Соглашение. Как в политике. Одни согласны видеть в бездельниках оппозицию, а другие, в обмен на эту услугу, готовы видеть в прохвостах государственников. Партии существуют лишь на сцене. Но попробуйте доказать, что партий нет! Ведь существуют партийные программы. Как доказать, что вы не ученые, если вы договорились друг друга считать учеными? Эту гипотезу вы опровергнете сухими, как изюм, фактами, — Холмс поклонился даме Камилле, — вы ведь любите изюм, не так ли? Как и ваш отец, сэр Уильям Рассел, он был пьяница и закусывал изюмом. Никакой дочери у Анны Малокарис не было, хотя бы по той простой причине, что она — это он. И дочь, которой отписали наследство, это вы, дама Камилла. Конспирология не сложна — стоило лишь подумать, чем сотрудница МИ-6 руководствуется, опекая старого фашиста. Но это лишь один из многих фактов, совсем не главный. И поддается интерпретации, как прочие. Например, как стихи.

Стихотворение пролетарского поэта точно такое же по содержанию, как стихотворение декадентской поэтессы или стихотворение Петрарки, или стихотворение Гёльдерлина, или стансы к Августе Байрона. Это факты, которые можно оспорить. Я детектив, компонующий детали в цельную картину. Собрав картину, могу на основании целого судить о деталях — большое должно соответствовать малому. Так вот, прочитанные мне стихотворения есть однообразные факты, картину из них можно составить любую. Можно сказать, что эти стихи о христианской любви. Христианская любовь утверждает, что надо любить дальнего, как самого себя. Убеждение недоказуемо, как летающий чайник, хотя за это убеждение шли на казнь. Другая концепция гласит, что любовь — это такое чувство, которое вызывает толстый, одуревший от алкоголя фашист-аристократ. Вот, три дамы борются за внимание умирающего от маразма германского шпиона. Он не философ, не сердцеед, даже уже не фашист. Одна из этих дам — его дочь, вторая — коммунистический агент, третья — мужчина. Какая же из теорий любви истинна, а какая фальшива? Если бы я был окружен подлинными философами, они бы убеждали меня в первой теории. Но все меня убеждали, что верна именно вторая теория, — и я сделал вывод касательно своего окружения.

— Нет, — крикнул Сильвио Маркони, — нет, вы не смеете так говорить о поэзии! Что вы о себе возомнили! Воображаете, если раскрыли подноготную несчастного Вытоптова и унизили бедную Анну, очернили Камиллу — вот уж не ожидал такой мелочности! — воображаете, что так же легко сможете судить о Возрождении?

— Милый мистер Маркони, я лишь сужу о концепции монархии Данте, которая в общих чертах соответствует концепции Муссолини, и задаю себе вопрос, случайно ли вами выбрана тема. Если корреспонденция в газету «Унита», которую посылает ваша супруга, пребывающая в сложных отношениях с председателем фашистского союза, уходит из вашего дома, то какую роль во всем этом играете именно вы? И доходит ли до газеты именно та информация, которую посылают? Не надо, не отвечайте мне сейчас, поверьте, скоро все разъяснится. Вы правы, я не историк литературы. История для вас есть цепочка фактов, которые порождают другие факты. Возникает долгая цепь фактов, которая ценится как воплощение бесконечности — ведь никто никуда не собирается добраться. Такого рода объективность ведет куда угодно. И может быть использована кем угодно. Вот сейчас вы разделились таким образом, а как будет дальше — покажет время.

Между тем слушатели разместились в комнате следующим образом: Анна Малокарис, Хьюго Берримор, Сильвио Маркони и дама Камилла образовали единую группу — обменивались взглядами и перешептывались. Майор Кингстон, Бенджамен Розенталь, Лаура Маркони создали свою группу, сдвинув стулья и прижавшись плечами.

Мегре и Лестрейд стояли у дверей, словно охраняя вход. Честный Том Трумп и повар Адольф охраняли окна.

