Певицу Карин Дитмар и майора Алексея Петровича Хлынова жизнь свела осенью прошлого года, а жизнь у майора была беспокойная: он занимал должность заместителя коменданта по культурным связям с населением. Позже Алексей Петрович пытался припомнить, когда, собственно, появилась в городе Карин Дитмар, когда он впервые услыхал это имя и когда это имя стало что-то значить для него. Но ничего этого в памяти не отложилось. Их знакомство шло от октябрьского концерта в Альбертусхалле, на который Алексей Петрович должен был поехать и поехал только по обязанности.

...Еще неделю назад на шахте «Кларисса» случилось несчастье: обвал в штольне. Собственно, такие обвалы бывали в шахтах и прежде и, наверное, еще будут, но здесь дело вышло особое. За день до обвала случилась стычка между нашим инженером, капитаном Авдюшко, и немецким обер-штейгером Гюнтером Симоном: Симон, сам в прошлом фельдфебель войск СС, распорядился принять на работу двух бывших солдат из эсэсовской дивизии «Мертвая голова», только-только вернувшихся из русского плена, а Авдюшко решил, что это ни к чему — на шахте и так всяких «бывших» хватало.

Алексею Петровичу комендант, полковник Егорычев, поручил разобраться, и Алексей Петрович взял сторону обер-штейгера Симона: солдат этих все равно надо было определять к делу, Симон же их знал и ручался, что будут работать честно. А то, что на «Клариссе» такой «общественной щебенки» — так их сами немцы называли — пруд пруди, так на то и щука в море, чтоб карась не дремал... И через день — обвал, да не просто обвал — их обоих и засыпало, капитана Виктора Авдюшко и обер-штейгера Гюнтера Симона. Почти день откапывали. Симон мужчина роста и силы — позавидовать, да бок ему сильно помяло, а Авдюшко ничего, совсем не задело... Но тем дело не кончилось. Кто его знает, откуда оно всплыло, это слово — диверсия, но по комендатуре оно поползло, и сегодня прибыл из Галле, из Земельной комендатуры, подполковник. Алексей Петрович, вооружившись терпением, объяснил, что к чему, потом объяснил еще раз и наконец, глянув в его недоверчивые глаза, плюнул и повез подполковника в больницу, к Гюнтеру Симону, чтобы товарищ подполковник сам убедился, кто именно пострадал. Ну, и Авдюшко, хоть и повздорил тогда с Симоном, но проявил принципиальность и подтвердил, что обвал — дело житейское, хоть и неприятное, и о диверсии в данном случае речи быть не может... С тем подполковник и отбыл. Словом, волнений в этот день было по горло, и Алексей Петрович, если б было можно, предпочел бы отоспаться, но концерт был особый, праздничный, и он, скрепя душу, поехал...

До появления на сцене Карин Дитмар он испытывал то трудно передаваемое чувство одиночества на людях, которое обычно бывает у нестарых еще, но одиноких мужчин, попадающих в веселую, многолюдную компанию: смесь горечи, неприязни к окружающим и тоски по давно минувшим дням. Майор Хлынов отнюдь не взвинчивал себя никчемными воспоминаниями — лица погибших в первые дни войны жены и детей прошедшие годы не стерли, не затуманили. Хлынов старел — лица их оставались молодыми. Он помнил необычайно большие глаза жены и белокурые завитки на шее дочери. Иногда память становилась беспощадной, в такие дни майор Хлынов замыкался, мрачнел. Он по-прежнему делал свое дело, он умел забываться в работе, и через день-два боль уходила, до следующего раза. И все-таки одиночество не тяготило его: оно стало привычным за эти семь лет. Правда, иногда майор Хлынов жалел, что жизнь не свела его с какой-нибудь подходящей женщиной. Что ни одна из тех, кого он встречал на фронтовых дорогах и здесь, в Германии, не затронула душу, ни одна не возбудила желания увидеть ее еще раз. Но на том памятном концерте Алексей Петрович встретил, наконец, такого человека, хотя понял это не сразу, а когда понял — не пожелал отступить...

После перерыва ведущий, невысокий, с мягкими, пластичными движениями, весь излучающий сердечность и обаяние, как-то уж очень буднично объявил:

— Карин Дитмар, советские песни.

Он тут же скользнул за кулисы и под руку вывел на авансцену невысокую статную женщину лет тридцати. Встреченная аплодисментами, она чуть улыбнулась, слегка склонила голову и спокойно подождала, пока зал стих. Потом запела:

Алексей Петрович сразу подобрался, замер. Артистка пела по-немецки, но он даже не заметил этого. Постепенно им стало овладевать какое-то непонятное волнение: он не мог оторвать глаз от певицы. Карин. Карин Дитмар. Это о ней вчера говорили в Обществе советско-германской дружбы. Ее включили в концерт, потому что так сложилось: Ганнелора Шютц уехала еще неделю назад в Берлин, и что-то ее там задержало, а кому-то надо было петь, и в обществе заверили, что Карин — именно то, что надо... Какой у нее чистый, прозрачный голос — она пела без сопровождения, а-капелла, именно так, как принес эту песню в Германию хор Свешникова, и каждый вздох жалобного девичьего плача доносился до самых дальних рядов:

Отсюда, со второго ряда, Алексей Петрович был вынужден смотреть на Карин чуть снизу. У нее тонкая талия. Чуть узкие бедра, к тому же плотно обтянутые длинным, до пола, концертным платьем. Руки до плеч обнажены и кажутся необычайно белыми. Воротник платья, как на кафтанах у царских рынд, стоячий, расширяющийся кверху, на груди разрез схвачен гранатовой брошью. Шея высокая, голова чуть склонена, словно Карин сама прислушивается к тому, что поет...

Замер последний вздох певицы, голова ее с грустной полуулыбкой склонилась в медленном поклоне, — зал еще несколько секунд молчал, завороженный, потом взорвался бурей аплодисментов. Алексей Петрович почувствовал, что кто-то тянет его за рукав, обернулся — Торвальд, шеф городской полиции, придвинулся, закричал в самое ухо:

— Прима! Поет, как русская!

Алексей Петрович весело усмехнулся, согласно кивнул, — да, да, у нее и повадки русской царевны из сказок далекого детства. Голос, голос-то какой, мягкий, задушевный... Откуда что взялось?

Занавес за спиной певицы опустился, и ее темно-вишневое платье и перчатки слились с бархатом. Когда его снова подняли, на сцене оказался эстрадный оркестр. Неслышными из-за продолжавшихся аплодисментов шагами к певице подплыл ведущий, слушая ее, радостно заулыбался, глянул в зал, словно собираясь поведать нечто необычайно приятное, наклонился к микрофону:

— Карин благодарит всех, всех, но дайте же ей спеть еще одну песню!

В зале засмеялись, начавшие было стихать аплодисменты снова вспыхнули и тут же прекратились. Ведущий торжественно провозгласил:

— Колыбельная песенка из кинофильма «Цирк». Музыка Дунаевского!

Теперь Алексея Петровича охватило смятение: слишком многое было связано с этой песней. Давно это было — миллион лет назад. Еще до войны. Он и Лелька ждали сына. Теперь-то это должен был быть сын, только он. Лелька держалась молодцом: много ходила, не привередничала, успевала и по дому, и Машенька — ей тогда шел пятый годок — была всегда ухожена, и бантики накрахмалены, и сарафанчик наглажен... В тот последний вечер они пошли в кино, Любовь Орлова, перевоплотившись в американскую артистку, с наполненными ужасом глазами прятала чернокожего младенца... И когда все кончилось, когда негритенка баюкали на руках под нежный напев, Лелька вдруг вернула Алексея к действительности. Тронув его за рукав, она сказала:

— Кажется, мне пора... За моим бэби...

И всю ночь Алексей, ворочаясь в полудреме, почему-то помнил этот мотив — «...дяди спят и тети...», мелодия сама собой звучала где-то в нем.

Было, наверное, часов пять, когда он побежал к роддому.

Во дворе было тихо, пустынно. Окна первого этажа светились, яркие квадраты лежали на пушистых сугробах, сверху падали и падали снежинки... Когда Алексей достучался, он уже совсем было отчаялся. Какая-то решительная девица в белом халате неприязненно глянула на него через полуоткрытую дверь:

— Ну что вы ломитесь ни свет ни заря?

Он пропустил грубость мимо ушей. Лелька и ребенок — вот что его сейчас интересовало.

— Ну и успокойтесь, пожалуйста. У Хлыновой два часа назад родился сын. И вес просто замечательный — три восемьсот. Ну, разумеется, спят, и вам бы не мешало....

Домой Алексей, конечно, пойти не мог. Часа два бродил он по знакомым улицам, с нетерпением поглядывая на стрелки, а когда наконец открылись магазины, он ходил из одного в другой и, стоя в очередях, как бы невзначай рассказывал, что у него сегодня родился сын, что жена молодец и что ей сейчас надо купить что-нибудь послаще, потому что она сластена; и люди понимающе улыбались в ответ, и все вокруг были счастливы, как и он сам, а где-то в глубине сознания звенел и звенел нежный мотив: «...все вокруг спать должны, но не на работе».

...Карин чуть заметно покачивалась в такт песне, будто и впрямь кого-то баюкала. Глаза ее были полузакрыты. Зал не дышал. Алексей Петрович как-то не подумал, что никто из тысячи присутствующих не знает того, что знал он, никто не может чувствовать того и так, как чувствует он.

Случилось чудо: эта невысокая женщина с пепельными волосами затронула какую-то струнку в душе Алексея Петровича и, пробудив воспоминания о самом счастливом дне жизни, о дне, которого ничем не вернешь и не повторишь, не причинила этим боль.

Советские военные комендатуры в Германии были созданы в апрельские дни 1945 года и занимались тогда буквально всем: налаживали питание населения, помогали открывать магазины, доставали и распределяли скудные запасы стройматериалов, вникали в концертные программы, спасали музейные ценности и готовили к новому учебному году немецкие школы. И кроме того, в соответствии с Потсдамскими решениями, разыскивали немецких военных преступников, изымали из школ и библиотек фашистскую литературу, обеспечивали репарационные поставки и налаживали производство на уцелевших предприятиях. Словом, не было вопросов, которыми комендатуры не занимались бы. И, конечно же, именно комендатуры, через которые шел неиссякаемый поток жителей, были теми очень важными органами, где рядовой немец на себе самом и своей семье постигал, что такое Советская Россия, советские люди, и почему именно они победили в этой войне. Позже, много позже историки в Германской Демократической Республике напишут теплые слова признательности в адрес бывшего командующего 5-й Ударной Армией, генерал-полковника Николая Эрастовича Берзарина, назначенного в те апрельские дни сорок пятого года первым советским комендантом Берлина: «Его имя связано с началом новой жизни в столице, его подпись несут на себе исторические приказы, с которыми в побежденный город пришли порядок и безопасность. Берзарин пришел как освободитель и как друг. Вся его деятельность с первых часов была направлена на то, чтобы наполнить жизнь берлинцев новым содержанием и оказать поддержку антифашистским силам».

Слова эти с полным правом можно отнести ко всем нашим комендантам — земель, провинций, городов, районов, ибо все они, каждый на своем посту, делали одно общее великое дело.

Разумеется, в 1948 году роль Советских военных комендатур была уже совсем иной. К этому времени окрепли демократические силы Восточной Германии, выросло их влияние в народе, набрались опыта местные органы самоуправления. Все внутренние вопросы они решали теперь самостоятельно, комендатуры лишь контролировали эти решения, заботясь, чтобы они соответствовали приказам Советской военной администрации.

Эти новые функции требовали от работников комендатур не только настойчивости и организаторских талантов, но еще и такта, и гибкости, и знания немецкого языка, истории и культуры, знакомства с местными обычаями. Словом, хотя объем работы значительно сократился, работать стало намного сложнее...

Вся следующая после концерта неделя была какой-то на удивление удачливой, хотя с понедельника все завертелось как обычно. Утром Алексей Петрович, как всегда, поехал в магистрат, где кипела вечная горячка: надо достроить две школы, а еще хорошо бы помочь старейшей в Саксонии фарфоровой фабрике восстановить разрушенный бомбами цех — надо раздобыть кирпич и цемент. Так что нам посоветует господин майор? И как быть с гордостью Шварценфельза — с храмом, с древним храмом в княжеском парке? Надо бы начать его реставрацию, надо бы и туда алебастр, кирпич, цемент, стекло... Да вот беда — на все объекты цемента и кирпича не хватает, стекла и вовсе нет и неизвестно, где его брать. А знает ли господин майор, что храм заложили в 1521 году, а освятили в 1554 — его строили ровно 33 года, столько же, сколько жил на земле Иисус Христос? А знает ли господин майор, что в подвалах храма сберегаются подлинные витражи тех времен? Что скульптуру Иисуса создал сам знаменитый Людвиг Юппе? Что...

Алексей Петрович смотрел в умные глаза сухощавого энергичного Георга Ханке, заместителя бургомистра, и битый час мягко и терпеливо доказывал этому члену христианско-демократического союза, что господь бог послал своего сына на смерть ради спасения людей — понимаете, герр Ханке? — людей! — и посему долг их, майора Хлынова и Ханке, в первую очередь помочь именно людям, ибо сказано: «Воздай кесарю кесарево, а уж потом богу богово», так что бог, наверное, не обидится на них за отсрочку восстановления храма на год-другой — бог ведь все равно вечен...

Потом Ханке, понимающе улыбаясь, проводил Алексея Петровича до дверей:

— Я весьма рад иметь дело с умным и понимающим человеком. Кстати, господин майор читал Евангелие на русском или на немецком языке? Ах, на обоих! До свиданья, господин майор! Всего хорошего, господин майор...

Везенье началось со вторника, с вечера: позвонил партийный секретарь с шахты «Кларисса» и сказал, что шахтеры решили ввести у себя ударные смены: раз в месяц работать бесплатно, а заработанные деньги пойдут на детские сады и школы, и просят комендатуру прислать товарища, чтобы рассказал, как понимать ленинские субботники...

В среду позвонили из Земельной комендатуры — городу выделили дополнительно полтораста тонн угля специально для творческой интеллигенции, разумеется, сверх установленной нормы, а так как норма была крайне скудной, Алексей Петрович возликовал.

В субботу Алексей Петрович приехал в магистрат, у Ханке его ждали несколько владельцев частных библиотек. Честно говоря, Алексей Петрович опасался, что не сумеет убедить этих людей в необходимости того, что, по его глубокому убеждению, надо было сделать: изъять из библиотек все произведения писательницы Хедвиг Куртс-Малер. Писательница сия, доживавшая на юге Баварии восьмой десяток, была весьма плодовитой, в одном только 1920 году она ухитрилась написать — и издать, разумеется! — 14 романов по 300 страниц! Но все ее 207 книг — сплошное бульварное чтиво, которое расходилось стотысячными тиражами перед первой мировой войной, которое сегодня, в условиях послевоенного книжного голода, усиленно навязывают западногерманскому бюргеру и которому не место в Восточной зоне. Алексей Петрович все это понимал, но он знал и то, что творения Куртс-Малер пока читают и в нашей зоне, так что владельцам библиотек ее книжки приносят доход, и потому не был уверен в легкой победе. Тем неожиданнее оказалось выступление владелицы одной из лучших в городе библиотек, фрау Элизабет Франке, женщины высокой, в меру полной и несколько излишне самоуверенной. Вот эта нежданная союзница горячо поддержала Алексея Петровича, а с мнением ее в других библиотеках считались, словом, решение приняли единогласно.

И всю эту удачную неделю Алексей Петрович как-то не думал о Карин Дитмар и встреч с ней не искал, — мысль такая даже не возникала, было это не в его характере, — но, увидев ее вечером в ту же субботу в Обществе советско-германской дружбы, неожиданно для себя понял, что рад этой встрече, и подумал — как хорошо, что они встретились именно здесь, в доме, который он давно любил как частицу своей далекой Родины.

Карин Дитмар улыбнулась ему, словно давнему знакомому, и сказала по-русски:

— Здравствуйте, товарич майор.

Именно «товарич», потому что русское «щ» по-немецки не произносится.

— Здравствуйте, фрау Дитмар! Так вы говорите по-русски?.. Это приятный сюрприз.

Она с видимым удовольствием рассмеялась и перешла на немецкий:

— Извините за мистификацию. Это была моя единственная русская фраза. Я видела вас в концерте: знаете, артисты умеют отлично видеть и чувствовать зал, если, конечно, артист настоящий, а мне почему-то кажется, что я такая... Я не очень хвастаюсь? Конечно, я теперь знаю, кто вы. Я о вас наслышана — тут только и разговоров, что герр майор Алексей: он сказал то, он не советует это. Я рада, что вы именно такой, каким я вас представляла: вы добрый. Я это чувствую по вашему лицу, да, да, я немножко разбираюсь в этом, — и она снова рассмеялась.

У них как-то сразу установились ровные дружеские отношения людей, связанных общей целью и общей работой: Карин для пополнения репертуара нужны были русские и советские песни, и Алексей Петрович выискивал в журналах, поступавших в общество, те, которые казались ему подходящими, и делал подстрочные переводы, а затем какой-то поэт, знакомый Карин, превращал его перевод в стихи.

Разумеется, певица Карин Дитмар была у всех на виду, и Алексей Петрович очень быстро узнал, что она вдова: муж ее, капитан Мальцан, погиб в Сталинградском котле; что Дитмар — это фамилия ее бабушки, которая тоже была певицей, только оперной и очень давно, еще в кайзеровские времена; что у Карин от погибшего мужа остался сын Арно лет пяти-шести. И, попав однажды в военторговский магазин, Алексей Петрович увидел вдруг толстенные плитки шоколада в глянцевой темно-красной обертке, на которые прежде не обращал внимания, и ему пришло на ум, что Арно, наверное, обрадовался бы такой... Он купил плитку и целую неделю, рискуя раздавить, таскал ее с собой в полевой сумке. Ни о каких возможных осложнениях Алексей Петрович не думал, ибо дети всегда дети, а русские солдаты в Германии в первые послевоенные месяцы так часто и так повсеместно подкармливали немецкую ребятню, что это в конце концов стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся.

Алексей Петрович и Карин Дитмар столкнулись случайно в гулком сводчатом коридоре старинного магистрата, в уцелевшем от бомбежки крыле. Не обращая внимания на сновавших вокруг людей, Алексей Петрович расстегнул сумку, извлек шоколад и протянул женщине:

— Пожалуйста, возьмите..., — и, натолкнувшись на ее недоуменный взгляд, вдруг покраснел, поняв, что именно она сейчас подумала. — Нет, нет, фрау Дитмар, я прошу это передать вашему сыну.

В глазах Карин все еще стояло сомнение, но класть плитку обратно в сумку было немыслимо, Алексей Петрович положил шоколад на подоконник.

— Извините великодушно. Я хотел доставить удовольствие мальчику и просто не подумал, что это может оказаться неприятным для вас. Извините.

Он улыбнулся и пошел по коридору, — ему надо было к бургомистру, они еще с утра условились о встрече, — но он сгорал от стыда. Ну конечно, разве может такая необыкновенная женщина повести себя иначе? Какое он имеет право лезть к ней с какими-то подношениями? И как он не подумал об этом сразу?

Карин Дитмар и впрямь была повержена в смущение поступком майора Хлынова.

Человек этот, с недавнего времени вошедший в ее жизнь, о чем сам Хлынов, разумеется, не знал и даже не догадывался, казался Карин, словно мифический Зигфрид, средоточием всех мужских добродетелей. Он был сильным и добрым, он все понимал и всегда мог прийти на помощь. Он был неизменно внимателен, без навязчивости. С ним было легко и просто, и сердце Карин оттаяло во второй раз...

Карин Дитмар была воспитана в семье, где все преклонялись перед бабушкой — мадам Розалинде Дитмар, знаменитой некогда оперной певицей. Нет ничего удивительного, что Карин рано проявила склонность к пению. Но драматического дарования у нее не обнаружилось, и ни в оперу, ни даже в оперетту она попасть не смогла. Идти же в мюзик-холл с его трюкачеством, раздеванием и прочими вольностями не захотела. И она стала шлагерзенгерин — исполнительницей популярных, очень модных однодневок, по-немецки «шлагеров». Она пела в Дрезденском радиодоме, весной 1938 года ее пригласили в Берлин. Там, в Берлине, брат Карин, Герхард, служивший тогда в Деберитце, познакомил ее со своим другом, таким же, как и он, лейтенантом танковых войск Рудольфом Мальцан — человеком, не лишенным привлекательности, веселым и явно не глупым. Через год, в августе 1939-го, Мальцан и Карин поженились, а еще через месяц началась война.

Из Польши лейтенант Мальцан вернулся с Железным крестом. В эти октябрьские дни тридцать девятого года Карин была безмятежно счастлива. О разгромленных поляках думалось меньше всего — минувшие опасности не трогали душу, а причины войны были глубоко погребены под «ужасами Гляйвица» и фотоснимками «польских зверств»[1].

Из французского похода летом 1940 года Рудольф Мальцан вернулся обер-лейтенантом, и снова Карин была счастлива: избежавший опасностей войны муж — статный, веселый, с двумя обер-лейтенантскими звездочками и таким скромным Железным крестом — был снова с ней, и фюрер говорил о величии Германии, о мужестве и преданности таких, как Рудольф Мальцан — на их плечах зиждется мощь рейха. Да, в те недолгие дни до войны с Россией Карин снова была счастлива. Горда за мужа и счастлива.

Зимой 1942 года, приехав на две недели из России в отпуск, Рудольф Мальцан был уже кавалером Рыцарского креста и капитаном. Ему прочили блестящую карьеру: в свои двадцать семь лет он высоко взлетел. Но теперь Карин боялась за мужа, и не было больше ни счастья, ни покоя. С первого дня она по пальцам считала часы, оставшиеся до конца отпуска, и от этого время летело еще быстрее. Сбивчивые рассказы мужа в минуты ночной откровенности рисовали бескрайние снега, в которых тонули гусеницы танков, звенящий от мороза воздух, обжигающе-холодную броню, до которой не дотронешься рукой, и русских — все они были для Карин на одно лицо, курносые, широкоскулые, с нечесаными рыжими вихрами. Именно такого русского видела она в кинофильме «Выше голову, Еханнес!» И все эти сонмы русских грозили ее Рудольфу.

В 1943 году, в те дни, когда вся Германия оделась в траур по 6-й Армии, в эти самые дни Карин Дитмар известили, что там, в крепости Сталинград, в районе Ерзовки, героически погиб ее муж, капитан Рудольф Мальцан: он служил в 16-й танковой дивизии, прикрывавшей отход немецких войск на северном участке котла.

Правила приличия требовали, чтобы вдова кавалера Рыцарского креста проявила стойкость духа, чтобы она дала соответствующее объявление в газете. Карин вела себя, как подобает. До того дня, как увидела на газетной полосе траурное извещение. Потом случился обморок, и на месяц она слегла. Когда начались регулярные налеты союзников на Берлин, Карин с шестимесячным сыном уехала в Дрезден. Но на радио ее больше не взяли: от нервного потрясения что-то случилось с ее голосом, он утратил мягкость тембра, стал резким, порой срывался чуть ли не на визг. Карин поняла, что ее артистическая карьера кончилась.

Весной 1944 года ее вызвали в Арбайтсамт, на биржу труда. Извинились за беспокойство и очень вежливо спросили, думает ли вдова кавалера Рыцарского креста личным трудом помогать фатерланду в эти тяжелые времена. В рейхе после Сталинградской катастрофы завершалась тотальная мобилизация в армию и промышленность. Карин пошла на радиозавод «Телефункен»: с трудовой повинностью спорить не приходилось, тем более, что уроки пения, которыми она жила этот год, мало что давали. Разумеется, вдове кавалера Рыцарского креста, павшего за фюрера и фатерланд, место определили не в цехах, а в заводоуправлении, благо Карин очень быстро овладела стенографией по единой немецкой системе и стала «штенотипистин» — стенографисткой, да еще и машинисткой одновременно. И потянулись тусклые, никчемные, однообразные дни — без музыки, которую Карин больше не могла слышать, без былого воодушевления, ничего светлого не было впереди. Память о погибшем муже осталась, но за год боль поутихла: уж слишком мало они были вместе, слишком быстро забрала его война. Наверное, если б не сын, жизнь вообще не имела бы смысла... Летом, когда Саксония купалась в буйной, залитой солнцем зелени, катастрофа постигла немецкие войска в Белоруссии. О разгроме перешептывались на заводе. Карин поняла, что теперь Германию ждет поражение, неотвратимое и беспощадное. И испугалась — не за себя, за Германию. Она, человек искусства, отнюдь не была нацисткой, но она любила свою землю, свои песни, свои мелодии и не хотела, чтобы все немецкое было предано анафеме и растоптано только потому, что оно немецкое.

В ночь с 13 на 14 февраля 1945 года, когда грозные русские армии стояли на Одере и в Силезии, Карин пережила ужас ночной бомбежки: тысячи английских и американских машин в несколько часов стерли с лица земли исторический центр Дрездена. Оглушенная, полузасыпанная в бомбоубежище, прижимая к себе задохнувшегося в истерике полуторагодовалого Арно, она бросила в лицо пробившимся в убежище фольксштурмовцам: «Хватит! Пусть лучше ужасный конец, чем этот ужас без конца!» Мысль эта не показалась ей теперь преступной, хотя все вокруг твердили — радуйтесь войне, ибо мир будет ужасным. И потом, на сборном пункте, куда ее отвезли, она думала о том же: пусть лучше придут русские, они все же люди, и их можно терпеть, чем эти бомбы, и огонь вокруг, и запах горелого мяса, и клочья разорванных человеческих тел... Наверное, фольксштурмовцы думали так же: на нее не донесли, и май 1945 года она встретила в том же заводоуправлении, еще полтора года проработала там, исподволь присматривалась к трем русским офицерам, которые командовали теперь всеми делами.

Эти русские оказались совсем не страшными. Они были обычными людьми, и Карин даже обнаружила, что все они разные. Подполковник Павлов был строг и любил точность. С немецкими инженерами разговаривал только деловым тоном и только о работе: что демонтировать, в какой последовательности, как паковать и как отправлять. И что ставить взамен снятого оборудования и как ставить. Другой подполковник, с очень трудной фамилией, Целищев (Карин так и не освоила ее, говорила Челичев) был добродушен, любил послушать немецкие анекдоты и даже смеялся, когда находил, что анекдот смешной. Капитан Петровский — черноглазый красавец, высокий и широкоплечий, — был застенчив и как бы соблюдал невидимую дистанцию между собой и женщинами в заводоуправлении. Карин и другие работницы удивлялись, почему этот человек, который безусловно имел бы успех у женщин, ведет себя так? Объяснил ей подполковник Целищев: оказалось, что четыре года назад, уходя на войну, Петровский оставил дома, где-то в Сибири, невесту, и он, — подумать только! — хранит ей верность! В душе Карин что-то шевельнулось — смесь удивления и симпатии к этому русскому...

В 1947 году в Восточную Германию приехал академический хор имени Свешникова. Сотрудникам заводоуправления их русские коллеги достали билеты, и Карин попала на концерт, — из чистого любопытства, ибо давно уверила себя, что ее музыкальная жизнь кончилась.

Невозможно описать, что с ней произошло. Ведь она была артисткой, певицей. Она и оставалась ею — несмотря ни на что. И если она не могла петь, то уж слушать и понимать музыку она умела. Она плакала от восторга, не стесняясь слез — да их и не видел никто в зале, где сотни людей, захваченные, покоренные мастерством шестнадцатиголосого хора, после каждого номера до хрипоты кричали «бис», яростно аплодировали и даже топали ногами, так что почти каждая песня исполнялась дважды.

Карин ушла с концерта потрясенная. Потом она накупила пластинок с этими волшебными песнями, — их теперь продавали повсюду, — и оказалось, что их можно слушать часами, одну за другой: они не надоедали!

Какая изумительная, истинно академическая стройность мелодий! Какое великолепное звучание!

Женский голос, словно прозрачный хрусталь, — нежный и грустный, и хор повторяет ту же фразу, и опять солистка вплетает свою жалобу, и снова хор вторит. И все это в одном чистом ключе, не мешая и не заглушая друг друга.

Не понимая русских слов — да они тогда и не нужны ей были, — Карин с утра до вечера напевала про себя эти дивные мелодии. И однажды, укладывая Арно спать, вдруг запела вполголоса. И удивилась, что голос ведет мелодию ровно, чисто, и не першит в горле, и тембр все тот же, мягкий, лиричный... У нее не было немецких слов, и она вела мелодию одним звуком, но, повторяя на память одну за другой полюбившиеся ей песни, чувствовала, что ей удаются все рулады русской солистки, все ее нежные переливы, все ее плавные переходы...

Певица Карин Дитмар родилась заново!

Все дальнейшее было неизбежно. Стремление найти немецкие слова песен привело ее в только что созданное общество по изучению культуры Советского Союза. Кто-то вспомнил Карин по довоенным концертам, и ей обрадовались: такие люди, как она, были тогда наперечет. К первому выступлению Карин готовилась истово, и всего-то взяла три песенки, но выбирала и примерялась долго, чтобы наверняка, и работала как никогда. Старый Фите Шульц, аккомпаниатор, только вздыхал, когда она недовольно качала головой: нет, не то, не так звучит, русские это не так поют, души у меня мало, давайте, уважаемый герр Шульц, еще раз... Публика на первом выступлении была необыкновенной — рабочие-активисты Дрездена, и хлопали они с восторгом — всем, а Карин особенно, так ей казалось, и хватило сил улыбаться в зал привычно, как некогда, чтобы не зареветь от счастья, что снова на сцене, что снова — артистка!

Вскоре она стала одной из активисток общества, а там и членом городского правления. Через год ей пришлось переехать в Шварценфельз: заболела жившая там мать, а взять ее к себе, в Дрезден, Карин не могла: негде было жить. Карин давным-давно отвыкла от небольшого, по-домашнему уютного Шварценфельза и не собиралась задерживаться здесь надолго. Карин думала, вот поправится мать и можно будет уехать. Мать и в самом деле к Новому году встала на ноги. Но за эти месяцы все переменилось в душе Карин.

Майора Хлынова она увидела после того, как спела первую песню. Люди, часто выступающие перед публикой, и впрямь умеют видеть зал. Больше того, им обязательно нужно выделить в зале, среди великого множества людей, одно-два лица, на которых бы отражалась вся гамма переполняющих их чувств. Найдя такие лица, видя завороженные глаза или чуть растерянную полуулыбку, артист поет только для них. Этот миг вдохновения возносит артиста над отрепетированным и заученным жестом, над самим собой. Тогда-то и рождается истинное искусство.

На том памятном октябрьском концерте в Альбертусхалле так необходимые Карин наполненные волнением глаза она увидела у русского майора во втором ряду. Она не ожидала увидеть у военного — и, конечно же, храброго человека, так как китель его был увешан многими орденами и медалями, — такого накала чувств, и после концерта спросила у ведущего, что это за майор. Поинтересовалась просто так, мимоходом, без всякой задней мысли. Узнав, что это заместитель коменданта, почувствовала легкий укол любопытства.

В городском отделении общества она наслышалась о майоре Хлынове много лестных отзывов. Любопытство ее еще больше распалилось. И вот они встретились.

Да, майор Хлынов показался ей средоточием всех мужских добродетелей. Она по-доброму завидовала той не известной ей русской женщине, которой выпало счастье быть женой этого человека, завидовала и радовалась за нее.

История с шоколадом была нелепой: она никак не вязалась с тем представлением о майоре, которое у нее сложилось за этот месяц. Плитку она, после некоторых колебаний, все же взяла: Арно ведь и впрямь можно было порадовать. И, глядя на довольную мордашку сына, Карин неожиданно подумала: а что, если этот русский майор действительно хотел доставить удовольствие именно ему, Арно? Что, если великодушие русского майора простирается так далеко, что он считает возможным дарить шоколад сыну погибшего немецкого офицера просто так, из чувства симпатии к мальчику и без всяких тайных мыслей?

Их помирило все то же искусство. И как помирило!

Вскоре после сочельника в Советскую зону приехала с гастролями известная советская пианистка Татьяна Николаева. Карин — она теперь и в Шварценфельзе вошла в городское правление — через земельное руководство в Галле попыталась заполучить пианистку в Шварценфельз, но ей ответили, что программа госпожи Николаевой расписана буквально по дням и на Шварценфельз времени не выкраивается. Не раздумывая, Карин бросилась в комендатуру, к майору Хлынову.

Он внимательно ее выслушал, полистал настольный календарь, вызвал другого офицера, о чем-то с ним переговорил. Во время разговора другой офицер что-то записывал, и Карин догадалась, что Хлынов дает указания. Наконец тот офицер ушел, Хлынов встал из-за стола, надел шинель и фуражку, обернулся к Карин:

— Фрау Дитмар, я намеревался завтра ехать в Галле, у меня там дела, но придется ехать сегодня. Если удастся, привезу Татьяну Николаеву.

Карин вдруг почувствовала, что глаза ее стали влажными — ну, что за человек этот Алексей Петрович. «Положи живот свой за други своя...». В полчаса сменить все свои планы ради Карин Дитмар и ее дела... Она шагнула к Алексею Петровичу, тронула кончиками пальцев отворот шинели:

— Товарич Хлынов, если вы не против, я могла бы поехать с вами. Только заедем ко мне, я переоденусь.

И уже когда садились в машину — Алексей Петрович за руль, Карин рядом, — она как-то очень просто сказала:

— Пожалуйста, не надо на меня сердиться, во всех нас, немцах, еще так много условностей...

Им все удалось: выкроить в действительно плотном расписании Николаевой окно, и увезти ее в Шварценфельз, и молниеносно распространить билеты, и приготовить зал, все тот же Альбертусхалле. Концерт, разумеется, прошел великолепно. Татьяна Николаева была в самом деле изумительной пианисткой. И вечером, после концерта, в отделении общества решили устроить небольшой товарищеский ужин.

Когда Алексей Петрович вошел в зал, сухонький Ханке, как член правления, представлял собравшимся Николаеву, невысокую шатенку с открытым, очень белым лицом и совершенно простой, с пробором посредине головы, гладкой прической. Видимо, ей было неловко, что ее персона явилась причиной такого торжества, и она смущенно улыбалась, не поднимая глаз на окружающих. Но когда к ней подвели Алексея Петровича, она, увидев его форму, сразу успокоилась. Взяв Алексея Петровича под руку, она тихонько, не поворачивая головы, прошептала:

— Вы потом переведете мне, что он говорил? Я хоть и понимаю, но для верности...

Алексей Петрович также шепотом ответил:

— Я буду переводить сразу, вам ведь придется отвечать.

Ханке, не заглядывая больше в исписанный листок, с достоинством говорил:

— ...И мы рады приветствовать в нашем маленьком городе такую выдающуюся пианистку, как госпожа Николаева. Ее волшебные пальцы, при всей их материальности, смогли вторгнуться в наши души, пробудить в них истинную любовь к искусству русского народа. Госпожа Николаева позволила нам понять и еще больше полюбить русского гения Чайковского. Но она же показала нам, что русские прекрасно знают и ценят гениев немецкой нации — Бетховена, Баха, Шуберта. Так пожелаем нашей дорогой гостье...

Алексей Петрович слово за словом переводил и успевал при этом время от времени поглядывать на дверь, с нетерпением ожидая прихода Карин. Она почему-то задерживалась, и Алексей Петрович испытывал давным-давно позабытое чувство щемящего беспокойства.

Татьяна Николаева чуть сжала пальцами руку Алексея Петровича:

— Нет, нет, я чувствую себя неловко, пожалуйста, пусть они прекратят эти овации, я же не на сцене.

Алексей Петрович согласно кивнул, громко произнес по-немецки:

— Высокоуважаемые дамы и господа! Наша гостья просит слова! — и по-русски Николаевой: — Не ждите тишины, говорите, я их перекричу.

Николаева засмеялась.

— Хорошо, переводите. Друзья! Позвольте сказать, что сама я куда скромней оцениваю свои артистические данные и свои успехи. А эти овации относятся, конечно, не ко мне. Это — проявление вашего чувства дружбы к советскому народу, не правда ли?

Едва Алексей Петрович перевел, из-за спины Ханке выступила Карин. Она, верно, хотела что-то сказать, но помолчав секунду-другую, рассмеялась и развела руки:

— Ах, какой из меня оратор? Я вас так поприветствую. Не рассердитесь? — Она подошла к пианистке, обняла и поцеловала в одну щеку и в другую. Кругом смеялись и аплодировали, Татьяна Николаева рдела от смущения, а Карин взяла Алексея Петровича под руку, — это как-то само собой получилось, — и сказала:

— Я хочу для нее спеть, спросите, пожалуйста, нравится ли ей «Соловей» Алябьева?

Николаева обернулась к Алексею Петровичу, лицо было растроганное:

— Что она сказала? «Соловей»? Я буду аккомпанировать: эту песню я люблю. Она хорошо поет?

— Услышите, Татьяна Петровна.

Он подвел их обеих к роялю, вокруг столпились гости, и Алексей Петрович с удивлением смотрел, как эти две женщины, еще вчера не знавшие друг друга, склонились над сверкающими клавишами, и Карин взяла аккорд, а Татьяна Петровна радостно закивала, усаживаясь; словно сама собой, нашлись и нужная тональность, и привычный для Карин темп, и голос ее затрепетал над притихшим залом:

Алексей Петрович глянул на часы — до отъезда пианистки оставалось чуть больше получаса, а гостья так и не поужинала. Он дождался конца романса и решительно положил ладони на клавиши перед недоуменно взглянувшей на него Карин:

— Всё, уважаемые дамы и высокочтимые господа, теперь всё. — Добавил нарочито грубовато и откровенно, зная, что его поймут: — Иначе наша гостья рискует уехать на ночь глядя с пустым желудком. Сейчас ее энтузиазм доминирует над голодом, но потом наша гостья спохватится, уверяю вас...

