20 мая 2004 года. Четверг.

10.30–11.30

Разговора начистоту, а, тем паче, по душам, не получилось. Впрочем, начальника ОРО[1] Лёву Муратова это не напрягало. Майор пребывал в хорошем настроении. Ему подфартило нарубить «палок»[2], не выходя из кабинета. Возникли основания для прекращения пары «бородатых» дел. Одно — по факту безвестного исчезновения человека, второе — по розыску того же лица за уклонение от уплаты алиментов.

«Правильно, что прокуратуру не послушал и не соединил дела, — хвалил себя за дальновидность Лёва. — Два всегда лучше, чем один!»

— Папа с тобой хочет повидаться, — сообщил он Маштакову.

— Барин — хозяин, — пожал плечами Миха, ставя под объяснением корявую подпись.

Муратов усмехнулся, давая понять, что оценил шутку экс-коллеги. Начальника криминальной милиции старослужащие оперативники за глаза называли Барином. Но чаще — Папой.

Держа перед собой лист бумаги, исписанный на четверть, Лёва прочитал вслух:

— Где я находился в период с тринадцатого августа две тысячи первого года по восемнадцатое мая две тысячи четвёртого года, сообщить не могу, так как частично утратил память. Одновременно заявляю, что преступлений и противоправных действий в отношении меня совершено не было… А почему «периодъ» с твёрдым знаком пишешь?

— Я же говорю, это самое, с головой проблемы, — Маштаков пальцем стукнул себя по лбу.

Не больше недели назад он был подстрижен под машинку. Едва отросший ёжик волос не скрывал толстого белого шрама, бравшего начало в области темени и спускавшегося к правому виску. След нарушения анатомической целостности наблюдался не в единственном числе. На шее морщилось круглое уплотнение размером с десятирублёвую монету. Ещё в распахе ворота чернел серебряный крестик на шнурке.

Муратов, конечно, отметил, что Миха изменился за те три года, что они не виделись. За счёт очень прямой спины и развёрнутых плеч он казался выше ростом. Носогубные складки, рассекавшие впалые щеки, стали глубже, их сходство с надрезами усилилось. Осунувшееся лицо приобрело нездоровую костистость, характерную для «тубиков»[3] или язвенников. Раньше он не носил усов, а теперь обзавёлся небольшими, аккуратно подстриженными. Карие глаза переполняла усталость, от былых озорных бесенят в них не осталось и следа. Он был не по сезону загорелым, причём густо-коричневый цвет имели только лицо, шея и клешневатые огрубелые кисти рук. Признаки злоупотребления алкоголем отсутствовали.

Изучающий взгляд розыскника заставил Маштакова заёрзать на стуле. Неловкость он решил замаскировать вопросом:

— Ну, алименты понятно. Супружница бывшая заяву кинула. А в розыск-то кто на меня подал?

— Воинская часть.

После изгнания по отрицательным мотивам из органов внутренних дел Миха несколько месяцев прослужил дознавателем в артиллерийском полку.

Муратов запер сейф, и они двинули с третьего этажа на второй, к начальнику КМ[4]. В коридорах и на лестнице попадалась одна молодёжь, поэтому объятий и расспросов Маштакову благополучно удалось избежать.

— Разрешите, товарищ полковник? — Лёва заглянул в приотворенную дверь и сразу обернулся, прижимаясь к косяку и пропуская доставленного. — Первый пошёл.

Миха шагнул через порог, заставляя себя сохранять спокойное выражение лица.

— Здравия желаю, Вадим Львович, — произнес чётко.

Слово «товарищ» язык не выговорил, а употребить ставшее привычным «господин полковник» Маштаков не решился, понимая, что это будет неуместным.

Птицын поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу, внимательно рассматривая визитёра. С секундной задержкой протянул руку:

— Здорово, пропащий!

Миха быстро пересёк помещение и порывисто ответил на рукопожатие бывшего начальника.

— Присаживайся, — полковник указал на стул за приставным столом.

— Я нужен? — спросил Муратов.

— РД[5] оставь и подожди в приёмной.

Птицына возраст не брал, несмотря на полные сорок пять. Хотя волосы поредели заметно, да и животик обозначился. Впрочем, Вадим Львович оставался энергичным, а щеголеватости в нём даже прибавилось. В лацкане модного пиджака желтел крохотный юбилейный значок «РУБОПа» — память о годах руководства территориальным отделом по борьбе с оргпреступностью. Перстень-печатка на пальце тоже был фасонистым, с выгравированным изображением щита и скрещенных мечей.

Кабинет за прошедшие годы похорошел, что не удивительно — его хозяин любил комфортные условия обитания. Стены после того, как их обшили гипсокартоном и покрыли двумя слоями серо-голубой матовой краски, стали ровненькими и свежими. Подвесной растровый потолок со встроенными решётчатыми светильниками пришёл на смену старому, с осыпавшейся побелкой. Мебель, правда, передавала привет из восьмидесятых, за исключением представительного кожаного кресла руководителя с эргономичной спинкой и подлокотниками из натурального дерева. Звук телевизора «Sharp» малайзийской сборки, как обычно, был включен. Привычка Птицына страховаться от прослушки не изменилась. Настенная экспозиция дипломов и почётных грамот пополнилась новыми экспонатами. Над тумбочкой с телефонами был прикреплен забранный в рамку «Список выражений, запрещённых к употреблению сотрудниками КМ УВД по г. Острогу», который Маштакова заинтересовал:

«Заходил, а вас не было. Звонил, но не дозвонился…»

Вадим Львович отложил объяснение нашедшегося потеряшки[6], изрек: «м-да» и осведомился:

— Не под запись, Миш, расскажи — где был, что делал?

Бывший опер вздохнул:

— Врать неохота, а правду рассказать не могу, в дурку сдадите. Прошу поверить на слово — я не скурвился и не ссучился.

— От меня не утечёт, ты знаешь, — Вадим Львович проявил бы профнепригодность, если бы отстал после первого захода.

Маштаков скучающе отвернулся к окну, показывая, что отвечать не собирается.

— Закуривай, — полковник толкнул по столу бело-голубую пачку «Парламента» и зажигалку.

Поблагодарив, Миха вынул из коробочки сигарету. Попутно отметил очередную примету возросшего благосостояния Львовича. В прежние времена тот курил «LM», «Любовь мента».

— Так и не бросили?

— Бросишь с этой работой, — начальник криминальной усмотрел ещё одну интересную детальку в облике посетителя.

Ногти и фаланги указательного и среднего пальцев его правой руки были коричнево-жёлтыми, словно йодом испачканными. Свидетельствовало это о том, что Маштаков много курил, причём дешёвые крепкие сигареты без фильтра или папиросы.

— Чем думаешь заняться? — Птицын оперся на подлокотник, кресло скрипнуло.

— На работу устраиваться буду. У меня задолженность по алиментам накопилась, страшно сказать, какая.

— Знаю. Сразу погасить не можешь?

— Нет.

— Стало быть, не на заработках был, — полковник по косвенным признакам продолжал вычислять, где странствовал Миха. — С документами как?

— «Серпастый-молоткастый» у Муратова. Обещал вернуть, когда дознавателю меня с рук на руки сдаст. Но его менять надо на новый.