— Видите ли, — сказал Холмс, — «истина» для философов и историков представляет ровно такую же ценность, как «народ» для политиков. То есть вообще никакой ценности не представляет. Вы полагаете, что нашим оппозиционерам интересно благосостояние народа? Этой инертной толпе пьяниц? Если бы хоть в малейшей степени было так, наши оппозиционеры не выступали бы перед богатыми прохвостами в расчете на их голоса, а ездили бы по деревням и помогали нищим. Вы знаете историка, который интересовался бы не фактом, а правдой жизни, которая его окружает и не имеет ничего общего с конкретным фактом в книге? Вы знакомы с философом, который интересуется истиной? Говорят, Сократ был такой, но среди вас нет Сократа.

Кто же вы такие? Вам интересно, Розенталь? И вы хотите знать, майор Кингстон? Сейчас вам все, наконец, объяснит инспектор Лестрейд, я вижу, что инспектор уже понял.

— Совсем недавно понял, Холмс, — сказал Лестрейд. — Спасибо вам и комиссару.

— Значит, пришла пора подводить итоги, — сказал сыщик с Бейкер-стрит.

Лестрейд вышел на середину комнаты и надул щеки. Он любил подводить итоги.

— Подождите, — взволнованно крикнул Берримор, — прежде чем вы начнете! Я понимаю, сейчас что-нибудь страшное случится! Но прежде, чем вы все нам скажите! Хоть на один вопрос ответьте, мистер Холмс! Правда ли, что Оккам жил двадцать лет с женой и так и не понял, что это мужчина?! Я должен знать!

Холмс с сожалением поглядел на позитивиста, затянулся, пустил кольцо дыма.

— А черт его знает.

Лестрейд, инспектор Скотленд-Ярда, немолодой мужчина невысокого роста, был из тех людей, характеризуя которых, все эпитеты начинают с частицы «не».

Лестрейд был небогат, некрасив, невежлив, невнимателен и неуспешен в карьере. Непонятно, как он выслужил звание инспектора и почему не застрял навсегда в сержантах. Впрочем, в инспекторах Лестрейд пробыл сорок лет подряд и сейчас, уже выходя по возрасту в отставку, тщетно ждал повышения, что сулило бы прибавку к пенсии. И, хотя сослуживцы подчас похлопывали его по плечу, а начальство — ежели Лестрейд попадался начальству на глаза, чего он старался избегать — иногда поощрительно щурилось, все равно он и сам знал, и все знали: нечего ждать повышения. В довершение к прочим «не» Лестрейд был еще и неудачлив.

То была обычная неудачливость маленького человека, вызванная не отсутствием талантов, а отсутствием денег и перспектив.

Инспектор вечно ходил в мокрых ботинках, потому что экономил на обуви, откладывая деньги то на образование дочерей, то на поездку к холодному морю, то лечение тещи, то на дантиста жены. И оттого, что он всегда ходил в мокрых ботинках, а погода всегда холодная, у Лестрейда постоянно был насморк, который, как правило, оборачивался бронхитом именно в тот день, когда надо было ловить преступника. Инспектор сидел в засаде, притаившись за каким-нибудь мусорным баком в простенке между сырыми кирпичными стенами, чихал и кашлял, и когда жулик слышал этот кашель, то жулик улепетывал. И тогда расстроенный инспектор получал нагоняй от начальства, лишался премиальных, которые ждала семья, ложился в постель с бронхитом и давал себе зарок с первой же получки купить новые ботинки на толстой каучуковой подошве и даже — в конце концов, имеет же он право! — непромокаемую куртку. Но в день получки выяснялось, что теща с внучками собирается на пикник, а корзинка для пикника прохудилась.

Это все мелочи, которые и вспоминать унизительно: ботинки, корзинки, теща, мусорные баки! Мелочная, вязкая тоска! Но что делать, если вот из таких вязких и сырых мелочей слеплена жизнь человека, того человека, который охраняет ваш покой?

Вы ожидаете, что герой закроет вас своим телом, но герой обут в дырявые ботинки, в которых хлюпает грязная водица из проселочной лужи, а в кармане героя нестиранный носовой платок с засохшими соплями. Будни не столь упоительны, как провансальская поэзия, и не будоражат кровь, подобно танцам в ресторане «Максим»; но жизнь выбирают только один раз — и поменять не дают.