В половине двенадцатого ночи машина, помигав на прощанье красным огоньком стоп-сигнала, увезла Татьяну Николаеву в Галле, и Алексей Петрович отправился проводить Карин Дитмар на ту сторону Заале, в Новый город. Стояла чудесная студеная ночь, лунная дорожка бежала слева от моста, убегала под каменный парапет, парк чернел вверху, на откосе холма, и громоздилась из-за оголенных деревьев поврежденная бомбежкой громада храма. Снежок чуть поскрипывал под ногами, и все это напоминало Алексею Петровичу раннюю зиму в России — далекую зиму далекой юности, но воспоминания не ранили: ему было отрадно, что рядом, изредка касаясь его локтем или плечом, идет эта невысокая пепельноволосая женщина, и хорошо, что идет молча, не нарушая этого невесть откуда взявшегося очарования. Что думала сейчас эта женщина, он мог лишь догадываться, но ему казалось, что и ей сейчас хорошо.

Вот и дом — фасад полукругом, и все окна темные, люди спят давно. Алексей Петрович подумал, что сейчас Карин уйдет, и ему вдруг стало тоскливо, он с ужасом понял, что не хочет, не желает с ней расставаться. Он удивился этому чувству в себе, такому сильному и такому ненужному. И, повинуясь нахлынувшему желанию, которое оказалось сильнее его, он взял остановившуюся одновременно с ним женщину за обе руки — она подняла к нему взволнованное лицо, и Алексей Петрович увидел ее отливающие лунным светом глаза. Он поцеловал эти глаза, ощущая кожей лица тепло ее щек, и услыхал, как гулко колотится ее сердце. Она мягко забрала свои руки, положила их ему на плечи, тихонько сказала:

— Ах, боже мой, да вы сама нежность... Я рада, что мы друзья. Что мы всегда будем друзьями.

Новый, 1949 год входил в историю послевоенной Германии под ликующие гудки сотен восстановленных мастерских, шахт и заводов Восточной зоны: рабочие приветствовали первый двухлетний план развития, принятый Немецкой экономической комиссией[2]. Все здесь было внове для немца — и сам план, и его широкая публикация, и цифры. Просматривая в эти дни газеты, Алексей Петрович думал, как-то разберется во всем этом рядовой немец? Тут вникать надо, и заинтересованность требуется. Но одна цифра била, что называется, в корень и касалась каждого: к концу 1950 года довести калорийность питания на одного человека до 2000 в день. Уж в этом-то немцы бесспорно разбирались, и Алексей Петрович считал, что эта заветная цифра будет для многих звучать музыкой. Правильно сделали, что включили ее в план!

Потом газеты запестрели сообщениями о соревновании четырех крупнейших металлургических заводов Восточной зоны — Максхютте, Гредиц, Риза и Хеннигсдорф. Это тоже было новым для многих немцев — на труд еще смотрели по старинке: люди не привыкли, что твоя работа не только кормит тебя и твою семью, но и помогает строить новое общество.

В эти же дни в молодежных добровольческих бригадах родился призыв: «Макс» хочет пить!». «Максу» — металлургическому заводу «Максхютте» — и впрямь не хватало воды: шло расширение, так что без пятикилометрового водопровода от реки Заале было не обойтись. На ударную стройку хлынула молодежь — комсомольцы из Народной полиции, студенты Лейпцигского и Иенского университетов. К 1 апреля вода должна была пойти! Тут тоже все было новым: за право ехать боролись, не каждого в бригаду брали, работали бесплатно и на рабочие места шагали с песнями. Где это было видано раньше в Германии?

Алексей Петрович об одном лишь жалел — что нет у него возможности поехать в Гарц и дальше, на Максхютте, самому глянуть, как эти молодые немцы работают. Это ведь какой поворот в сознании.

Потом газеты принесли обязательство — совсем как у нас, в Союзе, — обязательство рабочего коллектива химического комбината «Лейна» выполнить план двухлетки за 21 месяц...

На гигантском этом комбинате в марте 1921 года коммунисты создали рабочие отряды, соорудили бог знает из чего собственный бронепоезд и целых десять дней героически сражались с полицией и рейхсвером[3] в защиту Саксонской рабочей республики. И гибли в боях десятками, и потом, в дни рейхсверовского террора, расстреливали их у стен заводских корпусов сотнями, — без следствия и суда, по закону военного времени... Гитлер после 1933 корчевал здесь коммунистов. Ничто не помогло, вот он, неистребимый дух пролетарской инициативы: план — досрочно!

В конце января состоялась первая конференция СЕПГ. Речь Отто Гротеволя транслировалась по радио, и Алексей Петрович ясно себе представил лицо этого моложавого, улыбчивого политика в неизменных очках в скромной роговой оправе. Голос Гротеволя звучал деловито, почти буднично, а говорил он о вещах важности первостатейной: что партии надо основательно изучить теорию ленинизма, чтобы превратиться в партию нового типа; что в Восточной зоне сложился антифашистско-демократический режим и что центральная задача партии — во всестороннем укреплении этого режима...

Все, что происходило в эти дни в Восточной Германии, напоминало Алексею Петровичу известные слова поэта о «сплошной лихорадке буден». Немцы постепенно привыкали жить по-новому, привыкали к новым понятиям, новому отношению к труду, к новому, ускоренному темпу жизни. И, конечно, вносили в эту «лихорадку буден» свою извечную основательность и организованность. И все же далеко не все и не всегда шло гладко. В те же январские дни по указанию Советской контрольной комиссии немецкие власти арестовали группу руководящих работников табачной фабрики «Ясматци» в Дрездене. Ежемесячно там расхищали и гнали на черный рынок до 150 тысяч сигарет. Сообщение об аресте дали на видных местах все газеты зоны, и добропорядочные немцы удовлетворенно подымали палец к небу: о, видите, русские власти не поощряют спекуляцию, это вам не Запад!

Здесь, в Шварценфельзе, в эти первые недели нового года тоже были свои скромные успехи и свои совсем не мелкие неприятности: в округе и в городе за три недели января 12 поджогов. Поджигатель не установлен. Сгорела цветочная мастерская, квартиры трех пенсионерок, загорелся угольный склад больницы на Пирнауэрштрассе, гараж шахты «Кларисса», потом еще две квартиры в Рудельсдорфе. Как говорится, слава богу, что пока обошлось без жертв! Потом всю неделю было тихо, а в первый день февраля сгорел только что отстроенный детский сад в Новом городе. Это было уж слишком, и Алексей Петрович решил побеседовать с шефом городской полиции, старшим инспектором Герхардом Торвальдом. Человек этот был совершенно свой. Судьбу его Алексей Петрович знал, что называется, из первых рук, сам вложил в Торвальда немало сил и нервов, тем обиднее было сейчас наблюдать его беспомощность.

Старший инспектор народной полиции Герхард Торвальд, в прошлом фельдфебель вермахта, артиллерист, попал в русский плен в сентябре 1941 года под Ельней. Он ожидал «геникшусс» — выстрела в затылок, — ему дали напиться и перебинтовали искалеченное осколком плечо. Бинтовали в русском полевом госпитале, рядом с ранеными русскими солдатами. В конце 1941 года он впервые зашел в лагерный клуб и взял свою первую русскую книгу на немецком языке, — кажется, она называлась «Два капитана». Ему открылся новый мир, точнее говоря, иной мир, не такой, каким представлялась Россия и русские, когда он ступил на эту землю 22 июня. Потом было много разных книг, русских и немецких, и были яростные споры с немецкими политэмигрантами и антифашистами, были споры с такими же, как он, военнопленными. Одни говорили, что поражение вермахта под Москвой чистая случайность, что если бы не рано выпавший снег и не исключительно суровые морозы, русские были бы разгромлены и что Гитлер все равно свое возьмет. Другие — их было мало, но они тоже были! — утверждали, что разгром под Москвой сорвал планы блицкрига, а это означает затяжную войну, войну на измор, к которой Германия не готова и которую Германия, учитывая количество населения в России и ее промышленный потенциал, выиграть никогда не сможет... Торвальд метался между разумными доводами антифашистов и присягой фюреру, но стремительное летнее наступление немецких войск на Дону и Северном Кавказе почему-то не вызвало в нем былого энтузиазма: в нем уже жил червь сомнения... Потом грянул Сталинград. В лагере появились пленные из сталинградского котла. Рассказы их были убийственно просты: фюрер бросил армию на произвол судьбы во имя своего личного престижа, он запретил прорыв, и этот дисциплинированный служака, этот свежеиспеченный фельдмаршал Паулюс помог фюреру угробить четверть миллиона солдат! Теперь сомневаться было нельзя: фюрер может угробить не только четверть миллиона, он может погубить всю Германию!

Летом 1943 года, в жаркие дни Курской битвы, Торвальд в числе других делегатов прибыл в лагерь немецких военнопленных в Солнечногорске, под Москвой, и голосовал за создание национального комитета «Свободная Германия», за манифест, в котором было сказано все: и о праве немецких солдат и офицеров избавить родину от национал-социализма и фюрера, и об их долге бороться за новую Германию.

В апреле 1945 года Торвальд, — фронтовой уполномоченный комитета «Свободная Германия» при штабе одной из дивизии 65-й армии, — прошел боевое крещение...

Их собрали на курсы, таких, как он, уполномоченных, и советские специалисты читали лекции: как налаживать коммунальное хозяйство в городе, как организовывать полицию, как строить работу магистрата, что должен делать глава сельскохозяйственной общины. Война явно шла к концу: советские войска вели бои на подступах к Берлину и в Силезии, и только где-то глубоко в русском тылу, километрах в ста пятидесяти от фронта, отчаянно огрызался зажатый в стальном кольце Бреслау. В эти дни Торвальд и несколько других товарищей из группы побывали в Освенциме... Потом было общее собрание группы, и Торвальд вместе с другими подписал обращение к командующему фронтом, маршалу Коневу. Члены группы, вчерашние солдаты вермахта, просили дать им оружие и право вступить в бой с фашизмом. Из них было сформировано три взвода, им дали немецкие пятнистые комбинезоны десантников и «шмайсеры», и они пошли в немецкий тыл, в осажденный Бреслау — через развалины, дым, гарь и грохот разрывов, под нежные переливы чудесной немецкой песни «О, вы, родины звезды...», которые неслись над немецкими позициями, — пошли, чтобы нанести удар по штабам и узлам сопротивления с тыла.

Их взводом командовал лейтенант Хорст Фит, бывший лейтенант вермахта. Они наткнулись на пост эсэсовцев, Фит крикнул: «Эй, олухи, кончай стрелять, своих перебьете!», эсэсовцы подпустили их вплотную, и глаза у них были удивленными, когда их закололи. Потом Фит, Торвальд и остальные вошли в штаб дивизии СС и расстреляли всех, кто был в дежурной части, кинулись дальше, но штабные офицеры уже поняли, что к чему — бой разгорелся не на шутку. Фиту досталась пуля в живот, и он упал, а Торвальд метнул гранату...[4]

Вот он сидит, товарищ Герхард Торвальд, чудом уцелевший в Бреслау, потому что штаб дивизии СС — это такое осиное гнездо, которое не тридцати солдатам надо брать, и зря они туда полезли, слишком неравные были силы, мало кто из них тогда остался в живых, но перед их глазами стоял Освенцим, и они не могли иначе...

Что же ты приуныл, товарищ Торвальд? Ты ведь не трус, а слова тебе приготовлены хоть и горькие, но справедливые, и ты, конечно, о них догадываешься — поджигателя-то все равно надо ловить!

Алексей Петрович снял фуражку, положил на стол, налил себе стакан воды, но пить не стал — расхотелось. Спросил строго:

— Как же дальше, товарищ Торвальд?

Старший инспектор тычет себя длинным пальцем в бок, под карман синего форменного кителя:

— Этот огненный факир у меня в печенках сидит! Каждый день я жду...

— Где именно ждете, Торвальд?

— Если б знать, где! Везде! У него нет никакой последовательности: то в Новом городе, то в Старом, то в Рудельсдорфе, то опять в Рудельсдорфе. Будто на крыльях черной магии...

— Или на автомашине...

— Или на автомашине. Факир на колесах!

— А по времени как?

— Одну неделю два поджога в первой половине дня — две квартирки пенсионерок, обе на Кернштрассе. Потом три поджога во второй половине. Этот поджог, вчерашний, опять в первой...

— Посменно работает...

— И на машине. Я весь город переверну, но факира вам приволоку!

— Город, наверное, надо пощадить — пусть стоит. Проверьте, где есть автомашины, работающие посменно. А уж если поймаете этого негодяя, сами и будете с ним разбираться, и судить его будет ваш суд, немецкий: он против оккупационных властей преступлений не совершал, вы же видите. Ну, желаю удачи, товарищ Торвальд!

На том беседа и кончилась, коротенькая, на десять минут. И все упреки — в черепашьей медлительности, недопустимом ротозействе, детской неорганизованности, — все то, что кипело в сердце, когда ехал к Торвальду, все Алексей Петрович оставил при себе: что толку в упреках, Торвальд больше его заинтересован в поимке поджигателя, и сам готов в лепешку разбиться...

Поджигатель попался в конце этой же недели.

Обнаглев от чувства безнаказанности, считая себя неуловимым, он попытался поджечь больницу, ту самую, в Новом городе, на Пирнауэрштрассе, которую с таким трудом отстроили к рождеству и в которой он сам работал шофером. Карл-Гайнц Гроше звали его — доброволец вермахта, танкист. Три года Восточного фронта, три ранения, по одному на год. Капитуляция застала его в госпитале, из которого он сразу же сбежал, и все послевоенные годы жил одним: отомстить за разгром, вернуть былое величие рейха, не дать укрепиться новому в Восточной Германии. Он пакостил где только мог: воровал в больнице инструменты, воровал в гараже запасные части, потом перешел к поджогам — этакий кустарь-одиночка на диверсионной ниве!

Алексей Петрович захлопнул папку с отпечатанными на машинке протоколами, с подробной — на пяти листах! — описью изъятых при обыске ворованных вещей, с фотоснимками пожарищ, протянул материалы Торвальду:

— Что этого проходимца обезвредили — хорошо. Даже очень. Плохо, что попался случайно. Мог еще напакостить.

Торвальд, принимая папку, согласно кивнул:

— Мог бы, поджог или два. Не больше. Мы по радио призвали население к бдительности. Одна старушка видела этого факира около детского сада перед пожаром. Знаете, старушкам вечно не спится, то у них кости ноют, то спину колет. Она видела, как Гроше ходил вокруг и около. Мы его приметы по радио сообщили.

— Смотри-ка! Прошлый раз вы мне этого не говорили!

— Зачем? Я полагал, вам нужен результат, а не наше полицейское крючкотворство...

И оба рассмеялись — одной заботой стало меньше. И еще Алексей Петрович был доволен, что не дал себе тогда воли, не нашумел на Торвальда и можно будет доложить в Земельную комендатуру, что преступник схвачен, а суд будет показательный, обязательно показательный, и в газетах об этом написать поподробнее да с фотоснимками, пусть люди знают, кто им палки в колеса вставляет!

...И за всей этой январской лихорадкой стояла Карин Дитмар. Алексей Петрович загадал себе в ту памятную предновогоднюю ночь шараду не из легких и не сразу надумал, как ее решить.

После прогулки к нему пришло ощущение вины и недовольства собой, и Алексей Петрович места не находил от наполнившего его чувства неловкости и стыда. Карин Дитмар за эти два месяца стала другом, умным, надежным. И то, что в этом друге он вдруг увидел обаятельную женщину, то, что эта женщина каким-то непостижимым образом проложила след в его душе, то, наконец, что он ощутил в себе влечение к ней — все это было ненужным и постыдным, нежданно-негаданно осложнило Алексею Петровичу жизнь и ни к чему хорошему привести не могло.

Работники комендатур, постоянно связанные с немецким населением, следовали правилам, сложившимся еще в первые послевоенные месяцы: режим в зоне оккупационный, контакты с немцами допустимы лишь по службе, и чтобы ничего личного! Посему, рассуждая здраво, Алексей Петрович ясно себе представил, куда бы завели его такие вот ночные прогулки с Карин: испортил бы жизнь и себе, и ей. Меньше всего Алексей Петрович был способен на легкую интрижку, а брак с немецкой женщиной, хоть с Карин, хоть с какой другой был немыслим, тут и толковать было не о чем. Но все же Алексей Петрович иной раз спрашивал себя: ну хорошо, в принципе немыслим, это верно, но при чем здесь Карин? То, что она немка, для Алексея Петровича ровно ничего не значило, ведь бургомистр Пауль, шеф полиции Торвальд и еще многие, с кем он постоянно общался, были немцами, но своими, нашими, и он знал их душу, знал, что это друзья. То, что в душе Карин ничего не осталось к сгинувшему в России мужу, он тоже понимал. Иначе она не была бы тем, кем стала за эти годы. Выходит, он не смог бы вступить в брак с Карин только потому, что она имеет несчастье быть немкой? Но это противоречило всему тому, что он сейчас делал, чем жил. Рассуждения эти бередили душу, и, чтобы не мучиться, Алексей Петрович дал себе зарок: пока не убедится, что может спокойно смотреть в ясные глаза Карин, слышать ее неповторимый голос — до тех пор не встречаться. Всю неделю до Нового года и потом еще две недели Алексей Петрович действительно ухитрялся не видеть Карин: посылал в общество вместо себя капитана Зайкина, да дней десять съела поездка по округу, надо было проверить, готовы ли машинопрокатные станции к приему советских тракторов. Когда же январским солнечным утром он увидел Карин в магистрате — Алексей Петрович только приехал, надо было переговорить с Паулем и Ханке, а у Карин были свои дела в отделе культуры, — оба обрадовались. Карин как бы мимоходом спросила, надолго ли он к бургомистру, и потом, когда Алексей Петрович освободился, оказалось, что Карин уже ждет его — только минуточку, не больше! Они вместе вышли из высокого, сводчатого, с узкими окнами портала на залитую ярким солнцем морозную улицу. Они остановились у машины Алексея Петровича, и Карин в своей черной меховой шубке, в меховом пушистом берете с помпоном, из-под которого выбивались мягкой волной пепельные пряди, показалась Алексею Петровичу бог знает какой красивой, а она, словно бы не замечая ничего, принялась весело, совсем по-свойски, рассказывать, как ездила на Новый год в Дрезден, где у нее были давние друзья по радиозаводу, и как она забыла дома карточки, и теперь не знает, чем расквитаться с друзьями: они три дня принимали ее по-русски, на свои...

Алексею Петровичу приятна была эта ее откровенная радость, и еще он был доволен, что Карин держит себя, как обычно, словно не было прогулки через ночной город и не целовал он эти глаза, словно она впрямь тогда правду сказала — как хорошо, что они всегда будут друзьями...

Минул в сплошной суматохе февраль. Шло всенародное обсуждение проекта конституции немецкой демократической республики, и на предприятиях Шварценфельза тоже полыхали страстные споры, — какой ей быть, этой республике, кто будет определять ее жизнь, будет ли у нее армия и что это будет за армия, в чьих руках будет земля, а в чьих — заводы, будет ли в республике допущено частное предпринимательство, а если будет, то в каких сферах — в торговле? в производстве? — и в какой форме? Алексею Петровичу при всем его желании никак было не поспеть на все такие собрания, пришлось ограничиться шахтой «Кларисса», фарфоровой фабрикой и больницей...

Минул в такой же лихорадке март — в Восточную Германию начало прибывать техническое оборудование из Советского Союза. В Ризе монтировался трубопрокатный стан — единственный в зоне, и газеты подробно расписывали все данные стана: какого диаметра трубы он будет катать, сколько тонн в месяц и какие они будут, эти трубы. Иные немцы покачивали головами. Почему, почему русские стан прислали? после такой войны, после такой вражды? Потом прибыли из России первые сотни тракторов в счет 1000 штук для машинопрокатных станций, кое-что перепало и Шварценфельзу. Надо было посмотреть, как их распределили в округе, чтобы в каждой станции было по 20-25 машин, и пришлось в конце марта поехать с солдатами из комендантского взвода по станциям, показать, как работают наши машины. Не обошлось и без курьеза. Лихой хохол, Павло Поперечный, как дорвался до рукоятки, вспомнил довоенную молодость, да как заложил борозду метров на пятьсот — глубокую, и земля черная, вязкая, на солнце синевой отливает! А немецкие крестьяне следом бегут, шумят, руками машут. Алексей Петрович сначала-то подумал, что радуются, а потом за грохотом трактора разобрал — нет, нам так не надо. У них тут оказалось три поля на трех хозяев, пахать надо каждому отдельно, им колхоз без надобности... Алексей Петрович насилу крестьян успокоил, Павлу внушение сделал. А тот и впрямь на тракторе, как виртуоз на флейте, не зря в комендатуре хвастал: тяжелым СТЗ все поле в час вспахал, потом по шнурку межи установил. Долго ему немцы руку жали, в гости звали, осенью, на кабанов поохотиться, а то их тут развелось, пропасть что делается, а ружей нет ни у кого, режим-то еще оккупационный... Пришлось Павла Поперечного на неделю оставить, немецких трактористов учить...

В том же месяце огласили результаты дискуссии по проекту конституции. Нет, совсем не зря полыхали споры на собраниях: Народный Совет Восточной зоны принял сотни поправок. Член Совета Вильгельм Пик — к его все еще густым, но совсем седым волосам странно шли живые, словно у юноши, глаза, и это всегда удивляло Алексея Петровича, — Вильгельм Пик предложил созвать в середине мая III Народный конгресс. Выборы должны быть прямыми и тайными. Алексею Петровичу вышли новые хлопоты: контроль все еще за комендатурой, как подготовка к выборам пойдет.

Вот уже и апрель на дворе — благоуханье в воздухе, и белый вишневый цвет одел склоны холмов вокруг Шварценфельза. Подготовка к выборам в полном разгаре: на собраниях выдвигают и обсуждают кандидатов, активность населения исключительная. В самом конце апреля одна из машинопрокатных станций округа, та самая, что в Нимбурге, где курьез у Павла Поперечного приключился, — получила от Немецкой экономической комиссии и Союза профсоюзов Красное знамя — за выдающиеся успехи в предмайском соревновании. Алексей Петрович ездил, присутствовал на вручении, радовался, слушая, как хвалят Павла Поперечного за учебу... А там и предвыборная подошла к концу, и надо было чуть не через день ездить в магистрат, где все кипело: окончили регистрацию кандидатов, подготовили бюллетени, избирательные участки. И к Торвальду надо было наведываться — история с Гроше, огненным факиром, давно забылась, теперь надо было обеспечить спокойствие и порядок на собраниях и во время голосования...

Итоги выборов для многих оказались неожиданными: после стольких лет тяжелой войны, после всей той клеветы и ненависти к коммунизму, к русским, которые двенадцать лет умело и настойчиво сеяла среди немцев пропагандистская машина Геббельса, — после всего этого минуло всего-то четыре года, а в Восточной Германии более половины избирателей проголосовали за дальнейшее укрепление антифашистско-демократического режима. Это при тайном-то голосовании! Каждые два немца из трех — «за»! И у них, в Шварценфельзе, и в самом городе, и в округе голосование прошло дружно. Выходит, и линия наша в отношении немцев была верной, и поработали славно, потому что Алексей Петрович с войны знал — на испуг немца не возьмешь, а переубедить когда сможешь, а когда и сил не хватит. Сил, или знаний, или умения. А тут убедили миллионы людей. Было чем гордиться. Но Алексей Петрович после первой минуты удовлетворения глянул на другую цифру — больше тридцати процентов воздержались или сказали «нет». Что это были за люди? — не персонально, этого, разумеется, не установишь, а вот из каких они слоев — это выяснить можно и должно.

Вряд ли будут против нового так называемые «умзидлер» — тысячи и тысячи семей, переселившихся из Польши и Чехословакии: землю им по реформе дали, кредит предоставили, скотом все обзавелись. Переселенцы тут осели прочно. Понравился Алексею Петровичу один дед, у которого пришлось заночевать в Пистерице на прошлой неделе, когда машина забарахлила и ехать на ночь глядя по горной дороге было бессмысленно. Тот деревенский философ, устроившись на табурете в углу — за один стол с господином майором сесть постеснялся, сколько Алексей Петрович ни звал, и домочадцам не позволил — поглаживая гладко бритый, морщинистый подбородок, такого наговорил... «Все в жизни, господин майор, дерьмо, и сама жизнь дерьмовая. Я всю жизнь кормил своим дерьмом свой несчастный клочок земли по ту сторону Рудных гор, и тем, что земля родила, питался. А здесь земли дали побольше, чем у меня было, и земля — ум готтес виллен, что за земля, и налоги, готт зай данк, терпимые, и если господин майор обещает, что господин барон не вернется, то я обещаю господину майору урожай, настоящий немецкий урожай, три десятка доппельцентнеров с гектара — это единственное, что я умею!» И рядом с ним сидел, изредка согласно кивая головой, однорукий детина — один из трех только и остался в живых.

Конечно, Алексей Петрович объяснил, что господин барон фон Штромберг, осевший где-то в Гессене, на Западе и славший сюда время от времени тайные письма с угрозами, не вернется, если сам этот дед и еще тысячи таких, как этот дед, не захотят. Еще они долго толковали — о машинопрокатных станциях, и как они будут работать, и кому будут давать машины, и на каких условиях — дед был дотошный. Нет, этот судетец со своим одноруким сыном не станет голосовать против, и брат деда — он жил там же, в Пистерице, по соседству, — не станет, и все крестьянское сословие после земельной реформы «за».

О молодежи тоже говорить нечего — тут все правильно строится: молодежные магазины, производственные участки, участие в общественной жизни, предоставление выборных мест, слеты, походы, состязания — есть где приложить энергию, проявить себя. И никакой дискриминации — в гитлерюгенде до сорок пятого все состояли, поголовно, и не дети виноваты, что ничего другого тогда в Германии не было. Потому принадлежность к этой организации не в счет, — если только в руководстве не состоял и если ты действительно любишь Германию и готов служить ей, обновленной, миролюбивой, демократической.

А вот с рабочим классом?.. После войны в рабочий класс кто только не записался, таких, как Гюнтер Симон, обер-штейгер с «Клариссы», и два его дружка из дивизии «Мертвая голова» — разве таких трое? Их были тысячи, кто после войны стал рабочим — по нужде, иначе ведь карточек не получишь, и вся эта «общественная щебенка» мучительно переосмысливала свершившееся и ежедневно, ежечасно свершавшееся и отнюдь не была пассивной, в чем-то сознательно, а порой бессознательно тормозила этот процесс обновления. Конечно, не все среди этих людей были отъявленными нацистами, были просто не понявшие сути изменений, не нашедшие себя в новых условиях.

Вот где необходимо двойное внимание, надо и бургомистру Паулю подсказать, и в городском комитете партии посоветоваться...

...За эти полгода, с той памятной ночи, между Алексеем Петровичем и Карин установились странные, очень сложные и вместе с тем необычайно близкие отношения.

Они отлично понимали любое движение души, улавливали мгновенную смену настроения друг друга. Вместе им было легко и спокойно. И при всем при том каждый из них бессознательно соблюдал ту невидимую грань, за которой дружба превращается в нечто большее.

Одно время Алексей Петрович был совершенно искренне уверен, что справился с собой и что желание видеть Карин ничего страшного в себе не таит. Но этот самообман не мог длиться долго: Алексей Петрович был слишком умен, чтобы не понимать, что Карин Дитмар стала очень много значить для него; что он давно смотрит на нее не как на друга; что такие отношения не могут длиться бесконечно и что рано или поздно развязка должна наступить: либо они перешагнут грань, либо — чтобы этого не случилось, — он должен добиться перевода и уехать. Но все дело в том и заключалось, что Алексей Петрович не находил в себе сил подать рапорт, потому что не видеть Карин уже не мог. Да и как бы восприняла Карин его бегство из Шварценфельза? Разве он мог нанести ей предательский удар? И Алексей Петрович предоставил событиям идти своим чередом. Он лишь очень тщательно избегал ложных ситуаций, чтобы не бросить тень на Карин, не поставить ее в двусмысленное положение: никогда не брал ее в свою машину, если с ним не ехал еще кто-нибудь; разговаривал с ней на людях сугубо официально: «фрау Дитмар, не будете ли вы добры...», «фрау Дитмар, у комендатуры на этот счет иное мнение...», «фрау Дитмар, не можете ли вы...».

Он еще зимой раз и навсегда приказал себе — никаких ночных прогулок, и все это время держал себя в руках, хотя временами это давалось с трудом. Встречались они часто — в обществе, на концертах, в магистрате, в комендатуре, но заранее о встречах никогда не договаривались. Да и нужды в этом не было: они все равно должны были видеться, этого требовала их работа. Тем дороже стала для них эта работа.

В начале июня комендант, полковник Егорычев, спросил Алексея Петровича, когда тот думает идти в отпуск. Этот вопрос — теперь вполне естественный, после войны все вошло в мирную колею, и офицерам вот уже третий год как стали давать отпуска — вопрос этот на несколько секунд поверг Алексея Петровича в замешательство.

...В сорок шестом он положенного отпуска не взял: пришелся не ко времени, дела задавили, да и комендант не настаивал, а в прошлом году отпуск дали в мае, сразу после праздника, и Алексей Петрович съездил в Сызрань, на Волгу, где прежде никогда не бывал. Позвал его дружок по фронту, Иван Сумин, потерявший руку в Белоруссии летом сорок четвертого года и тогда же демобилизованный из армии. А больше Алексею Петровичу, считай, ехать было некуда: родных никого не осталось. И Алексей Петрович как глянул на подходе к станции Батраки из вагонного окна на эту реку, на ее невообразимую ширь, на уходящую в непроглядную, густую синь ту, заволжскую сторону, на темную до черноты зелень огромного острова, на серебристые, немыслимой легкости стальные фермы моста, на белые, тугие, с оранжевыми подпалинами облака, на крошечные отсюда, с высокого берега, сверкающие под заходящим солнцем кораблики, так уж до самой станции, минут сорок, и не отрывал глаз. Вот когда только и понял, почему в народе эти два слова связались: Волга, Волга, мать родная... И, когда от Ивана уезжал, взяли с него слово Иван и Надежда, его жена, еще раз навестить. Подразумевалось — на следующий год, но Алексей Петрович такого не обещал, хотя Волга глубоко в душу запала... Теперь же ехать на полтора месяца в отпуск означало прежде всего ровно полтора месяца не видеть Карин. Алексей Петрович подумал, — чего бы лучше: взять отпуск да махнуть с ней вместе куда-нибудь в Рудные горы, благо там курортных мест полно. Но сделать этого было нельзя, и он только усмехнулся в душе своей несуразной мысли. Алексей Петрович понимал, что в отпуск рано или поздно идти придется, теперь за этим следили строго, денежной компенсации за отпуск не давали. Словом, на вопрос коменданта об отпуске Алексей Петрович почти без запинки ответил, как положено — готов ехать, когда угодно, хоть сейчас, хоть под Новый год. Комендант согласно кивнул и сказал, что лучше сейчас, предположим, дней через десять, пока оформят документы. Потому что ему, коменданту, с его полнотой и больным сердцем, езда в поезде по летней жаре равносильна смерти, и он поедет именно в октябре-ноябре, так как обоим сразу, ему и Алексею Петровичу, ехать нельзя.

Вернувшись к себе, Алексей Петрович посидел минуту-две за столом, обдумывая, где можно сейчас отыскать Карин.

Предстояла длительная разлука, и он должен был подготовить к ней Карин. Подвинув аппарат, набрал номер общества. Карин там не оказалось. В магистрате, в отделе культуры — тоже. Тогда, поколебавшись еще минуту, он набрал ее домашний номер. В трубке что-то щелкнуло, раздался ее голос, и Алексей Петрович, подивившись своему почти юношескому волнению, довольно спокойно произнес:

— Добрый день, фрау Дитмар. У аппарата майор Хлынов. Вы не собирались быть сегодня после обеда в обществе?

Необычайным был этот звонок к ней домой, и голос Алексея Петровича показался ей странным, во всяком случае, она мгновенно поняла, что произошло что-то неприятное.

— Да, в три часа. Но если дело срочное, приеду сразу.

— Пожалуйста, приезжайте.

Они встретились, как всегда, сдержанно, спокойно. Но пройдя в небольшую комнату за библиотекой, где они обычно просматривали русские журналы, Карин тревожно заглянула в глаза Алексея Петровича.

— Что случилось?

— Я должен ехать в отпуск.

Карин опустила руки, тихо спросила:

— К жене?

Он качнул головой.

— Моя жена погибла шесть лет назад. И жена и двое детей. У меня никого нет. — Он хотел добавить «кроме вас», но сдержался.

Сердце Карин переполнилось состраданием и нежностью. Не думая, что в комнату в любой миг могут войти, она взяла Алексея Петровича за руки.

— Я этого не знала. Выходит, я даже счастливее вас: у меня есть сын. Вы вернетесь в Шварценфельз?

— Конечно. Только не скоро.

— Все равно — возвращайтесь. Я буду ждать.

«Огненный факир» Гроше, как и десятки таких же негодяев, схваченных в те месяцы в Советской зоне, не мог бы творить свои гнусные дела, если бы не поддержка с Запада. Стараниями правящих кругов, в первую очередь, Соединенных Штатов Америки и Великобритании, Западный Берлин был превращен в первые послевоенные годы в подлинный рассадник шпионажа и диверсий против Советского Союза и Восточной Германии. Каких только разведок не было там напичкано, каких только антикоммунистических групп, союзов и организаций! Трудно сейчас представить, сколько яда, ненависти, злобы и грязи источали они каждый день, каждый час! Сколько труда и изощренной выдумки было положено на то, чтобы не дать окрепнуть демократическому строю в Восточной Германии, сколько вылито чернил, вложено денег, сколько загублено человеческих жизней во имя этого!

Работали против советских властей и против новой Германии и недобитые фашисты, и наши вчерашние союзники — ловили заблудшие души, вербовали, подсылали шантажистов и провокаторов, стреляли и соблазняли, клеветали и обманывали. Не было таких форм борьбы, которые они считали бы неэтичными или запрещенными.

Особую активность проявляли обосновавшиеся в Западном Берлине отделение американской контрразведки Коунтер Интеллидженс Кор, сокращенно СИС[5], во главе с полковником Уоллаком (он же Томпсон, он же Лоренц, по прозвищу «Увалень»), и отдел военной разведки Милитер Интеллидженс Дивижен, сокращенно МИД[6].

Именно работнику СИС, капитану Билу, еще в начале 1948 года пришла в голову идея использовать в своих целях бывшего штурмбанфюрера СС Райнера Хильдебрандта, занимавшегося в частном порядке розыском родственников немецких военных преступников. Люди эти, служившие некогда в гестапо, СС, СД и иных фашистских ведомствах, с помощью Хильдебрандта разыскивали своих родственников, подхваченных водоворотом войны и первых месяцев послевоенного хаоса. По поручению Била Райнер Хильдебрандт не столько занимался розыском, сколько создавал картотеку на этих самых «бывших», и к лету 1948 года настолько преуспел, что один вести работу уже не мог. Ему было дано указание — подобрать легальную группу в количестве 25 человек, чтобы иметь право создать благотворительное общество. И сразу же после раскола Берлина, в июне 1948 года, Хильдебрант, теперь уже доктор Хильдебрандт, обратился в западноберлинский сенат за разрешением основать «общество» под названием «Группа борьбы против бесчеловечности», сокращенно по-немецки КГУ[7], в ноябре это «общество» было занесено в списки официально дозволенных, а затем три западные комендатуры признали это «общество» политической организацией. С «Группой борьбы» тут же установили связь и СИС через майора Роткруга и МИД через майора Дина Ливинстона.

Летом 1949 года штаб КГУ, до того размещавшийся в квартире самого Хильдебрандта (там же хранилась и его обширная картотека), переехал в специально оборудованное помещение на Эрнст-Рингштрассе в районе Николасзее (арендную плату за помещение на полгода вперед внесло Берлинское отделение СИС...). Структура КГУ теперь усложнилась: наряду со службой розыска был создан так называемый реферат, то есть отделение по сбору информации о народной полиции, под сугубо деловым названием «Консультационное бюро по делам народной полиции». Агентурный аппарат реферата создавался на базе картотеки — в ней значились такие ярые наци, что вербовать их не составляло никакого труда: для них в 1945 году война не кончилась. Только называли их не агентами, а доверенными лицами: так было солиднее и почетнее.

Разумеется, СИС не обладало монополией на использование услуг «Группы борьбы». Отдел МИД в том же 1949 году потребовал создать в «Группе» специальный реферат для ведения военного шпионажа против советских войск. Реферат был создан под ничего не выражающим названием «Отделение по внешним вопросам». Руководителем его стал резидент МИД Гарри Вихман (он же Гебхард, он же Отто).

Услугами КГУ охотно пользовался и кадровый американский разведчик, сотрудник Русского отдела СИС в Западном Берлине майор Мэтьюз Ньюмен.

Деда господина майора звали Людвиг Нойманн, он был выходцем из этой самой Германии, где теперь Мэтьюз нес свой воистину нелегкий крест военного разведчика. Никакие традиционные методы совращения людей — вино, деньги, женщины — не воздействовали на подавляющую массу русских, которые казались Ньюмену как бы спаянными друг с другом и со своей землей хоть и невидимыми, но весьма прочными нитями. Ньюмен же должен был выявлять в этой словно монолитной массе тех немногих, которых можно было бы при известных обстоятельствах уговорить, припугнуть или подкупить — словом, понудить к бегству на запад. Такие люди вот уже год Ньюмену не попадались, хотя он, видит бог, делал все возможное и не щадил ни себя, ни своих работников. Ньюмен знал, что во Франкфурте, в штаб-квартире, усилия ставят ни во что, если они, эти усилия, не приносят результатов. Майору Ньюмену нужен был результат, и не какой-нибудь, а сенсационный, чтобы о нем опять заговорили, как о мастере. И Ньюмен, словно, рыбак, забрасывающий сети, с трепетом душевным ждал, что не сегодня-завтра он выудит из Восточной зоны нечто такое, что позволит блеснуть мастерством комбинации, четкой продуманностью ходов и великолепным знанием человеческой психологии — словом, поправить пошатнувшуюся репутацию мастера.