Не вдаваясь в расспросы, Птицын поднял трубку телефона и позвонил начальнику паспортно-визовой службы, попросил оказать содействие одному хорошему знакомому.

— Первого июля срок обмена заканчивается? Он раньше явится. Когда удобно, чтобы в очереди не стоять? Завтра после двух? Подходит. Он скажет, что от меня. Благодарю за содействие, Евгений Александрович. До связи.

— Спасибо, Вадим Львович, — с чувством произнёс Миха.

— Сочтёмся на том свете угольками, — отмахнулся начальник КМ. — Всё слышал? Не откладывай в долгий ящик. На фотографии есть деньги?

— Есть, не беспокойтесь.

— Остальные документы?

— Трудовая — в штабе части, схожу заберу. Военник посеял, восстанавливать придётся. Диплом у сестры, только он без надобности. По специальности всё равно не возьмут. Орден вот жалко. Растворился после того, как комнату мою в общаге вскрыли.

— Где обосновался?

— Пока у сестрёнки квартирую.

— А на перспективу?

— Буду невесту с жилплощадью искать, дело молодое, — Маштаков попытался отшутиться, расспросы его напрягали.

— Обращайся в любое время. Держи визитку, — полковник достал из верхнего ящика ламинированный прямоугольник.

— Спасибо, — Миха, привстав, взял карточку.

Визитка была снабжена фотографией, на которой Птицын в парадном кителе цвета топлёного молока горделиво стоял на фоне развевающегося триколора. Золотое тиснение по благородному тёмно-вишневому цвету представляло: «Первый заместитель начальника УВД» и так далее.

Убирая визитку в нагрудный карман рубахи, Маштаков подумал, что пристрастие к внешним эффектам у Вадима Львовича прогрессирует.

«У каждого в башке свои тараканы!»

Взяв с бывшего подчиненного обещание более не пропадать, Птицын отпустил его.

Оставшись один, полковник, не терпящий малейших проявлений неаккуратности, вытряхнул из пепельницы в мусорную корзину одинокий окурок.

«След от ранения над ключицей однозначно пулевой. Парень воевал. Вопрос только — где и за кого?»

20 мая 2004 года. Четверг.

11.30–12.30

Встрече сопутствовали троекратные объятия, носившие между близкими характер ритуала. Кряжистый Пандус сплющил нос о литое плечо Жидких.

— Здоров, Лерыч!

— Здорово, братское сердце.

С Молотковым Жидких ограничился рукопожатием.

— Привет, Костян! Где твои семнадцать лет?

Молоткова и впрямь трудно было признать — тощий, чёрный, дёрганый, глаза гноятся.

— Ливер на спецу[7] посадил, — хмуро пояснил он.

Базар среди братвы катался, что Костян плотно сел в систему[8]. Валере Жидких не параллельно было, с кем планировать делюгу, потому разглядывал он Молоткова пристально. Заценить зрачки не удалось. Костян проворно выудил из кармана дешёвые тёмные очки и надел их. С понтом — солнце слепит.

Впрочем, может, он не маскировался, денёк-то и в самом деле выдался распогожий, практически летний. Парни пересеклись на «бугорках» в пойме Клязьмы. Место удобное — не на ходу, не на виду, людей нет, а город под боком. Съехал по Васнецова мимо музея — и тележь[9] на здоровье.

Меженное русло реки здесь изгибалось петлей. Под крутым глинистым берегом, заросшим тальником, неслись мутные воды. Свежий ветер шелестел кустами, показывал серебристую изнанку длинных листьев. Весна в этом году пожаловала ранняя, а разлив случился небольшой, оттого воды в полоях[10] поймы оставалось немного. Километром выше по течению виднелась ажурная конструкция железнодорожного моста. Не только комаров, огуречной мошки ещё не появилось, самая благодать на «зелёной».

Жидких вдруг навеяло, как в восемьдесят девятом, незадолго до посадки, отдыхали они здесь на «майских». Молодые были, здоровые, удалые, а главное — живые. И Петруха Калинин, и Ромка Зябликов, и Серёга Рубайло, все. А теперь только они со Славкой остались. Димка Смоленцев не в счёт, он — коммерс, ломоть отрезанный. Брательник Антоха второй раз на зоне раскрутился, теперь — на трояк… Эх, шашлыки на рёбрышках варганили, в волейбольчик стучали, выпивали, музон слушали, боролись, загорали, Серёга Рубайло купнулся даже. Фоткались, фотки классные вышли. Ни одной не сохранилось, менты повыгребли на обысках, когда принимали. У неотличавшегося сентиментальностью Валеры комок к горлу подступил, глаза увлажнились. Отгоняя морок, он помотал бритым кумполом. Дела надо делать, а не сопли распускать!

Пять лет назад, откинувшись по звонку[11], Жидких перебрался в Ярославль. Объявил — корешок зоновский позвал в большой город, к большим бабкам поближе. Кореш существовал в реале, но главная причина смены места жительства была другой. Валера стремался, что после того, как он оттянул бесконечную десятку, всплывёт старое. То, до чего мусора не докопались, что на Мишке Калинине, по сю пору в бегах числящемся, висит.

В Ярославле Жидких прибился к «дельтовской» группировке, именовавшейся по названию спортивного клуба на улице Труфанова, в котором она базировалась. Идя в ногу со временем, группа отказалась от привычных форм деятельности, типа банального рэкета и автомобильных краж, на которых можно было легко угореть. Пацаны стали гужеваться вокруг крупных предприятий, а ещё — охранную деятельностью осваивать. Получивший в бригаде погоняло «Залётный» Валера блюл репутацию правильного, но наверх не стремился. Должность его именовалась «менеджер по продажам». Зарабатывал стабильно, год назад прикупил двушку, правда, не в центре, а в поселке моторного завода, на «Пятёрке». Семьёй не обзавёлся, подруг менял по степени изнашиваемости. Всё катило в масть, но месяц назад он попал. Повёлся на возможность стать учредителем одной из «дочек» мясомолочного комбината. Захотелось собственное дело замутить, подумал: «Сколько можно на побегушках суетиться?». Не малой давно, тридцать шесть в апреле стукнуло. Занял балабаны[12] под процент на короткий срок у серьезного маза[13]. Одновременно крутил схему с продажей участков под застройку коттеджей, чтобы отбить бабло. Но в мэрии, где всё зашоколадено было, вдруг затребовали заключение экологической экспертизы, и тема подвисла на неопределённое время, тогда как долг подлежал возврату день в день. Иначе включался нереальный счётчик. Большую часть денег Жидких, поднапрягшись, наскрёб. Остался лимон деревянными. Цифра не заоблачная, но тоже на бегу не перехватишь. Множество вариантов Валера просканировал, и ни один не сросся. Отчаявшись обойтись без криминала, он решил тряхнуть стариной. Тем более, что располагал привлекательной заготовкой.