А хорошо бы, порой думал инспектор, хорошо бы этак прийти к Господу Богу и сказать: знаете, Ваше благородие (или как там надо?), вот, обратите внимание: сносилась вся жизнь — тут дырка, тут протерлась, тут полиняла. Сдам, с вашего разрешения, авось кому-то еще и такая сойдет; а мне прикажите выдать новую — чтобы с яхтами, коктейлями, огнями на сцене.

Этакие дерзновенные мечты порой охватывают целые народы, бывают такие периоды в истории, когда людям мнится, что им вынесут на подносе новую историю. Мерещится тоскливым бедолагам: выйдет к ним однажды гладко причесанный ангел с подносом, вроде как официант, а на подносе у ангела лежат аккуратной стопочкой — демократия, парламентаризм, пристойная зарплата, поездки за границу, гала-концерты и сверху стоит рюмочка коньяка.

И скажет ангел: вы заслужили лучшую участь!

Почему бы ангелу не выйти? Ведь что обидно, такие подносы с демократией и коньяком и впрямь выносят, но только не бедолагам, а тем гражданам, у которых и без ангела все уже было — и вот богатые становятся еще богаче, жирные — еще жирнее, а бедолагам объясняют, что все правильно устроено, в неравенстве, мол, и состоит прелесть соревнования.

А ты чего хотел бы, говорил Лестрейду его коллега, который был чуть удачливее в карьере, ты бы социализма хотел? Да? Вот как у Гитлера хочешь, да? Или, может, ты в Магадан мечтаешь попасть? Что, соскучился по сталинизму? Лестрейд отмахивался от таких предположений. Он ни за что бы не променял свои мокрые ботинки на лагерь в Магадане, а про сталинизм и думать боялся. А коллега объяснял, что всем хочется в сухих ботинках ходить, но ежели соревнования не будет, так и цивилизация встанет. Коллега говорил взвешенно, разумно: цивилизация — это соревнование, а без развития цивилизации — куда? И Лестрейд сам понимал: некуда. Ежели без цивилизации — так вообще труба. Без развития цивилизации так, может, никаких ботинок и вовсе не будет, ни мокрых, ни сухих. И потому сушил он свои дырявые ботинки возле газового камина, который грел не бойко. От ботинок шел пар, сохли ботинки не быстро, а инспектор думал свою тягучую, как стариковская сопля, думу: зачем нужно соревнование, если я всегда прихожу последним? Наперегонки хорошо тем, кто бегать горазд, а если у тебя, допустим, одна нога? И мокрые ботинки? То есть один ботинок, и он мокрый?

Вот если бы хорошее дело подвернулось…

Когда инспектор только явился в колледж Святого Христофора, прошелся под готическим сводом, померещилось ему на миг, что и над ним сжалилась фортуна — вот, послала ему в награду за долготерпение случай! И скоро он ухватит за шкирку германского шпиона, и спасет старейший университет, и вот уже в мечтах своих инспектор заполнял ведомость на новую зарплату, получал новые погоны. Уж он отметит назначение как надо, долго ждал! Отправится со всей семьей в паб «Лягушка и морковка» и не будет скромничать, нет! А ну-ка, пожарьте мне камберлендских сосисок с горошком, налейте мне пинту пива!

Справедливость-то, она, как говорит Карл Маркс, существует. Лженауку Маркса инспектор на людях высмеивал за вопиющий идиотизм, но оставаясь наедине с газовым камином и ботинками, порой думал: а ведь что-то в этом есть — ежели каждому платить по труду, так трудящимся больше достанется и соревнования тогда не надо. Хотя, конечно, революции всякие разводить — это ужас какой… Но вот само пришло стоящее дело: уж теперь его труд заметят! Начальство скажет: ты молодец, Лестрейд! А инспектор щелкнет каблуками и тоже скажет: «Служу Советскому Союзу!» — то есть, тьфу ты, черт, перепутал: «Служу Британской империи и королю Георгу!» И, наблюдая, как Холмс с Мегре загоняют зверя, готовился Лестрейд к победному прыжку. Еще немного, и он возьмет мерзавца-преступника. А уж тогда…

Но когда знаменитые сыщики все приготовили, отступили в сторону, предоставили ему закончить дело, инспектору Лестрейду стало грустно.