Но сейчас, собираясь на очередную явку, Метьюз Ньюмен не испытывал обычного душевного подъема. Совсем наоборот, ему было тоскливо, ибо всего два часа назад, повинуясь «дружескому совету» начальства, он отправил в Штаты жену, рыжеволосую Клер, и маленькую Катрин. Как-то они там без него устроятся? И когда они увидятся теперь? Отправлять семью на родину никакой необходимости не было — уж кто-кто, а майор Ньюмен это знал наверняка. Дело обстояло до нелепости просто: сначала западноберлинские газеты «Телеграф», издающийся по английской лицензии, да американский «Тагесшпигель» развернули бешеную кампанию против предстоящего слета молодежи в Восточном Берлине. Замелькали статьи, обзоры, «разоблачения», что те полтораста тысяч — это пятнадцать красных дивизий, якобы предназначенных для штурма Западных секторов. Что якобы созданы даже специальные отряды для разгрома редакций именно этих газет за их непримиримую борьбу «против тоталитарного коммунистического режима». А потом сами же поверили этой выдумке. И вот результат: на той неделе офицерам Русского отдела «посоветовали» на всякий случай отправить свои семьи из Западного Берлина домой, в Штаты, пока обстановка не прояснится.

Разве не ясно, что Берлин, где без границ соприкасаются два враждебных мира, всегда будет кипеть? А в штурм Ньюмен не верил. За эти годы он достаточно изучил красных и их методы. Люди в Западном Берлине сейчас настроены в большинстве против русских, а коммунистов здесь очень мало, и им не дают вести свою пропаганду. Нет, нет, штурма не будет, это очевидно. Но и пренебречь «дружеским советом» начальства Ньюмен не мог. После оформления всех документов он сам отвез Клер и Катрин в Темпельгоф, на американский военный аэродром, усадил в самолет, могучий Б-26 — не бойтесь, мои хорошие, через два часа Мюнхен, а в Штатах не забудьте стариков навестить. Ньюмен глянул на часы, подавил вздох и подошел к зеркалу — в стекле отразился невысокий, чуть располневший брюнет с усиками бабочкой. Штатский костюм, как всегда, сидел безупречно, но Ньюмен все равно должен был в этом убедиться. Да, надо было ехать — с семьей или без семьи, но дело оставалось делом.

В наш просвещенный, многоопытный век, благодаря сотням детективных книг и кинофильмов, любой и каждый знает, что разведчики встречаются со своими агентами на явочных квартирах. Сами эти слова — разведчик, агент, явочная квартира — настолько общеизвестны, что авторы детективов подчас не рискуют пользоваться ими, чтобы, не дай бог, не навлечь на себя упреков в дурном тоне. И все же работа требовала, чтобы встречи со своими людьми майор Ньюмен проводил не в оффисе, а на специальных квартирах, адреса которых знали только он сам и два-три его агента. Одна из таких квартир находилась в Нойкельне, на Бисмаркштрассе, в сером, ничем не примечательном доме, выстроенном в прошлом веке, в великие времена «грюндерства», когда городской советник Джемс Хобрехт по разработанному им плану быстро и повсеместно ставил свои четырех- и пятиэтажные дома. У Хобрехта было два девиза: «Разместить как можно больше людей в наименьшем пространстве» и «Сокращенный строительный срок — есть продленный срок взимания квартирной платы». Дома Хобрехта были квадратными, с крохотным двориком внутри. И если квартиры, обращенные на улицу, предусматривали коммунальные удобства, то остальные части здания, подвалы и мансарды никаких удобств не имели: они предназначались для рабочего люда. Квартира, снятая Ньюменом для нужд общины квакеров, выходила окнами на улицу и, следовательно, была достаточно комфортабельной. У квартиры было два выхода, был телефон и совсем близко от дома метро. Все это, вместе взятое, делало квартиру очень ценной. То, что Ньюмена знали в доме как представителя американской благотворительной общины квакеров, было совсем удобно, потому что позволяло встречаться с множеством людей, не привлекая внимания соседей. Иногда к Ньюмену действительно приходили нуждающиеся, и он помогал — деньгами или продуктовыми посылками, так называемыми «кэрпакетами». Такие люди, сами того не ведая, служили прекрасной ширмой.

На сегодняшнюю встречу майор Ньюмен возлагал особые надежды и сейчас, забыв на время о семейных неприятностях, с удовольствием разглядывал высокого и, видимо, очень сильного немца — от всей его атлетической фигуры веяло спокойствием и внутренней уверенностью. Коротко постриженный, с огромным лбом и залысинами у висков, он казался совсем молодым, и лишь внимательно присмотревшись, можно было понять, что лет ему немало.

Каждому сотруднику Русского отдела была поручена одна какая-либо земля — одна из пяти Восточной зоны, и Ньюмену досталась Саксония-Ангальт. И Ньюмен за эти годы сумел обзавестись людьми в разных городах земли, и в Шварценфельзе такие люди имелись. Был там некий владелец табачного магазина, из бывших социал-демократов — этого приберегали на будущее, на «день икс», на день переворота, потому что он мог сыграть ту именно роль, которая ему предназначалась: роль вождя. Был человек на фарфоровой фабрике, и на шахте «Кларисса» был осведомитель, и в магистрате, и еще были люди, и все они по мере своего разумения и старания выполняли то, что им поручалось: собрать ли сведения, устроить ли диверсию, пустить ли слушок. С течением времени до них все равно добирались русские или народная полиция Восточной зоны. Это было неизбежно, и Ньюмен каждый очередной провал воспринимал с философским спокойствием, и тогда в дело вступала картотека Райнера Хильдебрандта, и опять какой-нибудь бывший эсэсовец или гестаповец, не выловленный в свое время русскими и готовый к борьбе, «впрягался», как говорил Ньюмен, — такова была работа. Но никто из этих людей не годился на то, что должен был сделать этот вот немец.

Ньюмен знал, что человек этот в последние два года войны командовал подводной лодкой и дослужился до чина корветтенкапитана, что соответствовало сухопутному майору. Знал Ньюмен и о том, что завербовали его в Баварии, там же окончил школу и работал в Восточной зоне, где проявил себя отлично: был хладнокровен, умел находить общий язык с русскими, даже мог, не пьянея, пить русскую водку в том же количестве, что и русские. Какие именно задания выполнял немец в Восточной зоне, Ныомену не сообщили, не сочли нужным, да этого ему знать и не требовалось, но услышать от него самого трактовку собственной военной биографии было интересно, и Ньюмен после первых общих вопросов о дороге, самочувствии, гостинице попросил рассказать о себе — то, что он считает нужным.

Лансдорф — так звали этого немца — согласно кивнул:

— Постараюсь быть кратким. Родился в 1907 году в Штарнберге под Мюнхеном, на самом берегу Штарнбергского озера, его еще называют Вурмзее, Червяк-озеро, оно и в самом деле длинное и узкое. Собственно Штарнберг — родина моей матери. Отец, фрегаттенкапитан Зигмунд фон Лансдорф, командовал эсминцем. В 1918 году, когда в Киле взбунтовались красные матросы, отец пытался помешать им захватить корабль и был расстрелян. Сам я окончил военно-морское училище в тридцать втором году, до сорок пятого плавал на подводных лодках. В сорок первом принимал участие в перехвате русского каравана из Таллина в Кронштадт в самом начале операции, пока караван не втянулся в Финский залив. Как командир торпедистов получил награду — у нас говорили Э-КА цвай, «Железный крест» 2 класса — за торпедирование двух транспортов. Потом мне дали подводную лодку...

Лансдорф не то чтобы замялся, но на какую-то долю секунды споткнулся: стоит ли рассказывать этому пухлому американцу с кокетливыми усиками, как он пускал на дно американские и английские суда в Северном море?

— Последнее задание я получил в апреле сорок пятого. Русские стояли уже у Берлина, но наши еще держались в Восточной Пруссии, у Кенигсберга. К сожалению, когда мы пришли за командующим, все уже было кончено: русские поставили на берегу пушки и в упор расстреливали на Фрише Нерунг всех, кто не хотел сдаваться. Я смотрел в перископ: Фрише Нерунг — это песчаная коса шириной два и длиной пятьдесят километров, она тянется от Кенигсберга в сторону Данцига параллельно берегу, и там нет никаких укрытий. Вот на этой косе вперемешку живые с дважды и трижды убитыми, горящие танки, обломки машин, подбитые пушки и еще бог знает что, и каждые полсекунды в этом месиве вскидывались столбы артиллерийских разрывов и авиабомб. Ад, сущий ад...

Ньюмен, чуть прикрыв глаза веками, внимательно слушал и даже, пожалуй, не сам рассказ, а интонации. К русским отношение отрицательное, но без той лютой злобы, которая характерна для бывших эсэсовцев или работников гестапо. Этот, пожалуй, сможет оценивать русских достаточно объективно — как раз это от него и требуется, учитывая специфику предстоящего задания. И все же не договаривает, что в сорок втором и сорок третьем потопил в Северном море четыре транспорта союзников — корабли шли в Мурманск — и был отмечен еще двумя крестами. Деликатный какой — распространяться об этом не стал...

Голос Лансдорфа звучал все так же ровно:

— Мы ушли в свободный поиск... О том, что Гитлер покончил жизнь самоубийством и что Германия капитулировала, я узнал в открытом море. Я представил себе, как ликуют союзники, и полчаса не пускал к себе помощника. Пока лицо не пришло в норму. Потом приказал всплыть, и мы полдня наслаждались покоем, солнцем и теплом. Понимаете? В небе ни одного самолета, не надо думать, что тебя в любую секунду могут забросать глубинными бомбами, что надо будет молниеносно погружаться, что где-то, быть может, таится русская подводная лодка, которая неделю уже охотится за тобой... Тишина и покой...

Потом встал вопрос: куда идти? Я сказал команде: «Сдаваться в плен смысла нет. Я решил идти в Швецию. Это нейтральная страна, и через несколько месяцев мы спокойно вернемся на родину». Мы пошли открытым ходом на Мальме, только остров Борнхольм, занятый русскими, прошли под водой. Километрах в тридцати от шведского берега нам встретилась рыболовная шхуна. Капитан, толстенный, огромнейший детина, под которым гнулись доски мостика, обругал нас по-шведски и по-немецки и сказал, что шведские власти лодку заберут себе и даже спасибо не скажут, а нас через сорок восемь часов выдадут русским. Дня три мы болтались в открытом море: идти было некуда. Все немецкое побережье Балтики было занято русскими, а к ним я попадать не хотел. Днем и ночью я слушал радио — датское, шведское, норвежское, английское, даже русское. Наконец узнал, что Любек — у англичан. Ночью 13 мая мы стали на якорь в полумиле от берега против Травемюнде. Это город в устье Травы, сам Любек дальше, вверх по течению. Я объявил команде, что теперь они могут отправляться на все четыре стороны. Когда все съехали на берег, мы со штурманом уничтожили код и судовые документы, а лодку затопили. Я опускаю технические подробности: полагаю, они не интересны. В Любеке я раздобыл штатский костюм, благо союзники оставили в обращении старые деньги, а у меня этого добра было порядком. Две недели я добирался до Штарнберга, еще месяц спокойно жил у матери. Потом американская комендатура взяла меня на учет как бывшего офицера. Остальное вы знаете — не так ли?

Остальное — это мытарство с работой; это медленная, настойчивая обработка; это вербовка человека, загнанного судьбой в угол; это разведшкола. Все это Ньюмен действительно знал и притом куда детальнее чем все предыдущее.

Да, человек оказался интересным и с характером. Ньюмен вдруг подумал, что этот бывший корветтенкапитан принесет ему удачу. Ньюмен знал за собой эту слабость — смесь суеверия и импульсивности, иногда просыпавшихся в нем, относил их за счет своих немецких предков, стыдился этого свойства своей души и при всем при том никогда не поступал вопреки своему внутреннему голосу. «Удача придет с этим человеком», — твердил сейчас внутренний голос Ньюмена. «Почему такая уверенность?» — спрашивал Ньюмен себя. «Не знаю», — отвечал он сам себе. — «Не знаю». И чтобы не погасить этой внезапно возникшей веры, не задушить ее в самом себе, майор Ньюмен выложил на стол несколько крупных банкнот с черной буквой «Б» в углу, свернул разговор на веселую и чисто товарищескую болтовню о недельном отдыхе, о ресторане и об осторожности в выборе временной подружки и тут же отпустил немца. Удача — как она нужна была майору Ньюмену и как легко ее спугнуть!

Ньюмен присматривался к Лансдорфу ровно неделю, и всю эту неделю в нем крепло первоначальное убеждение, что с этим человеком ему повезет. Да, это невесть откуда взявшееся убеждение не проходило, и сегодня с утра Ньюмен решил, что немца пора отправлять в русскую зону. Отправлять без задания, просто в ознакомительный маршрут. Пусть посмотрит город, округу, пусть заведет знакомства, навестит родню...

По пути на эту последнюю перед отправкой встречу с Лансдорфом майор Ньюмен купил вечерний выпуск «Тагесшпигеля» и сейчас, ожидая немца, просмотрел газету.

Вся первая полоса была заполнена сообщениями о том, как сегодня днем «красные когорты ринулись на штурм Западного Берлина» и как «героически действовала западная полиция, отражая этот бешеный натиск». Были и фотоснимки побоища. Глядя на них, Ньюмен думал о жене и дочери; все же зря их отправил, что там ни говори. Уж он-то знал, как все произошло: никакого штурма не было. Просто Сенат Западного Берлина пригласил молодежь, прибывшую на слет из Восточной Германии, посетить эту часть города, чтобы убедиться, как отлично налажена в нем жизнь. И молодежь пошла, но не поодиночке, как предполагалось, а стройными колоннами, с оркестрами, с песнями... Тут-то и пришлось бросить против них полицию. Словом, неприятная история: пригласили гостей и избили их в своем доме.

Лансдорф явился ровно в семь, как и было назначено.

Глядя на его стройную, подтянутую фигуру, Ньюмен вдруг с сожалением подумал, что сам он, несмотря на свой ежедневный теннис, начал подозрительно полнеть.

— Итак, господин Лансдорф — пора?

— Я готов.

— Никакого задания не будет. Просто осмотритесь в Шварценфельзе, что и как. Обратите внимание на Рудельсдорф — от города до деревни идет автобус. Там русские казармы...

Сколько раз он уже инструктировал таких вот агентов, то бишь «доверенных лиц», их теперь так называли. Сколько раз они уходили от него, уверенные в себе, в своей неуловимости... И сколько из них не возвращалось из первой же поездки! Разумеется, бывшему корветтенкапитану знать ни о чем подобном не полагалось, пусть себе едет, как те, до него, уверенным и спокойным...

— Навестите вашу тетушку, я разрешаю. Выехать надо будет завтра-послезавтра. Все деньги с собой не берите, лучше отправить их из Восточного Берлина на свое имя в Шварценфельз, до востребования. А то в поездах бывает контроль, и большая сумма вызовет подозрение... Вернетесь, — потолкуем, что делать дальше...

Уже попрощавшись, уже пожав теплую, мягкую ладонь американца, Лансдорф неожиданно ткнул пальцем в газету, оставленную Ньюменом на столе:

— Мистер Ньюмен, позвольте заявить, что ваши руководители поступают крайне неразумно, действуя подобным образом.

Глаза Ньюмена чуть сузились.

— Сегодняшний инцидент?

— Конечно. Ведь это немцы, их нельзя запугать. Зачем было приглашать эту красную ораву в Западный Берлин и там устраивать потасовку? Конечно, они ответили кулаками и всем, что попало под руку. Уж если они оказались под влиянием коммунистов, их следовало разубедить, разагитировать, — не знаю, что там еще можно было сделать. Но только не пускать в ход дубинки и пожарные шланги. Двух избитых девушек они прямо с границы сектора притащили на носилках во дворец спорта в Вайссензее, в этот «Зеленбиндерхалле», где как раз шел митинг. Понимаете, какое воздействие произвел на всех вид двух девчушек? Обе истерзанные, забинтованные, блузки в крови... Там такое творилось...

Ньюмен перебил:

— Можно подумать, вы все это видели!

— Разумеется.

Глаза Ньюмена сразу отяжелели.

— Разве я разрешал?

Но смутить Лансдорфа было невозможно:

— Мистер Ньюмен, как я смогу работать с вами, если не буду пользоваться вашим доверием? Вы остаетесь здесь, в Берлине, я буду там, в зоне. Жизнью рискую я. И я должен знать психологию этих красных немцев так же хорошо, как я знал каждого своего матроса. Понимаете? Иначе любой из этих желторотых будет сильнее меня, а я этого не хочу.

Удивительно, как он сегодня разговорился, этот Лансдорф. И как он сказал — «...это немцы, их нельзя запугать...» Хоть красные, хоть и враги ему, а вроде бы гордится...

Тетка Лансдорфа, фрау Анна-Луиза фон Амеронген стала нищей (собственно, нищей лишь в ее разумении) в одну минуту — во время англо-американского налета в ночь на 5 апреля: бомба угодила в ее универсальный магазин. До мая 1945 года фрау фон Амеронген с двумя детьми жила за счет свободного капитала и расходовала она его так экономно — даже скорее скупо, — что к приходу русских у нее еще оставалось около двадцати тысяч марок. Но с приходом русских все операции в банках и в сберегательных кассах были временно приостановлены до особого распоряжения. Фрау фон Амеронген стала «трюммер-фрау», так называли женщин, разбиравших развалины зданий. В жару и ненастье она, как и тысячи других женщин, выходила на улицы — собственно, на то, что от них осталось, — в перешитых мужских брюках, в растоптанных танкетках-босоножках на сплошной подошве, и либо стояла в цепочке, передавая из рук в руки кирпичи, либо укладывала их в штабели у края тротуара, либо лезла на завалы, выискивая уцелевшие. К вечеру ныли плечи, поясница, кружилась голова. Но за это платили, и фрау фон Амеронген на следующее утро снова натягивала брюки, совала ноги в растоптанные танкетки, укладывала два тощеньких бутерброда в купленный на черном рынке солдатский котелок с крышкой и брела на улицу, где собиралась бригада.

Мысль открыть свой магазин ее не оставляла — надо было лишь найти компаньона. И компаньон должен был принести недостающий капитал: на ее замороженные в банке двадцать тысяч основать новый магазин было невозможно. А уж она, фрау фон Амеронген, внесла бы как свой пай умение организовать дело, умение поставить торговлю... Подкопив денег на объявление, она отнесла в редакцию городской газеты давным-давно составленный и тщательно продуманный текст: «Серьезная блондинка 43—1,45[8] ищет компаньона для самостоятельного дела; возможен брачный союз». Объявление казалось ей исполненным чувства собственного достоинства, привлекательным для престарелых владельцев солидного капитала, краткость же текста делала объявление относительно недорогим. В течение месяца редакция пересылала ей предложения, но все это было не то: ни солидности, ни основательности, ни подходящих капиталов у претендентов не было.

В конце 1946 года фрау фон Амеронген пошла в продавщицы — стала работать в торговом кооперативе, по-немецки «Конзум», которые были ликвидированы фашистами в 1942 году и вновь созданы в Восточной зоне по распоряжению Советской военной администрации еще в 1945 году. Торговать она действительно умела — знала, как показать товар, чем привлечь покупателя, как ему угодить, — и потому быстро стала старшей продавщицей, а там и заведующей галантерейным отделом — благо, за эти два года обстановка в Зоне во многом изменилась, товаров стало больше. Но так были живы воспоминания о довоенной жизни с погибшим мужем, так хотелось полной независимости — без заведующего магазином, и без совета кооператива, и без постоянной комиссии, и без ревизионной комиссии, — что мечта о собственном магазине превратилась в навязчивую идею. И хотя фрау фон Амеронген работала все так же прилежно, — иначе работать она просто не умела, — не принимала она в душе этой новой жизни, при которой ей никак не удавалось стать, как говорят немцы, «самостоятельной», завести свое дело. Не принимала всего того, что принесла в Германию эта новая жизнь. И никак не хотела согласиться с тем, что эта новая жизнь отняла у нее дочь.

Еще два года назад Христина была ласковой, нежно любящей девочкой, и они с матерью прекрасно ладили. Потом начались мелкие размолвки. Мать винила в них школу, из которой Христина приносила кощунственные вопросы, вроде того, почему мать считает русских виновными в гибели отца. Весной прошлого года фрау фон Амеронген поняла, что девочка тянется к парню из соседнего подъезда, молодому Штарке, сыну бывшего фельдфебеля. Конечно, парень он был хоть куда: высокий, широкоплечий, с шапкой светлых, волнистых волос, всегда спокойный и улыбчиво-вежливый — такой мог вскружить голову любой девчонке. Только молодой Штарке не крутил с девчонками, он ходил в каких-то руководителях нового союза молодежи (фрау фон Амеронген меньше всего разбиралась в этих новых союзах и в том, как они организованы) и никому голову кружить не собирался. Единому богу известно, о чем говорила с ним Христина, но мать видела однажды, какими глазами смотрела ее девчонка на этого статного, сильного парня, и ей стало ясно, что скоро ее материнской власти придет конец. И она, все сознавая и все понимая, тем не менее пыталась сопротивляться, потому что от Штарке — от старшего, вернувшегося года полтора назад из русского плена, и от молодого шло то новое, что мешало ей. Дома начались скандалы, и Христина стала невыносимой. «Ты судишь неверно!» — говорила она матери. «Твои понятия о чести и долге ошибочны!» — объявляла она, и тон был непререкаемым, и мать постепенно перестала быть для нее авторитетом. Потом Христине исполнилось пятнадцать лет, и она пришла домой в такой же синей блузе, в какой щеголял молодой Штарке, с такой же золотистой эмблемой на левом рукаве, и глаза ее сияли. Да, никто не мог предсказать тогда фрау фон Амеронген, что дочь ее уже ступила на тот путь, который далеко поведет ее: после школы она окончит Иенский университет, и станет судьей в Шварценфельзе, и будет счастлива со своим Штарке, и через несколько лет возглавит в городе Женский демократический союз, в 1965 году, когда ей исполнится тридцать два года и когда старый Пауль уйдет на пенсию, ее изберут бургомистром Шварценфельза, и журналы Республики напечатают ее портреты — красивой, уверенной в себе и своей правоте женщины, самого молодого бургомистра в стране, и мать — она еще будет жива тогда, — даже прослезится... Нет, в 1949 году никто не мог предсказать этого фрау фон Амеронген, но характер Христины начал складываться уже тогда — прямой, не терпящий лжи, не признающий недомолвок, энергичный и деятельный. Недавнее прошлое Германии было для нее позором, и ее снедало всепоглощающее желание искупить этот позор, показать всем, что немцы совсем другие, что они могут быть надежными, верными друзьями, что они умеют любить не только себя и готовы постоять за свои новые убеждения.

Последняя ссора случилась дней десять назад — Христина объявила, что в Берлине состоится слет СНМ Восточной зоны и что она избрана от Шварценфельза в состав делегации земли Саксония-Ангальт. Конечно, мать понимала, что она не сможет ни запретить этой поездки, ни отговорить от нее дочь — доводы матери на Христину давно не действовали. Но и согласиться с дочерью фрау фон Амеронген не могла, и она бросила ей в лицо: «Ты едешь плясать на могиле родного отца!»

Христина молча пожала плечами, и столько презрения было в ее глазах, что мать замолчала. И все три дня до отъезда девочки она с Христиной не перемолвилась ни одним словом и на вокзал ее провожать, разумеется, не пошла...

Но ведь дочь — она и есть дочь. Своя кровь, своя плоть. Как ни ругай, как ни брани — всё своя. И в сердце у матери что-то больно кольнуло, когда через неделю после отъезда Христины ей крикнули с улицы:

— Фрау Анни, Христину привезли!

Она выглянула в окно — на улице, перед домом, стояла санитарная машина, и люди толпились вокруг, и двое в белом вели по дорожке к дому перебинтованную девочку с рукой на перевязи. Даже не видя лица девочки, фрау фон Амеронген сразу поняла, что это Христина. Как она скатилась по лестнице, как очутилась во дворе — ничего этого фрау фон Амеронген не запомнила. Кинулась было к дочери, но санитары не подпустили, провели мимо растерявшейся матери в подъезд. Больше фрау фон Амеронген вынести не могла: нервное напряжение требовало разрядки. Она схватила решетчатый деревянный ящик, стоявший у двери подъезда (наверно, Зеффнеры с первого этажа собирались паковать в него яблоки), и что есть силы ударила им об землю. Потом села рядом с разбитым ящиком и заплакала.

— Я говорила ей! Я чуяла, что этот чертов союз к добру не приведет! Я ей говорила! Вот, натанцевалась. Будь они все прокляты! Такую девочку погубили, заманили в этот проклятый союз и погубили!

Что-то объясняли столпившиеся вокруг соседи, что-то толковали спустившиеся сверху санитары — фрау фон Амеронген не слышала слов: сознание ее ничего не воспринимало. И лишь заметив Августа Штарке — тот стоял все время рядом, просто она ничего не видела вокруг, — фрау фон Амеронген поднялась, грузная, с растрепанными, рано поседевшими волосами, и схватила его за борт пиджака:

— Это твой сын первым надел проклятую синюю блузу! Твой сын и моей девчонке заморочил голову! Твой сын и ты — вы перестали быть немцами!

Август Штарке, — невысокий, но, видимо, крепкий человек, — еле вырвал свой пиджак из судорожно сжатой руки фрау фон Амеронген.

— Что ты расшумелась? Подумайте, на фронте я не боялся, а тут прямо душа ушла в пятки! Вот бешеная!

Кто-то в толпе засмеялся, и этот смех, наконец, привел фрау фон Амеронген в себя. Только теперь она увидела, что Райнер, младший сын, держит ее за руку:

— Пойдем, мюттерхен, Христеляйн одна дома!

Едва переступив порог квартиры, фрау фон Амеронген набросилась на дочь:

— Ну, что, дождалась? Я же говорила! Дьявол, что ли, понес тебя в Берлин? Завела друзей... себе...

Христина не ответила, только глаза ее сверкнули упрямо и жестко.

— Кто тебя бил? Кто эти негодяи?

— Полиция.

— Полиция? Ах, негодяи! Я им покажу...

— Пойди, покажи. Они служат в Западном Берлине.

Мать так и застыла с полуоткрытым ртом — грузная, седая, растрепавшаяся.

— Да, в Западном, там, где ты хочешь искать справедливости. Скажешь, не так? Позвали нас, сказали: «Приходите, посмотрите, как живет народ». Мы пошли... Если бы меня ребята не прикрыли, ты бы меня сегодня хоронила. Поняла? Поняла или нет?

Расплескивая воду, с кружкой в руке прибежал из кухни Райнер, заметался между матерью и сестрой:

— Ради бога, не надо ругаться! Мюттерхен, не надо! Христеляйн, тебе больно? Ну хоть сегодня не надо! Ради бога!

Раньше Герберт Лансдорф никогда не бывал в Шварценфельзе, и ему очень понравился этот небольшой старинный — без малого семисотлетний — город на Заале.

Шварценфельз делился на два района: по правому берегу Альтштадт, то есть Старый город, по левому — Нойштадт, Новый город.

Старый — это чудом уцелевший княжеский дворец на холме, парк вокруг, храм в парке, полуразбитый бомбами магистрат, недавно восстановленные театр и церковь Вознесения, мощеная площадь перед дворцом, узкие средневековые улочки. И развалины, развалины, развалины... Союзники разбомбили эту часть города в одну ночь, страшную ночь на пятое апреля 1945 года, когда война явно шла к концу и бомбежка не имела смысла.

Новый город вырос в конце прошлого столетия на плоском левом берегу Заале вокруг фарфоровой фабрики (ее перенесли из Старого города и расширили), авторемонтного завода и шахты «Кларисса».

Тетка Лансдорфа жила в Новом городе. Эту женщину, — ей теперь было лет около пятидесяти, — Лансдорф видел последний раз весной сорок первого года, когда она приезжала к матери в гости. Родство было такое: жена маминого двоюродного брата. Вообще ее недолюбливали в семье Лансдорфов, семье дворян и военных, из-за ее плебейского происхождения. Но ее деньги, ее магазин! Герберт Лансдорф с детства привык смотреть на тетку мамиными глазами: эта выскочка заполучила себе в мужья отличного человека, капитана А. Д.[9] Гуго фон Амеронген. К сожалению, он не смог достаточно пообтесать свою Анну-Луизу — случилось обратное: бывший капитан обратился в заурядного торговца... Впрочем, что теперь вспоминать? Давно уже нет в живых дяди Гуго: в 1943 году его призвали по тотальной мобилизации, а осенью 1944 года, уже майором, он командовал батальоном и погиб где-то под Минском, в котле.

Дом на Гетештрассе, куда тетка переселилась в апреле 1945 года, Лансдорф разыскал быстро. Это был огромный пятиэтажный дом, один из тех, что строили при нацистах, когда фюрер в целях демагогии провозгласил — каждой семье свою квартиру. Здание описывало полукруг, перед ним был разбит сквер, гладкий серый фасад с ровными рядами окон по какой-то неведомой ассоциации вызвал в памяти борт одного из советских транспортов с ранеными, который он пустил ко дну в августе сорок первого...

Двухкомнатная квартирка тетки показалась Лансдорфу, не избалованному семейной жизнью, достаточно обихоженной и уютной — с традиционными подвесками для рюмочек и стопочек в серванте, с торшером и пуфом под ним, с тахтой и креслом. Лишь позже Лансдорф понял, почему тетка считает все это убогой конурой: раньше, до бомбежки, комнат было шесть, светлых, высоких, тетка рассказывала о них с трепетом в голосе... В этот первый вечер фрау фон Амеронген дома не оказалось, она работала в вечернюю смену. Лансдорф часа два пробыл с коротко подстриженной, светловолосой и большеглазой Христиной и голенастым, таким же светловолосым Райнером. Глядя на Христину и ее перебинтованную руку, Лансдорф припомнил, что в роду ее матери не то бабка, не то прабабка была с той стороны Рудных гор, чешка, и подумал, что теперь это сказалось в почти славянском лице девушки. И еще его смущала перебинтованная рука и висевшая в прихожей синяя куртка с эмблемой СНМ, но привыкший за эти годы к осторожности Лансдорф ни о чем не спрашивал и о политике разговоров не заводил. Политики ему хватило: начитался газет, наслушался в пивных, в гостинице, в трамваях и автобусах. Год назад, когда он бывал в Восточной зоне, такого еще не было, а теперь тут все словно с ума посходили, только и слышишь: «русские машины», «спекуляция ами»[10], «безбожные цены», «соревнование», «позорный черный рынок, который пора раздавить!». Здесь, в гостях у тетки, он отдыхал. Он был в ударе — сегодня его поездка кончалась, ночь в поезде, завтра утром — Берлин, и он сыпал остротами и берлинскими словечками, смешил до слез Христину и Райнера, сам смеялся вместе с ними. Наконец он еще раз глянул на часы, поднялся, и Христина, весь вечер полулежавшая на тахте, тоже попыталась встать, охнула, неловко задев стену плечом. Лансдорф бережно подхватил девушку, помог лечь и не удержался:

— Угораздило же тебя упасть!

Христина, с усилием растянув побелевшие донельзя губы, ответила:

— Я не упала. Я была на слете в Берлине, там сломали. Вчера только меня привезли.

— Неужто тебя угораздило в эту свалку?

— Ну да. Часть саксонской колонны пошла через Вальденштрассе, и там на нас напала штуммовская полиция. А парни наши молодцы: нас сразу назад, кричат штуммовцам: «Девушек не троньте, девушек не троньте!» Там такая потасовка была!.. Мне вот один негодяй все же успел дубинкой по руке... Девчонки потом говорили, его после этого свои еле живого уволокли...

Лансдорф слушал Христину с самым обычным человеческим сочувствием, совершенно искренним и потому для самого Лансдорфа непонятным.

Времени все же оставалось в обрез, теперь надо было по-настоящему торопиться, но он все же пожелал девочке быстрого выздоровления, чтобы набраться сил и рассчитаться с тем негодяем, и Христина сказала, что так и будет, пусть он только ей попадется; потрепал по плечу парнишку — тот весь вечер простоял у изголовья тахты, где лежала сестра, изредка поглаживая ее здоровую руку, и Лансдорф подумал, что мальчишка пойдет за сестрой в огонь и воду, пожелал счастья матери и наконец ушел, унося в душе чувство горечи, через эту семью тоже прошел раскол, здесь шла своя война, тем более беспощадная, что вели ее мать и дочь, под одной крышей...

...Так вот оно и шло курортное время: солнце — до боли в глазах, яростное, неистовое; море — теплое, спокойное, иногда сердитое; пляж — каменистый, галечный, пахнущий водорослями, рыбами, смолеными сетями, солеными брызгами. И хорошие, веселые люди вокруг: два сибиряка подполковника с женами, майор-костромич из одной палаты с Алексеем Петровичем, Нина Николаевна, знакомая майора из соседнего санатория. С утра уходили на пляж и до обеда калились под жарким кавказским солнцем, прижимались к горячей гальке, плескались в теплой соленой воде; ездили всей компанией то на озеро Рица, то на мыс Пицунду. И экскурсовод Миша, высокий, черноволосый, с большим, как у грека, носом, объяснял голосом нудным и бесцветным от тысячекратных повторений, что когда-то, в глубокой древности, здесь стоял греческий город Пикиус, слово это и есть сосна по-гречески, и весь мыс по сей день покрыт сосновым бором, только бор этот реликтовый, деревья вымирают: за двести пятьдесят миллионов лет химический состав почвы изменился, молодняк не приживается. И больше такой сосны в мире нет...

Жены подполковников подбирали шишки интересного дерева — показать дома детям. Глядя на них, и Алексей Петрович сунул в карман две шишки...

О Германии говорили много: оба подполковника побывали там с армией, но они вернулись в Союз вскоре же после победы, им интересно было, как там сейчас. Алексей Петрович видел, что спрашивают не ради праздного любопытства, и потому рассказывал, входя в детали: и про объединение коммунистов с социал-демократами, и про комендатуры, и про немцев, и о вчерашних союзниках, — теперь они все отчетливее занимали враждебные нам позиции, — и просто пережитое:

— Иду раз в прошлом году, в самом конце, по улице в Берлине, по Лессингштрассе. Смотрю, группа, человек десять-пятнадцать. И спор у них там. Поровнялся, глянул — сидит на тротуаре немец, худющий, вид растерзанный, надета на нем драная-передраная форма вермахта, только свастику спорол, на глазах очки, темные, как у слепого. И табличка рядом, на асфальте: «Я вернулся из русского плена». И кружка, чтобы пфеннинги бросали. Ну, увидели меня — смолкли. Тут ко мне парень — из них, из немцев, в синей блузе, половину по-немецки, половину по-русски: «Камрад, это нихт гут, нехорошо, он обманщик!» Спрашиваю того немца, в форме: «Когда вернулись из советского плена?» Молчит. Я еще вопрос: «В каком полку служили? Кто командовал полком?» А он лицо в сторону воротит. Тут еще один немец вмешался, из тех, что рядом стоял: «Я же говорил — трепло он, а не солдат! Как это — своего полкового шефа не знает? Прав этот парень — обманщик он, в полицию его надо. Я сам весной из русского плена вернулся, не в таком же я виде, зачем он нас позорит?»

— Вон даже как! — майор-костромич от удовольствия причмокнул. — Так и сказал — позорит? И чем дело кончилось?

— Отвели в народную полицию, а уж через месяц я письмо от них получил, у них это здорово поставлено: напечатали портрет того субъекта в газетах, и оказалось, что никакой он не пленный и даже в армии не служил: слепой от рождения. Подсадок он, его наняли, чтобы людей будоражить, какими, мол, солдаты из России возвращаются...

Женщины, — Нина Николаевна и жены подполковников, — тоже то об одном спросят, то о другом, Алексей Петрович чего только не знал. А раз в шутку перевел разговор на женские моды:

— В Германии женщины любили помодничать, это издавна ведется. Скажем, Берлинский магистрат еще в 1334 году издал закон, так и назывался «Против роскоши». Весь я его, конечно, не помню, но было в нем, между прочим, сказано: «Ни одна женщина или девушка не имеет права носить на себе и на своей одежде украшений стоимостью больше полумарки серебра. Также они не должны носить платки, затканные золотыми нитками, или носить на голове золотые обручи в виде украшений...»

Нина Николаевна, — женщина миниатюрная и грациозная, даже купальничек сидел на ней с шиком, словно специально, по заказу, связан был, — удивленно покачала головой:

— С чего это, Алексей Петрович, такие строгости? По мне — носи, если имеешь!

— В том-то и дело, — берлинские горожанки имели! Через Берлин лежал торговый путь из южных немецких земель на Восток, к славянам — в Польшу, Новгород, и берлинские женщины из купеческого да ремесленского сословий в таких нарядах щеголяли — не хуже дворянок. Вот и принял магистрат такое решение, сословных границ переступать было нельзя. Там, кстати, и еще одно ограничение было: «Женщины и девушки, выходящие замуж за берлинцев и привозящие с собой одежду в качестве приданого, имеют право носить ее четыре недели». Так что, пощеголяй месяц и прячь в сундук, ходи, как все!

Женщины весело рассмеялись, майор-костромич с сожалением вздохнул: вот бы сейчас такой закон, чтобы женщины за тем не гонялись, да за этим...

Нина Николаевна шутливо закрыла ему рот миниатюрной ладошкой:

— Слава богу, такого закона вам не видать! А теперь — купаться!

И все гурьбой, со смехом и прибаутками бежали в зеленовато-синюю воду, и Нина Николаевна, неизвестно как пронизывая нешуточные сегодня пенистые валы, уплывала подальше от берега, звала мужчин за собой — жены подполковников далеко заплывать не решались, плескались у берега...

И среди всей этой праздности, вдали от Шварценфельза, от привычной суматошной жизни, от тысяч дел, захлестывавших его с утра до вечера, Алексей Петрович постепенно начал испытывать томительную душевную пустоту.

Не потому, что не мог видеть Карин, он знал, что отпуск в конце концов кончится; не потому, что за эти недели не получал — да и не мог, разумеется, получить, — ни одного письма от нее.

Все последние месяцы в Шварценфельзе жизнь его была наполнена таким светом, — и он мог себе теперь в этом сознаться, — что несколько курортных недель никак и ничего не могли изменить в его душе. И все же не о том он думал, как трудно ему будет потом, когда он вернется, когда Карин снова будет рядом и когда надо будет снова надеть на душу кольчугу.

С каждым днем Алексей Петрович испытывал все нарастающее желание поехать в тот маленький городишко на рубеже России и Украины, где он жил до войны с Лелей и детьми. Поехать в Белоярск...

Для многих родина — тот город, та улица, где прошло детство, где нашел первого друга, где пережил первую обиду, где первый раз поверил в себя, в то, что ты не сам по себе, что с тобой другие считаются.