В Остроге у него имелась любовница. «Знойная женщина, мечта поэта», — сказал про такую Остап Бендер. Звали её Врублевская Жанна Витольдовна. Этой перезрелой, но героически молодящейся матурке[14] на момент их знакомства по паспорту значилось пятьдесят два, но по состоянию души — в два раза меньше. Они обрели друг друга в преддверии нового тысячелетия, когда Валера занимался похоронами Ромки Зябликова. Жанна Витольдовна, хозяйка кафе «Лада», в котором заказали поминальный обед, утратила голову на первой минуте общения. Представив, что вытворяют в постели такие брутальные парни, она сомлела. Разница в возрасте не смутила прагматика Жидких. С той поры в свои нечастые, но регулярные наезды в Острог он не зависел от квартиры родителей. В уютном гнёздышке Врублевской всегда чувствовал себя желанным гостем. Взамен от Валеры требовалось немного тепла и участия. Правда, секс-машины в его лице рестора-торша не получила (десять лет колонии усиленного режима давали о себе знать), но Жанне Витольдовне хватало. Альфонсом Валера не заделался, однако от продуктового довольствия и презентов (по поводу и без) не отказывался.

Врублевская захотела улучшить жилищные условия, для чего вступила в договорные отношения с «Фондом муниципального строительства», строившим элитный по местным меркам дом на улице Коммунистической. Система взаиморасчетов с Фондом была привлекательной — Жанна Витольдовна отдавала по рыночной стоимости двухкомнатную «брежневку» и доплачивала разницу. Наступил день внесения платежа, и женщина попросила подстраховать её при транспортировке денег. Сумма была немаленькой — пятьсот «штук». В оговоренное время Жидких заехал за любовницей. Та вышла из подъезда с цепко зажатой под мышкой сумочкой. Они проехали в Фонд, офис которого располагался неподалеку от площади Победы. Там Валера в очередной раз поразился русской беспечности. Штат организации состоял из двух женщин — директора и бухгалтера. Доставленные деньги сотрудницы фонда пересчитали и убрали в железный ящик. Всё это делалось при Жидких, которого Врублёвская представила: «Это со мной». Тётки даже не удосужились закрыть изнутри двери офиса. Наверное, рассудили: «Зачем, вдруг ещё кто денежку притаранит». Ключ от доморощенного сейфа бухгалтерша выудила из нижнего ящика стола. Дома Жидких ненавязчиво расспросил Жанну Витольдовну — сколько квартир в строящемся доме, все ли распределены. Услышал в ответ — дом девятиэтажный, в июне сдаются две секции, от желающих обзавестись в нём жильём нет отбоя, она еле успела заскочить в отходивший вагон. Валера набрасывал вопросы со скучающим видом, маскируя интерес.

Время показало, что информацию надуло кстати. В подельники под номером «один» Жидких без колебаний определил Пандуса. Недавно отмотавший двушник по сто двенадцатой[15] за срубленную челюсть, Славян пробавлялся случайными приработками. Флегматичный с виду, он был резок в начинке, по характеру — кремень, и самое главное, проверен в деле. Но вдвоём было не управиться. Себе Валера определил место за рулем тачки с работающим движком. Он подхватит на борт подельников и бабки. Требовался третий. Пандус сказал за Костяна Молоткова, с которым кентовался в последнее время. Жидких озадачился — Костян на пару с братом Борисом имели репутацию «махновцев»[16], путные пацаны с ними не связывались. Костян тоже болтался не пришей-не пристегни, брательник его присел на одиннадцать лет за вооруженный разбой. Вся их шарага угорела осенью девяносто девятого. Кроме отмороженности Молоткова, напрягали слухи о том, будто он ширяется.

Поэтому Жидких не спускал с Костяна глаз. Молотков был одет в ветровку с длинным рукавом, из чего, впрочем, не следовал вывод, что он прячет «дорожки»[17]. Для короткого рукава ещё не наступил сезон. Костян был малоразговорчив, но депресняка или, наоборот, чрезмерного возбуждения Валера в его поведении не усмотрел. И Жидких решил, что для исполнения разового дела Молотков сгодится.

Налёт Валера запланировал на следующий вторник. Во-первых и в-главных, в среду истекал срок возврата долга. Во-вторых, насколько ему удалось выведать у Врублевской, инкассация в Фонде проводилась дважды в неделю — в среду с утра и в пятницу после обеда. Своё любопытство Жидких закамуфлировал обеспокоенностью за сохранность денег застройщиков. Конечно, лучший результат гарантировался при нападении на перевозчика, но не удалось узнать — кто приезжает за деньгами, на чём, сколько человек, вооружены ли. И без того Валера опасался, что после того, как всё случится, любимая женщина озадачится его повышенным вниманием к Фонду.

Сообщение об объекте и времени налёта Пандус с Молотковым встретили критично.

— Это чё, в самом центре?! — Пандус вертел в руке чётки зоновской работы.

— Белым днём? — дёрганый Молотков отвернулся от ветра, прикуривая.

Жидких объяснил, как он намеревается угнать ментов на противоположный край города.

— Толково, — заценил Пандус. — Сколько думаешь взять?

Валера ответил уверенно, без запинки:

— Полтора ляма.

Прикид был приблизителен. Жидких рассудил логически — если одна баба принесла пятьсот тысяч наликом, то за полтора дня работы конторы три человека туда закатится всяко. В действительности, он рассчитывал взять больше.

— Как разбивать будем? — Пандус прищурил левый глаз, будто на прицел посадил.

— По-братски, — Валера осклабился, желая придать атмосфере доверительности. — Половину — вам, бродяги, остальное — мне, мальчишке на молочишко.

Крохотные медвежьи глазки Пандуса замутились от заклубившегося под черепной коробкой мыслительного процесса. Славка прикидывал вклад каждого в делюгу, исходя из распределённых ролей. Запросивший пятьдесят процентов добычи Жидких дал набой[18], придумал хитрую отвлекуху, у него единственного из троих имелись колёса.

— Годится, — Пандус определился и зыркнул на добивавшего хабарик Молоткова. — Ты как?

— Покатит, — кивнул Костян, длинно сплёвывая.

— Как насчет «козырей»[19]? — Валера понимал, что с пугачом идти в контору несолидно.

— У меня — ствол под мелкашечный патрон, — сообщил Пандус.

— «Кочерыжку»[20] в огороде откопаю, — хмыкнул Молотков.

— Баб валить не будем. Стволы засветите, они и обхезаются. Свяжете, телефон оборвёте, лавэ — на карман, дверь — на ключ, и сваливайте. Я буду ждать вот здесь, — Валера развернул на нагревшемся под майским солнцем капоте пятидверного «BMW 316» листок с нарисованной схемой.

Перешли к обсуждению деталей. Наиболее проблемным представлялся отход с места.

20 мая 2004 года. Четверг.

11.30–12.30

— Прочитай внимательно, потом обсудим, — межрайпрокурор с мрачным видом протянул Кораблёву поступивший факс с неровно оборванным верхом.

Саша развернул хрустящий свиток и приступил к чтению. Аркадьич отошёл к открытому окну и задумчиво закурил.

Сергей Аркадьевич Буров прокурорил в Остроге полных три года. Его предшественник Трель перевёлся в Генеральную. По слухам, обосновался он на исполнительской должности в управлении по обеспечению участия прокуроров в гражданском и арбитражном процессе. Острожские проделки Треля быстро поросли быльём.