Он же был профессионалом, он был честным полицейским и совсем не умел врать. Когда наконец догадался, кто убийца, то понял, что повышения не предвидится и не будет паба «Лягушка и морковка».

Лестрейд стоял перед собранием подозреваемых и обводил их укоризненным взглядом. Кураж первого мгновения миновал — все же всякий полицейский испытывает эмоциональный подъем, готовясь поставить точку в деле, — и теперь инспектор Лестрейд переживал то чувство, какое испытывает мальчик, когда праздник дня рождения закончился.

— Давайте подведем итог, — сказал Лестрейд понуро, — я расскажу, как было дело. С самого начала.

Меня вызвали в Оксфордский университет, в колледж Святого Христофора. Произошло зверское убийство. Умертвили старейшего профессора — сэра Уильяма Рассела. Причем убили его сразу несколькими способами. Перерезали горло бритвой, обварили кипятком из чайника, задушили в каминной трубе. А потом еще выяснилось, что у него был инфаркт, и нашли следы цианида. Убийство совершил изощренный садист или даже группа садистов. Попутно мне рассказали о святом Христофоре, которого какой-то там римлянин то ли сварил, то ли зажарил. Неважно.

Я позвал на помощь сразу двух детективов, Холмса и Мегре, гениев сыскного дела. Тут как раз выяснилось, что в колледже орудует германский шпион, а сэр Уильям Рассел возглавлял оксфордское отделение партии британских фашистов. Час от часу не легче. Но интересно! Мне было интересно, леди и джентльмены!

И в голосе инспектора прозвучала неподдельная обида.

— Да, я увлекся. А тут одна за другой стали выясняться детали. Оказалось, что дама Камилла, мастер колледжа, — сотрудник МИ-6. Майор Кингстон, который тут по хозяйственной части, как оказалось, из военной разведки. Да еще вдобавок присутствует полковник Курбатский из московского НКВД. Тут уж я, леди и джентльмены, почувствовал себя на передовой. Сам я не воевал, полицейские преступников ловят, а не в окопах сидят. Но на старости лет оказался прямо на линии огня. Так и ходил по вашему колледжу, как по траншее, все ждал, что пальнут в спину. Так никто и не пальнул, слава Богу…

Лестрейд чуть было не добавил «а жаль», но удержался.

— Дальше — больше. Мы с коллегами стали распутывать улики. А их столько, что не успеваешь к делу подшивать. Один оказался сутенером из Парижа, другой — агентом Муссолини, третий — польским диверсантом. Тьфу! Просто змеиное гнездо. Тут никакой военной разведки не хватит, бомбу надо! А нам ведь все показания надо сопоставить: кто же покойника обварил, кто в трубу засунул… Еще и какое-то наследство… И дочь, которой вроде бы нет, а потом она вдруг опять есть, но не та. И записку на немецком языке подбросили, а еще выяснилось, что одна из женщин — переодетый мужчина… ну знаете, я всякое видал, но честно скажу — перебор. Ну вот, как хотите, но перебор.

И мы втроем ломаем голову, кто же этого старикана убил. И, главное, зачем?

Лестрейд выдохнул — и выдохнул разом все: и надежды на поимку шпиона, и мечты о повышении, и даже шансы купить ботинки.

— Никто сэра Уильяма не убивал. Убило его кресло. Понимаете: кресло.

И Лестрейд тут же поправил себя:

— А, знаю… Вы тут в университетах называете словом «кресло» председательский пост. Я сначала удивлялся, когда слышал. Дескать, он — chair там-то и там-то. Кресло в комитете, кресло в комиссии. Да нет, я не про то. Хотя символично, согласен. Сэра Уильяма прихлопнуло обычное старое кресло. Вот Том Трумп его обломки в руках держит.

Честный Том Трумп опустил глаза на обломки елизаветинского кресла, которое держал в руках.