Родители Алексея Петровича до революции жили в Воронеже, и сам он родился в Воронеже, но в двадцатом году отца, — тот работал машинистом на железной дороге, — убили бандиты, когда он вел состав с хлебом, а через полгода умерла от тифа мать, и с год Алексей беспризорничал, сбегал из разных детприемников и снова в них попадал, пока наконец не осел в белоярском детдоме — люди здесь оказались правильные. Алексей же, — ему тогда шел тринадцатый год, — таких людей и искал, чтобы, как отец, правильными были: где надо — поругают, где заслужил — похвалят, и чтобы поучить могли, и хлебом дармовым не попрекали, потому что не виноват он, что без родителей остался.

Беспризорная жизнь не испортила Алексея — ни к вину, ни к куреву не пристрастился, баловства с девчонками не терпел и вообще слыл в детдоме праведником. Особой силой похвастаться не мог, но драться умел зло, боли не боялся, и связываться с ним не любили: знали, что постоять за себя сумеет.

Там, в Белоярске, Алексей впервые проявил характер: не дал в обиду Толяна-заику, парнишку щуплого и безответного, у которого Андрей Бобров, признанный в классе силач и задира, повадился отбирать хлебные пайки. Бит был Андреем дважды, но считал себя правым и не отступился. К воспитателям жаловаться не пошел — у них такого не водилось, не ябеда! И с неделю класс настороженно ждал, что будет: Андрей не только у Толяна-заики хлеб забирал. И когда они в третий раз столкнулись — Андрей и Алексей, — Андрею ударить не дали, еще парни вмешались, Мишка Бакутин, плечистый, медлительный, из вечных молчальников, и Ваня Кудря, чубатый пересмешник. Андрею всыпали и сказали, чтобы из комнаты убирался, и за партой ему места не будет, а воспитателям пусть сам объясняет...

Туда, в Белоярск, Алексей Петрович вернулся из пединститута, в Белоярске встретил свою Лельку и там прожил с ней шесть радостных лет. Городишко этот, пропитанный запахом яблок, овеянный теплыми степными ветрами, пронизанный щедрым солнцем южной России, был для Алексея Петровича тем неповторимым, единственным местом, о котором человек вспоминает, когда его спрашивают — где ваша родина? В нем всегда, все время, жила память о Белоярске, но он не мог поехать туда, не находил в себе сил для этого: немыслимым казалось, что городок живет, и стоят на знакомых улицах знакомые дома, и течет в зеленых берегах прозрачная Лебедянь. Все как до войны, как прежде, а их нет — ни большеглазой Лельки, ни Машеньки в цветастом сарафанчике, ни Олежки с носом-кнопочкой... И в прошлом году, когда возвращался от Ивана Сумина, из Сызрани, в Белоярск не поехал, хотя возможность была. Проболтался вместо Белоярска лишнюю неделю в Москве...

Но теперь что-то переменилось в душе Алексея Петровича, и он, лежа на горячем галечном пляже, рассказывая сам или слушая вечные анекдоты майора-костромича, томился все больше и больше. Ему хотелось пройтись еще раз по скрипучим дощатым тротуарам, вдохнуть запах сочной листвы, увидеть дом, у которого вечерами ждала его с уроков Лелька. Он ни в чем не считал себя виновным перед ними. Он полюбил хорошую женщину, и она тоже ни в чем не была виновата: ей тоже досталось в жизни всякого лиха. И теперь Алексей Петрович хотел бы перенести в свою новую любовь светлую память о жене и детях, без чего жизни себе не мыслил. Он только не знал, как все это совместится в сердце, Карин с Арно и Леля с детьми, точнее, не понимал, что все уже совместилось в нем, и потому боялся сам себя, все тянул с поездкой, откладывал со дня на день...

Решился он неожиданно.

В тот день они запаслись хлебом, забрались всей ватагой на корму прогулочного катера и с веселым хохотом стали кидать в воздух крошки. Вьющиеся за кормой чайки ловили хлеб на лету, с пронзительными криками выхватывали добычу из воды, кидались друг на друга. В лицо бил упругий теплый ветер, летели с носа соленые брызги, над капитанской рубкой надрывался Александрович на заезженной шипящей пластинке. Алексею Петровичу подумалось: вот так же кидала Машенька хлеб хозяйскому Полкану и тот ловил куски и смотрел на ребенка умильными глазами...

Белоярский вокзал, построенный лет за десять до революции, несмотря на все последующие достройки и переделки, оставался прежним: приземистым и каким-то унылым. И, бывало, вспоминая Белоярск, Алексей Петрович представлял себе прежде всего именно вокзал, его зеленые стены и белые кирпичные наличники; отсюда он ушел в мае сорок первого на двухмесячные сборы командиров запаса, и на этих сборах застала его война. С того мая он Белоярска не видел...

Теперь здесь высилось светлое трехэтажное здание со стройными колоннами дорического ордера. Увидеть такое Алексей Петрович никак не ожидал. Вспомнилось где-то прочитанное: «Вокзал — ворота и лицо города...» Отличные ворота — но что за ними? Войдя в непривычно густом потоке приезжих под гулкие своды кассового зала, Алексей Петрович почувствовал, как зачастило сердце: что ждет его здесь? Город пережил две волны боев: в сорок первом и в сорок третьем, да два года оккупации. А вокзал-то вон какой отгрохали...

Когда-то они с Лелькой снимали комнату на Луговой, в старом купеческом двухэтажном доме. Алексей Петрович был тогда учителем истории и только-только увлекся немецким языком — со словарем ползал по адаптированному «Тилю Уленшпигелю». Может, в доме живет кто-нибудь из соседей? Или в школу заглянуть?

Перед Алексеем Петровичем лихо развернулась «Победа» с широкими клеточками по бортам. Шофер — русый, в чистой, стираной-перестиранной гимнастерке с расстегнутым воротом и неправдоподобно белым воротничком, — приоткрыл дверку, озорно, снизу вверх, глянул на Алексея Петровича:

— Подбросить, товарищ майор?

Машина тихонько пошла, пристраиваясь в хвост автобусу. Шофер дружелюбно покосился на погоны Алексея Петровича, улыбнулся:

— Где вас высаживать? Или вы здешний?

— И да и нет. В общем, лучше в гостиницу.

— Можно и к гостинице. Только там мест — то ли ма, а скорей всего нема. Вы тогда спросите дежурную, тетю Дусю. У нее там свой домишко, прямо за гостиницей, так она на ночь приезжих пускает. Даже ужином кормит.

— А вы что же — клиентов ей поставляете?

— Ну зачем, это я просто вам сочувствую, а то намаетесь.

Машина вышла на широкую магистраль — раньше она называлась Коммунистической и считалась главной. По ней проходила единственная в городе трамвайная линия, одним концом линия упиралась в цементный завод, другим — в мост через Лебедянь. Мост был старый, деревянный, трамвая выдержать не мог, и его хотели сносить, чтобы построить новый, каменный, но до войны так и не успели. Там, где Коммунистическая улица пересекала Первомайскую, была площадь — мощенная булыжником, с трех- и даже четырехэтажными домами. Здесь размещались горком и горисполком, милиция и редакция городской газеты. Отсюда за полчаса можно было пешком дойти до Луговой, на той стороне Лебедяни, трамваи туда не ходили...

Алексей Петрович жадно смотрел по сторонам — на Коммунистической не осталось ни одного деревянного дома. Вдоль правой стороны выстроились пятиэтажные громады, облицованные кремовыми плитками. По левой стороне грохотала стройка: где еще только клали фундамент, где уже возводили стены, там вон белеют стропила... Краны, машины, грохот бетономешалок, крики рабочих в синих перемазанных спецовках...

— С чего это в Белоярске такое? — Алексей Петрович кивнул в сторону стройки.

— Ну как же, у нас ведь будет завод, машиностроительный, союзного значения, на том берегу Лебедяни. А это их жилье. Да у нас тут много чего нового — мост вот сделали, нынче только сдали, ну трамвай сразу пустили.

— Так и на Луговую идет трамвай?

— Вдоль по самой улице. Ну, прибыли — вот ваша гостиница.

...По этой самой Первомайской бродил Алексей Петрович в то давнее утро, когда родился Олежка. Здесь тогда не было асфальта, тротуар был из битого кирпича, да и тот был погребен под снегом, а сверху все сыпались и сыпались медленные снежинки... Не было и этих высоких домов, так что улица тогда выглядела намного шире. Вот здесь стояла школа — наверное, сгорела, деревянная ведь была, — и теперь на ее месте поставили жилой дом. А следов войны не видно: центр основательно застроили. Но вот высокие дома кончились, и Алексей Петрович снова оказался в старом Белоярске, в том, который хранила его память. Он пропустил мимо себя лязгающий трамвай и медленно пошел по асфальтовой тропинке, аккуратно уложенной рядом с линией. Жесткий стоячий воротник кителя неприятно тер шею, и Алексей Петрович машинально расстегнул его. Потом снял фуражку и понес в руке, щуря глаза от бьющего в лицо июльского солнца. Если не считать трамвая и асфальтовой дорожки, здесь все осталось, как прежде: стройка на этот берег Лебедяни еще не докатилась. Те же двухэтажные дома (первый кирпичный, второй деревянный), такие же детишки бегали босиком по траве обочь проезжей части, так же взлетал мяч в извечных детских играх, так же паслись привязанные к колышкам козы, так же стлалась пыль за проходящими грузовиками, только машин стало непривычно много. Алексей Петрович подумал, что вот сейчас завернет за угол и увидит дом, увидит скамейку, на которой по вечерам сидел с Лелькой, увидит на цепи огромного хозяйского Полкана — с ним, бывало, играла Машенька, бесстрашно обнимая тонкими ручонками его кудлатую шею, прижимаясь лицом к его лобастой голове. Увидит над забором ветви сирени... Алексей Петрович непроизвольно ускорил шаги, вышел на перекресток — из-за поворота, закрывая всю Луговую, навстречу ему со страшным скрежетом и оконным дребезжаньем полз трамвай. И когда он прополз, Алексей Петрович увидел новый пятиэтажный дом, одиноко плывущий над деревянными потемневшими крышами. Не было скамейки, не было рябины и кустов сирени, не было дома, который снился годами. Все это жило теперь только в его памяти. Он постоял на углу, глядя на кремовый дом и не видя его. Сам того не заметив, надел фуражку и медленно пошел назад. Да, в его памяти... И он знал, что Лелька и погибшие дети всегда будут с ним, как бы ни сложились его отношения с Карин. И еще он верил, что Карин его поймет...

Но Алексей Петрович все же встретил знакомого.

У гостиницы, — мест там действительно не оказалось, и на предстоящую ночь его обещала приютить сердобольная тетя Дуся, — Алексея Петровича остановил высокий, худой старик с совершенно седой головой и гладко выбритыми щеками, кожа, вся иссеченная морщинами, отдавала восковой желтизной.

— Извините, ради бога, — произнес старик. — Ведь вы — Хлынов? Алексей Петрович? Ну, здравствуйте! — Улыбнулся тонкими бескровными губами, протянул сухонькую руку. — Отчего же вы при погонах? Война-то вон когда кончилась!

— Еще служу, — Алексей Петрович мучительно силился вспомнить, кто бы мог быть этот старик.

— Но ведь вы учитель и, сколько я знаю, неплохой.

Алексея Петровича осенило — Николай Николаевич, математик! Ребятишки звали его за глаза «Николай в квадрате»...

— А вы, Николай Николаевич, еще трудитесь?

Старик снова улыбнулся:

— Так вы меня признали? А то смотрю — этакое у вас в глазах недоумение. Нет, Алексей Петрович, в прошлом году выпустил последний десятый класс и сам вышел на пенсию. Живу на этой вот улице, в новом доме, рядом с исполкомом. Дочь у меня, видите ли, на заводе работает, ей от завода жилье дали, а я при ней в дедушках состою. Да что, Алексей Петрович, неужто ко мне не изволите?

Как давно не ощущал Алексей Петрович того, что стоит за обычными и, быть может, чуточку мещанскими словами — домашний уют. В войну об этом не думалось, а в комендатуре за чистотой его комнаты следил сначала солдат-дневальный, позже — уборщица, пожилая фрау Хильда. В комнате ее стараниями всегда было свежо, аккуратно, и даже цветы в вазочке на столе, но все это было как-то по-казенному, все совсем, совсем не то! Диван не мог быть покрыт таким вот белым полотняным чехлом с фантастической вышивкой русским швом; и не могло быть этих портьер с вышитыми крестом симметричными жар-птицами, которых держали за пышущие огнем хвосты два одинаково обалдевших от счастья Иванушки; и не могло быть этих нелепых мраморных слоников, выстроенных по ранжиру на комоде...

Николай Николаевич, довольно бодро метавшийся по комнатам, затевал что-то вроде парадного ужина, и Алексей Петрович начал испытывать неловкость оттого, что доставил ему столько хлопот. Наконец старик с видимым удовольствием прошествовал за стол и расположился напротив Хлынова:

— Вот так и живем. А вы, собственно, где обретаетесь?

— В Германии, Николай Николаевич, в Восточной зоне.

Лицо старика мгновенно утратило выражение дружелюбия.

— И что вы там изволите делать? Если, разумеется, позволительно знать.

Алексей Петрович пожал плечами:

— Отчего же? Работаю в комендатуре офицером по культурным связям с немецким населением.

— Это как же понимать? Приобщаете немцев к нашей культуре?

— Представьте, да. — Алексей Петрович мысленно усмехнулся, подумав, что по давней привычке начал невольно подстраиваться к чуть старомодной речи Николая Николаевича: старик слыл ревнителем чистоты русского языка и беспощадно пушил на педсоветах молодых учителей, в том числе и Алексея Петровича, за «языковую неряшливость» — так он именовал иные новшества, изобретенные на рабфаках.

— А странный все же мы народ, русские. Не находите?

— Не понимаю.

— Войну вы, надо полагать, видели. Я вот тоже имел несчастье два года здесь жить, при немцах. — Он встал, подошел к окну, отодвинул занавеску, белую, накрахмаленную до хруста, ткнул пальцем в сгустившуюся за стеклом синеву. — Вон там, на площади, прямо против исполкома, стояла аккуратная такая, оструганная виселица с пятью аккуратно ввинченными в перекладину кольцами, с ее помощью немцы приобщали нас к своей культуре.

— Фашисты, Николай Николаевич.

— Других, извините, здесь не видел.

— Помните, Сталин еще в войну сказал: гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остается?

— Газеты читаю. Аккуратнейшим образом, пенсионер ведь. Выходит, мы немцам всё простили?

— Ах, да не так! Не всякий фашист — немец, не всякий немец — фашист! И не мстить — карать! Карать фашистов, остальных немцев воспитывать, вот в чем смысл!

— Да, конечно. А зятя я сам из петли вынул, когда наши немцев в сорок третьем выбили. Партизанил он тут, в лесах. Внучка вот без отца растет — большая уже, с осени во второй класс. Так вы расскажите все же, как там на нас немцы смотрят? Если, конечно, можно.

— По-разному. Коммунисты, например...

— Коммунисты? — Николай Николаевич живо перебил. — Вы помните, я был беспартийным. Таким и остался. Но для меня коммунист — такое слово, такое... — Не найдя подходящего определения, пристукнул крохотным кулачком по столу. — Пусть я сто раз не прав, но в сознании моем не сочетаются эти два слова: немец и коммунист. Здесь при немцах дети умирали от голода, здесь расстреливали и вешали, здесь издевались...

— Там тоже. Тысячи и тысячи немецких коммунистов погибли в концлагерях. Вспомните Тельмана.

— Умом понимаю. Душой не приемлю.

— Мне не легче. Я тоже семью потерял. Жену и детей. Было время — не мог себя заставить подать руку немцу.

— Теперь вы их даже защищаете.

— Не то слово. Просто надо понять, что любой народ, который пойдет социалистическим путем, любой, в том числе и немецкий, станет нашим другом. И относиться к нему надо, как к другу. А в Восточной Германии...

Николай Николаевич вдруг прислушался, предостерегающе поднял палец.

— Дочь пришла. При ней, пожалуйста, не надо об этом: она еще не успокоилась. Будем говорить о школе, если не возражаете.

Из коридора донеслось:

— Папа, у нас есть кто-нибудь?

Николай Николаевич повел бровями над оправой очков, глянул на Алексея Петровича, мол, видите, какая чуткая?

— Да, у нас гость. — И, когда она вошла, церемонно представил: — Хлынов Алексей Петрович, некогда мой коллега, а ныне... гм, гм... служит в местах, не подлежащих оглашению.

Странное дело — после отъезда Алексея Петровича Карин не сразу смогла разобраться в своем душевном состоянии.

Там, в библиотеке, в первую секунду ей стало до слез жалко этого одинокого человека — жаль, что у него погибли жена и дети, и ей тогда неудержимо захотелось взять его голову, запустить пальцы в черные, чуть поседевшие у висков, но еще совсем густые и, видимо, очень мягкие волосы... Она все же сдержалась, и это было хорошо и правильно, потому что знала: воли себе давать нельзя!

Потом, много позже, пришла другая мысль: Алексей Петрович свободен! Нет, она, Карин, не была в этом виновата, и она давно и бесповоротно осудила то, что было в Германии прежде и что было виновно в гибели жены и детей Алексея Петровича. Она приняла новую правду, правду Алексея Петровича, и хотела быть с ним рядом всегда, везде — насколько это было возможно. Хотела вместе с тем, чтобы, кроме нее, Алексей Петрович в мыслях не держал другой женщины, потому что он был не из тех, кто умеет раздваивать душу, это Карин понимала, и потому было хорошо, что именно теперь, когда она его знает, у него никого больше нет...

Но мысли эти рождали все новые и новые: зачем ей все это? Зачем ей душа Алексея Петровича, и почему сейчас она ждет его возвращения, ждет так, как не ждала погибшего мужа? От себя самой скрывать было нечего. Она все еще не забыла, — и не могла забыть! — какое неизведанное прежде волнение охватило ее в ту предновогоднюю ночь, когда он вдруг поцеловал ее глаза, и она неожиданно поняла, что в глубине души ждала и хотела этого, только не представляла, как это будет, и была поражена его нежностью... И то, что он потом исчез и три недели — точно, она считала! — не показывался ей на глаза, было так на него похоже и лишний раз подчеркивало его душевную чистоту. Зато какие глаза были у него потом, когда они стояли у магистрата, у его машины, и какое было лицо — радостное, даже счастливое. Сколько сил стоило ей сдержаться, не кинуться ему на шею, потому что они все равно не могли стать мужем и женой. Карин отчетливо сознавала все, что их разделяло. Но теперь, оставшись одна, она еще отчетливее поняла, что если бы Алексей Петрович уехал насовсем, это было бы так плохо, что никакими словами выразить невозможно, и она, наконец, сказала себе то единственное слово, которое только и могло определить ее отношение к Алексею Петровичу: она любила этого большого, чуткого, душевного русского офицера, как никого и никогда не любила, и хотела, чтобы он, несмотря ни на что и вопреки всему, был рядом...

А жизнь катилась по-прежнему.

Ежедневные репетиции требовали огромного душевного напряжения. Надо было не только без устали шлифовать старое, но и готовить новое. А новое — это не только выучить новые слова и новую мелодию, для Карин с ее абсолютным слухом это было несложно, — требовалось уловить тот душевный настрой, с которым поэт писал стихи для песни и композитор — музыку: требовалось понять, почему они считают, что эта именно музыкальная фраза заставит зал загрустить, а эта вызовет волнение, и самой поверить в это, самой взгрустнуть и взволноваться, потому что иначе люди тебе не поверят, а такое проникновение в песню никогда сразу не приходит. И она снова и снова просила: герр Фите, уважаемый, будьте добры, вот эту фразу еще раз. Сама, наклонившись к безотказному своему аккомпаниатору или положив ладони на полированную черную крышку рояля и чуть склонив голову, вслушивалась в мелодию, повторяя про себя... Да, да, хорошо, уважаемый герр Фите, только здесь буду петь совсем нежно, вам не надо меня заглушать... Да, вот так, а теперь давайте все сначала!

Она сама была себе режиссером и своим наставником, и ей казалось, что, зная Алексея Петровича, его сильный характер и его чуткую душу, она умеет правильно понимать все те песни, которые теперь безраздельно ее покорили. Так она думала и так оно, в сущности, было.

Два-три раза в неделю Карин пела в концертах, которые теперь регулярно шли в Альбертусхалле, и еще пела на выездах — то в Рудельсдорфе, там были казармы Народной полиции, то для детворы, то на шахте «Кларисса», то для молодежи. Такие шефские концерты, ставшие в Восточной зоне привычными, приносили огромную радость: это хорошо, когда тысячи и тысячи людей и особенно дети тянутся к музыке, тем более к такой изумительной!

И еще были десятки разных дел — в обществе и в магистрате, и надо было обойти все школы города, побеседовать с учителями, выявить детей, музыкально одаренных. С нового учебного года готовилась к открытию не то чтобы музыкальная школа, на это пока не было ни сил, ни средств, но хотя бы что-то вроде класса при Обществе советско-германской дружбы.

И еще Арно — подрастающий человек — никак не должен был чувствовать себя заброшенным, а времени для него оставалось так мало...

Да, жизнь была полной, и Карин была бы совсем счастлива, если бы Алексей Петрович всегда был рядом.

Берлин встретил Алексея Петровича надоедливым мелким дождем. До центра Берлина он не доехал: состав переформировывался в Кепенике, в пригороде, от которого до центра было еще километров тридцать.

Вот и снова Германия, снова аккуратные, словно подметенные полы комнаты, улицы; снова прижавшиеся друг к другу дома под одинаковыми красными черепичными крышами; снова по линеечке вымеренные, одинаковой длины черно-белые шлагбаумы на переездах; снова чуть медлительные, неизменно спокойно-вежливые серо-зеленые полицейские... За вагонным окном снова была Германия.

Алексей Петрович смотрел через оконное стекло на эту чистоту и аккуратность взглядом рассеянным и хмурым — он не любил Берлин.

Уцелевшие от бомбежек и тяжелых апрельских боев сорок пятого года окраинные кварталы казались ему уныло однообразными, их никак нельзя было отличить друг от друга. В беспощадно разбомбленном центре, через который Алексею Петровичу не раз доводилось ездить за эти годы, еще и теперь, через три года после войны, громоздились горы развалин и битого кирпича, странно смотрели на расчищенные, оживленные улицы пустые, без рам и стекол, оконные проемы, жутко нависали над людьми и машинами украшенные колоннами остовы дворцов без крыш. Все это лишний раз напоминало Алексею Петровичу, что война вышла отсюда, из этого города. Нет, он и прежде, до встречи с Белоярском, не любил Берлин.

Иное дело Саксония!

Алексею Петровичу, прожившему здесь последние годы, всегда нравилось изобилие зелени и поросшие густым сосняком или буком склоны невысоких гор, и спокойные реки, и щедрое солнце, и веселые, без прусского педантизма и единообразия, старинные города.

Шварценфельз, куда он должен был попасть к вечеру, представлялся ему сейчас именно таким — залитым солнцем, в белом весеннем яблоневом цвету, причудливо раскинувшимся по склонам гор над медленной Заале... Сам того не сознавая, он искал какое-то сходство между этими двумя совершенно несхожими городами, между Шварценфельзом и Белоярском, и ему даже виделось это сходство в обилии зелени — так ему было легче возвращаться в Шварценфельз, и сердце его не болело...

Саксонские вагоны отцепили и перевели на запасной путь. Остальной состав ушел в Берлин, на Восточный вокзал. Тем, кто, как Алексей Петрович, должен был ехать на юг, в Тюрингию и Саксонию, надо было ждать еще часа полтора.

Алексей Петрович постоял у окна, побарабанил пальцами по стеклу. Часа через полтора, самое большое, через два он может быть уже дома. Дома... Алексей Петрович мысленно усмехнулся и, взяв чемоданчик, заглянул в соседнее купе: там скучал офицер, служивший в Рудельсдорфе.

— Не хотите со мной за компанию, товарищ капитан? Предлагаю на такси.

...Почти час машина пробивалась сквозь частый мелкий дождь, ныряла из одной берлинской улицы в другую, лавировала в густом потоке машин по каким-то площадям. Наконец они выбрались на рингбан — кольцевую автостраду вокруг Берлина, на ее южный отрезок. Сквозь мутную пелену слева промаячили и промелькнули ажурные мачты радиостанции, и Алексей Петрович задремал, как-то совсем неожиданно для себя, и не заметил, где машина с кольцевой автострады свернула на прямую саксонскую магистраль.

Когда Алексей Петрович проснулся, дождя уже не было, хотя все небо, до самого горизонта, было закрыто серыми плотными облаками. Потом облака побелели, сквозь них стало пробиваться солнце: как-никак, машина шла на юг!

Мягко шелестели шины, ровно урчал мотор — казалось, это и не автомобиль вовсе, а какой-то неведомый зверь, пожирающий разинутым радиатором бесконечную серую ленту шоссе. И делала это машина сама, без видимого участия водителя-немца: тот сидел неподвижно, положив руки на руль, и чему-то улыбался... Вторично Алексей Петрович очнулся от дремоты где-то за Галле. Город еще виднелся на горизонте, километрах в десяти от автострады. Вообще Алексей Петрович считал это разумным — нигде в Германии автомагистрали не проходили через города, к ним от автострад были проложены городские шоссе, так что машины шли по полотну автострад в обе стороны со скоростью восемьдесят-сто километров, не боясь перекрестков, поворотов, пешеходов...

Потом они попали на особый участок.

Столько раз ездил Алексей Петрович в Берлин и из Берлина, и всегда его захватывал именно этот отрезок. Приготовленный для гонок, он как струна был вытянут километров на семьдесят — ни малейшего подъема, ровный, как стол, без каких бы то ни было намеков на повороты. Там, где автостраду пересекали другие шоссе, над ней повисли ажурные полукружия металлических мостов.

Дождя теперь не было и в помине, солнце благостно сияло, и ближний мост проступал на фоне голубого неба совсем четко, хотя до него было километров десять, никак не меньше. Чем дальше, тем размывчатее виднелись стальные фермы, и где-то в неизмеримой дали все пропадало... Алексей Петрович вздохнул: у нас вот нет такой. Тут же ревниво подумалось: да ну, будет и у нас, дайте только срок!

Говорить не хотелось. За эти два часа они с капитаном — сухощавым, черноволосым, с широкими, сросшимися на переносице бровями, — едва перемолвились десятком-другим фраз, из которых Алексей Петрович понял, что капитан оставил в Минске жену и двух ребятишек, отчего настроение у капитана было не радужное, и Алексей Петрович посчитал бестактным навязываться с разговорами и лезть в душу.

Наконец бетонная автострада выскочила на Драхенфельз, на Драконий холм. Внизу, в котловине, по обе стороны Заале, синел Шварценфельз. Еще через полчаса они подъехали к такому знакомому двухэтажному зданию комендатуры. Алексей Петрович достал деньги, протянул немцу, тот неторопливо взял, пересчитал, часть сунул в бумажник, остальные вернул:

— Я не частник. Машина государственная.

Алексей Петрович весело усмехнулся — вот те на, это что-то новое! Но деньги взял обратно, пожал руку попутчику:

— Он отвезет вас до места, я скажу... — И мимо часового — тот вытянулся, козырнул браво, с шиком, — вошел во двор комендатуры: в правом крыле здания жили офицеры и располагался комендантский взвод.

...Человек вернулся домой. На привычных местах он находит привычные вещи. Все в комнате выглядит именно так, как было в день отъезда, как запечатлела память. Проходит час-другой, и вот уже все вошло в привычную колею, будто и не уезжал ты никуда, будто не носило тебя за тридевять земель.

За тридевять... Алексей Петрович усмехнулся несуразной мысли: на родине побывал, в Белоярске, какие тридевять? Все как-то перепуталось в душе... Вот эта комната, обжитая вроде, и другой нет, а все равно казенная, не своя, временная, придет день — уедет. Может, в Белоярск, может, — в Сызрань, к Ивану Сумину. Неизвестно лишь, когда этот день настанет. А до того — имеет он право на свой угол?

Алексей Петрович принял ванну, переоделся в чистую, пахнущую свежестью пижаму, — спасибо фрау Хильде, не забыла! — взял верхнюю из стопки, — накопилось за отпуск, — городскую газету «Шварценфельзер Курир», сел в обитое коричневым плюшем покойное, глубокое кресло, развернул пахнущие типографской краской страницы, пробежал заголовки... Вернулся!

Просмотрев газету, Алексей Петрович сунул ее под низ стопки и подошел к полке с книгами. Тут было много хорошего, книги были давней, еще со студенческих лет, неослабевающей страстью. И в прошлый, и в этот отпуск Алексей Петрович не удержался, прошелся в Москве по букинистам на улице Горького, на Кузнецком мосту, но брать ничего не стал, в Германию тащить с собой книги не имело смысла, а здесь, в Союзе, оставлять их было некому. Но зато уж, бывая в Галле, а изредка и в Берлине, Алексей Петрович любил отвести душу, покопаться в старье — нет-нет, а что-нибудь сыщешь! То по истории, — такими книгами Алексей Петрович особо интересовался, — то какое-нибудь любопытное издание. Попался же ему весной в Галле двухтомничек Шиллера, прижизненное издание 1801 года. Но сейчас, пробегая глазами знакомые полки, корешки с позолотой, тисненую кожу, Алексей Петрович не ощутил в себе желания взять в руки какую-нибудь книгу: в мыслях было совсем иное. Он глянул на часы — скоро обед. Покружил по комнате, вроде бы бесцельно, но не упуская из вида чемодан. Потом не утерпел, распаковал, достал купленную в Москве шкатулку, поставил на стол. Разыскивать Карин по городу не следовало, а идти к ней сейчас было слишком рано. Куда-то надо было девать себя до вечера...

С жаркой, душной улицы Алексей Петрович вошел в тихий, прохладный вестибюль комендатуры. Все здесь было, как полтора месяца назад: чинно сидели немцы и немки на скамейках вдоль стен, ожидая приема; стучала пишущая машинка; из комнаты переводчиков доносился фальцет Никона Евстратовича — старик, видимо, опять с кем-то ругался по телефону. Не успел Алексей Петрович ступить на широкую, крытую красной ковровой дорожкой мраморную лестницу, как навстречу кинулся капитан Зайкин, вечный бегун, шагом капитан ходить не умел.

— Алексей Петрович, здравствуйте, извините, комендант послал в Правление СЕПГ, там заготовлен документ! — единым духом выпалил он, пролетая мимо посторонившегося Алексея Петровича, — и только дверь грохнула.

Увидев Алексея Петровича, лейтенант Почепко, дежуривший в приемной коменданта, вскочил, радостно заулыбался:

— Здравия желаем, товарищ майор! С прибытием?

Алексей Петрович тоже улыбнулся — хороший был паренек Юрик Почепко, послушный и веселый.

— Многие лета тебе, отроче... Кто у коменданта?

— Ханке и Кауль, товарищ майор!

Алексей Петрович кивнул — понятно. Кауль с фарфоровой. Опять что-нибудь не заладилось. Он вошел в кабинет.

Полковник хотя и был в летнем белом кителе, но, видимо, изнывал от жары: солнце нещадно било в окна. Огромная лысая голова полковника была влажной, и он, страдальчески морщась, вытирал темя и шею платком.

Алексей Петрович замер у двери, доложил уставным, без модуляций, голосом:

— Товарищ полковник, как отпускник являюсь в штатском. Разрешите поздороваться?

Комендант встал, спрятал платок в карман, вышел из-за стола навстречу Алексею Петровичу:

— Вот чертушка, ну и загорел! Когда приехал?

— Два часа назад, товарищ полковник. На службе быть завтра.

Они встретились посередине огромного кабинета, комендант сграбастал ладонь Алексея Петровича, и она утонула в огромной ручище: хоть и не малого роста был Алексей Петрович, но полковник был богатырского сложения. Радостно улыбаясь, полковник обхватил Алексея Петровича за плечи и повел к столу, за которым сидели Ханке и Кауль, оба в легких безрукавках и просторных шортах.

— Скажи, пожалуйста, этим немцам, сейчас придет переводчик, я уже вызвал.

Они подошли к вставшим немцам, Алексей Петрович пожал им руки, сел рядом с Ханке, спросил:

— Что-нибудь на фарфоровой фабрике не заладилось?

— Да, к сожалению. Скажите, пожалуйста, господину коменданту, что магистрат бессилен: корпус через два-три месяца будет полностью восстановлен, но оборудования нет. Его должна была поставить мюнхенская фирма «Зеверинг А-Г», но вчера от них пришло письмо — оборудование изготовлено еще в прошлом месяце. И что-то там случилось...

— Будто вы не понимаете, что случилось! — раздраженно перебил Кауль. — Ваши коллеги из Баварского ХСС попросту не хотят выполнять контракт, не только же это оборудование задержано, вы же отлично знаете!

Ханке болезненно поморщился, но ссориться не стал.

— В общем, господин майор, магистрат бессилен...

— Что у них стряслось, Алексей Петрович? — Полковник переводил взгляд с одного немца на другого.

— Кауль, товарищ полковник, хочет доказать Ханке, что Баварский ХСС вставляет нам палки в колеса, а тот не верит.

— А конкретно?

— Мюнхенская фирма «Зеверинг А-Г» отказалась поставить уже изготовленное оборудование для восстанавливаемого цеха фарфоровой фабрики.

Комендант снова достал платок и несколько минут молча вытирал шею, затылок, темя, попеременно посматривая то на насупившегося Кауля, который, видимо, с трудом сдерживал раздражение, то на Ханке, — тот был совершенно невозмутим. Потом спросил:

— Что же они думают делать?

Алексей Петрович перевел. Кауль, с неприязнью посмотрев на сухонького Ханке, ответил:

— Дирекция завода и так видит, что магистрат бессилен, в данном случае, по крайней мере. От мюнхенской фирмы мы, видимо, ничего не дождемся, а если и дождемся, то не очень скоро. Я настоял, чтобы достопочтенный герр Ханке пришел со мной сюда, имея в виду просить русские власти оказать нам помощь. Можем ли мы надеяться... Словом — машины надо заказывать в России, другого пути я не вижу.

Выслушав перевод, полковник поднял правую бровь, посмотрел на Кауля, потом на Ханке.

— А интересно, Алексей Петрович, что думает Ханке?

Не дожидаясь перевода, заместитель бургомистра, немного понимавший по-русски, склонил голову.

— Я уполномочен магистратом выразить согласие.

— Но ведь ему не нравится, а? Алексей Петрович, я же по тону чувствую, что не нравится. Так, да?

Вежливо улыбаясь одними губами, Ханке подтвердил:

— Разумеется. Дело, конечно, не в оборудовании. Германия раскалывается на две части: экономика Восточной зоны все больше привязывается к России, а Западная Германия...

— Пляшет под дудку западных держав, — перебил Алексей Петрович. — Вы правильно понимаете суть происходящих событий, господин Ханке. Но должны же вы понять и то, что не мы в этом виноваты. — И по-русски полковнику: — Что ответить?

— Скажи, что комендатура согласна поддержать ходатайство магистрата перед Советской военной администрацией...

Перевести Алексей Петрович не успел: пришел Никон Евстратович, переводчик комендатуры.

— Извините великодушно, господин полковник, что задержался. Здравствуйте, господин майор! С благополучным возвращением вас!

— Здравствуйте, Никон Евстратович. А вы все никак от господ не отвыкнете? Ухо ведь режет, ей-же-ей, по-русски это давно не звучит.

— Мне уже шестой десяток, Алексей Петрович, так что вряд ли я теперь отвыкну. Да и подданства российского лишен — не вижу за собой морального права обращаться к вам иначе. — Обернулся к полковнику: — Так я готов, можем начинать.

Весь этот невыносимо жаркий, полный треволнений день Алексей Петрович прожил на одном дыхании.

Он знал, что вечером поедет к Карин, и нарочно не звонил ей, чтобы появление его было сюрпризом. Он был уверен, что своим приходом обрадует Карин, и сам радовался тому, что доставит ей радость. Он знал также, что потом не станет больше приезжать к ней, чтобы не создавать ненужных осложнений ни для себя, ни для нее, но это единственное посещение разрешил себе, твердо веря, что оно будет последним. Весь этот день был пронизан предвкушением встречи и таким он сохранился в памяти Алексея Петровича навсегда.

Было часов восемь, когда он наконец вышел из комендатуры и пошел на Августаплатц, к трамваю: машину не стал брать умышленно, чтобы не оставлять ее, с русским номерным знаком, у дома Карин.

В сквере, как всегда, резвилась ребятня, но Арно среди детей не было. Алексей Петрович поднялся на третий этаж и остановился у двери Карин. Он был здесь один раз, в сочельник, всего полгода назад, когда они с Карин ездили в Галле, за Николаевой. Вот уж он не думал тогда, что сейчас, стоя перед этой дверью, будет испытывать чуть ли не юношеский душевный трепет...

Алексей Петрович позвонил — за дверью было тихо. Позвонил еще раз. Неужели они уехали, Карин и Арно? Маячить на лестничной площадке явно не стоило, и Алексей Петрович с чувством острого разочарования отошел было от двери, как снизу донесся голос Карин — они с Арно поднимались вверх.

Алексей Петрович коротко вздохнул и отодвинулся от перил. Переложил пакет в правую руку, достал платок и стал вытирать пышущее жаром лицо — ему почему-то стало невыносимо жарко.

Карин увидела его, лишь поднявшись на площадку. Она улыбнулась, словно приход Алексея Петровича ее вовсе не удивил. И, словно это само собой разумелось, обняла Алексея Петровича, неуловимо-мягким движением прижалась, коротко поцеловала в уголок рта. Арно во все глаза смотрел на мать и на Алексея Петровича, и тот почувствовал себя как-то неуютно под этим недоуменным детским взглядом.

Войдя в коридор, он протянул мальчику пакет:

— Вот, Арно, распакуй. Тут подарки тебе и маме.

Но мальчик пакета не взял, спрятал руки за спину.

Карин усмехнулась:

— Он у нас скромник. Ну ничего, если там такой же шоколад, какой был раньше, едва ли мы откажемся, а? — Она принялась распаковывать сверток, мальчик же склонил голову набок — совсем как мать! — и посмотрел в лицо Алексею Петровичу, снизу вверх:

— Это вы дарили мне шоколад? Я ни разу не сказал вам спасибо.