Аркадьич был местным, службу в органах прокуратуры начинал стажёром, потом аттестовался на следователя. Звёзд с неба не хватал, но показатель давал стабильно. После октябрьских событий девяносто третьего года в Москве был командирован в следственную бригаду Генпрокуратуры, разбиравшую обстоятельства гражданской войны. Просидел там два года. Расследование, как и ожидалось, закончилось пшиком. Вернулся Буров на должность следователя по особо важным делам прокуратуры области. После размеренной жизни в бригаде ему пришлось тяжко. От наказаний за промахи спасали дружбаны, которыми он обзавёлся в столице. В девяносто девятом Аркадьича назначили прокурором Серебряковского района — сельского, малонаселённого, но проблемного, как любое административное образование постсоветской России. Следственнику Бурову в новой ипостаси пришлось нелегко. Общим надзором он ранее не занимался, в судах не участвовал. Вновь над его головой стали сгущаться тучи, и снова беду отвели московские приятели. Они же поспособствовали переводу на освободившуюся должность в Острог. С возвращением на малую родину в жизни Аркадьича завершился период скитаний по съёмным квартирам и гостиницам.

Прокуратура при Бурове ходила в середнячках. Обстановка в коллективе установилась приемлемая. Без рабочих конфликтов не обходилось, но в целом ситуация была устойчивой. Выше пяти баллов по шкале адмирала Бофорта[21] скорость ветра не поднималась.

— Ни фига себе они сроки устанавливают! — присвистнул Кораблёв.

К девяти ноль-ноль следующего вторника гормежрайспецпрокурорам[22] предписывалось провести проверки в порядке статей 144–145 УПК РФ[23] по всем фактам возбуждения прокуратурой уголовных дел из милицейских отказных материалов[24] за текущий год и три предшествующих.

— Двести семь материалов надо собрать, — Буров успел заглянуть в статотчёты.

Но проведение доследственных проверок было не самоцелью. Письмо прокурора области обязывало к указанной дате возбудить уголовные дела в отношении всех руководителей территориальных органов внутренних дел, утверждавших отказники, в которых надзирающее око усмотрело признаки криминала. Предполагалось, что милицейские начальники умышленно укрыли преступления от регистрации, в связи с чем подлежали уголовной ответственности.

— Аркадьич, ты, что ли, подкалываешь? Первое апреля вроде прошло? — с глазу на глаз Саша общался с начальством на «ты», они приятельствовали.

— Больше мне делать не хера! — Буров крепко потёр раздвоенный подбородок, придававший ему сходство с замечательным актёром Владимиром Самойловым, ныне покойным.

Вопреки утверждениям физиономистов, наделяющих массивным подбородком людей жёстких, Аркадьич отличался мнительностью и уступчивостью.

Кораблёв вёл остро заточенным карандашом по строчкам письма Генпрокурора, присланного областниками в качестве наглядного приложения.

«Уголовная статистика отражает не истинное количество совершенных преступлений, а негодную практику их регистрации. Милиция объективно покрывает преступников, помогает им избежать заслуженного наказания, потому что значительная часть преступлений не регистрируется. Настало время начать бескомпромиссную борьбу с этим злом. Персональную ответственность за укрывательство преступлений подчиненными будут нести руководители органов МВД…»

— Эмоции хлещут через край, — качал головой Саша, углубляясь в текст.

— Я мужикам в Москву прозвонился, — Буров снова закурил. — Говорят, наш Герой России закусился с их новым министром. На правах ветерана решил молодому указать, чьи в доме тапки. А у того, кровь татарская, горячая, послал нашего в пень. Тогда наш объявил прилюдно, что через месяц все начальники райотделов по стране будут сидеть. Вот и понеслось!

— Круто, — оценил Кораблёв, похлопал себя по карманам кителя и протянул руку. — Дай сигаретку. Спасибо. С областью говорил?

— Сразу Насущнова по «тройке»[25] набрал. Надзор за милицией — его епархия.

— И чего дядя Коля хорошего сообщил?

— Чего он может сообщить? «Мужики, мужики, — сказал, — Отнеситесь со всей серьёзностью, это не шутки».

— У старика чуйка, дай бог каждому. А в других районах чего помышляют?

— Я больше никому не звонил. Смысл? Они меньше нашего знают. Давай лучше кумекать, чего делать.

— Аркадьич, ты ж понимаешь, что это полный бред, — Саша дотянулся до тяжёлой хрустальной пепельницы, раздавил окурок. — Начальник милиции или замы, когда пачками утверждают отказные, в суть не вникают. Мы никогда не докажем умысел на укрытие, если они его не признают. А они дауны, что ли — признаваться? Для состава двести восемьдесят пятой[26] прямой умысел нужен. После исполнителя ещё начальник службы на постановлении закорючку ставит. С ним как быть? Он, конечно, лицо не процессуальное, но тоже ведомственный контроль осуществляет. Почему у начмила — состав, а у начальника службы — нет? Потом, когда я за ментурой надзирал, всё, что из отказных возбуждалось, было без мухлежа с их стороны. Такого, чтоб они заявителя склонили сумму похищенного занизить или сказать, что пропажа якобы нашлась, я не выявлял. Ты ж знаешь, наша милиция в целом вменяемая…

— Всё ты правильно, Сань, говоришь, только слушать тебя никто не будет, — прокурор грузно уселся в кресле под закреплённым на стене резным двуглавым орлом — творчеством сидельцев «шестой» колонии, расположенной на поднадзорной территории. — Пускай следаки всё бросают и падают на материалы. Слепим, сколько успеем.

— Как это ты себе представляешь? — Кораблёв недобро прищурился. — У Винниченко на следующей неделе — срок по облподсудности. А он за обвиниловку[27] не брался. Там у злодеев стражный срок истекает. Десять месяцев сидят! Нам яйца оторвут, если мы ещё раз с продлением заявимся.

— Сань, а зачем тебе яйца? Наследника ты себе сделал, — Буров попытался свести разговор к шутке.

Кораблёв не склонен был ёрничать, он сверкал глазами и загибал пальцы:

— Вася Максимов — по вчерашнему убийству работает. На показ[28] после обеда собирается, пока жулик[29] не переобулся. Отменить прикажешь? А с чем завтра на арест выходить? Балбес Каблуков — с понедельника в отпуске, за ним долгов по материалам — с середины прошлого года. Самандарова мы с тобой под фээсбэшную наработку бережём. Сам знаешь, на какую рыбину они крючок закинули. Яковлев подтвердил, что реализация завтра стопудово. У неаттестованных вундеркиндов, у каждого на руках не меньше пяти дел, по всем сроки тикают… Гальцев в Питере на учёбе. Конец месяца не за горами. И вместо того, чтобы дела в суд заталкивать, ты предлагаешь гробить время на бессмысленную лабуду. Зашибись…

— Я предлагаю?! — возмутился Аркадьич. — Слушай, Александр Михалыч, тебе не кажется, что ты оборзел в корягу?! Это не я, это прокурор области во исполнение указания Генерального предлагает. И не предлагают они, бляха-муха, приказывают! А за неисполнение грозятся покарать по всей строгости, безо всякой справедливости! Озадачивай личный состав по полной! У Самандарова до реализации сутки, пусть вваливает. Февралёв у нас на следующей неделе выходит? Звони, пускай завтра является, как штык. Прилетел он из своего Египта? Кудряво молодежь живёт! Я в его годы не знал, что такое отпуск! Ночевал в кабинете! Пусть выходит и отрабатывает важняка[30]!