— Где эта рухлядь стояла до того, как попала в комнату Холмса? Не помнишь, Том? А, то-то и оно… Стояла эта мебель в кабинете сэра Уильяма Рассела. Утром старый дурак, — Лестрейд запнулся, бранное слово вырвалось невольно; инспектор поправился, — итак, утром пожилой джентльмен решил побриться и выпить чаю. Чайники в каждой комнате имеются, это правило в Британии. Вот старик чайник вскипятил, сел в кресло с чайником в руке, собираясь налить себе чашку. В другой руке держал открытую бритву. Что же еще делать с утра — бреешься и прихлебываешь чай. Разумно. Я и сам так делаю. Только вот кресло провалилось. Схлопнулось кресло. И старичка прихлопнуло. Кипяток он выплеснул себе в физиономию, а бритвой располосовал горло. Ну, сердце, естественно, тут же и разорвалось.

Когда вечером старика хватились, пришли поглядеть, что с ним. Кто пришел, да вот он и пришел, наш честный Том. А тут такое дело. Лежит старичок кипятком обваренный, горло перерезано, вся кровь давно вытекла. И кресло разломанное. Том сразу все понял — и решил, что обвинят его. А как же он еще мог подумать? Потащил покойника к камину, куда еще тело спрятать? Не в окно же его кидать.

— Сперва хотел в окно… — промямлил Том. — Так ведь внизу клумба. Гладиолусы. За цветы вообще засудят…

— С перепугу чего не сделаешь? Стал он труп совать в каминную трубу. Но старичок упитанный. На ваших обедах жирок нагулял. Не лезет в трубу. Застрял горемыка, ноги свисают. Наш Том пошел сдаваться — а что ж ему было делать? Страшно было, Том?

— Страшно, — глухо сказал Том.

— Еще бы не страшно. Хотя его вины тут, если разобраться, никакой и нет. Клея на ремонт мебели Тому отродясь не давали. И денег на покупку клея тоже не давали. Бюджет у нас везде ограничен, — сказал Лейстрейд с непередаваемой скорбью в голосе. — Не то что на клей для чужого кресла, на сухие ботинки не наскребешь… Нет денег! Все расписано, кому что полагается получить. А на клей не осталось. Так значит, явился наш Том к даме Камилле. Мол, вяжите меня — я профессора погубил.

Инспектор вдруг засмеялся. Странный это был смех, глухой, безрадостный, отчаянный.

— Потеха, верно? Приходит работяга, говорит: я убил профессора. И рассказывает работяга, как дело было. Дескать, кресло — чпок, а профессор преставился. Весь колледж всполошился. Только не потому колледж всполошился, что старика жалко. Да кому же его жалко, старого… — инспектор вовремя нашелся, — старого джентльмена. Никому и не жалко. А потому все разволновались, что следствие непременно станет допрашивать Тома и узнает про кресло и про клей. И про дефицит бюджета узнает. Про то, что в течение десяти лет бюджет так верстают, что на ремонт кресла денег нет. И если бы только на ремонт кресла! — крикнул Лестрейд яростно. — Если бы только на кресло! Стал душ принимать, повернул кран, а кран у меня в руке остался. Окно не открывается, рама сгнила! Чашку для чая в комнату поставили, а чашка без ручки… Так вот у нас с бюджетом дела обстоят. И если бы стали следователи выяснять, отчего же это у негодяя Тома Трумпа такая проблема с клеем, они бы черт знает до чего доискались… И, знаете, у меня есть подозрение, что они бы могли найти, на что колледж тратит деньги… Э, не надо большие глаза делать, — это было сказано по адресу дамы Камиллы и майора Кингстона, — не надо так переживать. Я же доискиваться не стану. Кто же я такой. Мелкая сошка. Да и на пенсию мне пора. Куда там колледж вкладывает деньги, не моего ума дело. Может, недвижимость покупает, может, оружием приторговывает. Или еще чем… Говорю же, не моего ума дело. Только вам всем было выгоднее изобразить дело так, что сэра Рассела убили.

Артистизма в инспекторе не было ни на грош, но он похлопал в ладоши — так выразил восхищение фантазией колледжа.