Алексей Петрович кивнул:

— Зато теперь сказал. Пожалуйста. На здоровье.

Карин между тем извлекла из пакета шкатулку, черного лака, с чудесной росписью палехской работы, — полюбовалась и, видимо, осталась довольна, хотя внешне это проявилось только в улыбке, чуть тронувшей ее губы. Потом взялась за ноты — Алексей Петрович в Москве, на Кузнецком мосту, зашел в какой-то магазин рядом с букинистическим, и там оказались ноты, он накупил все, что было для сольного пения: одни песни и романсы сам помнил, по названиям, о других продавщица — пожилая, в пенсне, и держалась так, словно сама когда-то пела, — доверительно сказала, что вещи чудесные и даже несравненные. Теперь Алексей Петрович по радостно просиявшему лицу Карин понял, что подарка такого не ждала, но просматривать все не стала, положила на сервант, глянула на Алексея Петровича лучистыми глазами.

— Нет, ты просто чудо! Как ты выбирал? — и ушла готовить кофе.

Арно досталось все остальное: шишки, которых он не оценил, коробка овсяного печенья и шоколадные фигурки — белки, зайцы, лисы, уж в этом-то Арно живо разобрался...

Алексей Петрович, давным-давно никому ничего не даривший, был не меньше их рад, а серьезное достоинство мальчугана его даже тронуло. Он устроился в кресле и, поглядывая на Арно, слушал, как гремит чем-то на кухне Карин. Он думал, что, конечно же, никак это невозможно, чтобы он и эти двое жили одной семьей. Нет, невозможно это, кто же позволит ему жениться на немке, никто и выяснять не станет, что это за немка такая особенная...

Она подошла сзади, наклонилась, обняла за шею и прижалась щекой к его щеке.

— О, мой друг, зачем нам такая мука? Я не хочу больше без тебя.

— Карин, ты же умница. Я тоже без тебя не могу, но мы ничего не можем изменить.

...Потом, по дороге в комендатуру, Алексей Петрович добрый час сидел на гранитной, замшелой снизу скамейке у старинного моста князя Альбрехта. Уже опустился вечер, и дома на той стороне Заале засветились разноцветными огнями, но воздух оставался теплым, и теплом дышала за каменным парапетом река. Люди шли мимо Алексея Петровича, катились машины, время от времени пробегал с веселым перезвоном трамвай. Алексей Петрович, прислонившись спиной к нагретому дневным солнцем парапету и чуть смежив веки, все перебирал в памяти этот неповторимый вечер — он снова ощущал аромат кофе, такого крепкого, черного, без сахара и все же очень вкусного, и видел справедливого мальчонку, по совести положившего на стол — для всех! — печенье и шоколад, и чувствовал теплые, мягкие пальцы Карин, когда, прощаясь в коридоре, она обняла его за шею. Потом Карин закрыла глаза и, вздохнув, поцеловала — не так, как перед тем, на площадке, а долгим, трепетным поцелуем, и Алексей Петрович понял, что должен немедленно уйти, и не успел ничего сказать, объяснить, потому что она сама отстранилась и — чуть слышно: «Теперь нам будет труднее... Но мы справимся — да?» Слова эти все еще звучали в нем, и он знал, что дружбе конец, что в мыслях, пока только в мыслях, они оба перешагнули грань и что теперь эта женщина доверила ему свою судьбу, и он не смел распорядиться чужой жизнью ей во зло.

В кармане лежало письмо от жены.

Оно пришло сегодня, час назад, и мистер Ньюмен изредка поглаживал ворсистую ткань пиджака против того места, где во внутреннем кармане лежали два сиреневых листка.

Это была бессознательная дань все той же немецкой сентиментальности, которой так стыдился в себе Ньюмен. Но он знал, что это не мешает ему быть твердым при необходимости и что именно эта черта характера помогает ему безошибочно определять душевные качества своих агентов и вообще всех тех, с кем приходилось иметь дело. Ньюмен не знал, как это в нем происходит. Просто он сразу, с первых фраз, настраивался на нужный тон — дружеский или высокомерный, сочувственный или безразличный. Это происходило помимо его сознания, как-то само по себе...

Клэр, конечно, достаточно самолюбива, никаких ахов и охов в письме нет, но он и сам знал, что ей сейчас несладко. Его старики, хранители заветов германского духа, едва терпят Клэр. Не могут до сих пор простить, что женился против их желания: в жилах рыжеволосой Клэр, видите ли, примесь иудейской крови! И хотя состояние отца, Ганса-Юргена Ньюмена, владельца компании «Ньюмен и компаньоны» в Кливленде, оценивается приличной даже по американским стандартам суммой — полтора миллиона долларов, и хотя он владеет «кадиллаком», «ягуаром» и тридцатипятиметровой яхтой, на помощь его рассчитывать нечего...

Здесь, в Германии, майор Ньюмен отложил за эти годы несколько тысяч долларов: можно было менять на доллары оккупационные марки. Ньюмен не считал зазорным перепродажу здесь, в Западном Берлине, привезенных из Штатов часов, или там, в Штатах, прихваченных с собой из Германии трех-четырех фотоаппаратов. Это был обычный бизнес, им занимались все, вплоть до высших чинов — масштабы росли соответственно. Чего не мог себе позволить Ньюмен, так это спекуляции продуктовыми посылками. Их много шло через его руки и для подкармливания агентов, и на благотворительные цели, чтобы иметь легальное прикрытие, при желании можно было поживиться. Утверждают же злые языки, что руководитель «КГУ», бывший штурмбанфюрер, а ныне доктор Райнер Хильдебрандт, сбыл на сторону часть из последней партии в 75 тысяч посылок, да и в ежемесячные субсидии на разведку запускает руки. И счет на свое имя открыл в Лиссабоне — это уже не злые языки, это установлено... Просто нужен пока «доктор», вот и глаза закрывают на многое.

Можно было бы и Ньюмену оставлять у себя часть денег, предназначенных агентам — суммы были фактически бесконтрольными, но Ньюмен мог заниматься лишь честным бизнесом: вором он не был. Только вот надолго ли хватит Клэр и девочке отложенных долларов?

Ньюмен еще раз погладил ворсистую ткань пиджака и ощутил вдруг страстное желание перечитать эти сиреневые листочки, потрогать то, что неделю назад лежало в руках жены. Он расстегнул пиджак, и тут в коридоре коротко и мелодично зазвенел колокольчик: пришел Лансдорф.

Они встретились как добрые друзья после долгой разлуки: Ньюмен широко, от всей души улыбнулся, хлопнул Лансдорфа по плечу, и ничего наигранного не было в его жесте. Просто майор Ньюмен знал, что здесь, в этой холодной, казенной комнате, агент черпает душевные силы для очередной поездки к черту в зубы. Разумеется, он знал также, что далеко не каждый его агент после провала будет молчать на допросах. Но предугадать заранее, кто чего стоит, он не мог, и потому вел себя с людьми так, словно каждый из них и есть тот самый, который станет молчать: был прост и благожелателен, на улыбки не скупился и шутки не чурался.

— Не падайте духом, Лансдорф! Никто и не ожидал от вас эпических подвигов в первую же поездку.

— Вы меня не поняли. Я не отчаиваюсь. Просто это новая для меня работа, и я не знаю, с какого бока к ней подобраться.

Лицо майора Ньюмена озарила еще одна улыбка:

— И что конкретно вас смущает?

— Не то что смущает... Я несколько раз разговаривал с русскими — несмотря на запрет, они все же изредка бывают в пивных. Услышат мою русскую речь — так и расплывутся: «А, камрад, гут, русский знаешь...» Какие-то они все... коллективисты, что ли. «Мы сделаем». «Пошли, ребята».

— Вас это удивляет? Вы разве сталкивались с русскими один на один? Да они просто боятся друг друга, боятся открыть душу, потому что любой из каждых двух может побежать с доносом. А в душе, под обязательными коммунистическими фразами, они самые обыкновенные люди. Под их сияющими пуговицами таятся самые обыкновенные человеческие слабости.

— Если б это было так... Помните, мы прошлый раз говорили о побоище на секторской границе? Моя двоюродная сестра тоже была на слете, и ей порядком досталось.

— Вот как? — Ньюмен искренне удивился. — А говорят, случайность — хлеб романистов. Оказывается, это бывает в жизни?

— Оказывается. Но ей всего пятнадцать. Она не умеет притворяться. Ей было больно, я по глазам видел. Но она, как те русские: «Мы пошли, наша колонна, парни меня прикрыли...» Я в войну не сталкивался с русскими близко. Сейчас я, кажется, начинаю понимать, почему они выиграли.

Ньюмен сочувственно улыбнулся.

— Может, есть смысл перейти на ту сторону? Нет? Отчего же? Паулюс не был безвестным командиром подводной лодки...

— Мне это не подходит. Я верю, русских, какими бы они ни были, можно изгнать. Тогда родовое поместье отца...

— Ну, если родовое поместье, то русские вас не поймут... Так вы побывали у тетки? И как вас приняли? — Слушая немногословный и вместе с тем обстоятельный рассказ, согласно кивал: да, все верно, именно так и надо было держаться. Потом спросил: — Сколько времени вы полагаете дышать воздухом свободы?

— Я хотел бы отдохнуть недели две.

— Возражений нет.

Никто из теперешних работников комендатуры не мог бы рассказать, как пришел в это здание Никон Евстратович. Те, кто работал здесь в то июльское утро 1945 года, либо демобилизовались, либо убыли в другие места. Теперешние же работники просто не представляли себе комендатуры Шварценфельза без Никона Евстратовича, без его пронзительного фальцета, без его белесых, чуть навыкате глаз.

Город он знал, как свою комнату, выучил за двадцать лет, кто тут чего стоит, где какие заводики да шахты, даже что сеют в округе. Немецкий и русский языки были его родными, и комендант предпочитал брать с собой в магистрат, полицию и иные места его, а не Лилю Загданскую, недавно прибывшую из Ленинграда вторую переводчицу.

Никон Евстратович ценил это отношение к себе и старался изо всех сил. Он бегал и ездил, вникал во все и был вездесущ. Но сколько же надо было пережить ему, чтобы в то июльское утро сорок пятого года плакать от счастья при виде золотых русских погон!

От прадеда, выходца из остзейцев, Никон Евстратович унаследовал необычную для русского человека фамилию: Каульбарс, то бишь ёрш. Больше ничего немецкого в нем не осталось. Правда, немецкий язык он знал с детства. Дед и отец были женаты на русских, Никуша с малых лет привык видеть вокруг все русское и не задумывался над тем, что он не русский. Родился Никуша в 1896 году. Как дворянский сын, был определен в кадетский корпус, окончил его в смутные годы первой мировой войны и сразу оказался в юнкерском училище.

В русской армии служило тогда немало обрусевших немцев, и они, с императорского соизволения, меняли свои фамилии на русские. Никон менять не стал: в его фамилию входило слово «барс», и ему казалось, что вся фамилия не воспринимается, как немецкая. А имя, по маменькиному настоянию, от рождения было русским, летописным, пушкинским...

Октябрьскую революцию Никон встретил во Владимирском юнкерском училище. Как верный престолу дворянин, он безоговорочно стал на сторону белых. Смольный назначил в училище комиссаров — из них же, из юнкеров-владимирцев. И когда через несколько дней после Октября в Петрограде вспыхнул юнкерский мятеж, Никон был среди тех пяти юнкеров, которые разоружили и арестовали советских комиссаров. Он отстреливался до последней возможности от атаковавших училище красногвардейцев и солдат. И он был среди тех немногих, кому удалось скрыться после подавления мятежа.

Потом — полтора года гражданской войны.

Судьба забросила его в Прибалтику, там тогда каких только войск не было: красные, немецкий корпус генерала фон дер Гольца, немецкие добровольческие части из остзейцев, русские белые армии — Юденича и Бермонд-Авалова (тоже ведь с разной подкладкой: Юденич опирался на помощь союзников, Бермонд-Авалов — на немцев) да латыши — тоже красные и белые, а за спиной белых латышей английский флот, да еще белоэстонцы — эти тоже с опорой на англичан. К лету 1919 года общими усилиями Советскую Латвию задушили. В октябре Бермонд-Авалов, ставший к тому времени князем и генерал-майором, начал наступление против красных. Взял Двинск, а там и весь левый берег Двины, где красных уже не было, а стояли части белых латышей. Подпоручика Каульбарса за храбрость произвели в поручики, но дальше все пошло под откос. Белые латыши успехам Бермонд-Авалова не возрадовались. В конце октября 1919 года под прикрытием огня английского флота, вошедшего в Рижский залив, началось наступление белых латышей, а через месяц армия Бермонд-Авалова, разгромленная, потерявшая добрую половину солдат, ушла в Восточную Пруссию, — здесь, в лагере Альтеграбен, остатки ее разоружили и интернировали. Никон Евстратович, горячий поручик с решительными манерами, остался не у дел. Но еще не сдался, нет. В начале двадцатого года перебрался из Восточной Пруссии в Германию и уж мысленно был у Врангеля, в Крыму, но пока оформлял документы, большевики разделались и с ним. Сгоряча Никон Евстратович вступил в РОВС — белоэмигрантскую организацию. Еще бы, одно название чего стоило — Российский общевоинский союз! С филиалами во Франции, Югославии, Турции!

Еще не улеглись страсти гражданской войны, еще упрекали друг друга в ошибках и просчетах, в недооценке и поражениях. Ведь «ежели бы обретающийся ныне во Франции его превосходительство Н. в январе того года не наклал, извините, в штаны и не драпанул бы от Буденного из Воронежа, разбил бы его, то Деникин въехал бы в белокаменную!» А вот если бы «его высокопревосходительство Н. Н. не смалодушничал и не дал бы себя разоружить всяким эстляндцам, да ударил бы на Петров великий град, да взял бы его...»; «а ежели бы...», «а если...» и так далее, «то мы бы сейчас не прозябали в растреклятой Германии!»

Деятели РОВСа еще махали кулаками в сторону России, еще извергали угрозы, но гром-то был уже пустой, без огненных молний.

Постепенно и Никон Евстратович поостыл.

Годы были трудные: Версаль обходился дорого, у немцев своих хлопот хватало, где уж тут помогать нахлебникам. Постепенно деятели РОВСа разбрелись в более благодатные края, кто во Францию, кто в Югославию. Никон Евстратович, как бы очнувшись от горячечного приступа, в котором жил все эти годы, с удивлением увидел, что Германия — страна полунищая, полная безработных, ограбленная и безрадостная. Ах, то ли дело была Россия! Что-то там сейчас происходит? Как туда попадешь? А тут еще граф Алексей Толстой подлил масла в огонь — приехал в Берлин, пожил, написал свое знаменитое письмо к Чайковскому — тому самому, который в 1918 году возглавил белое «Правительство Севера России» в Архангельске, а позже был председателем комитета помощи писателям-эмигрантам. А там взял да и подался в Россию. Как же, как же, читал и Никон Евстратович эти строки: «Россия не вся вымерла и не пропала, 150 миллионов живет на ее развалинах... Население России совершенно не желает считаться с тем, — угодна или не угодна его линия поведения у себя в России тем или иным политическим группам, живущим вне России... И совесть моя зовет не лезть в подвал, а ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль. По примеру Петра...»

Да, и он тоже — плюнул бы, поехал бы! Но кто пустит? Пришлось Никону Евстратовичу обживаться тут, в Германии — благо язык знал, на бирже труда сходил за немца, из очередей безработных не выгоняли. Он, дворянин, офицер, брался за любую работу, лишь бы не подохнуть с голоду. Наматывал рулонами миллиарды инфляционных марок, на которые можно было купить пару бутербродов — тонюсеньких, просвечивающих, с маргаринчиком... Тьфу, дьявол, а ведь были в жизни белые сдобные булочки и масло было!.. Да и леший с ним, с маслом! А бережок какой на Клязьме — трава сочная, по пояс, и песочек у воды, как сахарный, и бор словно дремучий... Толстой вот уехал — что же ты, Никон Евстратович? Мало ли, что по молодости — кому до того дело?

С годами Никон Евстратович не то чтобы позабыл Россию, нет, просто смирился с тем, что на родину не вернется. Познакомился со славной женщиной, Урсулой Шрадер, и женился, жизнь потихоньку наладилась: перебрался из Берлина в Шварценфельз, к родным Урсулы, и в конторе заводика пристроился, пишущие машинки заводик выпускал. Двух сыновей жена родила... И все же привидится иной раз во сне заветный бережок на Клязьме, маменькин голос прислышится: «Нику-у-ша, не плыви далеко!..» Ах же ты, господи, боже ж ты мой!

Родина...

На тринадцатом году жизни Никона Евстратовича в Германии наладившаяся было жизнь чуть не полетела кувырком: к власти пришел Адольф Гитлер. Никону Евстратовичу не было дела ни до «пробудившейся нации», ни до «великого барабанщика»[11], ни до священной миссии арийцев, ни до «тысячелетней империи». На все это ему было наплевать — лишь бы его не трогали. Но паспорт-то у него был эмигрантский, без подданства. И черт его знает, как это случилось, но в тридцать восьмом нашли-таки его, вызвали в гестапо — раз побеседовали, два поговорили, третий раз пригласили... Чем думает господин Каульбарс помочь своей новой родине в борьбе против коммунизма? Нет ли у него желания послужить в особых частях службы безопасности? Там скоро понадобятся переводчики. А может, господин Каульбарс пожелает сразу включиться в борьбу?

Никон Евстратович, отплевываясь в душе, клятвенно заверил, что бороться против большевиков готов, но просил принять во внимание его годы, здоровье и бог знает что еще. От работы в гестапо и СД он отвертелся, в 1940 году его просто призвали в вермахт, так что войну с Россией он встретил в немецком мундире, на котором красовались маленькие погончики с серебряным галуном и сиротливой четырехугольной звездочкой фельдфебеля.

Осенью сорок первого года из запасного полка его командировали в Норвегию, в Ставангер, где разместился лагерь советских военнопленных.

Страшно было смотреть на эти ходячие скелеты, на их каторжный труд, — пленные строили бункеры для подводных лодок, — на то, как били этих людей. Никон Евстратович смотрел.

Так вот они какие, его земляки. Как они переносят все это? Чем держатся? Кажется, доведись Никону Евстратовичу самому попасть в их шкуру — дня бы не вынес! А эти... И даже шутят иной раз в бараках, когда думают, что их никто из немцев не слышит. Это ведь дети тех, красных... К дьяволу, теперь все равно: красные, синие, белые, полосатые! Они же русские, и он тоже чувствовал себя русским. Да, русским, вопреки мундиру, погончикам, орлиным крыльям над карманом — вопреки всему!

Этим несчастным надо было помочь, и Никон Евстратович с замиранием сердца и с вечной оглядкой, боясь обнаружить свои чувства и страшась последствий (в пятьдесят-то лет не та уж прыть!), стал время от времени подкармливать то хлебом, то колбасой из немецкой кантины[12] самых слабых, — незаметно, исподволь подсовывая еду под матрацы.

Весной сорок второго года пришло предписание — ехать на фронт. Никон Евстратович, прочитав бумагу, бесчувственно в ней расписался, ушел к себе собирать пожитки. Ехать в Россию... На родину, значит... Но кем?

На русскую землю попасть ему не довелось: километрах в ста за Краковом польские партизаны пустили их эшелон под откос. Как говорится, не было бы счастья...

С полгода Никон Евстратович, получивший перелом обеих ног, провалялся в великолепном новом госпитале благотворительного католического общества «Каритас» в Карлсхорсте, районе Берлина. Под самое рождество сорок второго года он вернулся домой и уж больше не служил — отвоевался. Война грохотала еще два с половиной года. Бомбили немцы, и бомбили немцев; доблестные гренадеры, как стали называть в «Фелькишер Беобахтер» пехотинцев, что-то штурмовали, откуда-то отступали, умирали под гусеницами русских танков. Никон Евстратович, обнимая за плечи сыновей, с удивлявшим его самого спокойствием думал, что, даст бог, русские доберутся сюда, в Шварценфельз, раньше, чем старшего призовут в вермахт. И в сорок пятом, в мае, русские хлынули — по автострадам, по проселкам, по полям широкой лавиной на танках, автомашинах, хлынули стремительно, яростно, от Берлина на юг, в Прагу, добивать осатаневших эсэсовцев. Правый фланг русских прошел через Драконий холм, в Шварценфельз не спустился, некогда было, и в город с запада вошли американцы. Лишь спустя два месяца Шварценфельз передали русским.

Война уже давно кончилась, русские сменили полевую форму на повседневную, и Никон Евстратович, стоя на тротуаре перед бывшим зданием гестапо, полными слез глазами смотрел на ладных молодых солдат, на офицеров — таких похожих на тех, давнишних, из безвозвратной юности, но совершенно других, на их кители, на их золотые погоны — русские погоны!

Два солдата споро, без суеты крепили к стене вывеску с надписью «Комендатура» на русском и немецком языках, еще несколько солдат что-то сгружали в ящиках и мешках с машин, другие бегом носили в здание. Работа шла, как игра, весело, с шутками, со смехом. Какой-то молодой подпоручик, — Никон Евстратович знал, что теперь это лейтенант, но подпоручик было ближе... — положив фуражку на кабину грузовика, работал наверху вместе с солдатами. Это офицер-то! Вышел майор из здания, совсем по-старому крикнул зычно, этаким командирским басом:

— Старшина, долго еще возиться будете?

С кузова усатый дядька — ну чистый фельдфебель! — откликнулся весело:

— Мигом, товарищ майор! Вот товарищ лейтенант сами взялись, так теперь уж не замешкаемся!

И смех сразу, все смеются: и майор, и лейтенант, и старшина, и солдаты — все. И Никон Евстратович не утерпел: снял шляпу, подошел к смеющемуся майору, волнуясь, сказал:

— Дозвольте и я подсоблю. По-стариковски, правда, но хватка все едино русская...

Теперь Алексей Петрович и Карин мастерски ходили по краю пропасти.

Оба переполненные любовью, помня друг о друге постоянно, стремясь видеться ежедневно, хоть мельком, хоть на полчаса, они все же находили в себе силы таить свои чувства от окружающих и не проявлять их, даже когда оставались вдвоем.

Они понимали, что имеют право на эту любовь и на счастье. Но знали они и то, что сейчас, когда свежи еще в памяти ужасы войны, когда здесь, Восточной зоне, существует оккупационный режим, сейчас их брак, брак советского офицера, потерявшего в войну жену и детей, и вдовы немецкого капитана, был бы нелепым и безнравственным для всех — и для русских, и для немцев. Любовь же тайком, украдкой — такая любовь была для них унизительной, такой любви они не желали. Они оба совершенно искренне верили, что всегда смогут управлять собой, и потому продолжали как ни в чем не бывало обсуждать программы предстоящих концертов Карин, которую теперь стали приглашать в Галле и другие города земли Саксония-Ангальт, и ломали голову над тем, как заполучить в Шварценфельз очередную русскую знаменитость, прибывшую с гастролями в Восточную зону, и еще десятки вопросов решали они, и Алексей Петрович в присутствии Карин обретал душевное равновесие. Так минуло еще две-три недели, постепенно Алексей Петрович стал испытывать гнетущее беспокойство: его неодолимо тянуло на Гетештрассе, в скромную квартирку Карин. Ему хотелось уйти от опостылевшего одиночества, избавиться от безвременья в часы сумерек, когда все тихо кругом, и сон не идет, и деть себя некуда, и делать ничего не хочется и не можется. И хотя Алексей Петрович понимал, что если позволит себе побывать у Карин еще раз, то будет ходить к ней всегда, вечером в воскресенье он махнул на все рукой, снова надел штатский костюм и, купив по пути целый лоток, килограммов десять, роскошного болгарского винограда, которым в ту осень были завалены все прилавки в Шварценфельзе, поехал в Новый город.

Дверь ему открыл Арно, и рука Алексея Петровича как-то легко и естественно, чисто отечески, потрепала светлую головенку мальчугана, тот не удивился, не отстранился и сам вроде бы прижался к Алексею Петровичу, на секунду, не больше...

— Когда придет мама?

— Не знаю. Она уехала к бабушке.

— Тогда давай хозяйничать сами. Помочь тебе, или сам вымоешь?

— А сколько можно мыть?

— Да все, что здесь: это вам с мамой.

— Вы тоже будете есть?

— Ну, наверно...

— Тогда лучше, если вы поможете.

Потом они переложили пахнущий свежестью, блестящий влагой виноград в огромное фарфоровое блюдо, которое Алексей Петрович с великими предосторожностями извлек из серванта, и, уютно устроившись на тахте, принялись уписывать сладкие, тугие, крупные ягоды, и Алексей Петрович старательно подкладывал мальчику самые сочные грозди. Наконец Арно вздохнул, надул щеки и сказал:

— Спасибо. Достаточно. Я так объелся, что могу лопнуть. — И с сожалением добавил: — А сколько еще много осталось...

Алексей Петрович глянул на часы — неписаное правило этикета требовало, чтобы к одиннадцати вечера офицеры в воскресные дни возвращались в комендатуру. Жаль, что Карин так задерживается. Если она еще час не придет... Но уходить не хотелось, и Арно, словно уловив это, предложил игру:

— У меня есть электрическая железная дорога. Только мама без нее не разрешает... Но вы ведь тоже взрослый... Будем играть? — И, доставая игру из шкафа, заверил: — Мы осторожно, чтобы не сломать.

Они расположились прямо на ковре, смонтировали игрушечные пути, стрелки, подключили трансформатор, установили электровозик и платформы. Алексей Петрович снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел на ковер. Он совсем не думал, что эта игра не к лицу ему, взрослому сорокалетнему мужчине. Ему было интересно наблюдать за Арно. Мальчуган теперь совсем освоился, говорил ему «онкель» — дядя, командовал, когда какую стрелку переводить, сам же с увлечением работал трансформатором, гонял состав, разгружал платформы и снова грузил их, вслух комментировал свою работу — хвалил и ругал себя, гудел за электровоз, свистел за дежурных по вокзалам... Игра была в самом разгаре, когда явилась Карин. Арно все же струхнул и забыл отключить трансформатор — состав, проскочив стрелку, пошел мимо станции.

Алексей Петрович встал, протянул руки, и Карин, ласково улыбаясь, вошла в его объятия. Не отпуская ее, Алексей Петрович сказал:

— Не ругай мальчика. Я позволил ему взять игру.

Карин прижалась плечом к его груди, тут же отстранилась.

— С чего ты взял, что я стану его бранить? Вы молодцы: я ехала и беспокоилась, что-то он тут один поделывает?

Арно, сообразив, что все обошлось, тут же подошел, Алексей Петрович подхватил его на руки, и Арно, обняв сразу обоих, радостно сообщил:

— Мама, мы ели виноград — вот такой большой и такой вкусный! Мы тебе тоже оставили, но если тебе будет много, мы поможем. Правда, онкель Алексис?

...А у «дяди» сейчас такое в душе творилось, словно и не сорок ему, словно первый раз в жизни женщину обнял, дорогую, единственную, недосягаемую, — и ничего он не ответил, голос прервался, только кивнул...

С утра небо над Шварценфельзом хмурилось, с обеда начался дождь, почти совсем осенний: холодный, мелкий, надоедливый: Карин Дитмар, набросив поверх пальто белую прозрачную плащ-накидку, хотела было от трамвайной остановки сразу же идти домой, но передумала и завернула в кооперативный молочный магазин, недавно открытый на их улице. В магазине народу оказалось немного, всего-то человек пять. Карин здесь еще не бывала, не приходилось как-то, и ей понравились белый кафель на стенах, крахмальные наколки на головах продавщиц. Любопытно, что в витрине?.. И кто-то бросил вполголоса:

— Фрау майор не изволит стоять в общей очереди?

Карин подняла голову и встретила ненавидящий взгляд фрау фон Амеронген.

— Извините, фрау Амеронген, — «фон» как-то само собой выпало... — я не посягаю на священное право очереди. И вы отлично знаете, что мой погибший муж был капитаном.

— Да? — грузная дама язвительно усмехнулась. — Быстро же вы его забыли! Конечно, распевая русские песенки и подцепив русского майора...

Карин возмутилась, но, страдая в душе от этой безобразной сцены, ответила спокойно:

— Наверное, вам никто не поручал следить за нравственностью наших домов. Наверное, каждый сам знает, кого приглашать в гости...

Фрау фон Амеронген совсем вывел из себя этот спокойный тон, в котором она безошибочно угадала презрение.

— С меня хватит! Кто хочет, может разговаривать с этой непотребной тварью, я не желаю. Христина, мы идем домой! — Она схватила за руку дочь и потянула к двери. — Молодым девушкам не следует стоять рядом с такими развратными особами!

Это было слишком грубо, и стоявшая до сих пор молча очередь осуждающе зашушукалась. Христина, вырвав руку, подошла к Карин:

— Фрау Дитмар, вы на нее не сердитесь. Я тоже из семьи Амеронген, но я вас люблю. От имени семьи прошу — простите. Мне стыдно за мать, но ее уже не переделать.

Карин мягко улыбнулась, обняла девушку за плечи:

— Я все понимаю, я и не думала обижаться на семью.

Фрау фон Амеронген плюнула на пол в сторону Карин и дочери, повернулась и, грузно ступая отяжелевшими ногами, молча вышла.

Заканчивался еще один день Алексея Петровича, день этот, как обычно, прошел в разъездах, встречах и разговорах с добрым десятком людей. После обеда Алексей Петрович полдня просидел в магистрате: на предстоящий четвертый квартал снова ожидалось увеличение рациона для населения, урожай зрел как никогда богатый, и надо было заранее побеспокоиться о складах, транспорте, мельницах. Алексей Петрович, правда, в бургомистре был уверен, как в себе, но у бургомистра Пауля и других забот хватало, посмотреть, как и что сделано в магистрате, совсем не мешало. На вечер осталось еще одно дело: фарфоровая фабрика. Дела и там шли неплохо, в новом цехе уже работали штукатуры, но комендант просил переговорить с инженером Каулем, как думает администрация учить людей работе на советском оборудовании, заказ на него был уже сделан.

Включив зажигание, Алексей Петрович увидел, как из подъезда магистрата выбежал Никон Евстратович, замахал руками:

— Ради бога, господин майор! Я с вами! — плюхнувшись на сиденье рядом с Алексеем Петровичем и чуть отдышавшись, принялся благодарить: — Ну, премного обязан. Выручили. Я с вами... уф!.. Когда по лестнице сбегал, словно бы кого-то толкнул и даже извиниться не успел: за вами поспешал, боялся упустить.

— А вам, собственно, зачем на фабрику?

Старик изумленно обернулся:

— Какую, извиняюсь, фабрику?

— Фарфоровую.

— А я полагал, вы изволите в комендатуру. Ах, ты, господи, вот обмишурился! — Никон Евстратович сокрушенно хлопнул себя по лбу и засмеялся. — На фабрику так на фабрику. Полковнику, даст бог, не понадоблюсь, меня не хватится.

С Тельманштрассе Алексей Петрович повел машину через Баумшуленвег, проскочил по набережной вдоль Заале, выбрался на старинный мост князя Альбрехта, а когда попал на ту сторону, погнал машину на все шестьдесят: тут не было опасных перекрестков, поворотов и крутых спусков. Искоса посматривая на старика, Алексей Петрович несколько раз порывался завести разговор и все не решался. Наконец спросил:

— Никон Евстратович, у вас, говорят, два сына?

Старик встрепенулся, обернул удивленно лицо:

— Есть, а что?

— Сколько им?

— Старшему двадцать один, младшему шестнадцать.

— Жена-то у вас немка?

— Так где бы я здесь русскую нашел? Я ведь не князь, не граф, а сюда из России бежали особы женского пола только титулованные либо же богатые.

— И как ваши дети считаются — немцы или русские?

Никон Евстратович вздохнул.

— Как вам сказать... Я вот по отцовской линии считаюсь немцем, по материнской русским. Тут главное, как сам себя чувствуешь... Я вот немецкого гражданства не принял, хотя право, после женитьбы на немке, имел. А дети в такое, знаете, время родились и росли... Пришлось их по матери немцами записать. Да и привычки, и манеры у них чисто немецкие.

— Но язык наш они знают?

— Старший овладел — с моей помощью. Ныне переводчиком на шахте «Кларисса» при русском инженере состоит.

Алексей Петрович, слушая старика, прикинул: если бы они с Карин поженились, да увез бы он их с Арно в Союз, так лет бы через пять мальчишка, поди, все наши ухватки перенял: и по-русски бы шпарил, и свистеть в два пальца, и шапку бы набекрень...

— А вы, Никон Евстратович, в Россию думаете возвращаться?

Старик несколько мгновений внимательно смотрел на Алексея Петровича, с сомнением покачал головой:

— Пустят ли?

— Отчего же не пустят? Вы, сколько я знаю, фашистом не были, от белогвардейской эмиграции отмежевались, а гражданская война — это уже история. Вон, из Франции после сорок пятого сколько бывших эмигрантов вернулось.

— Правда? Верно ли вы говорите? — Никон Евстратович как-то судорожно вздохнул, и Алексей Петрович понял, что задел больное место.

Наконец подъехали к фабрике. Никон Евстратович, чуть тронув Алексея Петровича за рукав, посмотрел на него умоляющими глазами:

— Надеюсь, господин майор, вы не шутили?.. Насчет России.

— Разумеется, не шутил. Напишите ходатайство, хоть завтра. Отправим в Москву. И от себя поддержим. Так пойдемте?

— Дозвольте здесь остаться, в машине. Что-то я разволновался...

Никон Евстратович и впрямь разволновался. Сам того не зная, Алексей Петрович коснулся кровоточащей раны.

Старший сын Никона Евстратовича, Юрген Каульбарс, действительно выучился у отца русскому языку и сейчас присох к капитану Виктору Авдюшко, русскому инженеру на «Клариссе», мечтал стать горняком. С младшим же, Гельмутом, вот уже год как сладу не стало: бросил работу в автомастерской, куда отец его пристроил в ученики, связался с какими-то дружками, промышлявшими на черном рынке, несколько раз ездил тайком в Западный Берлин за американскими сигаретами и французскими духами — словом, отбился от рук. На упреки отца не отвечал — или отмалчивался, или уходил из дому, хлопнув дверью. С какой болью узнавал в нем Никон Евстратович самого себя, был и он в такие годы нетерпим, и слушать никого не желал, и силенки было побольше, чем умишка: парнишке-то всего шестнадцать, а вон какой вымахал, и плечи какие, и кулаки... В мае, когда Никон Евстратович его однажды поприжал, Гельмут огрызнулся:

— Честь, совесть, достоинство! Болтовня все это! Ты вон на Россию свою чуть не молишься. Что же тебя туда не пускают? Хочешь, чтобы и меня, немца, твои новые друзья в Берлин, немецкую столицу, не пускали? Ездил и буду ездить! Куда хочу, туда и поеду! Я свободный человек — что мне нравится, то и стану делать!

И после того разговора исчез парень, и Никон Евстратович никому не сказал об этом. Кому же пожалуешься, что не удержал в руках родного сына?

За эти две недели, что Лансдорф не был в Шварценфельзе, погода окончательно испортилась. Впрочем, он знал об этом. По саксонским газетам он тщательно следил за тем, что творится в Шварценфельзе, и уж конечно заглядывал в сводку погоды. Так что вместо макинтоша он взял черный плащ-дождевик и теперь чувствовал себя великолепно. В тяжелых сапогах на толстой подошве он уверенно шествовал по лужам и мчавшимся поверх асфальта дождевым потокам. Он знал, что сможет переночевать у тетки, и это было хорошо, потому что в гостинице в любой момент можно нарваться на полицейскую проверку, а завтра с утра предстояло съездить в Рудельсдорф. Майору Ньюмену донесли, что некий русский офицер мечтает купить «мерседес», и Лансдорф должен помочь воплотить мечту в действительность. Правда, за «мерседесом» — отличной сохранности машина, и цена сходная, даже, можно сказать, бросовая, — придется съездить в Берлин, на Потсдамерплатц. Правда, тот дом, где стоит машина, на той стороне площади, на американской, но русскому знать об этой тонкости не обязательно. Если же не захочет русский сейчас ехать в Берлин, засомневается или денег не хватает, бог с ним. В другой раз надумает, сам в Берлин и прилетит, а Лансдорф ему свой телефон оставит. За такую цену русский нигде больше «мерседеса» не купит. А жадность, она всем свойственна. Только бы не переиграть с этим русским...

Дома у тетушки никого не оказалось.

На кухне Лансдорф, — у него теперь был свой ключ, — нашел яйца, сосиски, и через несколько минут в воздухе аппетитно запахло. Но едва Лансдорф тут же, в кухне, принялся за еду, как явился Райнер, какой-то невеселый, сумрачный. Лансдорф, дожевывая сосиску, внимательно посмотрел на него.

— Я тут кое-чем попользовался, будешь со мной ужинать?.. Да ну, не сердись. Я с дороги, словно собачонка, проголодался. Я все это отдам деньгами, если хочешь, или в коммерческом магазине возьму, только не дуйся.

Райнер буркнул, глядя куда-то в сторону:

— Я не дуюсь, и покупать ничего не надо.

— Ах, боже правый! Говори толком, что случилось и не смей нюниться!

— Христина от нас ушла.

Лансдорф положил на стол хлеб, вилку. Отодвинулся от стола, облокотился спиной о подоконник. Мальчик стоял перед ним, прижавшись к дверному косяку и понуро опустив голову.

— Что случилось? С мамой поссорилась? — Прищурился, с сомнением покачал головой. — Из-за чего?

— Не знаю. Меня дома не было.

Лансдорф снова принялся за еду, но жевал без всякого аппетита: настроение испортилось. Вот взбалмошная девчонка! Хорошо, что не взялся ее перевоспитывать, а то эта пятнадцатилетняя правоверная коммунистка, чего доброго, написала бы сейчас на него донос, что не так мыслит, как предписано в Восточной зоне. На мать, надо думать, не напишет. Как бы не пришлось уходить из этой отличной квартиры. Вот ведь несуразица какая!

Фрау фон Амеронген пришла поздно вечером, долго и нудно вытирала в прихожей сырые туфли, что-то бормотала вполголоса, чуть слышно постукивала шпильками о стеклянную полочку у зеркала. Войдя в комнату и увидев Лансдорфа, не удивилась: она знала, что племянник — какой-то корреспондент и вечно колесит по Зоне.