— А милицейский надзор чего? Бамбук курить будет? Учёт и регистрация, вообще-то, их участок, — выпустив пар, Саша прикидывал, как организовать работу по свалившейся вводной.

— Кто сказал? Неохота мне Органчика в эту тему впрягать, а куда деваться… Ох, он, паскудник, обрадуется!

Прозвище Органчик, заимствованное из бессмертного произведения Салтыкова-Щедрина, носил заместитель прокурора Хоробрых Андрей Леонидович.

Вторую должность зама в межрайонной прокуратуре ввели в январе 2003 года. Принятый с помпой новый УПК[31] взвалил на надзорный орган такой массив дополнительных обязанностей, что прокурор с замом буквально выли на луну от отчаяния. Теперь каждое уголовное дело возбуждалось с письменного согласия прокуратуры. Преступники, как известно, чинят злодеяния в любое время суток, не считаясь с режимом работы правоохранителей. Аркадьич с Кораблёвым заступали на вахту по графику «через неделю». Дежурная часть УВД, следователи и дознаватели поднимали их практически каждую ночь и ладно бы, по делу, а то чаще по ерунде. Консультировались, перестраховывались. В новых условиях ответственные от руководства милиции устранились от разбора сообщений о преступлениях. Прокурорский надзор стал дублировать, а потом и подменять ведомственный контроль. Соответственно, умножилась ответственность. Главный спрос за законность возбуждения дела был с того, чья подпись стояла в правом верхнем углу постановления. В дежурную неделю приходилось проводить на службе все выходные. Разумеется, многократно увеличив объём работы, никто наверху не задумался о повышении заработной платы. Начавшийся исход квалифицированных кадров вынудил Москву ввести в штаты низовых прокуратур ещё по одной ставке заместителей.

В Остроге явление нового зама принесло больше проблем, чем помощи. Хоробрых десять лет оттрубил в области на должности старшего прокурора отдела по надзору за следствием и дознанием. Заслужил зловещую репутацию «киллера». Являл собой ярко выраженный тип мизантропа, из всей палитры красок различавшего единственный цвет — густо-чёрный. Кораблёву он, будучи зональником[32], попортил крови немало.

Постепенно своим рвением Хоробрых допёк непосредственное начальство. Его начали осаживать: «Андрей Леонидович, нельзя на местах переувольнять всех, кто-то должен расследовать дела, раскрывать преступления». Вошедший в раж Хоробрых увещевания игнорировал. С каждым днём влиять на его поступки становилось проблематичнее. Андрей Леонидович не имел вредных привычек в быту, чтил трудовую дисциплину, был исполнителен и неутомим, как робот. Осознавая свою неуязвимость, он утратил чувство меры. Дошло до того, что он накатал рапорт прокурору области на его первого заместителя Насущнова, обвинив почётного работника в непринципиальности и потворстве нарушителям закона. Копию рапорта Хоробрых направил в Генеральную. Прозревшее начальство начало методично, не давая поводов для жалоб, зафлаживать бунтаря по всему периметру. Знакомясь с графиком отпусков на следующий год, он обнаружил свою фамилию среди парий[33], записанных на ноябрь. После перераспределения обязанностей в отделе его перевели на аналитику и завалили контрольными заданиями. Хоробрых с присущим ему упорством пару месяцев отчаянно барахтался, но в итоге нарушил несколько сроков исполнения, за что был стремительно привлечён к дисциплинарной ответственности. Коварство неблагодарного руководства оскорбило Андрея Леонидович до глубины души. В отделе кадров думали — неустрашимый боец обжалует наказание в суде, и уже трепетали от мысли, что проиграют процесс. Но обескураженный несправедливостью Хоробрых впал в ступор и неожиданно для всех согласился с предложением годик поработать в Остроге заместителем. Возможно, Андрей Леонидович полагал, что сразу после его ухода начальники поймут, какого незаменимого сотрудника потеряли, и наперебой примутся упрашивать вернуться с повышением и особыми полномочиями. Он заблуждался. В области, избавившись от склочника, вздохнули с облегчением.

Зато в Остроге схватились за голову. Неконфликтному Аркадьичу сложно оказалось противостоять носорожьему натиску заскорузлого аппаратчика. Тем паче, что по возрасту тот был старше межрайпрокурора на целых пять лет и имел равный с ним чин советника юстиции[34]. С приходом Хоробрых Кораблёв переместился на прокурорское следствие, освободив участок надзора за органом внутренних дел. Через неделю знакомства с новым зампрокурора его предшественники казались милиционерам воспитателями из детского сада. Хоробрых ни с кем из УВД, кроме руководства, не здоровался. Обращался на «вы», но обезличенно и с ледяной интонацией. Костистое лицо его походило на застывшую алебастровую маску. В каждом он видел классового врага. В первый месяц его кипучей деятельности возникла реальная угроза коллапса. Он возвращал все дела, поступавшие к нему для утверждения обвинительного заключения, выдвигая невыполнимые требования. Начальницы следствия и дознания (первая клокоча от ярости, вторая обливаясь слезами) кинулись за правдой к Аркадьичу. Тот нашёл их доводы обоснованными, вызвал к себе подчинённого и разъяснил ему: «Наша милиция не самая плохая, конвейер уголовного преследования должен функционировать беспрестанно». За полчаса аудиенции Хоробрых, как каменный идол на кургане, не проронил ни слова. На следующий день по спецсвязи позвонил первый зампрокурора области Насущнов, сообщивший, что по факсу поступил рапорт от известного лица. Ассортимент обвинений был стандартным — попустительство нарушениям закона, сращивание с милицией.

— Вы там поаккуратней с ним, мужики, поаккуратней, — сочувственно вздыхал на другом конце провода Насущнов. — Главное, повода не давайте.

— Мы на работе не употребляем, Николай Николаич, — поспешил заявить Буров.

— А чего ты, Сергей Аркадьич, сразу оправдываться… оправдываться? Может, я не то имел в виду?

С тех пор боевые действия на открывшемся внутреннем фронте не затихали ни на день. Конечно, служба на «земле» немного обтесала правдоискателя. Скоро выяснилось, что виртуоз штабной культуры плавает в вопросах квалификации преступлений. За многие лета его аппаратной работы следственная практика ушагала далеко вперёд. В первый квартал замства Андрея Леонидовича из суда для устранения недостатков прилетела стайка дел, обвинительные по которым утверждались им. Последовавший разбор полётов установил — причиною брака стало исполнение следователями письменных указаний надзирающего прокурора. Приказ о наложении нового выговора, на сей раз строгого, не заставил себя ждать. Ознакомившись с документом о взыскании, Хоробрых пригорюнился. Следующим шагом грозило стать неполное служебное соответствие, после которого впавшему в немилость сотруднику обычно предлагают уволиться по-собственному. Аркадьич с Кораблёвым потёрли руки — обломался конь педальный. Но Андрей Леонидович отличался фантастической упёртостью. Поумерив спесь, он обложился руководящими разъяснениями пленумов Верховного суда, пухлыми комментариями к УК[35] и УПК[36], и в считанные недели овладел методикой основных операций. После этого уровень его опасности возрос. Заматерев, Хоробрых снова стал щерить клыки по каждому поводу. В милиции не смолкал плач Ярославны.