— И тут у вас фантазия разыгралась. Ведь старичок — он и с горлом перерезанным, он и в кипятке обваренный, и в саже перемазанный, да еще и инфаркт у покойника — диагноз и без того запутанный, так решили все еще больше запутать. Уж не знаю, кто из вас додумался сочинить про германского шпиона, про любовниц, про польских диверсантов и про агентов Муссолини. Но люди вы с воображением, а, главное, цель была понятна — все запутать так, чтобы никому и в голову не пришло, что старичка креслом зашибло. Тут всего мало: давай еще подробностей, давай еще деталей. Чтобы не три подозреваемых, а шесть! Чтобы не только германский шпион, а еще и британский фашист…

Раз германский шпион, давайте для пущего безумия вольем старику в рот цианид. И пару капель брызнули. Эх, леди и джентльмены… Я-то сразу понял, что и цианидом его никто не травил, и никакому союзу фашистов этот старый… гм… пожилой джентльмен был не нужен. И германского шпиона никакого сроду не было… Был бы здесь шпион, вы бы все от страха померли: вдруг шпион до бухгалтерских книг докопается. Нет шпиона в природе. И сотрудников военной разведки нет. Вы, майор, были завскладом в стройбате. А вы, дама Камилла, про МИ6 только в газетах читали. Эх, господа профессора… Но вам очень хотелось меня дурить. Уже остановиться не могли. И я даже понял, почему так… Кое-чему я все же здесь научился…

— Расскажите нам, Лестрейд, что вы поняли, — сказал Холмс. — В конце концов, пришла пора и мне чему-то у вас поучиться.

— Да, расскажите, — сказал Мегре.

— Так вы, Холмс, тоже тут полазали по библиотекам, повышали образование. И вы, Мегре, к знаниям потянулись. А я, признаюсь, терпеть все это занудство не могу; жизнь и без того не сахар. Но наблюдать — наблюдаю. И вот я заметил, как они все науку изучают. Сначала читают какую-то книжку. Потом комментарии к этой книжке. Потом пояснения к комментариям. Потом комментарии к пояснениям. Потом сноски. Потом новый ученый приходит и пишет диссертацию про сноски к комментариям к пояснениям. И все обсуждают этого парня. А вот про то, о чем написана первая книжка, уже никто не помнит. А она, может быть, была написана про то, что читать вредно. Вот как все устроено…

Лестрейд махнул рукой.

— Да ладно. Что это обсуждать. И так ясно. И вот я понял, что вы так же, как свою науку обустроили, так и это дело перегрузили подробностями. Вам все было мало! Не поленились в парижский ресторан «Максим» забросить бумаги про Вытоптова… Не поленились советского полковника НКВД сочинить… и ведь вы ничего не боялись! Отлично понимали, что любое обвинение развалится — никто не пострадает… Следствие сойдет с ума — и закроется… Так ведь наука и делается… Эх, господа…

И горестным голосом инспектор закончил свою речь:

— Так ведь и вся жизнь наша устроена. Речи говорят, партии выдумывают, за что-то там борются. Вот и война скоро будет. И людей много убьют. И все это как пояснения к комментариям — идет помимо нас и не про нас. Нас убивают, зовут на демонстрации, против кого-то, за кого-то… А обворуют все равно. Дело закрыто, леди и джентльмены. Вы все свободны.

— Свободны? — спросил майор Кингстон. — И даже Том Трумп?

— Вы и впрямь хотите начать процесс, майор? — устало спросил Лейстрейд. — Отпустите Тома. Он никому не расскажет про клей. Хотите совет, Том? Поезжайте в Америку. Начните новую жизнь.

— И поеду, — с отчаянием сказал Том Трумп, — вот возьму и поеду. У меня сынишка маленький, Дональд. Пусть хоть мальчишке повезет.

— И правильно. Нам пора на поезд, коллеги, — и Лестрейд показал расписание Холмсу и Мегре. — Мы пообедаем на станции. Там неплохие камберлендские сосиски. Мне в семь надо быть в Лондоне. Приезжает теща, и если я ее не встречу… эх, что тут говорить.

— Пора, — согласился Холмс, — Впрочем, одна деталь. Я был официально нанят для расследования. Вот мой счет, господа. Прошу оплатить. Я человек небогатый.

— Мой гонорар переведите на счет комиссариата, — сказал Мегре, — он вам известен. В путь!

— И последнее, — сказал Лестрейд с порога, — сдайте бритву и чайник в музей философии. Пусть студенты учатся. Дураков нечего жалеть.