Лансдорф поднялся:

— Промокли, тетя Анни?

— Да, дождь.

— Все еще идет?

— Будь оно все проклято! — фрау фон Амеронген безнадежно махнула рукой и ушла на кухню. Послышалось громыханье сковородки, потом шипенье маргарина.

Лансдорф решительно шагнул к кухонной двери.

— Тетя Анни, почему ушла Христа?

Фрау фон Амеронген повернула от газовой плиты осунувшееся лицо, произнесла непримиримо:

— Она не ушла. Я ее выгнала.

— За что?

— Не хочу рассказывать: противно.

— Она что-то сделала?

— Я сказала: не хочу рассказывать.

— Что же на меня сердиться, тетя Анни? Мне надо знать. Поверьте, это очень серьезно...

— Ну что ты петушишься? Знать ему надо! — фрау фон Амеронген недовольно поморщилась, кивнула на дверь. — Закрой, там мальчик. Подумаешь, знать ему надо! Плотнее закрой. Вот... Христина просила прощения у певички из соседнего дома. Есть тут такая потаскуха — Карин Дитмар. Путается с русским майором из комендатуры. Вот я и сказала ей, этой певичке, кто она есть. И Христа была при мне. Так Христина... Нет, больше не хочу. Хватит об этом.

— Да, да, я понимаю... — в груди Лансдорфа что-то затрепетало, как в былые годы, когда в перекрестье перископа возникал силуэт вражеского корабля. Черт, о черт! Зачем теперь Рудельсдорф? — Тетя Анни, покажете мне эту певицу?

Удача вышла полная. Оба, и майор Ньюмен, и Лансдорф, понимали, что счастье им наконец-то улыбнулось. И господин майор не скупился на обворожительные улыбки, понимая, что такой человек, как Лансдорф, от этого не заважничает, не зазнается и цену себе набивать не станет. Что до Лансдорфа, то он тоже понимал, что эта удача — чистая случайность, и важничать не собирался. Понимал он и то, что теперь ему предстоит не один раз побывать в Восточной зоне и что он будет ездить туда, пока операция не завершится. Только вот никто не мог заранее предсказать, как она завершится: то ли удачно, то ли нет. И, как ландскнехт былых времен, он знал, что в одном случае его ждет куш, в другом же... Но о другом Лансдорф предпочитал не думать: он верил в свою судьбу.

— Да, тут есть над чем подумать. Теперь я понимаю, почему вы так настаивали на этой встрече, не могли дождаться утра. А я-то уж было подумал — привезли на ночь глядя покупателя «мерседеса»... Поздравляю, благодарю и поздравляю с удачей!

Майор Ньюмен был весел. Он испытывал почти дружеское расположение к этому спокойному человеку, к этому немцу, который, кажется, оправдал его надежды и которому теперь предстояло положить голову в пасть льва. Ибо майор Ньюмен, изучивший за эти годы русских, прекрасно понимал, что никаких гарантий Лансдорфу теперь, когда развернется операция, никто не даст и за жизнь его никто не поручится. Разумеется, сообщать об этом Лансдорфу не следовало, и господин майор был просто весел и просто дружелюбен...

— Так ваша уважаемая тетушка, фрау Анна-Луиза фон Амеронген — верно я сказал, не перепутал? — так она утверждает, что эта симпатичная певица и тот русский майор захмелели от любви?

— Да, так она сказала, только грубее.

— Оставим эмоции на совести вашей тетушки. Меня интересует, что связывает этих двух людей. Насколько глубока их привязанность друг к другу? У этого русского могут быть неприятности... Он не прогонит свою подружку при первом же осложнении? Или пойдет за ней сюда, к нам? И сама эта певица, что она такое? И я бы на вашем месте разыскал Христину. Кажется, девочку тронула романтическая сторона этой истории...

— Но ей всего пятнадцать лет!

— Вот и хорошо. В этом возрасте девочки особенно восприимчивы к душевной чистоте. Они еще ничего не знают, но понимают всё. Мне кажется, следует навестить девочку и было бы хорошо, если бы Христина побывала у певицы. Девочка сама расскажет, как там и что.

И последнее. Желательно заполучить любые письма от этих двух: мне могут понадобиться образцы почерка. С певицей, видимо, будет проще: надо взять у нее письменное подтверждение, что в квартире все в порядке — газ, водопровод... Или пусть напишет, что там не в порядке. Вот только с майором придется поломать голову. У вас есть какое-нибудь предложение? Нет? Я тоже пока ничего не вижу...

Провожая Лансдорфа, мистер Ньюмен пожалел, что сейчас ночь и что в оффисе никого нет, придется ждать до утра: так велико было нетерпение. Но спал, как всегда, хорошо: он знал, что завтра день будет трудным, и приказал себе ни о чем не думать.

Утром, выводя из гаража свой скромный «оппель», был счастлив, словно ехал на свидание, и сразу, как сел в кресло, распорядился доставить из картотеки все, что есть о русской комендатуре в Шварценфельзе, минут двадцать с нетерпением, нервничая и волнуясь, ждал, пока принесут досье.

Наконец в дверь постучали, и Ньюмен почти спокойно откликнулся:

— Входи, входи, бродяга, да поживее!

Вошла сержант Джен Бойл — высокая, худощавая, лет тридцати, — и молча положила на край стола папку.

— Виноват, мисс Бойл. Я думал, это Харди. «Бродяга» к вам не относится.

— Можно передать лейтенанту Харди ваше мнение о нем?

Ньюмен раздраженно огрызнулся:

— Передавайте, только проваливайте и не мешайте работать!

Миловидная Джен склонила голову набок — ей ли было не знать всех этих джентльменов!

— Я привыкла к вашей манере ухаживать, сэр, но это что-то новое...

— Мисс Бойл! — Ньюмен поднял голову. — Не помню, чтобы я позволил себе ухаживать. И вы мне действительно мешаете.

По его глазам она поняла, что это правда. Ах, майор, живет с женой добрый десяток лет, а все еще влюблен, как мальчишка. Говорят, даже письма с собой носит... Мисс Бойл молча повернулась и спокойно вышла.

Дельных бумаг в папке оказалось немного: прошлогоднее донесение агента, — месяца два назад он был арестован русскими властями, — что майор Хлынов, бывающий по делам комендатуры в магистрате, пользуется уважением за рассудительность, объективность и полную компетентность в делах.

Ньюмен усмехнулся: это уж чересчур. Что значит — «компетентность во всех делах»? Дальше шло донесение с фарфоровой фабрики — майор Хлынов бывал и там. Обсуждал на профсоюзном собрании вопрос оплаты сверхурочных. Убедил рабочих организовать в воскресенье рабочий день. Восстанавливать цех. А деньги отдать на ремонт дома для детей, родители которых погибли в войну. И не только убедил — в воскресенье приехал сам и весь день работал вместе с немцами...

Ньюмен задумчиво потер кончиками пальцев лоб — так, так, помочь ребятам... Уговорил... Может, выходит, на людей воздействовать...

Вот и фотоснимок майора Хлынова. Какой-то агент (на обороте фотоснимка его номера не оказалось) сумел сфотографировать майора, когда тот выходил из магистрата. Майор был в форме, с широкими блестящими погонами. Приятное, энергичное лицо. Мягкая улыбка — майор с кем-то разговаривал, на снимке было видно плечо собеседника в штатском. Пожалуй, у этого человека есть характер. Видимо, такой не пойдет на легкую авантюру — глаза у него не такие... И все это очень хорошо. Пусть он любит, пусть любит со всей силой своей славянской души эту немецкую певицу — пусть. Иначе, пожалуй, с таким не справишься...

Немецкий народ переживал в 1949 году один из тех периодов, когда определяется дальнейшая жизнь на многие десятилетия вперед, — жизнь всего общества и каждого в отдельности.

Еще совсем недавно можно было съездить из Гамбурга на воскресенье в Саксонскую Швейцарию и из Берлина в Баварские Альпы. Еще, кажется, вчера было то время, когда рейнские и мозельские вина больше покупали в Тюрингии, чем на Рейне; еще вчера расходились саксонские платья и костюмы по всем немецким землям — сегодня Восточная и Западная Германия все больше и больше говорили на разных языках.

Внутреннее развитие Западной и Восточной Германии в послевоенные годы все больше и больше шло разными путями: на Востоке закладывались первые камни будущего социалистического общества, на Западе бережно пестовали не оправившуюся после поражения в 1945 году крупную германскую буржуазию. Она была слаба в те годы, она еще не имела своего аппарата насилия, не имела своей армии, она была слабее демократических, антифашистских сил — Западные оккупационные власти уберегли ее от окончательного политического поражения... Но то, что стало очевидно для всех в семидесятые годы, лишь немногие немцы там, на Западе, понимали в 1949 году, когда Германия только шла к своему расколу...

Алексею Петровичу, знавшему, о чем думали тогда люди в Восточной зоне, — сам видел, слышал и обзоры читал, — порой казалось, что не хватит никаких сил пересилить весь тот словесный дурман, какой стал заволакивать густой пеленой Западные зоны. Ему казалось — господи, ну как не понять все эти словесные выкрутасы? Как можно не видеть эти грубые белые нитки, эти неряшливые потеки столярного клея на отполированных до блеска словах — о национальном достоинстве, об утраченной и страждущей родине за Эльбой и Одером, о Судетских землях? Как люди там, на Западе, не понимают, что все это — словесная мишура, что за всем этим стоит лишь одно: стремление возродить в Западных зонах все то же государство германских монополий?

В апреле три западных военных губернатора вручили Боннскому Парламентскому совету текст «Оккупационного статута».

Десять западногерманских земель обрели право создать свою федеративную республику. Правда, оккупационные власти оставили за собой такие широкие полномочия — внешняя политика, валюта, управление Руром, восстановление немецкого единства (имелось в виду — в отдаленном будущем, когда сгинет, даст бог, коммунизм...) — изъятие этих прав из ведения Федерального правительства начисто лишало еще не родившееся Западногерманское государство даже видимости суверенитета. Но немецкой буржуазии тогда суверенитет и не был нужен — по крайней мере, той, которая шла за доктором Конрадом Аденауэром...

8 мая 1949 года Парламентский совет принял так называемый «Основной закон» — в его 146 статьях юридически закреплялось спасение в Западной Германии монополистического капитала и раскол страны. Против голосовали только коммунисты, но они были в меньшинстве, и Боннское государство стало фактом. Председатель компартии Макс Рейман, — высокий, с открытым, волевым лицом, — после процедуры голосования в мертвой тишине взошел на трибуну и гневно бросил в зал совета:

— Мы, коммунисты, отказываем этому закону в наших голосах из принципиальных соображений. Но придет время, и сами законодатели в своей антинародной политике нарушат этот закон... — Свист, топот, крики раздались в ответ, но Рейман остался невозмутимым. — Да, нарушат, и мы, коммунисты, будем защищать те немногие демократические права, которые записаны в Законе, от самих авторов этого Закона!

Он был провидцем, Макс Рейман...

В эти же майские дни 1949 года в Париже собралась конференция министров иностранных дел четырех держав. Советский представитель предложил своим коллегам вернуться к «духу Потсдама», разработать совместно проект мирного договора с Германией, вывести оккупационные войска и дать немецкому народу право самому определить свою судьбу. Американский военный губернатор, генерал Люциус Клей, много позже писал: «Слава богу, что до этого тогда не дошло».

Конференция в Париже еще не закончилась, еще шли дискуссии, еще распинались западные дипломаты, уверяя всех и вся в своей преданности идеалам свободы и демократии, а в Западной Германии уже развернулась предвыборная кампания — на обывателя обрушились хлесткие волны национализма, антикоммунистической истерии. И обыватель, сбитый с толку, обманутый и запуганный несуществующей угрозой «вторжения с Востока», 14 августа проголосовал за сепаратное Западногерманское государство.

7 сентября Боннский парламент — бундестаг — провозгласил создание Федеральной Республики.

Население Восточной Германии с тревогой следило за всеми этими событиями. Люди понимали, что раскол страны — с лета 1948 года экономический, а теперь и государственно-правовой, — принимает конкретные осязаемые формы.

Еще в конце мая 1949 года в Берлине собрался Третий Народный конгресс — две тысячи делегатов с Запада и Востока. Дебаты, бурные, страстные, пронизанные болью и тревогой за отечество, завершились принятием манифеста: «Бороться за единство Германии, против империалистических раскольников, за мирный договор, за вывод всех оккупационных войск!» Голосовали единодушно: против один.

Западногерманский публицист и историк Себастиан Хаффнер позже напишет:

«...В Советской зоне предпринимались отчаянные попытки предотвратить создание сепаратных государств и спасти единое национальное германское государство. Тогда над этими попытками смеялись, а позже изгнали и самое воспоминание о них...»

Делегаты конгресса были вынуждены считаться с политической реальностью. Конгресс ясно видел, куда может привести Германию политика западных держав. И, призывая соотечественников к единству, делегаты не могли не думать о том, что случится, если...

Читая в газетах подробные отчеты о работе конгресса, Алексей Петрович нашел наконец ту фразу, которая выразила это беспокойство, это предчувствие возможного раскола, это стремление не остаться безоружными: «Не дать застигнуть себя врасплох тем силам на западе, которые стремятся создать сепаратное государство германской буржуазии».

Не дать застигнуть себя врасплох...

Тут надо было читать внимательно — с карандашом в руке. Речь шла о делах серьезных и совершенно конкретных: объединить усилия всей Восточной зоны — всех земель, всех слоев населения; укрепить сложившийся антифашистский демократический строй; положить в основу всего не призывы вообще, а план — конкретный, разработанный до мельчайших деталей, по каждому округу, по каждому городу и сельской общине, — по всем шести землям...

Шварценфельз отнюдь не был исключением: здесь весь этот год тоже бурлили, сталкивались страсти, здесь тоже думали над планом, и Алексей Петрович, получив свой экземпляр, два дня дотошно его штудировал: объекты жилые и промышленные, объемы, финансирование и стройматериалы, — все было продумано, предусмотрено и увязано, и Алексей Петрович лишний раз подивился этой немецкой обстоятельности.

В среду Алексей Петрович, так и не дождавшись возвращения из Галле полковника Егорычева, поехал в магистрат, где предстояло обсудить этот план.

Дискуссию открыл бургомистр Иоахим Пауль — высокий, светловолосый, в неизменных роговых очках.

Пауль был одним из тех немногих коммунистов, кому почти все двенадцать лет гитлеровской тирании удалось провести на воле. Случилось так, что при разгроме их группы в тридцать восьмом году никто его не назвал, а гестаповский агент, проникший в группу, не успел разузнать ни его фамилии, ни адреса: Пауль прибыл в Шварценфельз из Лейпцига месяца за два до провала. Оставшись один, Пауль не нашел связей, и к нему никто не пришел. Делал сам, что мог. Он тогда работал на шахте «Кларисса» — собрал пятерку сто́ящих парней, потом еще две. Слушали Лондон, писали листовки. Разносили их в конвертах по квартирам, бросали в почтовые ящики. Словом, обыденно. В сорок четвертом по поручению ЦК в Шварценфельз приехал, наконец, товарищ Вернеман. Конец войны был не за горами, и надо было готовиться к активным действиям. Но только стали налаживать работу — опять провал. На этот раз Пауль угодил в Заксенхаузен. От смерти спасли русские — вызволили. Когда летом сорок пятого вернулся домой, не застал в живых ни жены, ни сына: погибли при бомбежке. Только дочь и откопали, до сих пор у нее щека дергается, и голова вся седая — в двадцать два года...

Едва Пауль успел открыть прения, как слова попросил Георг Ханке, Алексей Петрович знал его дотошную точность и его умение настоять на своей точке зрения.

Ханке, оратор опытный, начал с благодарностей тем, кто разрабатывал проект, воздал должное инициаторам проекта — коллегам из СЕПГ, и перешел к наболевшим вопросам:

— По мнению фракции ХДС, несправедливо было бы обращать в музей место общения верующих с господом богом. Предлагаем после восстановления храма в княжеском парке оставить его местом моления. Фракция ХДС уполномочила меня одобрить предусмотренное планом увеличение количества магазинов, ресторанов, кафе, но мы хотели бы услышать более детальное разъяснение по характеру этих столь необходимых для населения заведений: будут ли они все государственными или кооперативными, и какая доля останется в руках самостоятельных владельцев?

Алексей Петрович внутренне усмехнулся — что значит адвокат! Ответил на запрос инженер Кауль от фракции СЕПГ:

— Уважаемые дамы и господа! Товарищи! Храм в княжеском парке — наша национальная гордость. Он принадлежит всем — и верующим, и неверующим. В храме сохранились величайшие творения искусства — достаточно сказать о статуе Христа, созданной знаменитым Людвигом Юппе в двадцатых годах шестнадцатого века, о витражах. Мы полагали, что подобные шедевры должны быть доступны всем, кто любит Германию, немецкий народ, его историю и творения его рук. Эти шедевры не могут быть монополией верующих. Что касается молитв, то в распоряжении евангелической и католической общин остаются церковь на Луитпольдерштрассе и две церкви в Новом городе. Нам кажется, этого вполне достаточно. Теперь о частных предпринимателях. Очевидно, уважаемый коллега Ханке согласится со мной, что просто невозможно заранее предусмотреть, кто и когда из владельцев захочет расширить свое предприятие, основать новое или ликвидировать старое. Мы предлагаем поэтому соединить в проекте предприятия кооперативного и частного секторов и определить их общий рост на 5-7 процентов...

Алексей Петрович чувствовал себя именинником, но ему казалось неуместным показывать, как он рад за них, за этих людей, с которыми делил последние годы радости и печали, и он был, как и они, сосредоточен и серьезен.

Слово получил молодой Хорст Штарке, член правления СНМ. Он говорил толково и рассудительно — о детях, о молодежи, о тех, кто возьмет судьбу народного строя в свои руки через пятнадцать-двадцать лет. Он предложил создать на берегу Фалькензее — Соколиного озера — пионерскую республику. И вот уже явно заинтересованный Кауль читает переданный ему листок с наметками и подчеркнуто уважительно именует Хорста Штарке коллегой, а тому Хорсту от роду всего девятнадцать, и у Кауля младший сын на два года его старше. Потом пошло обсуждение: где взять рабочих, деньги, материалы; могут ли помочь русские власти; согласятся ли рабочие столярных мастерских, кирпичного и цементного заводов поработать один-два часа в неделю сверхурочно...

Алексей Петрович, чувствуя, что прения идут к концу, глянул на часы — время обеденное. Действительно, бургомистр дал заключительное слово Каулю, и тот в двух словах подвел итоги: план всеми фракциями одобрен, фракция СЕПГ благодарит коллег за деловое участие в обсуждении. Затем он сделал паузу, обвел зал внимательным взглядом и заговорил чуть замедленно, словно давая людям возможность вдуматься в его слова:

— Дамы, господа! Товарищи! Я уполномочен фракцией СЕПГ обратить ваше внимание на тот печальный факт, что на западе нашего отечества, в так называемой федеративной республике, события принимают явно неблагоприятный характер — неблагоприятный для дела демократии и мира. Там у власти вновь встали те люди, которые дважды в этом столетии ввергали наш народ в национальные катастрофы. Те самые люди, которые растлили и обманули немецких мужчин и юношей и их руками творили злодеяния. Демократические силы Германии не могут оставаться равнодушными — история нам этого не простит! Демократические силы нашего народа в сложившейся обстановке имеют право, обязаны найти свое государственное воплощение. Это даст нам возможность строить новую жизнь, используя не разрозненные силы каждого округа и города, а опираясь на единую волю восемнадцати миллионов, населяющих нынешнюю Восточную зону. Поэтому мы предлагаем обратиться с письмом к Советской военной администрации, к руководству Демократического блока и в этом письме изложить наши доводы в защиту создания здесь, в Восточной зоне, самостоятельного государства...

Алексей Петрович торопливо записывал, не замечая даже, что пишет по-немецки: ручка так и летела по блокноту. Вот оно, дыхание истории! Слова Кауля ловили в напряженной тишине, только Георг Ханке — он сидел в первом ряду, справа от Алексея Петровича, — чуть слышно шептал: «Это раскол... Это раскол...»

Из магистрата Алексей Петрович вернулся часа в три.

Он был радостно возбужден, ему не терпелось доложить полковнику Егорычеву о совещании — точнее, о заявлении Кауля, ибо прекрасно понимал политическое значение этого требования: провозгласить в Восточной зоне суверенное государство немецких рабочих и крестьян. Но полковника все еще не было, и Алексей Петрович с досадой подумал, что если комендант до шести не вернется, то, чего доброго, можно опоздать на концерт Карин — она сегодня выступала в зале Общества советско-германской дружбы. Впрочем, на второе отделение он все равно успеет...

Дверь отворилась — лейтенант Почепко ловко бросил правую руку к козырьку, четко и как-то очень весело доложил:

— Товарищ майор, к вам двое посетителей!

Он шагнул в сторону, и за его спиной оказались Арно и Райнер, сын фрау фон Амеронген.

В сердце Алексея Петровича толкнулось было дурное предчувствие — что-то случилось с Карин! — но глазенки у Арно были ясными, и улыбка на довольном лице, и он ощутил радостное облегчение, будто и впрямь его миновала бог знает какая беда. Но заминки этой хватило — Арно успел подойти, обнять за шею:

— Гутен таг, онкель Алексис!

Спасая положение, Алексей Петрович с неким подобием улыбки притянул к себе и Райнера, обнял обоих.

— Ну, ребятня, выкладывайте, что вам от меня надобно?

Оказалось, надо было Райнеру: его прислала мать, чтобы он, Райнер, попросил господина майора помочь им отыскать могилу погибшего в России отца Райнера, майора Гуго фон Амеронгена. И заодно проверить, — на всякий случай, — нет ли его среди оставшихся в России военнопленных. Арно же пришел с Райнером сам, вроде бы из мальчишеской солидарности, а на самом деле убедиться, что Райнер не болтает и что Алексей Петрович — онкель Алексис — действительно работает в русском доме. Арно ведь никогда не видел Алексея Петровича в военной форме, в кителе с ясными пуговицами и сверкающими золотом погонами (ради утреннего совещания Алексей Петрович надел парадный мундир...).

Алексей Петрович обернулся к Почепко:

— Уловил, о чем речь? Ну и плохо, что не уловил. Я тебе сто раз говорил: учи язык, другой такой возможности не будет! Иди пока в приемную, я им одну бумагу сочиню, потом тебя вызову.

Положение было вроде спасено, и вроде бы Юра Почепко не приметил, как был ошарашен Алексей Петрович. Он написал запрос, протянул вошедшему на звонок лейтенанту Почепко:

— Перепиши, будь добр, своей рукой. А то у меня, как у медика, почерк неважнецкий. И отдай вот ему — он положил руку на плечо Райнера. Потом объяснил пареньку:

— Пойдешь с этим лейтенантом, он все сделает.[13]

И, уже совсем овладев собой, дал каждому по марке — купить виноград. Или конфет. На выбор.

Полковник Егорычев приехал из Галле затемно, часов в одиннадцать, когда Алексей Петрович уже вернулся с концерта, и сразу вызвал майора Хлынова к себе.

Несмотря на позднее время и трудную дорогу — тучный полковник с его больным сердцем плохо переносил многочисленные подъемы и повороты шоссе от Шварценфельза до Галле, — Егорычев был бодр и весел. В Галле его ознакомили с общей обстановкой в Восточной зоне, и выходило, что у них, в маленьком Шварценфельзе, дела шли не хуже, чем у добрых людей, а кое в чем и получше. Из беседы с ним коменданта земли он понял даже, что если процесс возникновения германского государства рабочих и крестьян будет проходить нормально, то в недалеком будущем комендатуры в Восточной зоне себя полностью изживут и будут расформированы. Из этого полковник Егорычев сделал вывод лично для себя: тогда, видимо, можно будет демобилизоваться, вернуться в Союз, к семье, и снова заняться прерванной войной преподавательской работой — он читал философию в одном из сибирских институтов.

Усадив Алексея Петровича перед собой, полковник Егорычев подождал пока тот закурит, поинтересовался, как прошел концерт — он знал, что Карин Дитмар должна была выступать и что Алексей Петрович собирался присутствовать на концерте, — потом спросил:

— Как прошло обсуждение плана в магистрате?

— Были расхождения по частностям, но в целом приняли единогласно и даже без особых поправок. Но вот заключительное заявление Кауля...

Полковник Егорычев внимательно, словно в первый раз видел своего заместителя, изучал его лицо.

— И что он такого заявил?

Удивляясь в душе этому взгляду и не понимая, что случилось, Алексей Петрович пояснил:

— Речь идет, — ни мало, ни много, — о провозглашении в нашей зоне самостоятельного немецкого государства в ответ на создание федеративной республики на Западе.

— Вот как! И у нас в городе назрело! — Теперь полковник смотрел на Алексея Петровича весело. — В Земельной комендатуре я, брат, такой обзор почитал — вся Восточная зона пришла в движение. И что особенно важно: народ не говорит о присоединении к Западногерманской федеративной республике. Крестьяне не хотят отдавать землю, полученную по реформе сорок шестого года, рабочие не желают возвращения владельцам национализированных предприятий. Значит, речь будет идти именно о создании самостоятельного государства, со своей, отличной от Западной Германии, социально-экономической структурой и внешнеполитической ориентацией.

— Да, я тоже так считаю. Очевидно, Восточная зона в какой-то мере уже встала на путь социалистического развития, и население не захочет сходить с этого пути. Только вот как быть с лозунгом объединения Германии?

— Да, с объединением... Все, что мы тут пережили — и земельную реформу, и национализацию предприятий военных преступников, и ликвидацию монополий, — все это проведено на базе Потсдамских соглашений. У нас они свято выполнены. Западные союзники ничего этого не сделали. И мне, честно говоря, не верится, чтобы стали делать. Им нужен немец, которого можно было бы науськать на нас. А это как раз такой немец, которого надо раскулачивать и лишать заводов. Нет, брат, западные державы на это не пойдут. А население нашей зоны вряд ли согласится сейчас на объединение ценой отказа от своих социальных завоеваний. Такое мое мнение насчет этого лозунга — об объединении. Последнее слово, конечно, за самими немцами... Вот так, дорогой мой Алексей Петрович... И готовьте, пожалуйста, докладную в Земельную комендатуру об этом совещании в магистрате — обязательно отразите заключительное слово товарища Кауля, и поподробнее, это очень важно...

Уходя от коменданта, Алексей Петрович вновь поймал на себе его внимательный, словно оценивающий взгляд, и в душе Алексея Петровича во второй раз за этот день шевельнулось дурное предчувствие. Но упрекнуть себя ему было не в чем, и он подавил в себе это невесть откуда взявшееся ощущение надвигающейся беды.

Уходящее лето подарило Шварценфельзу еще одну теплую неделю. Погода стояла чудесная: без летней духоты, без одуряющей ярости солнца. Теплый мягкий воздух заполнил котловину. Разошлись, растаяли мрачные тучи, и солнышко засияло ласково и доброжелательно.

...Еще до прихода Арно в комендатуру Алексей Петрович почувствовал, что малыш искренне привязался, с каждым разом все нетерпеливее ждет его прихода. Встретив Алексея Петровича в коридоре, за руку вел к тахте, молча усаживал, забирался на колени. Не обращая внимания на мать, обнимал за шею и шептал в самое ухо, обдавая теплом кожу: «Зачем вы не приходили? Мы с мамой так ждали...» Однажды Арно на глазах у всех ребятишек подбежал к нему прямо в сквере перед домом, и, сам не зная, как, Алексей Петрович подхватил его на руки, и Арно во всеуслышанье заявил звенящим от восторга голосом: «Я же говорил, что он все равно придет!» Конечно, мальчик не переставал думать о нем, рассказывать о нем... И как все осложнилось с его приходом в комендатуру! Весь тот день Алексей Петрович ждал, что лейтенант Почепко все же полюбопытствует, кто эти мальчишки и почему один из них вел себя так, словно он, майор Хлынов, — человек для него свой, близкий. Алексей Петрович даже придумал довольно убедительное объяснение насчет школы в Новом городе и о розданных им на прошлое рождество подарках — был у Алексея Петровича такой случай, там его одна шустрая девчушка расцеловала... И хотя Почепко ни о чем не спрашивал ни в этот день, ни в последующие, Алексей Петрович понял, что пути-дорожки к Карин для него теперь заказаны. И он предложил ей сделать в воскресенье вылазку в горы, на Драконий холм — пешком, побродить по сосновому бору, и к вечеру вернуться. Карин же сказала, что Арно тогда надо будет отвезти к бабушке: брать его в такой далекий пеший поход невозможно.

Оба они, Алексей Петрович и Карин, понимали, что весь этот поход вдвоем, без посторонних, игра с огнем, что он может обернуться бог знает чем. И оба делали вид, что никакой опасности нет, и оба всю неделю, до заветного воскресенья, молили бога — каждый в отдельности, — чтобы не пошел дождь и чтобы прогулка не сорвалась.

Часов в девять утра Алексей Петрович, ничего никому не сказав, вышел из комендатуры и зашагал к Марктплатц, площади перед княжеским дворцом. Там он сел на трамвай и доехал до Науэнерштрассе, где его должна была ждать Карин. Сойдя на остановке, Алексей Петрович несколько секунд высматривал ее в толпе — Карин не было. Он перешел мостовую, постоял у стены дома. Глянул на часы — без четверти десять. Он приехал чуть раньше. Чтобы не привлекать к себе внимания, медленно пошел к углу, купил «Шварценфельзер Курир» и «Уленшпигель», журнал вроде русского «Крокодила». Вернулся к остановке, развернул журнал, скользнул глазами по странице, снова беспокойно оглянулся — Карин все не было. Он одернул себя — что за лихорадка, чего волноваться, стой спокойно и жди! Минуту-другую он действительно читал какую-то юмореску, и опять не выдержал: оторвался от журнала, глянул на только что подошедший трамвай, — Карин в легком цветастом платьице без рукавов, в широкополой шляпе, затенявшей лицо, шла прямо к нему, но не видела его в толпе. Счастливо улыбаясь, Алексей Петрович пошел ей навстречу.

Они доехали до конечной остановки трамвая — дальше надо было идти пешком. На машине по шоссе это заняло бы минут пятнадцать-двадцать. Пешком, да еще в гору, потребуется часа два.

Последние дома кончились. Тротуар сбоку шоссе перешел в асфальтированную тропку, потом и она оборвалась. Теперь их ноги ступали по траве — все еще сочной, густой, и почва под зеленью была подсохшей. Справа и слева к шоссе подступали стройные сосны с бронзово-красной корой. Потом постепенно слева сосны стали отставать — дорога здесь была проложена по насыпи метрах в трех над почвой, потом в пяти...

На Карин были босоножки с низким каблучком, и она легко шагала, хотя вот уже час, как они шли все в гору и в гору. Алексей Петрович вышагивал сзади, закинув за плечи рюкзачок — на последней остановке он купил и его и в коммерческом магазине всякой снеди: консервы да сыр, да конфеты, да бутылочку «секта» — немецкого шампанского...

Наконец они остановились — вид отсюда изумительный: со стороны города сосны отодвинулись от шоссе, их кроны чуть покачивались внизу, под ногами, метрах в трехстах от них, а дальше весь склон до города был покрыт густым сосновым бором. Далеко в котловине виднелся Шварценфельз — можно было различить блестящую ленту Заале, мосты через реку, шпиль храма, отливающие синью свинцовые плитки на крыше княжеского дворца, а там, за рекой, виднелась «Кларисса», и чуть отблескивало спокойное Фалькензее — Соколиное озеро, и проступала серая полоска шоссе. Что же — любовь к своей земле совсем не значит, что надо закрывать глаза на весь остальной мир!

Алексей Петрович обернулся к Карин, и она, поймав его взгляд, с улыбкой показала глазами вниз — улыбка вышла почему-то грустная, и это удивило Алексея Петровича. Насыпь шоссе здесь была поднята всего-то на метр над почвой, и до бора от насыпи метров на триста простиралась поросшая травой поляна.

— Пойдем? — голос Карин был чуть слышен. Алексей Петрович, пожалуй, скорее догадался, чем расслышал. Он присел на корточки, примерился и ловко спрыгнул — в рюкзаке что-то звякнуло. Тут же обернулся, позвал:

— Теперь ты!

Карин подвернула юбку, присела по его примеру, все с той же чуть грустной улыбкой протянула руки:

— Удержишь?

Вместо ответа он взял ее на руки и бережно, задыхаясь от охватившего его волнения, поставил рядом с собой. Они взялись за руки и медленно побрели по траве, прислушиваясь к шуму бора. Карин бывала здесь давно, еще девчонкой, и не одна, ей бы не разрешили одной, а с Герхардом, братом, который был старше почти на пять лет. Она любила этот склон Драконьего холма, и в первую минуту там, на шоссе, когда смотрела сюда, вниз, ей стало не по себе — она не бывала тут с тех, давних пор, и снова видит все это, а Герхарда нет, и он никогда этого не увидит... Потом все отодвинулось, ушло куда-то — на обоих нахлынуло то удивительное состояние, когда никакие слова не нужны, когда еле заметное пожатие пальцев или легкое прикосновение говорит больше, чем все слова, когда кажется, что солнце будет светить вечно.

Но вот Алексей Петрович сообразил, что Карин не просто пробирается среди стволов — она явно шла к определенной цели.

Он спросил:

— Ты знаешь эти места?

Карин кивнула:

— Да, мы любили бродить тут с братом — я была еще подростком, и мы часто сюда ходили... Здесь был такой чудесный грот, где-то неподалеку...

Они нашли этот действительно чудесный грот.

У входа пол был плоский, песчаный и сухой, здесь можно было стоять, чуть пригнувшись. Дальше, в глубине, высвечивались из полумрака свисающие с потолка сталактиты, и оттуда, из глубины, тянуло сыростью.

Карин и Алексей Петрович почему-то перешли на шепот:

— Нравится? — она обвела глазами.

— Конечно. Только тебе, наверное, холодно. Пойдем на солнышко.

Они подошли к выходу — прямо перед ними вздымались могучие стволы, и такие же стволы уходили вдаль по отлогому склону, и сквозь кроны сосен пробивались солнечные блики, то золотя бронзовую кору, то подчеркивая густую зелень хвои.

Алексей Петрович снял рюкзак, упрятал его в тень, уселся в мягкую, шелковистую траву рядом с гротом. Он справился с волнением, охватившим его полчаса назад, — оно сменилось приливом чуть ли не отеческой нежности к этой доверившейся ему женщине. Покусывая травинку, попросил:

— Расскажи о своей семье.

Карин опустилась рядом с Алексеем Петровичем, сняла шляпку — здесь и так хватало тени.

— Представь себе, моя мать в молодости без памяти влюбилась в одного человека. Он был ей не ровня — владелец крохотной столярной мастерской. Такой, знаешь, фабрикант — сам стоял за верстаком. Ну, и двух рабочих держал, а потом мои братья подросли, тоже там работали, пока работа была. Отца звали Карл-Мария Нойкирхен. Ах, какой он был в молодости: статный, с усами, волосы русые, волнистые... И мать за него вышла — наперекор всему, ее-то родители этого брака не хотели, куда там: бабушка, мамина мать, оперная певица, разве можно было отдать дочь за этакого мужлана, он скрипичный ключ с каким-нибудь другим перепутает! Потом ничего, обошлось... Старший брат Иоганн был коммунистом. В наших краях коммунисты большую силу имели — тут в двадцатые годы прямо настоящая революция была, Саксонская рабочая республика. Макс Гельц — о нем тогда много газеты писали — он в Москву ездил, ему там за руководство революционными боями орден дали, не знаю только, как называется. Отсюда он и был, Макс Гельц[14], из Фогтланда, это от нас на юг, на Плауэн, километров семьдесят... Герхард, мой второй брат — тот был СА, штурмовик. Ах, как они ругались! Ну, мне до их ругани дела не было: я тогда ничем, кроме пения, не интересовалась. Жилось в те годы трудно: мне было лет четырнадцать-пятнадцать, и я все хорошо помню. То у отца заказов нет, то братья без работы. Иоганн, бывало: «Тельман говорит, рабочим надо...», а Герхард: «Плевать я хотел на твоего Тельмана! Рем и Гитлер — вот люди! У них дела, а не слова!» А как они раз подрались. Герхард сказал, что Тельман и все коммунисты — русские наймиты, а Ганс ему кулаком в ухо! Отец сказал: «Хватит! Убирайтесь из дома! Живите как хотите и деритесь где хотите, а здесь чтоб было тихо!» А братья меня сильно любили. Так они ко мне через неделю ходили, по очереди. Год ходили и друг друга не видели. А потом наци к власти пришли. Герхард флаг со свастикой вывесил... Отец смолчал... А Иоганн пропал. Невеста у него была, она потом замуж за другого вышла — так вот ей передали, что он в Испании погиб. Это уже после передали, в тридцать девятом, тогда она и вышла, а то все его ждала. А Герхард тоже погиб, в России... — она подумала — вместе с Рудольфом, ее мужем, потому что они были друзья, Рудольф и Герхард, вместе служили в танковой дивизии, но говорить об этом сейчас было немыслимо, невозможно, сейчас для нее существовал лишь один человек, этот русский, и она просто замолчала, прижавшись к его сильному плечу. Так сидели они, не замечая времени, и на них снова надвинулось то великое, когда слова не нужны и даже можно закрыть глаза и не смотреть в лицо друг другу. И высокие, могучие сосны надежно укрыли их от всего мира.

Юность полковника Егорычева прошла в далеком сибирском городе Новокузнецке. В те двадцатые годы это был заброшенный на край шорской тайги, совсем вроде бы глухой и провинциальный тридцатитысячный городишко Томской губернии.

В городе имелась одна каменная церковь, пивоваренный завод, реальное училище и десяток-другой двухэтажных домов на Форштадте, пригороде под горой, на вершине которой громоздилась белокаменная крепость. Строена она была еще в восемнадцатом веке и замыкала собой Колывано-Кузнецкую защитную линию — для охраны окрестных земель и народов от кочевых набегов орд Алтынхана. Правда, каменную Кузнецкую крепость никто не осаждал и не штурмовал: когда ее построили, лихих кочевников уже давно не стало, граница отодвинулась далеко на юг, государева казна, чтобы не терпеть убытка, торговала тесаным камнем с крепостных стен. Купцы такой камень охотно брали, он шел на лабазы, магазины, первые этажи домов. Крепостные же казематы превратили в тюрьму для государственных преступников...