Органчиком его нарек книгочей Саша Веткин, ветеран прокуратуры, всё чаще заводивший блюз о скором уходе на пенсию.

С учётом объявленной кампании для Органчика открывалась заманчивая возможность поквитаться с ненавистными ему ментами, выслужиться перед новым прокурором области и вырваться из опостылевшей ссылки. По сути, ему вручалась лицензия на отстрел. Отодвинуть в сторону зама, в обязанности которого входил надзор за законностью при учёте и регистрации преступлений, было невозможно.

— Ты ему, Аркадьич, сразу внуши, чтобы сам он не вздумал дела возбуждать, — капал на мозги прокурору Кораблёв. — Навозбуждает всякой хрени, а мне потом расхлёбывай.

— Знамо дело! — весомо согласился Буров. — Все решения только с моего ведома. Не в службу, а в дружбу, выгляни в приёмную, скажи Эле, чтобы позвала его.

Судя по нахмурившемуся лбу прокурора, он формулировал пункты инструктажа для своенравного подчинённого.

20 мая 2004 года. Четверг.

11.30–13.00

Муратов под расписку сдал Миху дознавателю Семёркиной и отчалил.

Дознавательница указала подозреваемому на стул, а сама озадачилась поисками дела. Пока она энергично рылась во встроенном шкафу, Маштаков по часовой стрелке обвёл взглядом кабинет. Тот по-прежнему хранил ауру зала ожидания на ж/д вокзале. Троица допотопных столов, скреплённых грубыми стальными уголками, кособокие стулья-инвалиды с протёртыми сиденьями. Потолок с осыпающейся побелкой и купоросной плешиной от протечки «стояка» центрального отопления. Рассохшиеся рамы, треснутое по диагонали стекло, заклеенное сморщенной полоской скотча. Обитание в помещении женщин декорировало процесс его распада. Никотиновый настой в воздухе присутствовал, но не в концентрированной форме. Цветы на подоконниках маскировали щели, глянцевые календари и плакаты по стенам оживляли казённость интерьера. На карандашном эскизе, прикреплённом магнитом к облезлому сейфу, цапля, растяпив клюв, глотала лягушку, которая передними лапками душила свою пожирательницу за длинную шею. «Никогда не сдавайся!» — призывала надпись под картинкой. На всех столах, впрочем, громоздились мониторы компьютеров, из чего Миха сделал вывод, что за годы его отсутствия технической вооруженности отделения дознания внимание уделялось.

Олеся Семёркина перелопатила пыльные груды старых дел на верхних полках, искомого не обнаружила и присела перед нижним отсеком. Маштаков обратил взор на обтянутый форменной юбкой бэксайд женщины, представший в выгодном ракурсе. Время прибавило фигуре Семёркиной плавности, а Миха ценил это качество в представительницах прекрасного пола.

Почувствовав пальпирующий взгляд, Олеся обернулась и одновременно звонко чихнула.

— Будьте здоровы, — вежливо пожелал ей Маштаков, отмечая противоестественность обращения на «вы» к женщине, с которой прежде был близок.

На щеках старшего лейтенанта милиции рдел пятнистый румянец, она забавно сморщила нос, пытаясь больше не чихать.

— Дельце моё запропало? — поинтересовался Миха, чтобы не молчать.

— Да, эти росомахи весь архив перевернули, пока я в «декрет» ходила, — Семёркина смотрела мимо привалившегося к стене подследственного.

Обручальное кольцо на безымянном пальце в совокупности со сказанным выдали достаточный объём информации: «вышла замуж, родила, всё, как у людей».

Их связь вспыхнула в июне двухтысячного. Олесей тогда двигало девчоночье любопытство к непохожему на других оперу с прокурорским прошлым, представленному к награде за задержание вооружённых бандитов, одного из которых он застрелил. Маштаков в свою очередь надеялся затеять новую жизнь при посредстве этой куколки. Закончилось всё предсказуемо — Мишка косолапый едва не сломал девушке судьбу. Свои поступки вспоминать ему было стыдно, а вот Олесины особые приметы в виде трогательно острых грудок, жёстких косточек таза и длинных голенастых ножек — приятно.

Наконец уголовное дело по подозрению гр-на Маштакова М.Н., 1965 г.р. в совершении преступления, предусмотренного ч.1 ст.157 УК РФ[37], отыскалось в коробке с чистыми бланками. Семёркина заняла место за столом, пролистала бумаги, прикидывая последовательность своих действий.

Миха сообщил: «Готов всё подписать, виновным себя признаю полностью, от защитника отказываюсь».

— Всё сегодня не получится, — Олеся состроила гримаску сожаления. — Мне надо в прокуратуре дознание возобновить и обвинительный акт[38] составить. Придется ещё раз прийти.

— Как скажете, — кротко согласился Маштаков.

Включив компьютер, Семёркина утвердила наманикюренные пальцы на клавиатуре, демонстрируя готовность слушать и записывать. Миха, откашлявшись, пояснил, что о начатом уголовном преследовании не ведал, потому злонамеренно от органов правопорядка не скрывался. Своё трёхлетнее отсутствие объяснил ведением бродяжнического образа жизни. Повторять версию про амнезию не стал, рассудив, что прокурор при таком раскладе заставит дознавателя проводить по делу психиатрическую экспертизу. А это геморрой.

Олеся в расспросы не углублялась. Распечатав объяснение, занялась перекройкой файла в протокол допроса подозреваемого, который пока в целях соблюдения норм УПК не датировался.

Выводя внизу листа сакраментальное «с моих слов записано верно и мною прочитано», Маштаков узрел, что в «шапке» документа дознаватель именуется Калёновой О.Г. Миха вопросительно вскинул выгоревшие на солнце брови. Экс-Семёркина раскраснелась ещё жарче, открыла аккуратный ротик, надо полагать, чтобы дать необходимое пояснение…

Помешала вторгшаяся в кабинет особа, стремительным колобком прокатившаяся за дальний стол. Рывком придвинув телефонный аппарат, особа с треском принялась накручивать диск. По хозяйским замашкам судя, это была коллега из новых.

Олеся сразу передумала уточнять, тот ли это Калёнов, о котором подумал Маштаков, но так как рот её уже был открыт, произнесла:

— В качестве меры пресечения вам избирается подписка о невыезде и надлежащем поведении. Явитесь в следующую среду, сейчас я выпишу повестку. Сможете принести характеристику с места жительства? Да, за подписью участкового пойдёт. Только не подводите, а то я на «дипломе», не хочется лишний раз тудым-сюдым мотаться.

Миха поинтересовался суммой задолженности. Услышав «сто две тысячи пятьсот рублей», еле удержался, чтобы не выразиться по-татарски. Вникать в правильность расчёта постеснялся, урезонив себя доводом, что пристав-исполнитель не с потолка взяла цифры. Севшим голосом спросил, имеются ли в деле сведения о месте жительства бывшей супруги.