Но и в этом глухом, казалось бы, городишке, в сотнях верст от губернского Томска кипела в те двадцатые годы яростная борьба: в декабре 1919 восстал против колчаковцев местный гарнизон, распропагандированный большевиками, подошли на помощь из тайги партизаны, пристала местная молодежь. Части 5-й Красной Армии, шедшие сюда от Сибирского тракта, город встретил уже с красными флагами...

Костя Егорычев, тогда еще стройный, шустрый пятнадцатилетний паренек, был среди тех, кто разоружал охрану тюрьмы и выпускал из крепостных казематов арестованных.

В конце того же двадцатого года в городе организовали Часть особого назначения — ЧОН — для борьбы с бандой колчаковского поручика Перхурова. Разумеется, Костя записался, пришлось ему для этого набавить себе полтора года, но парень он был рослый, поверили (правда, еще и с батей по душам поговорили, чтобы не выдал, но батя, — подручный на пристани, — был человек с понятием...). Впрочем, был в отряде паренек даже пониже Кости — Миша Коробов. Он был до того низенький, что его винтовка перетягивала: чтобы затвор передернуть, он штык в землю упирал...

До весны двадцать первого года комсомольцы-чоновцы гонялись по тайге за перхуровской бандой, пока вместе с подоспевшим конным дивизионом не загнали ее в таежную заимку и там не кончили. И еще чоновцы охраняли склады, ездили по деревням — разъясняли политику советской власти, создавали комсомольские группы.

Жили комсомольской коммуной в просторном доме уехавшего в Томск и потом бежавшего с колчаковцами чиновника акцизных сборов Мартынова. Был у коммуны общий чайник — огромный, медный. И был свой устав, сочиненный Костей Егорычевым: «Изучить всех классиков марксизма» (спорили — всех или половину? Решили — всех), «Галстуков не носить!» (долой буржуазную показную культуру!), «Полы мыть всем, дрова носить всем; танцульки есть гидра мировой контрреволюции!» (по этим пунктам споров не было). «Крутить любовь категорически воспрещается!» Тут уж разгорались иной раз настоящие ночные дискуссии. Под свист и вой пурги, в мерцающем свете «буржуйки», у которой — теплой, излучающей благодать, — грудились парни и девчата. Костя пытался примирить свой максималистский устав с мечтой о коммунизме, при котором все люди будут счастливы. А девчата никак не могли понять: какое же счастье без любви, как же тогда выходить замуж, будет ли при коммунизме любовь, а если будет, то куда девать ревность — это ведь пережиток, это было ясно, но как же без ревности, если, скажем, она — любит, а он — нет? Или наоборот?

В те годы люди взрослели рано — время было такое! — и все к ним приходило рано: и ответственность за судьбу революции, и уменье руководить людьми, и настоящее чувство. Костя и сам не заметил, как это случилось — сначала была просто Аня, спокойная, рассудительная, их комсомольский секретарь с не девичьим, волевым характером. И ругались с ней в комитете, бывало, до чертиков, и смеялись до слез — все бывало. Потом оказалось, что глаза у Ани особенные — черные, усмешливые, только вслух ничего сказать было нельзя, Аня бы высмеяла, да и что скажешь, если сам решил и другим доказал — любовь не крутить!

Промозглой осенью двадцать второго года Томский губком переслал московскую телеграмму: «В помощь голодающим детям Москвы и Петрограда проведите неделю сухаря». И снова были споры в комитете: откуда его взять, сухарь, если хлеб выдают по карточкам лишь бойцам и командирам кавдивизиона, рабочим пивзавода и горнякам прокопьевской штольни, да и хлеб-то он больше по названью, а так — наполовину с примесью... Аня, как секретарь, настояла: членам укома разъехаться по окрестным селам и шахтам. Косте досталась Горная Шория.

Вдвоем с беззаветным Мишей Коробовым они поднялись вверх по Кондоме до шорского Мундыбаша, от города за полторы сотни километров, поднялись, несмотря на промозглый дождь и мокрый снег, прошли где на веслах, где пешком по берегу и лодку за собой тянули... Шорцы, прирожденные охотники и отменные стрелки, хлеба не сеяли.

Весь этот неимоверно трудный поход оказался бессмысленным: ни хлеба, ни сухарей не было. Но тут одна шорка, — а набилось народу в избу человек тридцать, — предложила:

— Бери вместо сухарей кедровые орехи, мы много дадим, нынче год шибко урожайный был. Бери, а?

И остальные ее поддержали, и Костя Егорычев, махнув рукой, резолюцию сочинил: «По предложению общего собрания считать орехи сухарями и принять их для голодающих детей». Потом втроем, — с ними еще местный паренек увязался, Павел Судачаков, — сплавили вниз по Кондоме две лодки с орехами, на порогах повыше Кандалепа чуть не перевернулись. Шорец-то удачно проскочил, он пороги знал, а Костя и Мишка неизвестно каким чудом спаслись, может, только за счет Костиной удачливости и злости...

Когда втащили мешки с орехами в комнату и, сняв мокрую снаружи и изнутри солдатскую шинель, Костя обернулся на стук открывшейся двери, увидел Аню — ее лицо, ее глаза, почему-то без насмешки, а просто радостные, — шагнул ей навстречу, обнял, она прижалась лицом к его пропахшей двухнедельным потом гимнастерке, и руки, закинутые ему за шею, были горячими. Потому горячими, что у Ани начинался тиф, и ее пришлось на третий день увезти в больницу. В доме коммуны запахло карболкой, и этот запах сделался для Кости на многие годы нестерпимым — он всегда вызывал в памяти Анины черные глаза... Аню не сберегли: через месяц угасла, и ее похоронили — без слез, по-комсомольски, со знаменем, с добрыми словами и обещаниями помнить всегда и доделать то, что не успела она, и ребята были внимательны к Косте, как к больному...

Потом был Томский университет, и в двадцать девятом Константин Михайлович Егорычев работал уже на Кузнецкстрое, секретарем партячейки на ТЭЦ, тогда как раз рыли вручную котлован.

В людском муравейнике, день и ночь копошившемся на огромной стройке у подножия вытянувшейся на десяток километров горы, кого только не было: и вербованные по городам России рабочие, и крестьяне из дальних и окрестных деревень, и пышущие горячим энтузиазмом комсомольцы, и инженеры старой закваски, и уцелевшие после гражданской войны беляки, вроде бы смирившиеся с Советской властью, но Константин Михайлович знал, что за ними нужен глаз да глаз! И каждый день, каждый час надо было знать, как плавится эта разношерстная публика в единый рабочий коллектив.

Позже, когда на Кузнецкстрой стали прибывать иностранные специалисты — из Америки, из Англии, из Бельгии, Германии, — Константин Михайлович увидел, как оно бывает, когда она — наша, а он — не наш, и во что это может вылиться... Там Константин Михайлович научился уважать чужие чувства, потому что иначе ему, партийному секретарю, было нельзя.

В 1931 году досталось ему хлопот с Джекобом Мерлиссом, инженером-электриком, таким солидным в свои тридцать два года, таким самоуверенным в первый месяц, как приехал монтировать электрооборудование. Впрочем, инженер он был из очень даже толковых и быстро выучился говорить по-русски, с акцентом, правда, но наши его понимали. Была к нему приставлена переводчица, ясноглазая Лена Окунева, и все лето они с утра до ночи лазили по корпусу... И куда потом что девалось у американца — и самоуверенность, и солидность... Сидел он в своей инженерской гостинице на Верхней колонии, и лицо было растерянным: жизнь рушилась, от жизни ничего не оставалось, потому что Лена Окунева, закинув за плечи совершенно не модную тогда и все же очень красивую русую косу, наотрез заявила — ни в какие Америки не поедет, отца с матерью не бросит, и если Яков — так они все на ТЭЦ звали Джекоба, — о серьезном думает, то пусть сразу и решает остаться тут, в СССР! А потом, однажды на скамейке против заводоуправления она вдруг уткнулась лицом в плечо Константина Михайловича и принялась реветь, совсем по-детски, с причитаниями и всхлипываниями, потому что если Яков не решится, чтобы у нас жить, — как же тогда?

Джекоб Мерлисс пришел к Константину Михайловичу через месяц — осунувшийся, похудевший: месяц был трудным, с монтажом дело не ладилось, и Джекоб сутками не уходил из машинного зала — работал, как наши, не за деньги, за совесть, а работать он умел. Джекоб сказал, что писал о Лене домой, в Штаты, и мать ответила, что он волен сам распоряжаться своей судьбой, человек, мол, взрослый. И вот он, Джекоб, решил, что такая жизнь, такая работа, как здесь — взахлеб, и с интересом, — ему по душе, и он просит переслать советским властям его заявление — разрешить ему остаться в СССР после истечения срока контракта.

Заявление было написано по-английски, Джекоб тогда по-русски писать не умел, Константин Михайлович заявление взял и от себя написал, что мистер Джекоб Мерлисс как инженер знающий, квалифицированный и исключительно добросовестный, может принести большую пользу, и еще много чего писал, с разных сторон обхаживая ту же мысль, потому что прямо написать про Лену с ее русой косой не считал возможным...

У Мерлисса и у Лены Окуневой перед войной уже были две смышленые девчонки, Яков Мерлисс работал начальником смены на ТЭЦ. А ведь не всегда оно так хорошо выходило: бывало, и плакали на вокзале девушки, провожая иностранных инженеров: одни не решались остаться здесь, другие — ехать на чужбину...

И уж никак не думал полковник Егорычев, что в подобную передрягу может попасть его заместитель, майор Хлынов.

Алексея Петровича Хлынова полковник Егорычев знал еще с войны: они служили в одной дивизии.

Хлынов был радиосолдатом.

С рупором или микрофоном он выползал на ничейную землю, подбирался вплотную к немецким позициям и разговаривал с противником. За ним охотились, его накрывали минометным огнем. Дважды Хлынов был ранен. В сорок четвертом, под Бобруйском, он с автоматчиком пробрался в занятую немецким батальоном деревню и битый час втолковывал набившимся в землянку немецким офицерам, что вся их 9-я Армия попала в котел и что, если они хотят избежать ужасов Сталинграда, сдаться сейчас — самое время. Положение у немцев и впрямь было отчаянным: батальон здорово потрепали русские танки, боеприпасов почти не осталось, связь с соседями была нарушена, да и спокойствие и уверенность, с которыми пришел этот русский старший лейтенант, сделали свое дело: немецкий командир батальона застрелился, остальные строем примаршировали за Хлыновым в плен...

Знал полковник Егорычев и личную драму Хлынова, знал, что вся его семья погибла, что родителей у него нет, умерли еще в гражданскую, он детдомовец. Одиночество Хлынова здесь, в Германии, не бросалось в глаза, здесь после 1948 года все офицеры жили без семей. Но одно дело, когда знаешь: еще год-два, служба за рубежом кончилась и поехал к своим, другое — когда ехать не к кому!

В Галле полковника вызывали не только в связи с теми событиями, которые — теперь это было все очевиднее — назревали в Восточной зоне. В Земельной комендатуре ему дали прочитать анонимку, из которой следовало, что майор Хлынов морально разложился, вступил в связь с немецкой певицей Карин Дитмар и тайком посещает ее на квартире.

Полковник, прочитав анонимку, несколько минут собирался с мыслями. Он был самого высокого мнения о майоре Хлынове — как о человеке и работнике. Он знал и Карин Дитмар, не раз бывал на ее концертах и не мог не понимать, как велико значение того, что она делает. Он никогда не ставил этих людей — майора Хлынова и Карин Дитмар — рядом друг с другом, такая мысль не приходила ему в голову, но теперь мысленно поставил и устало подумал: как жаль, что она немка — уж очень эти люди подходили друг к другу и душевным своим настроем, и умением отдавать всего себя любимому делу. Подумал и вспомнил, что Алексей Петрович в последнее время стал говорить о Карин Дитмар очень уж тепло, да и Карин так иной раз на майора взглядывала... Все это теперь явственно проступило в памяти, приобрело внутренний смысл...

Полковник Егорычев не подумал, что если анонимка подтвердится, намнут бока не только майору Хлынову: ему самому, коменданту, тоже изрядно перепадет. Не подумал об этом потому, что не это его сейчас волновало. Он отлично знал, что будет дальше: проверка, вызов Хлынова в Берлин, в Управление военных комендатур, и — если анонимка подтвердится, — Хлынов обратно не вернется: его отправят на родину.

Но оставаться сейчас, накануне таких важных событий, без Хлынова полковник не мог — слишком большую роль играл Хлынов в городе и округе. Да и сам по себе отзыв Хлынова вызовет в городе ненужный резонанс...

Работник Земельной комендатуры, ознакомив его с анонимкой, давно уже убрал ее в сейф, а полковник все думал, изредка поглаживая темя огромной рукой, сам этого не замечая. Наконец он сказал:

— Время сейчас такое, — комиссию к нам, пожалуй, посылать не стоит. Я с майором Хлыновым сам поговорю. Он мужик честный и прямой. Если там, — полковник кивнул на сейф, — верно сказано, Алексей Петрович все как на духу выложит.

— Что же он со своим честным характером сам не повинился?

Полковник горестно вздохнул:

— Тут уж всякие могут быть причины... — и про себя подумал: «допустим, любит и грехом это не считает...» — но говорить вслух такие вещи поостерегся. — Словом, через неделю я вам сообщу.

— А не много — неделя?

— Думаю, не много. Я, знаете, лишней горячки и шума не хотел бы... Не дай бог, по городу слухи поползут, а майора Хлынова и Карин эту самую в городе каждый третий знает — не в лицо, так по фамилии.

— Ну, вам видней. И все последствия — на вашу личную ответственность.

Последняя фраза была сказана совсем обычным тоном, без нажима, но полковник Егорычев понял ее именно так, как она и была задумана: если майор Хлынов со своей певицей уйдет на Запад — не сносить тебе, Егорычев, головы. Но полковника это не испугало, так как в сознании его такой возможности — что Хлынов сбежит — не существовало.

Сразу же по возвращении в Шварценфельз полковник Егорычев вызвал к себе Алексея Петровича. Слушая его доклад о совещании в магистрате, думал, что Алексей Петрович ведет себя совсем обычно, мысли высказывает верные, мероприятия на неделю наметил те именно, которые сейчас всего нужнее, и решил об анонимке ничего не говорить, даже не намекать, чтобы не сломать этого приподнятого, праздничного настроения — не говорить до конца недели. А в понедельник спросить.

Почерк на конверте был совершенно незнакомый, и Карин несколько секунд с недоумением рассматривала свою фамилию. Адреса отправителя не было, марка берлинская... Наконец она вскрыла конверт, достала хрустящий синий листок с водяными знаками.

Я дочитал и глянул на понурого лейтенанта.

— Что он сделал?

— Повесился. Сын его письмо принес, оно в конверте было запечатано. Я письмо взял, а майор Хлынов еще не вернулся. Я с час ждал, — может, приедет, — потом отнес письмо коменданту. Минут через пять меня товарищ полковник вызывает. Бери, говорит, срочно мою машину, бери двух солдат, врача и лети единым духом к Каульбарсу. Мы приехали, а он уже задушился. Жену-то с письмом, оказывается, еще с вечера к старшему сыну отослал, сам один остался, и нате вам...

То естественное движение, движение протеста против раскола Германии, против создания на Западе страны сепаратного Боннского государства, против возрождения в нем власти монополий, — это естественное движение постепенно охватывало Восточную Германию, неудержимо зрело в умах и сердцах миллионов людей и 7 октября 1949 года вылилось, наконец, в государственный акт: 330 депутатов Германского Народного Совета единодушно решили преобразовать Совет в Народную палату — в Верховный орган власти Восточной Германии и провозгласили на территории бывшей Советской зоны оккупации Германскую Демократическую Республику.

Три дня спустя, 10 октября, глава Советской военной администрации в Германии генерал армии Чуйков по поручению советского правительства передал функции управления Временному правительству ГДР. Советская военная администрация была преобразована в Советскую контрольную комиссию — ей поручался контроль за исполнением Потсдамских соглашений в ГДР.

Еще несколько дней спустя, 15 октября, Советский Союз признал Германскую Демократическую Республику и установил с ней дипломатические отношения.

Рождение этого государства — государства немецких рабочих и крестьян — было встречено всеобщим ликованием, и по Восточной Германии покатилась волна торжественных митингов и собраний...

Концертный зал Альбертусхалле сверкал хрусталем люстр, матово отсвечивал барьерами лож и бельэтажа.

Из глубины зала на сцену волнами накатывались аплодисменты — почти непрерывно, не стихая, не слабея. Старейший депутат магистрата, инженер с фарфоровой фабрики Кауль самозабвенно бросал навстречу овациям слова торжественной клятвы: люди присягали только что созданной республике.

— ...От имени двухсоттысячного населения города и округа Шварценфельз, от имени всех партий демократического блока мы приветствуем провозглашение в восточной части нашего горячо любимого отечества Германской Демократической Республики — первого в истории немецкого народа государства рабочих и крестьян!

Слова Кауля покрыла буря восторга.

Алексей Петрович и полковник Егорычев сидели в гостевой ложе. Оба были радостно возбуждены, торжественны — на их глазах творилась история. И, глядя в бушующий зал, Алексей Петрович думал, что не зря прошли эти послевоенные годы, что есть и его доля труда в сегодняшнем торжестве, торжестве тех, кого называли «другими немцами», тех, кто прошел все муки фашистского ада и остался верен своему красному знамени, кто завоевал доверие народа и повел его за собой...

Голос одного из «других немцев», коммуниста Кауля, усиленный десятком микрофонов, гремел сейчас над головами сотен людей:

— Мы клянемся, что всегда будем стоять на страже интересов этого государства в борьбе против господ-монополистов, против милитаризма, против возрождения фашистской тирании! Мы присягаем на верность нашим друзьям и в первую очередь народам великого Советского Союза!

И снова аплодисменты в ответ, и восторженные крики:

— Клянемся! Клянемся!

С новой силой гремят овации, тысяча лиц оборачивается к гостевой ложе — Алексей Петрович и полковник Егорычев поднимаются, радостно улыбаясь, аплодируют в ответ, и Алексей Петрович кричит во всю силу легких:

— Да живет вечно дружба советского и немецкого народов! Хох!

— Хох! Хох! — несется в ответ, и снова Кауль наклоняется к микрофону:

— Мы клянемся положить все свои силы на строительство новой Германии — единой, свободной, демократической, где не будет места эксплуатации, где восторжествует социальная справедливость и всеобщее счастье!

— Клянемся! Клянемся!

У стола президиума, почти рядом с трибуной, на которой Кауль высоко над головой держал белый листок, появилась Карин. Улыбаясь, она смотрела на Кауля, — тот, закончив чтение клятвы, сошел с трибуны, встал рядом с Карин. Теперь аплодировали все — и зал и сцена, — все поднялись, а в глубине сцены Алексей Петрович увидел движение: там быстро подравнивались парни и девушки в синих комсомольских блузах. Тут же из ложи для оркестра грянул мощный аккорд. Зал разом стих, замер, и в наступившей тишине Карин торжественно запела вчера только рожденный гимн молодой республики:

Парни и девушки — хор с шахты «Кларисса» — подхватили мощно, всепобеждающе:

Алексей Петрович смотрел на решительно подавшуюся вперед Карин, на ее восторженное лицо, на призывно раскинутые руки, на сомкнутые сзади нее шеренги молодежи, на президиум и на замерший зал, чувствовал себя там, с ними, и был совершенно счастлив.

...Призванный в армию в первые же дни войны, со сборов командиров запаса, Алексей Петрович прошел страшный путь отступления сорок первого года; он знал довоенный Воронеж, пережил ожесточенные бои в этом наполовину разрушенном и сожженном городе. Он видел повешенных, замученных и растерзанных наших людей и ненавидел фашизм, как ненавидел его каждый наш воин. Но вместе с тем служба требовала от Алексея Петровича копанья в личных документах пленных и убитых немцев, он читал нежные письма на родину и с родины; он всматривался в лица немецких солдат, их близких. Он хотел понять психологию людей, которые писали сентиментальные письма невестам, а затем, заклеив конверт, со спокойным сердцем вешали русских девушек. И даже фотографировались у виселиц. Подползая по ночам с микрофоном к немецким позициям, Алексей Петрович искренне и убежденно должен был разъяснять этим ненавистным ему людям пагубность того, что они делали, и стараться, чтобы ненависть не проскальзывала в его голосе...

К концу войны, работая с людьми из комитета «Свободная Германия», — люди эти подчас прибывали в своей старой форме вермахта, только без знаков различия и, разумеется, без свастики, — Алексей Петрович не сразу научился относиться к ним, как к друзьям. То, что эти люди были антифашистами, он знал; что гибли они — нередко! — за их общее дело, он тоже знал. И все же не сразу, не в первый день пришло чувство товарищества. И когда это ощущение пришло, он не раз ловил на себе недоуменные взгляды иных офицеров штаба, которые так и не смогли постичь, как немец может быть другом...

Четыре года работы в комендатурах и постоянного общения с немцами не онемечили Алексея Петровича, просто исчезло чувство раздвоенности: он не должен был больше доказывать себе и другим, что не всякий немец — враг, что немцы тоже могут быть коммунистами и умирать за коммунистические идеалы, как и мы сами...

Именно поэтому Алексей Петрович воспринимал все происходящее в зале как свой великий праздник. И он не знал еще, что через два часа, по возвращении в комендатуру, полковник Егорычев, который сейчас выглядит таким именинником, пригласит его к себе и что им предстоит неприятный для обоих разговор...

Полчаса назад в просторном кабинете коменданта повисло тягостное молчание. Полковник Егорычев и майор Хлынов, не глядя друг на друга, думали тяжкую думу. А что, собственно, говорить и о чем думать?

Алексей Петрович, как только услыхал об анонимке, с минуту молчал. Потом вздохнул и сказал:

— Товарищ полковник, каяться не стану. Карин Дитмар люблю, уверен, что и она любит. Анонимка не лжет. Как полюбил эту женщину — не столь важно. Начну рассказывать — подумаете, оправдываюсь. Я же вины на себе не вижу.

Полковник Егорычев подождал, не добавит ли Алексей Петрович еще чего, и тягостно вздохнул:

— Эх, Алексей Петрович, не мне бы говорить, не тебе бы слушать! Спрашивать ни о чем не буду: человек ты серьезный и самостоятельный, я тебе верю. Карин Дитмар тоже не первый день знаю, ценю ее душу, уважаю за талант. Помочь вам ничем не могу — ты и сам, верно, понимаешь. Придется тебе ехать в Берлин, в Управление военных комендатур — будешь держать ответ. И вот тебе мой совет: без нужды на рожон не лезь. Не ерепенься. Ехать надо послезавтра, я так с полковником Варгановым договорился, он этим делом занимается. К Дитмар больше не ходи. Я ей сам все после объясню, она женщина умная, поймет. А гусей дразнить незачем. А то если в Берлин еще одну анонимку кинут — понимаешь, какая кутерьма поднимется?

Полковник Егорычев подумал еще, что анонимщик наверняка кто-то свой, жаль только, что письмо, читанное им в Земельной комендатуре, напечатано на машинке и по почерку автора не найдешь. И еще подумал, что мерзость это — анонимки слать, и что надо бы повнимательнее присмотреться к людям — может, анонимщик сам себя выдаст...

Алексей же Петрович думал, что час назад, в театре, комендант ни словом, ни жестом, ни взглядом не дал ему понять, что по возвращении в комендатуру им предстоит этот разговор; что, поступая таким образом, комендант лишний раз проявил свою человечность и порядочность; что коменданту тоже перепадет на орехи; что из Берлина он может уже не вернуться и что поэтому Карин все равно надо повидать, чтобы условиться с ней о дальнейшем, успокоить ее. Тысячи мыслей роились в его голове, и Алексей Петрович, усилием воли отогнав все лишнее, принялся обдумывать, как бы увидеть Карин, чтобы встреча с ней не вызвала новых и совершенно не нужных осложнений, потому что неприятностей и так по горло.

Коменданту же не хотелось отпускать Алексея Петровича.

Глядя на упорно молчавшего майора, он понимал, что сейчас творится в его душе, и думал, что трудно будет работать без него, что Алексей Петрович с его характером может не удержаться и даже наверняка не удержится, поедет к Карин Дитмар, и даже готов был заранее простить ему эту романтическую глупость — простить потому, что полагал, что в Берлине — тоже наверняка, — давно уже решено отправить Хлынова на родину, и увидит ли он когда-либо свою Карин, даже господу богу не известно...

После совещания у бургомистра Пауля — решался вопрос об открытии детской музыкальной школы — Карин подошла к Алексею Петровичу и тихо сказала:

— Наверное, нам нужно поговорить...

Алексея Петровича даже оторопь взяла от такой ее проницательности: во время совещания он несколько раз ловил на себе ее тревожные и вопрошающие взгляды и думал, как бы это все устроить.

Сегодняшний дождь еще только начинался, с неба сеялась какая-то мелкая водяная пыль, мостовые отсвечивали бегущими огоньками. Пока Алексей Петрович покружил по узким улочкам Старого города, пока выбрался на шоссе и выскочил на Драконий холм, стало совсем темно.

Он затормозил почти у того самого места, где они еще каких-нибудь три недели назад спрыгивали на лужайку, только теперь ничего не было видно. И обоим казалось, что со времени пикника минула целая вечность...

Алексей Петрович заглушил мотор, вылез, — дождь, частый, мелкий и холодный, ударил в лицо, — обошел вокруг машины, открыл заднюю дверку и сел рядом с Карин. Всю дорогу они молчали, и он за эти полчаса так и не придумал, как сказать ничего не подозревающей и бесконечно дорогой женщине, что завтра утром ему предстоит ехать в Берлин и что это вот их свидание — наверняка последнее... И, разумеется, он не подозревал, что Карин тоже терзается, не зная, с чего начать разговор о поездке в Берлин и о деньгах...

Дождь теперь разошелся вовсю, косой стеной бил в крышу и стекла «мерседеса». Снизу, от города, на шоссе посветлело, потом вспыхнул сноп света — какая-то машина мощными фарами вспарывала завесу дождя. И в этом неверном дрожащем свете Алексей Петрович увидел мертвенно-бледное, тоскливое лицо Карин, и он понял, что с ней что-то случилось. Все его горести и сомнения мгновенно исчезли. Он взял ее за руки. Машина успела проскочить, вокруг снова была непроглядная темень и монотонный шелест дождя. Как можно спокойнее Алексей Петрович спросил:

— Что-нибудь случилось?

Карин отняла руки, отодвинулась в угол. Голос был чужой, срывающийся.

— Ты не должен на меня сердиться. Наверное, я поступила плохо. Но ты умный и добрый. Ты поймешь, что всё — ради Арно.

Алексей Петрович ничего не понял.

— Что ради Арно?

— Я польстилась на деньги... Я понимаю, ты будешь меня презирать. Но и скрывать от тебя... Есть такая «Группа борьбы против бесчеловечности» в Западном Берлине, они меня пригласили... — она еще что-то говорила, казнясь, оправдываясь, но Алексей Петрович ничего больше не слышал. Ему стало жарко от сознания непоправимости всего, потом он зябко передернул плечами — раз дело дошло до Западного Берлина, шуточки в сторону! Он, работник комендатуры, слишком хорошо знал, что это за «Группа борьбы», знал их грязные приемы, знал, что значит попасть в поле зрения этой «Группы»!

— Постой, Карин. Где письмо, которое тебе прислали?

— Наверное, дома... Я могла его изорвать...

— Ты расписывалась где-нибудь за эти проклятые деньги?

— Конечно, там был бланк почтового перевода... — Карин была удивлена: почему-то Алексей Петрович не придал никакого значения тому, что деньги были от погибшего мужа, его интересовали пустые формальности...

Алексей Петрович глубоко вздохнул, упрекать Карин было бессмысленно: откуда ей было знать подлую изнанку КГУ? Он сам виноват — в чем-то не остерег, не уберег Карин... Ясно, как божий день, не Карин им нужна, а он, майор Хлынов! Как можно мягче сказал:

— Карин, слушай меня внимательно! «Группа борьбы» — не благотворительная организация. Эти люди — на жалованье у американских властей. Никому и никогда они не дают денег просто так. Пойми — тебя хотели купить. Не трать ни единого пфеннига — все немедленно верни, все! И сама в Западный Берлин ездить не вздумай — никогда, ни при каких обстоятельствах! Поняла? Деньги отошли почтой, а бланк храни, он может нас выручить. Тебе нужны были деньги? Ну конечно, конечно нужны! Эта наша с тобой глупая щепетильность: я постеснялся предложить, ты постеснялась спросить... Ты же знаешь — у меня есть марки, тратить мне их некуда. Я тебе пришлю переводом две тысячи. Хватит? Надеюсь, ты понимаешь — у тебя нет права отказываться...

Карин вдруг сообразила, что значит «пришлю переводом».

— Ты уезжаешь?

— Да, завтра утром, в Берлин. Наверное, через неделю вернусь. — У него все же не хватило мужества сказать всю правду. — Или через месяц. Так надо...

Карин порывисто прильнула к нему, и он ощутил на лице трепетное дыхание. Тысячи мыслей проносились в его голове: и о том, что все это в последний раз; и что худо ей будет без него; что нельзя, чтобы в Управлении военных комендатур узнали о поездке Карин в Западный Берлин; и что если его об этом спросят, то все же придется говорить правду и что тогда может низвергнуться такая лавина, что и костей не соберешь.

Но в честности Карин он не усомнился ни на секунду, и потому все мысли в конце концов отодвинулись, ничего не осталось, кроме ласковых рук Карин, и Алексей Петрович до глубины души ощутил, что без этой женщины жизни у него не будет.

Беда идет — семь бед ведет!

Зная долготерпение матери, Карин понимала, что сказанное ею вчера было выношено и выстрадано в эти месяцы, и все же мать не должна была этого говорить! И как раз теперь не должна была, когда так тяжко стало все в жизни...

Она приехала вчера, сухонькая, седая, ожесточившаяся, покружила бесцельно по комнате, потом уселась в кресле и решительно спросила:

— Что же будет дальше, Карин?

Карин не поняла, переспросила:

— Что значит «дальше»?

— Ты здесь у всех на виду, разве ты не понимаешь? О тебе и о русском майоре из комендатуры уже судачат на углах, — я не могу этого выносить! Какой позор!

Карин вспыхнула:

— Мама, вы ничего не понимаете!

— Да, конечно, где уж мне. Я уже стара, чтобы понимать. Но ты думаешь о судьбе Арно? Ему скоро идти в школу, мальчишки — народ злой, твой сын еще наплачется из-за этого русского! Не сейчас, нет, — когда русские уйдут, ведь они все равно когда-нибудь вернутся в Россию!

Что могла ответить Карин? Что она почла бы за счастье уехать с Алексеем Петровичем в Россию и забрать с собой Арно? Что Алексей Петрович ей дороже всего на свете? Что мать живет и судит по старым канонам? Карин была сейчас в таком состоянии — в пору лечь на тахту, уткнуться лицом в подушку и реветь до утра... Так подвести Алексея Петровича! Будь они прокляты, эти деньги! Если б не мама, никогда бы Карин не поехала за ними в Западный Берлин, в это подозрительное место... Карин судила несправедливо, но теперь она была совершенно уверена — в Западный Берлин ее толкнула мать, и вот что из этого получилось...

— Что ты молчишь? Я хочу знать, что будет дальше?

Карин опомнилась — мать все так же осуждающе смотрела на нее из глубокого кресла.

— Знать? Ты хочешь знать? — Карин горько рассмеялась. — Я бы сама не прочь заглянуть на месяц, даже на неделю вперед, чтобы узнать, что там будет — со мной, с тобой, с Арно, с Алексеем Петровичем!

Мать уехала через час, непреклонная, уверенная в своей правоте. Предупредила, что Арно возьмет с собой, до завтрашнего утра, — и уехала. И сегодня утром Арно, сам того не подозревая, нанес Карин предательский удар.

Они ехали в свежевыкрашенном ярко-желтой охрой, веселом, сияющем новыми стеклами трамвае, и Арно, — маленький человечек, — задумчиво взял пальцы Карин, невесело произнес:

— Теперь я знаю, почему онкель Алексис не бывает у нас: ему стыдно.

— Стыдно? — Карин удивленно приподняла за подбородок лицо сына. — Чего стыдно?

— Ему дали тот большой красивый орден со звездой за то, что он убил моего папу...

Карин мгновенно поняла и все же переспросила:

— Это тебе ома[18] так сказала?

— Да.

Карин зажмурилась, из уголка глаза скатилась слезинка, поползла по щеке, но она овладела собой.

— Мой мальчик, наша бабушка нарочно это придумала. Она не любит онкеля Алексиса и хочет тебя поссорить с ним. Если бы онкель Алексис убил твоего отца, я не стала бы с ним дружить...

О, господи, ну где же найти такие слова, чтобы растолковать этому шестилетнему человечку, что его отец не смел идти в Россию, а раз уж пошел, то за своей смертью, и если даже Алексей Петрович убил его, то был тысячу раз прав? Карин молча обняла мальчика, прижала к себе — таких слов у нее не было...

Полковник Варганов, на стол которому легла в свое время анонимка о майоре Хлынове, не был ни педантичным сухарем, ни записным служакой, вся жизнь которого замыкается в пунктах уставов. Он был умным, проницательным человеком и, пройдя за три десятка лет через многие ступеньки армейской службы, знал, что, хотя ни одного ненужного слова в уставах нет, все же жизнь шире и потому к уставу надо прилагать еще и собственную голову. Огромной гибкости ума и разносторонних знаний требовала от офицеров работа в военных комендатурах, потому что никакими уставами, нормами и актами нельзя было заранее предусмотреть всего того многообразия жизненных ситуаций, которые возникали ежедневно, ежечасно и решать которые следовали каждый раз быстро, немедленно, на месте и только правильно.

Полковник Варганов уважал людей, способных работать именно так, уважал в них инициативу, решительность, умение не бояться ответственности, — черта характера здесь особенно нужная, потому что работать приходилось на чужой земле, с чужим народом, где любая, даже самая малая оплошность грозила неисчислимым ущербом. Такая работа требовала полного доверия к офицерам, и полковник Варганов считал, что доверие это должно сочетаться с неукоснительным соблюдением офицерами тех основных принципов, на которых строилась вся деятельность комендатур.

Полковник Варганов знал, что не следует отождествлять немецкий народ с фашизмом; что, несмотря на все ужасы войны, через которую сам он прошел, политика наша ничего общего с местью немцам Германии не имела и иметь не могла; что задача оккупационного режима двоякая: искоренение нацизма и укрепление демократических, прогрессивных сил в Восточной зоне. Понимал полковник Варганов и то, что задача эта будет тем успешнее решена, чем теснее будет сотрудничество советских людей с передовыми силами немецкого народа. Но вместе с тем он совершенно искренне считал, что это сотрудничество не может и не должно переходить известных границ: немец есть немец, и хотя сегодня этот немец с нами, но бог же его знает, что он делал вчера и что станет делать завтра, случись что! Он доверял только тем немцам, которые еще в догитлеровские времена были коммунистами, либо проявили себя в комитете «Свободная Германия», но ведь таких было относительно немного...

И была еще одна сторона жизни, где полковник Варганов был непреклонен.

Среди тех немногих дел о служебных или иных упущениях, с которыми полковнику Варганову приходилось время от времени разбираться, — выпил ли лишнее, на немецкие ли тряпки польстился, — попадались и случаи связей наших офицеров с немецкими женщинами, хоть и нечасто, но, к сожалению, такие вещи тоже бывали. Для полковника Варганова это было непостижимо: он воистину не понимал, чем может привлечь к себе женщина, не знающая нас, нашей жизни, нашего языка, далекая от всего того, что близко и дорого нам, видел в таких связях одну только похоть и потому был беспощаден.

Он испытывал чувство презрения к тем офицерам, которые, забыв о своем долге, об оставленных где-нибудь в Костроме или на Урале семьях, забыв обо всем на свете, теряли голову из-за какой-нибудь смазливой мордочки. Тем более он презирал замешанных в таких связях немецких женщин, ибо не видел за ними морального права на какое-либо чувство к советским офицерам: они были вдовами, невестами, сестрами немецких солдат, они любили всех этих гансов и куртов, они, эти женщины, рожали им детей, вчера еще ждали посылок с Восточного фронта, держали восточных рабочих, плакали над похоронками, а теперь, после войны, ждали возвращения своих гансов и куртов из советского плена. Нет, такие женщины шли на связь с советскими офицерами только из корысти. Полковник Варганов, разумеется, понимал, что крах фашизма многих и многих из них привел к мучительной переоценке прошлого — пришлось отказаться от того, что прежде было дорого, пришлось признать свою неправоту, пришлось платить жизнями близких за гитлеровский разбой. Но он считал, что процесс этот еще только начался, что он будет длительным, что окончательно он завершится лишь тогда, когда здесь, в Восточной зоне, вырастет новое поколение, когда в большую жизнь придут те, кому сегодня десять-пятнадцать лет; эти будут настоящими друзьями, на которых можно будет положиться. Пока же, спустя три-четыре года после войны, этот процесс духовного оздоровления немецкого народа, хотя и шел успешно, был еще очень далек от своего завершения, и те немецкие женщины, которые оказывались замешаны в связях с нашими офицерами, по мнению полковника Варганова, ничего, кроме презрения, заслуживать не могли. Хуже того, — не раз оказывалось, что из-за спины какой-нибудь белокурой Марты или черноволосой Греты выглядывала западная разведка. Уму непостижимо, как быстро там, на Западе, узнавали о таких связях, словно они специально их выискивали. Тут уж приходилось действовать быстро и решительно. Да полковник Варганов и не имел права на медлительность: в условиях исключительной легкости передвижения в Зоне, условиях открытой фактически границы с Западным Берлином мешкать было нельзя!

...Эта страшная улыбка появилась у полковника Варганова в сорок третьем году.