От сестры он знал, что Татьяна через суд добилась признания его безвестно отсутствующим, продала двухкомнатную «хрущёвку» и переехала в Иваново к родне. В стародавние времена перспективный зампрокурора Маштаков, обоснованно рассчитывая получить жильё в другом регионе, куда его пошлют на повышение, отказался от участия в приватизации. Поэтому заморочек с продажей квартиры в его отсутствие не случилось.

Олеся полистала дело и обнаружила конверт, приколотый степлером к задней «корке». В нём было датированное декабрём прошлого года заявление потерпевшей, в котором она справлялась о мерах по розыску алиментщика. Адрес на конверте был указан ивановский: улица Куконковых, дом, квартира… Миха не помнил, где располагается такая улица. Отметил мимоходом, что Татьяна обосновалась не у матери, та жила на Мархлевского в частном секторе.

Подчеркнуто официальная Семёркина-Калёнова выудила из стеклянной коробочки квадратик бумаги, на который переписала адрес. Удивительно, но при изобилии писанины ей удалось сохранить красивый почерк хорошистки. Маштаков сунул записку и повестку в нагрудный карман рубашки, к сигаретам.

На его «до свидания» дознаватель скупо кивнула, вступив в диалог с коллегой-колобком, искавшей телефонный справочник.

Михе не терпелось вырваться на открытое пространство. Отделение дознания располагалось на втором этаже возле лестницы, поэтому процесс эксфильтрации много времени не занял. Пересекая фойе перед «дежуркой», Маштаков отметил — в прошлой жизни, проходя мимо мемориальной доски в честь погибших при исполнении, он думал всякий раз, что на месте последней фамилии могла значиться его. И меж лопаток тогда пробегал кусачий холодок. А сейчас реакции не последовало. Видно, шкура задубела.

На КПП до него докопался незнакомый молодой милиционер, но тут из тормознувшей у ворот бежевой «шахи»[39] вывалился Андрейка Рязанцев.

— Никола-аич, ты?! — у бывшего напарника челюсть отвалилась от изумления.

Постовой сразу потерял служебный интерес к стриженому «под ноль» гражданину. Андрейка, как в слесарных тисках, стиснул Маштакова.

— Жив-вой! Когда вернулся?!

Периферическим зрением Миха зацепил, что из-за тонированных стекол оперативной «ВАЗ-2106» его сверлит пара цепких глаз.

— Расскажу, всё расскажу, только не сейчас. Тороплюсь, брат, извини, — Маштаков стал вывинчиваться из объятий.

— Где обитаешь?

— Пока у сестры.

— Ага, адрес помню. На Орджоникидзе. Вечерком заскочу?

— Давай не сегодня. Сегодня — родня, то-сё. Я сам нарисуюсь завтра-послезавтра. Телефон старый?

— Я в убойный перевёлся, — заскучавшая интонация выдала, что от нового места службы Рязанцев не в восторге.

Он заматерел, в плечах стал неохватен, а выражение глаз сберёг мальчишеское.

— Пообещай, что не пропадёшь, Николаич, — проникновенно сказал Андрейка.

— Обещаю, — улыбнулся Миха и двинул по Ворошилова направо в сторону улицы Абельмана.

Никакая родня по поводу его возвращения нигде не собиралась. От общения с Андрейкой и Титом, которого Рязанцев, к гадалке не ходи, притащит, он отоврался из-за неготовности к ответам на вопросы. А они посыплются, как из прорехи: «Где был, что делал, да почему не давал о себе знать».

Маштаков ссутулился, придавленный своими враками, подкурил «Приму».

«Завтра-послезавтра нарисуюсь… У-у-у, трепло! С понтом, чего-то изменится за день-два…»

Скверно обстояли дела с родными людьми. Прошлой зимой в возрасте шестидесяти двух лет от острого инфаркта миокарда умерла мама. Безвестное исчезновение первенца не добавило ей здоровья. Отец вдовствовал, жил отшельником в трёхкомнатной квартире. Вчера сестра Светка известила его о явлении блудного сына. И родитель изрёк в ответ: «У меня сына нет, и никогда не было». С отцом у Михи и раньше были непростые отношения, теперь же, когда на него возложена вина за преждевременную кончину матери, путей к примирению не предвиделось.

Что по сравнению с этой драмой объяснения с бывшими коллегами?

«Скажу им, как Львовичу, — «память отшибло». Покрутят, поколют, не поверят и плюнут. А вот с батей чего делать, ума не приложу…»

Маштаков шоркал городским бульваром, прозванным за протяжённость дистанции «стометровкой». Клейко зеленевшие насаждения ещё не давали тени. Две женщины в спецовках, «гусиным» шагом двигаясь вокруг клумбы, высаживали рассаду красной петуньи. Похмельного вида рабочий в замызганном комбезе макал квач в ведро с растопленным гудроном и щедро мазюкал им поверх ржавчины чугунную решетку, ограждавшую бульвар от проезжей части. За бронзовым памятником воину-победителю Миха прибавил шагу. Ближе к вокзалу архитектурный ансамбль улицы Абельмана составляли двухэтажные строения дореволюционной постройки (кирпичный низ, деревянный верх). В одном из таких домов по фасаду висела жестяная, в известковых разводах вывеска, на которой посвящённый прохожий мог угадать надпись: «Антикварная лавка». Потянув на себя тяжёлую дверь, Маштаков шагнул внутрь, сопровождаемый блямканьем колокольчика.

В лавке царил неистребимый запах лежалых вещей, но посетителю показалось, будто он свежего воздуха полной грудью глотнул. А ещё почудилось, что все сегодняшние события: милиция, алименты, подписка о невыезде, автоматчик у ворот — затянувшееся сновидение, а в реальность он возвращается теперь.

…По левую руку высилось бюро из массива дуба с выдвижными ящиками. Лак на нём давно облупился и пузырился шпон, однако своей величавости предмет офисной мебели конца девятнадцатого века не утратил. Как и втиснутый в простенок у окна тёмного дерева резной буфет, рябой от трещин и сколов. На перегородившей помещение стойке по убывающей были расставлены: пузатый угольный самовар с оттопыренными ручками, канделябр в стиле ампир и керосиновая лампа с закопченным стеклом. Латунный маятник кривовато висевших на стене часов с боем был недвижен, и Михе захотелось его толкнуть, чтобы возобновить ход времени. С порога он не мог разглядеть затейливой надписи на эмалевом циферблате, но знал доподлинно, что марка часов — «Густав Беккер» и изготовлены они в Германии…

Наваждение нарушил долговязый человек, появившийся из подсобки.

— Свят-свят-свят, — деланно запричитал он. — То не стая воронов слеталася!

— День добрый, Семён, — Маштаков пропустил мимо ушей каркающее сравнение. — Бизнес процветает?

— Какой у меня бизнес, Михаил Николаевич? Слёзы, — вытянув жилистую шею, хозяин лавки разглядывал сквозь тусклое оконце, нет ли за порогом сопровождения нежданного гостя.