Еще будучи капитаном и заместителем комбата по политчасти, он с передовой группой переправился на занятый немцами западный берег Днепра, и во время очередной немецкой контратаки фашистский танк у него на глазах вмял в землю пулеметный расчет: Мишу-Цыгана и веселого балагура, совсем молоденького паренька Алешку Тетерина. Черная морда танка повернулась и к нему, к Варганову, и замерла от удара бронебойки. Тогда-то и улыбнулся Варганов, и уже шесть лет, вопреки всем ухищрениям врачей, не сходит с его лица эта улыбка. Полковник Варганов над ней не властен: она может раздвинуть его губы в минуты радости и в часы раздумий, при сильном волнении — в любой, даже самый неподходящий момент.

Об этом знали все. Знал и Алексей Петрович. И сейчас он смотрел не на эту неестественную улыбку и не на Золотую Звезду на груди полковника, а в его глаза — холодные, отчужденные.

— Вам, товарищ Хлынов, партия доверила очень острый участок борьбы. Вы весь на виду и должны быть, как кристалл: чистым до прозрачности и несокрушимым.

— Как я работаю, вы знаете. Целый час мы говорим о моей работе. Претензий я не слышал. Но я еще и человек.

— Все равно, права на слабость вы не имеете. — Полковник Варганов за этот час так и не смог определить своего отношения к этой неприятной истории.

Личное дело майора Хлынова было безупречным, и в должности замкоменданта он нашел себя. Зная немецкий язык, он был значительно ближе к немецкому населению, чем комендант, полковник Егорычев, но сумел верно определить свое место и свою линию поведения: коменданта собой не подменял, без коменданта решений не принимал и, видимо, начисто был чужд карьеризма, хотя, если говорить честно, добрую половину воза тащил сам. Да, таких людей, — скромных, знающих и работящих, — полковник Варганов уважал. Но открывшаяся теперь связь с немецкой певицей начисто перечеркивала все то доброе, что было в этом человеке, и полковник Варганов никак не мог понять, почему этот безусловно умный и вообще очень нужный здесь работник позволил себе такое. Понять же это было необходимо, ибо, во-первых, от этого зависело решение судьбы майора Хлынова, а во-вторых, — чтобы сделать выводы для себя лично, на будущее. В тех, прежних, случаях проштрафившиеся офицеры не вызывали к себе симпатии, и в душе полковника Варганова не возникало сомнений ни в правильности своих выводов, ни в неизбежности принятых мер. Здесь было по-другому, и полковник Варганов, все так же отчужденно глядя на майора, — за отчужденностью этой пряталась неопределенность его отношения к делу, — повторил:

— Вот так: права на слабость вы не имеете.

Алексей Петрович в знак согласия чуть склонил голову:

— Я, товарищ полковник, не говорю о слабости. Право на слабость — прощение грехов. На мне греха нет.

— Так ли вы безгрешны, майор? — Полковник Варганов почувствовал удивление. Майор Хлынов и вел себя совсем не так, как иные: не выказывал никакого желания раскаяться и вообще не признавал, видимо, никакой вины за собой, хотя не мог не понимать, чем грозила ему вся эта история, и держался с подчеркнутым достоинством.

— Если вы, товарищ полковник, имеете в виду мои отношения с Карин Дитмар, то я не считаю их ни зазорными, ни преступными.

Алексей Петрович, помня совет полковника Егорычева не лезть на рожон, ответил спокойно. По крайней мере внешне, хотя внутри у него все кипело. Этот допрос оскорблял Алексея Петровича своей предвзятостью. Ему казалось, что они тут, в Управлении, всё уже решили, и весь этот разговор был одной лишь нервотрепкой, пустой и никому не нужной: Алексей Петрович чувствовал это по тону разговора, слишком сухому, официальному, для него непривычному.

— Да? И каким же словом вы сами, товарищ Хлынов, определяете ваши отношения с этой женщиной? — Губы полковника раздвинулись в улыбке.

— Мы любим друг друга. — Алексей Петрович под столом стиснул кулаки, чтобы не вспылить, потому что понял, какое именно слово имел в виду полковник Варганов. — Любим.

— Любите? Это так глубоко зашло? Но вы же прекрасно знаете, майор, в брак вы с ней не вступите, никогда. А без этого всякая связь с женщиной есть разврат. — Полковник и впрямь произнес это слово, и оно до глубины души оскорбило Алексея Петровича. — И не к лицу вам, серьезному человеку, прикрывать... это... возвышенными словами.

Алексей Петрович, еле сдерживаясь, поднялся:

— Товарищ полковник, я прошу разрешения уйти.

— Что, майор, — стыдно?

— Нет, мы с вами не поймем друг друга.

— Ну, знаете! — Майор Хлынов словно нарочно обострял весь этот разговор, и полковник Варганов вдруг ощутил неприязнь к этому, как ему теперь показалось, излишне самоуверенному человеку, который, видимо, возомнил о себе черт знает что, решил, что ему все дозволено! — Ну, знаете!.. А все же рискните? Может, я вас пойму? Может, хватит умишка?

— Вот видите, мне весь этот... — он хотел сказать «допрос», но сдержался. — Мне все это кажется унизительным, вы тоже оскорбились...

— Хорошо. Оставим этот тон. — Полковник Варганов еще раз попытался перевести разговор в нужное ему русло, привести к форме, единственно допустимой в беседе с человеком, судьбу которого предстояло решать. — Садитесь. Мы с вами воевали в одних рядах. На нас одна форма. Одни и те же погоны. Мы в одной партии. Как вы, советский офицер, могли пасть настолько низко, что ходите к вдове фашистского офицера? К вдове человека, с ног до головы залитого кровью советских людей? Вы можете поручиться, что ваша, Алексей Петрович, жена и двое ребятишек не были раздавлены гусеницами именно его танка? Не можете? Так как вы смеете касаться этой женщины?

— Все так, товарищ полковник, — Алексей Петрович не захотел перейти на этот полутоварищеский тон и назвать полковника по имени и отчеству, ибо не знал за собой никакой вины, не желал ни в чем каяться и, наоборот, не видел у полковника Варганова стремления вникнуть в существо: для этого нужно было прежде всего понять, кто такая Карин Дитмар, полковник же упирал на ее прошлое и все сводил к связи как таковой. — Все так... — он помедлил и все же решился. — И все не так. Здесь, в Восточной Германии, восемнадцать миллионов. Сколько из них было против Гитлера? Капля в море? Где же мы найдем здесь чистых — и чтобы в армии не служили, и на заводе оборонном не работали, и в партии фашистской не состояли, когда фашисты всех поголовно запрягали? А Карин Дитмар — безотносительно к тому, какие у меня с ней отношения — она наша. Да вы и сами это знаете, Карин Дитмар — человек известный. Вы в одном только правы: наша с ней женитьба — дело действительно невозможное. Но только пока. Придет и такое время, когда это будет возможно. Должны же вы это понимать? Иначе зачем все то, что мы здесь делаем? Зачем все эти лозунги — социализм, дружба?..

Полковник Варганов откинулся на спинку кресла. Рассуждения майора Хлынова были логичны, только так и мог рассуждать человек с его характером и в его положении, все это было ясно и объясняло многое: и почему он, майор Хлынов, держался именно так, то есть не каялся и желания такого не проявлял, и почему сам он, полковник Варганов, ощущал во время этой не очень-то приятной беседы чувство какого-то внутреннего уважения к майору, к Карин Дитмар. Все это, вместе взятое, требовало от полковника Варганова какого-то иного, нового взгляда на майора Хлынова, на Карин Дитмар и на их взаимоотношения, — нового подхода, найти которого он не мог.

И то, что так долго не давалось полковнику Варганову, вдруг нашлось теперь, словно давно лежало на поверхности, на виду, но почему-то не попадало в поле зрения. Все эти рассуждения майора Хлынова о будущем, о наших целях и лозунгах не значили ровным счетом ничего: полковник Варганов не мог судить и не мог действовать, руководствуясь мыслями о будущем. Он нес ответственность за настоящее, он мог поступать лишь так, как было нужно и правильно именно сегодня.

Сегодня же слова Алексея Петровича, такие правильные и такие вроде даже продуманные и прочувствованные, отдавали демагогией. Потому что, раз сам знаешь, что не можешь узаконить свои отношения с этой, может быть, действительно расчудесной и дважды замечательной женщиной, значит, вдвойне виноват: и за себя, и за нее! О том, что их обоих, майора Хлынова и Карин Дитмар, могла связать любовь, полковник Варганов не думал, ибо не верил, что чувство может оказаться сильнее разума: и сам, лично для себя, такой возможности не допускал, и за другими такого не признавал.

Теперь, когда все встало на свои места, когда решение было принято, беседа дальнейшего смысла не имела, и полковник Варганов поднялся. Майор Хлынов немедленно встал.

— Я думаю, на этом мы закончим. Мне ваша точка зрения ясна, хотя согласиться с ней не могу. Дальнейший порядок примем такой: у меня в приемной напишите объяснение, — форма произвольная, сдадите его мне, и сегодня же вечером выедем с вами в Шварценфельз. Я позвоню, чтобы там подготовили партсобрание, думаю, вам придется выслушать немало неприятных слов от своих сослуживцев...

Из Управления военных комендатур Алексей Петрович вышел взъерошенный, еще не остывший: объяснение написал быстро и предельно кратко — размазывать было нечего.

Улица вывела его на небольшую площадь. Здесь военный городок кончался. Вдоль широкой Ноллендорфштрассе, к которой примыкала площадь, тянулся высокий, почти в человеческий рост, барьер из металлической сетки. Такой сеткой был обнесен весь городок. А по ту сторону барьера звенели трамваи, сновали прохожие, неслись автомашины — там жил обычной жизнью Берлин.

У будки КПП стояли два контролера. Солдаты поеживались от порывов холодного ветра. «Хорошо, что нет дождя», — подумалось Алексею Петровичу. Он глянул на низкие свинцовые тучи, быстро летевшие над крышами. Хорошо, что надел габардиновый плащ, а то, как солдаты, тоже продрог бы...

При виде майора солдаты повернулись к нему лицом. Один из них мельком взглянул на его удостоверение, взял под козырек, и Алексей Петрович очутился по ту сторону военного городка. Никакой цели у него не было, просто не хотелось сидеть в приемной Варганова. Он шагал по тротуару, изредка задевая плечами прохожих и тут же механически извиняясь. Прохожие были обычными немцами, Алексей Петрович к ним привык. Он пройдет по Ноллендорфштрассе до второго КПП, до въездного, войдет в городок и вернется в Управление военных комендатур. Через час они с Варгановым едут в Шварценфельз.

Слова и дела...

Не сходятся они у вас, товарищ Варганов, — слова, и дела. Нет, не сходятся! Я не враг, не преступник — я все тот же, каким был на фронте. И в лозунги партии я верю. Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается. Карин и есть из народа, тут вы, Варганов, ничего не можете изменить. А законы — другое дело. Они изменятся. Не сейчас, так позже. ГДР будет таким же социалистическим государством, как наше. В этом весь смысл. Тогда будут другие законы...

Алексей Петрович снова пересек Ноллендорфштрассе и пошел вдоль решетки, по внешней стороне военного городка. До КПП оставалось метров сто, и тут его окликнули:

— Алексей Петрович!

От неожиданности он вздрогнул и оглянулся — сзади него на мостовой стоял высокий широкоплечий мужчина в макинтоше, в серой фетровой шляпе с крохотными полями и узеньким цветным кантиком вокруг тульи. Руки мужчина держал в карманах. Судя по одежде, это был немец, но ответил Алексей Петрович по-русски, как его окликнули:

— Простите, я вас не знаю.

— Да, конечно, — подтвердил незнакомец, и по его акценту Алексей Петрович убедился, что он действительно немец. — До сейчасного момента — так можно сказать? — я вас тоже не очень знал. Не очень хорошо. Я хотел вам письмо передать...

Со вчерашнего дня Лансдорф и его напарник, которого дал ему в помощь майор Ньюмен, не спускали глаз с обоих КПП военного городка. По плану они должны были выждать, когда майор Хлынов поедет обратно в Шварценфельз, догнать его (машина Лансдорфа стояла наготове в тупичке неподалеку от выездного КПП) и потом действовать. А тут Лансдорф увидел майора Хлынова, одного, явно расстроенного... Удача сама шла в руки, а Лансдорф был не из тех, кто упускает счастье. И он окликнул Алексея Петровича, и теперь смотрел в его недоумевающее лицо с тем чувством превосходства, с каким смотрит на партнера-новичка шахматист-разрядник после удачно разыгранной комбинации.

— Да, не нужно вам удивляться. Я имею для вас письмо.

— Мне? От кого?

— От фрау Дитмар, — и Лансдорф протянул конверт.

Алексей Петрович чуть ли не вырвал письмо из рук Лансдорфа. Конверт был чистый, не запечатанный, и в нем крохотное, всего в несколько строк, письмецо:

В час дня, отпустив лейтенанта Почепко, я доложил Роману Ивановичу все материалы, и он сказал, что заключительную очную ставку проведет сам, после трех часов — к этому времени я должен был вызвать Карин Дитмар и майора Хлынова. За мной оставалось и обвинительное заключение, которое я надеялся составить за вечер, и я позволил себе спросить, можно ли на послезавтра заказать билет (сутки набросил на всякий случай, для страховки, хотя на завтра ничего больше не оставалось).

Роман Иванович задумчиво на меня посмотрел, помолчал, потом кивнул:

— Завтра не пришлось бы тебе одно деликатное задание выполнять... Ну, ну, не приходи в ужас, нового дела не будет, — все с этим связано, с майором Хлыновым. Впрочем, я еще ничего не решил, а уж послезавтра можешь вылетать — железно.

Настроение у меня теперь просто праздничное — и от того, что дело, поначалу казавшееся таким трудным, завершено; и от того, что работать с Романом Ивановичем — всегда одно удовольствие, я люблю следить, как он ведет допрос, а тут целых две очные ставки, да еще между такими людьми — у каждого свой норов, и очень мне интересно, как Роман Иванович ставку поведет... И еще у меня праздник на душе от того, что послезавтра буду в Москве, у своих, а Лариске телеграмму давать не стану, приеду к ним вечером, часов в шесть-семь, когда все соберутся, да с охапкой цветов, Лариска цветы любит, гладиолусы — свалюсь, как снег на голову. Вот она рыжей головой качнет, усмехнется — это она умеет! — «Ну, — скажет, — выкинул номер! Это, — скажет, — всегда так будет?».

Роман Иванович мастерски расставляет точки над i.

Со стороны может показаться, что эта очная ставка и ее исход глубоко безразличны Роману Ивановичу: лицо его совершенно непроницаемо, в голосе — никаких интонаций. Роман Иванович считает, что подследственный не должен читать в душе следователя, не должен догадываться, что для нас важно, что — нет, что мы знаем, чего — не знаем. Но я-то за эти годы изучил Романа Ивановича. Я-то понимаю, каким напряжением воли дается ему эта бесстрастность!

Мой кабинет для очной ставки оказался мал, и Роман Иванович распорядился перейти к нему.

Я устроился у стены, очную ставку ведет сам Роман Иванович. Напротив него, лицами друг к другу, сидят Лансдорф-Лоренц и Карин Дитмар, которой я не перестаю удивляться. Она, конечно же, волнуется, но волнение выдают только кончики пальцев опущенных рук, которыми она время от времени бесцельно поглаживает полированные ножки стула.

Роман Иванович оборачивает чуть одутловатое лицо к Лансдорфу — официальная часть ставки завершена: знакомы ли друг с другом? С какого времени? В каких отношениях? Нет ли родства или личной неприязни? Чуть помедлив, Роман Иванович говорит:

— Господин Лансдорф-Лоренц, мы вынуждены кое-что уточнить. Вы знаете, в разведке, как и в политике, нет симпатий и антипатий, есть лишь выгода, необходимость и целесообразность. И хотя ваш следователь аттестует вас неплохо, мы вынуждены дать вам очную ставку с госпожой Карин Дитмар.

Лансдорф-Лоренц, чуть склонив голову к левому плечу, внимательно слушает, и я думаю — здорово у него это выглядит: вроде бы понимает... Переводчик Романа Ивановича, маленький Саша Бельц (он был настолько мал, что о нем в шутку говорили, будто на ходу его перетягивает пистолет ТТ, с которым он никогда не расставался...) — Саша Бельц, дождавшись конца фразы, тут же переводит, и Лансдорф согласно кивает:

— Так точно, шеф, я все понимаю. Я рассказал все совершенно откровенно.

Роман Иванович, хорошо понимавший по-немецки, но предпочитавший не говорить из-за своего, как он называл, урало-вологодского акцента, прерывает излияния Лансдорфа:

— Откровенно все рассказали или только играете в откровенность?

Брови Лансдорфа взлетают вверх, всем своим видом Лансдорф выражает крайнее недоумение:

— Я вас не понимаю! Господин обер-лейтенант, наверное, может засвидетельствовать...

— Нет, не может. Он знает о вас не больше того, что вы ему рассказали. Итак, повторим суть комбинации.

— Извольте: русский майор и госпожа Дитмар любят друг друга и не хотят расставаться. В условиях Восточной зоны или России они не могут устроить совместную жизнь. Надо помочь им обрести счастье на Западе. Уточняю — все это не мои постулаты, я цитирую майора Мэтьюза Ньюмена.

— С каких пор американская армейская контрразведка Си-Ай-Си превратилась в брачную контору?

Лансдорф-Лоренц легкой усмешкой отдает дань юмору Романа Ивановича:

— Разумеется, господин Ньюмен рассчитывал нажить кое-какой капитал: уход на Запад русского майора и госпожи Дитмар, учитывая то уважение, которым они пользовались в Шварценфельзе, можно было неплохо обыграть....

— Допустим. Каким образом мистер Ньюмен узнал о существовании майора Хлынова и госпожи Дитмар?

Лансдорф-Лоренц запинается всего лишь на секунду, чтобы бросить взгляд в мою сторону:

— Господин обер-лейтеиант как-то сказал, что в России есть поговорка: если снял голову, то нечего жалеть о волосах. Я понимаю, что голову свою давно потерял. Выходит, мелочи роли не играют...

— Следовательно, от вас? Я правильно уразумел?

— Да, от меня.

— А вы сами как узнали?

— Был в Шварценфельзе, у своей тетушки. Видел, как господин майор и госпожа Дитмар входили в подъезд. Проявил любопытство и установил.

— Допустим. Вступили ли вы в контакт с госпожой Дитмар?

— Нет. У меня лично с ней не было контакта.

— Вы хотите сказать — контакт был у кого-то другого?

— Я знаю, что госпожу Дитмар приглашали в Западный Берлин, к мистеру Ньюмену.

Роман Иванович кивает и оборачивается к Дитмар — удивительная эта женщина во все глаза смотрит на Романа Ивановича и Лансдорфа, словно изумляясь, как можно так вежливо разговаривать со шпионом.

— Госпожа Дитмар, вы действительно были в Западном Берлине?

— Да, да, только я понятия не имела, что со мной говорит мистер Ньюмен из этой... из Си-Ай-Си. Он представился как немец — господин Нойман, и он говорил о благотворительной организации, о «Группе борьбы против бесчеловечности».

— Мотивы поездки?

— Приглашение получить деньги — перевод погибшего мужа, около тысячи трехсот марок.

Роман Иванович снова кивает и оборачивается к Лансдорфу.

— Сколько времени прошло между вашим сообщением Ньюмену о госпоже Дитмар и ее вызовом в Берлин?

— Два с лишним месяца.

— Почему понадобилось столько ждать?

— Мистер Ньюмен искал в архивах ОКХ карточку павшего супруга госпожи Дитмар: без образца его почерка невозможно было изготовить бланк перевода...

— Ах, негодяи! — Карин Дитмар не выдерживает. Она встает, стискивает кулачки и делает шаг к Лансдорфу. — Ах, негодяи! — Прекрасное лицо ее гневно.

Роман Иванович предостерегающе поднимает руку:

— Фрау Дитмар, руэ, битте![19]

Эта немецкая фраза мгновенно отрезвляет женщину — она опускает руки, кивает:

— Извините. Я никогда, никогда не предполагала... Какая низость!

Роман Иванович снова переходит на русский язык:

— Госпожа Дитмар, куда вы дели эти деньги?

— Я их вернула господину Нойману — отправила переводом на прошлой неделе.

— И квитанция есть?

— Да, пожалуйста. — Она снимает со спинки стула сумочку, достает бумажку и протягивает Саше Бельц — он сидит к ней ближе всех. Саша с сознанием важности момента осматривает бумажку и подтверждает — да, квитанция. Деньги отправлены в Западный Берлин, Нойману.

Роман Иванович кладет квитанцию перед собой.

— Почему вы, госпожа Дитмар, решили вернуть эти деньги?

— Мне посоветовал Алексей Петрович. Майор Хлынов.

— Следовательно, он обо всем осведомлен?

— Разумеется, у меня от него секретов нет.

Роман Иванович оборачивается к явно загрустившему Лансдорфу.

— Господин Лансдорф, еще вопрос. Кто заполучил образцы почерка майора Хлынова и госпожи Дитмар?

— Это сделал я через подставных лиц.

— Итак, подведем итоги: госпожа Дитмар вызвана в Западный Берлин с помощью подложного денежного перевода; госпожа Дитмар не знает, что имеет дело с Си-Ай-Си; госпожа Дитмар не знает, что вы от ее имени вручаете подложное письмо майору Хлынову, тогда как ей самой подбрасывают фальшивку от имени майора Хлынова. Так развивались события? Тогда как же понимать вашу фразу — вот тут следователь записал, что «госпоже Дитмар отводилась важная роль живца»?

— Я хотел сказать, что она по замыслу мистера Ньюмена должна была сыграть роль живца, сама того не подозревая...

Лансдорфа-Лоренца уводят, и Роман Иванович, взяв стул, подсаживается к Карин Дитмар. Саша Бельц становится сзади нее и выжидательно смотрит на Романа Ивановича. Когда тот начинает, Саша — он свое дело знал! — переводит синхронно, не дожидаясь конца фразы:

— Госпожа Дитмар! До завтра вы свободны. Поймите и не сетуйте — мы тоже связаны определенными формальностями. До конца следствия вам не следует видеться с майором Хлыновым — следовательно, еще день-два. До свиданья...

Я вижу глаза Романа Ивановича — теплые, благожелательные. Да, с Карин Дитмар он не считает нужным говорить официально: в людях он разбирался быстро.

Но уйти она не успела — вошел майор Хлынов. Карин Дитмар порывисто поднялась ему навстречу и тут же остановилась, неотрывно глядя в его лицо.

Мне кажется, что я понимаю Алексея Петровича. Он, видимо, испытывает чувство унижения от того, что его, майора Советской Армии, подвергают допросам; что его ставят чуть ли не на одну доску с Лансдорфом; что он должен оправдываться и что в таком незавидном положении его увидела любимая женщина. Во всяком случае, выражение лица у него замкнутое, отчужденное, и Карин, словно наткнувшись на невидимую стену, сразу сникает. Опустив голову, она медленно садится на стул.

Внимательно следивший за ними Роман Иванович предлагает сесть майору, делает знак Саше Бельц, — мол, не спеши, не переводи, — и подчеркнуто-безразличным тоном произносит:

— Алексей Петрович, у нас есть несколько дополнительных вопросов к вам...

Майор Хлынов смотрит на Романа Ивановича, на меня, на Карин и заметно бледнеет.

— Товарищи!.. Карин Дитмар не знает русского языка, и я прошу не переводить ей мои слова. Товарищи, избавьте ее и меня от этого унижения. Она не должна меня уличать — поймите! Пусть она уйдет!..

Роман Иванович несколько секунд смотрит в глаза Хлынова.

— Кто сказал, что мы будем говорить при ней? Это не очная ставка. — Делает знак Саше Бельц и обращается к женщине: — Госпожа Дитмар, еще раз до свиданья. Наш переводчик проводит вас до гостиницы.

Подождав, пока она выйдет, Роман Иванович поднимается и несколько минут отрешенно вышагивает с угла на угол по просторному кабинету. Я уж знаю — наверное, новая мысль возникла, вот он и примеряется, каким боком ее повернуть, а то бы сразу спросил... Наконец он останавливается перед сумрачным Хлыновым:

— Я полагаю, о поездке Карин Дитмар в Западный Берлин вы знаете не больше, чем она сама. Поэтому позвольте сформулировать вопрос иначе: почему в Управлении военных комендатур вы ни словом не обмолвились об этой поездке, о деньгах и прочем, а следователь узнал об этом не от вас первого, а от Лоренца и Карин Дитмар?

Майор Хлынов все так же угрюмо молчит, и Роман Иванович, усмехнувшись, продолжает:

— Уж не думаете ли вы, что мы не сумеем разобраться в этих хитросплетениях? Что станем рубить с плеча?

Алексей Петрович как-то встрепенулся, — он поднимает голову, во взгляде, устремленном на Романа Ивановича, — надежда.

— Вы хотите сказать, что Карин вне подозрений?

Роман Иванович оборачивается ко мне:

— У вас есть претензии к госпоже Дитмар?

У меня? Какие у меня претензии, он же знает, как я из-за нее спорил с Федором Михайловичем. Чего он спрашивает? Тут же соображаю — это нарочно, чтобы майора Хлынова поддеть! Я встаю, пожимаю плечами, отвечаю в тон:

— Никак нет, к госпоже Дитмар претензий не имею.

Роман Иванович разводит руками:

— Ну вот, у следователя к госпоже Дитмар претензий нет, у меня тоже. А к вам есть! Почему Карин Дитмар оказалась откровеннее вас?

От подавленности майора Хлынова теперь нет и следа, он отвечает почти весело:

— Но вы же сами сейчас сказали, почему так... Мне, знаете, всякое мерещилось... Но если все так повернулось... За молчание на допросе готов нести ответственность. И на все вопросы готов отвечать. Спрашивайте!

— Ну уж нет. Показания напишите собственноручно, а спрос за нее, — Роман Иванович кивает на дверь, — не по нашей части. Завтра к десяти извольте к полковнику Варганову, он вас ждет. А за то, что схватили негодяя — от нас спасибо! — и Роман Иванович протягивает Хлынову руку.

После ухода Хлынова Роман Иванович с минуту задумчиво кружит по кабинету, потом выглядывает в приемную и просит пригласить к нему Федора Михайловича. Всю эту неделю Федор Михайлович занят своим делом, и ему просто не до меня. Тем более, что ко мне подключился сам Роман Иванович. Когда начальник отделения входит и устало садится рядом со мной, Роман Иванович говорит:

— Ну, мы с его делом на финишной прямой... как будто. И мне кажется, Управление военных комендатур следует проинформировать.

Федор Михайлович внимательно смотрит на меня, потом отводит глаза в сторону.

— Может, следователю поручить? Я от дела оторвался, он теперь больше моего в курсе... У меня сейчас по Рюккерту серьезный разворот начинается — не сбиться бы с темпа.

Роман Иванович понимающе кивает:

— Ну, если так... можно, конечно, и следователя послать.

Писать обвинительные заключения по делам — моя страсть. Особенно, если много материала. Есть где развернуться. И над тем голову поломаешь, и над этим.

Заключение по делу Лансдорфа родилось легко и сразу, за один вечер, как я и думал. Следующим утром положил черновик на стол Роману Ивановичу. Но он читать не стал, отодвинул на край — потом, мол, прочту, подожди. Закурил, глянул на часы.

— Знаешь, где разыскать Карин Дитмар?

— Так ведь, Роман Иванович, я же сам позавчера устроил ее в гостиницу СВА, — виноват, теперь не Военной администрации, а Контрольной комиссии.

— Ну, верно, там она и сейчас. Прихвати с собой майора Хлынова, зайдите к ней: надо женщину поблагодарить за добрые дела и помощь. Скажи — после обеда наша машина пойдет в Шварценфельз, отвезем ее домой. Понял? Особо, конечно, не задерживайтесь, тебе назначено в десять к полковнику Варганову, а в одиннадцать у него совещание. По этому делу, по Хлынову, но тебе на совещании быть не надо, там другие вопросы. Майор Хлынов у меня в приемной — видел его? Ну все, идите.

В двухместном номере, куда позавчера по моей просьбе поместили Карин Дитмар, жила приехавшая из Мекленбурга майор-медик — женщина высокая, с мужеподобным строгим лицом, громким голосом и, видимо, сильным характером. Она немного изъяснялась по-немецки, и я еще подумал — это неплохо. Карин не придется целыми днями молчать.

Когда мы с майором Хлыновым по широкой ковровой дорожке поднялись на второй этаж гостиницы, первой, кого я увидел, была майор-медичка: одетая по форме, она неторопливо шла нам навстречу. Подойдя вплотную, остановилась, коротко, кивком головы, поздоровалась и требовательно спросила, обращаясь ко мне:

— Долго здесь жить вашей подопечной немке?

Я положил ладонь на локоть Хлынова: ему не следовало вмешиваться.

— Она вам надоела?

— Надоела? Да жалко, знаете, смотреть, как она вся истосковалась! А слушайте, этот майор Хлынов, он хоть порядочный человек?

— Вполне.

— Что же он за эти три дня ни разу не наведался?

— Нельзя было.

— Ах, да бросьте вы! Что за глупости! Как это нельзя прийти к женщине, которая тебя любит? Попался бы он мне под скальпель, этот ваш Хлынов, я б его привела в чувство! Женщина тут убивается, а он глаз не кажет!

Я искоса глянул на майора Хлынова — каким-то отсутствующим взглядом он уставился в ее лицо. Я подумал — уходят минуты, к десяти быть у полковника Варганова.

Я приложил руку к козырьку, улыбнулся:

— Так извините нас, товарищ майор медицинской службы, мы с вашего разрешения пройдем в номер. Соседка уж встала?

— Она и не ложилась.

Карин Дитмар стояла у окна, зябко накинув на плечи небольшой шарфик из черного бархата. Когда мы вошли, она с вежливой улыбкой пригласила нас сесть и, выжидающе глядя на нас, опустилась на стул у окна.

Майор Хлынов молчал, и я понял, что лишний здесь.

— Фрау Дитмар, мне поручено передать вам благодарность за оказанную помощь при разборе этого дела... (я тут же спохватился — что за бюрократическая фраза!). Фрау Дитмар, примите нашу благодарность! Сегодня после обеда вас на машине отвезут в Шварценфельз...

Она с тревогой обернулась к Алексею Петровичу:

— А вы?..

Я вмешался:

— Алексею Петровичу придется еще немного задержаться. Впрочем, он вам все сейчас объяснит, а я пока урегулирую кое-какие дела... — И я ушел. И в номер больше не вернулся. Зачем?

Майор Хлынов, один, спустился в вестибюль без пяти минут десять — неистребима военная точность. Лицо его было спокойным и умиротворенным, и я подумал: ну разумеется, он должен был оставить Карин уверенной в том, что все будет хорошо, что не может у них все так нелепо оборваться, иначе как ей тут жить — без него, без надежды увидеться, как жить и как петь свои песни?

Сухощавый, серьезный адъютант в небольшой светлой приемной сухо предложил товарищу майору Хлынову подождать, пока его вызовут, перевел взгляд на меня и тем же тоном объявил, что товарищ полковник уже справлялся обо мне и что мне можно войти.

Полковник Варганов был один.

Он кивнул, когда я подошел к столу и доложился, махнул рукой на стул — садись, мол, что у нас за чины! — и улыбнулся. Странная это была улыбка: одними губами, глаза оставались серьезными.

— Ваш начальник звонил мне. Так что же вы хотели сообщить нам?

— Товарищ полковник, мы хотели сообщить, что американская армейская контрразведка Коунтер Интеллидженс Кор пыталась осуществить провокационную операцию с целью вывода на Запад работника Советской военной комендатуры в Шварценфельзе, коммуниста товарища Хлынова и гражданки ГДР Карин Дитмар. Ни Хлынов, ни Дитмар на провокацию не поддались. Что касается Хлынова, то он, рискуя жизнью, задержал...

Полковник Варганов перебил:

— Реляция не требуется. Давайте по существу!

С полчаса я «давал по существу». Помня, что на одиннадцать назначено совещание, я докладывал только самое главное.

В кабинет неслышно вошел адъютант, но полковник нетерпеливо махнул рукой — не видишь, мол, занят! — и, когда адъютант так же неслышно вышел, снова обернулся ко мне:

— Ваш начальник сказал, что вы расследовали это дело — выходит, вы в курсе всех событий. И я что-то не улавливаю из вашего доклада, как вы сами смотрите на такие вот связи? Очень бы хотелось услышать ваше личное мнение...

Он выжидающе посмотрел на меня, и мне подумалось: невесело будет здесь Алексею Петровичу... Но ответить я не успел: зазвонил телефон. Полковник Варганов остановил меня взглядом, взял трубку.

— Да, я. Слушаю, товарищ генерал. Да, распорядился. Нет, в Шварценфельз не поедем. Собрание? Я отменил. Не имеет смысла. Я уже знаю, что все там за него горой. Я вызвал сюда коменданта. Да, полковника Егорычева. Да, хороший комендант — ну и что? Обсудим здесь, в Управлении. Да, на одиннадцать... Следователь? У меня сидит. Я после доложу. Слушаюсь! — Он положил трубку и снова обернул ко мне улыбающееся лицо. — Так я хотел бы все же услышать ваше мнение.

Мое мнение? Зачем ему мое мнение?

— Я, товарищ полковник, занимаю определенную должность и прислан к вам, чтобы доложить результат следствия.

Он понимающе, совсем весело, кивнул:

— Знаете, это тоже ответ. Во всяком случае, для меня. И все же... как вы сами-то смотрите?

— В принципе или в данном случае?

— А вы считаете, что случай Хлынова не вписывается в общий принцип? — В голосе полковника я уловил удивление.

— Считаю, не вписывается.

— Почему? Почему считаете и почему, не вписывается?

— Потому и считаю, что следствие по делу вел. Потому не вписывается, что такие песни петь, какие Карин Дитмар поет, и нашу Родину не любить, — нельзя. И потому майор Хлынов...

Он снова перебил, словно мои слова его лично задели:

— Но вы же знаете — она вдова немецкого офицера?

— Знаю, товарищ полковник. А Любовь Яровая? По-моему, в Германии законы классовой борьбы действуют так же, как у нас, а борьба здесь именно классовая. Разве не так?

Он кивнул — в глазах его что-то мелькнуло, словно он, неожиданно для себя, нашел подтверждение какой-то собственной мысли.

— Так, конечно. Но все же это именно Германия, забывать нам этого никак нельзя, и Германия сегодняшняя, так что я не вижу за майором Хлыновым права на моральное падение, на то, что мы называем связью!

— Разумеется, товарищ полковник, я по данному делу не адвокат, но ведь важно понять, почему у Хлынова так получилось. Вы же об этом спросили?

— Ну, допустим. Я вижу, наш Хлынов пришелся вам по душе... Скажите, вы, будь на то ваша воля, — оставили бы его в Шварценфельзе? Только извольте отвечать, а то, я смотрю, вы мастер уклоняться.

— Нет, товарищ полковник, не оставил бы — ни в Шварценфельзе, ни в Зоне вообще. Виноват, теперь уже не в Зоне, а в ГДР.

Полковник чуть подался вперед, в глазах его сквозило открытое любопытство, а улыбка теперь казалась к месту.

— Почему так, позвольте узнать?

— Мне кажется, и майор Хлынов, и Карин Дитмар будут искать любую возможность увидеться. Встречи будут тайными, — значит, коль скоро Си-Ай-Си о них знает, они опять могут стать объектом шантажа и провокаций: их в покое не оставят.

— Ага! — Он удовлетворенно откинулся на спинку кресла, словно в чем-то очень важном для себя удостоверился. — Значит, и вы так считаете?

— Да, если смотреть на дело трезво... Но мне их жаль — и майора Хлынова, он и впрямь пришелся мне по душе, и тем более Карин Дитмар: удара такого она не заслужила, и ей нелегко теперь придется.

— Ну, я вижу, вы рассуждаете зрело. Выходит, понимаете — наше с вами личное отношение к этим людям изменить ничего не может. Так, что ли?

— Да, товарищ полковник.

Часы на стене мелодично отстукали без четверти одиннадцать. Полковник, пока длился перезвон, глянул на свои, покачал головой, поднес часы к уху, обернулся ко мне — взгляд снова стал строгим, словно бы отчужденным, и я понял, что пора уйти.

— Разрешите быть свободным, товарищ полковник? — Я поднялся.

Он секунду-другую еще смотрел на меня со своей странной улыбкой, потом сказал:

— Да, идите и передайте вашему начальнику: я благодарю за информацию. Да и весь этот разговор с вами кое-что прояснил.

В приемной уже толпились люди: через несколько минут заседание должно было начаться. У окна стояли полковник Егорычев и майор Хлынов, лица их были спокойны и сосредоточенны. Мне оставалось лишь проститься с ними, но Хлынов чуть задержал мою руку в своей, и я понял, что он хочет что-то сказать.

— Наверное, мы уже не увидимся. Жалею, что судьба свела нас в этой нелепой ситуации. Но я остался самого лучшего мнения о вашем начальнике и о вас. Это великий дар — уметь сострадать.

— Оставьте, Алексей Петрович. Еще Дзержинский сказал, что человек, лишенный чувства сострадания к человеческому горю, должен уйти с чекистской работы.

— Да? Я не знал. Я хотел сказать по-своему: в вашей работе черствый человек опасен для окружающих...

Вышедший из кабинета полковника Варганова адъютант пригласил товарищей офицеров заходить, и люди, переговариваясь вполголоса, неторопливо двинулись к двери.

Я пожал еще раз руки полковнику Егорычеву и майору Хлынову, подождал пока за последними офицерами закрылась дверь, под строгим взглядом адъютанта надел плащ и вышел на улицу.

Иссиня-черные тучи обложили все небо, было холодно и безветрено. Тут же повалил липкий сырой снег — крупные хлопья его летели вертящейся чередой, скользили плавно за ворот и отвороты плаща, оседали на козырьке фуражки, сразу же таяли и стекали холодными каплями на лицо. Я подумал, что в России, наверно, такая же погода, и снег там идет так же, только пушистый и мягкий, и завтра, наверное, майор Хлынов будет уже там, в России... О том, что и мне через день лететь в отпуск, в этот момент почему-то не подумалось.

Конечно, каждое дело, которое расследуешь, — частица и твоей жизни. И хотя не все дела запоминаются, я знал, что это — запомню.