Сеня Чердаков слыл оригиналом. Имел в активе смекалистую голову, подвешенную «метлу», фактурный экстерьер. Учился в трёх ВУЗах (мехмат, физвос, биофак), полного курса не осилил ни в одном. В своё время судимости приобрел сообразно интересам: первую за незаконные валютные операции, вторую — за «травку». Миха познакомился с Сеней до того, как тот попал в поле зрения правоохранителей. Старшую дочь Маштаков водил в один детсад с отпрыском Чердакова. В один садик, в одну группу и даже ящички для одежды соседствовали: у Даши — с яблоком на двери, у Сениного Орфея — с морковкой. По роду своей деятельности Чердаков обязан был перманентно общаться с представителями криминального мира, сбывавшими в его лавку предметы старины, и, соответственно, с ментами. Насколько Михе было известно, Сеню в корки закатать[40] не сподобились, но от разовой помощи уголовному розыску он не увиливал.

Чердаков, сверстник Маштакова, словно сошёл с фотки начала восьмидесятых. Расчёсанные на прямой пробор соломенные волосы достигали воротника, не знавшая сносу затёртая джинсовая пара стала второй кожей, кроссовки с тройными синими полосками титуловались, естественно, «Adidas», за щекой перекатывалась неизменная жвачка.

— Хорошо выглядишь, — зачем-то сообщил Миха продавцу древностей.

— Чего не скажешь о вас, монсеньор, — у Сени на языке было тоже, что и на уме.

Маштаков достал из кармана куртки несколько сложенных вдвое банкнот, положил на стойку.

— Бонистика отнюдь не мой профиль, — забормотал Чердаков, склоняясь над прилавком и разворачивая дензнаки веером. — Ну-с, и что мы здесь лицезреем? Царские ассигнации… «Четвертной билет»[41], «катенька»[42] и даже «Пётр»[43]. Угу. Знаки многократно использованные, однако неповреждённые. Стало быть, сохранность их отнесём к «очень хорошей». Но все выпуска после 1898 года, посему для серьёзного коллекционера профита не представляют. А это у нас…

Банкноту желтоватого цвета Сеня повертел, добиваясь, чтобы свет на неё падал под разными углами.

— Билет государственного казначейства главного командования вооруженных сил на юге России достоинством пятьдесят рублей, 1919 года выпуска. Деникинские деньги. Сохранность «чрезвычайно прекрасная». Очень привлекательный знак, с лёгким износом лишь. Вам, Михаил Николаевич, угодно-с, чтобы я произвёл оценочку?

— Такточно, — кивнул Маштаков. — И купил.

— Извольте, царские ассигнации сто рублей за бумажку, белую денежку — в пятистах. Поверьте, цену предлагаю настоящую.

— Годится.

Чердаков проворно растасовал банкноты по пластиковым файлам, убрал в ящик, отсчитал клиенту восемьсот целковых и, словно крыльями, встряхнул волосами.

— Вспрыснем сделочку?

Предложение поступило заманчивое, но отказаться от него у Михи силы воли хватило.

— Я, это самое, на просушке.

— А-а-а, — с понимающей скорбью Сеня закачал головою. — Тогда не смею задерживать. Заходите, всегда будем рады.

— Повод будет, загляну, — пообещал Маштаков, думая попутно, что упакованный в провощённую бумагу «повод» надлежит срочно припрятать.

Место нычки подсказала фамилия антиквара.

Миха двинул на главпочтамт, располагавшийся в шаговой доступности, откуда отправил пятьсот рублей на ивановский адрес Татьяны. На бланке перевода написал: «Я нашёлся. Начинаю возвращать долги». Сделать приписку «Передай привет Даше и Маришке» не решился, подумав, что это будет выглядеть мимоходом. К девчонкам надо ехать лично. Чем скорей, тем лучше. И не с пустым карманом.

Затем Маштаков сфотографировался на паспорт. Час, необходимый для изготовления снимков, он решил скоротать на лоне природы. Купив в магазине бутылку молока и пакет овсяного печенья, спустился к пойме.

В старших классах на сдвоенных уроках физкультуры сюда ходили кататься на лыжах. Лыжня начиналась от окраинной Клязьменской улицы, но все уважающие себя пацаны вставали на лыжи у краеведческого музея и летели вниз с обледеневшей горы. Такого ликующего задора, морозного ветра, обжигающего щёки, и ослепительного солнца во взрослой жизни не бывает.

Кратчайшим путём выходя к реке, Миха узрел, что любимое им место — на обрыве у излучины — занято. Возле болотного цвета иномарки с распахнутыми настежь дверями и багажником кучковались трое молодых мужчин. Донёсся разухабистый бухающий шансон. Бутылки и закуски капот не украшали. Отсюда следовал логичный вывод, что ребята навестили «бугорки» пролётом. Но ждать, когда они отчалят, было бы некорректным.

Маштаков взял правее, пробрался по скользкой чавкающей тропке меж ям, заполненных талой водой. На повороте оглянулся — мужчины провожали его долгими взглядами. Их недружелюбное внимание заставило пройти дальше к мосту. Весьма кстати подвернулось поваленное дерево, на которое можно было усесться без риска застудить мочеполовые органы.

Глядя на быструю воду, моргавшую солнечной рябью, на журчавшие под глинистым обрывом юркие водоворотики, Миха пил из горлышка молоко и закусывал печеньем. Или, наоборот, жевал печенье и запивал молоком. От перемены мест слагаемых вкус не менялся и был родом из детства.

Маштаков думал с ленцой, как классно бездельничать и блаженно щуриться на мирном майском солнышке. Стриженую голову припекало, и он включил в план завтра же прикупить на рынке бейсболку. Попутно головной убор спрячет от любопытных глаз шрам на темени.

Завершив трапезу, Миха вытрусил на ладонь из опустевшего пакета крошки, отправил в рот. Пакет свернул в хрустящую трубочку, запихал в бутылку и закрутил крышку. Бытовые отходы он потащит обратно до первой урны. На природе не бросит. За время скитаний привычка не атрофировалась. Таким же макаром он поступал на улице с окурками. На подколы приятелей, мол, всё равно кругом срач, и один бычок погоды не сделает, Маштаков неизменно отвечал, что пусть срач существует без его индивидуального вклада.

Отвернулся от ветра прикурить. Поднеся кончик сигареты к незажжённой зажигалке, исподлобья разглядывал людей около иномарки. По прямой их разделяло метров сто. Троица закругляла рандеву.

Кряж в распахнутой поясной кожанке решил отлить на дорожку. Поддерживая обеими руками достоинство, запрокинув лысую башку в свежевыстиранное небо, поливал с обрыва, норовя достать до воды.

«Какой маленький город, — огорчился Миха. — Плюнешь и обязательно попадёшь в знакомого. Славка Пандус! Откинулся, бродяга».

Чиркнул кремешком, прижёг «Приму», рьяно всосал крепкий дым. Удостоверился, что народная тропа, выводящая через кусты к медвытрезвителю, не заросла. Мало ли, ребятам взбредёт на ум поинтересоваться, где такое вкусное молоко продаётся. А он — дурак, что ли, рыбные места выдавать?

20 мая 2004 года. Четверг.

14.00–22.00

Любой тайник обязан отвечать трём условиям. Он должен быть надёжным, максимально доступным для лица, его заложившего, и недосягаемым для всех прочих. Совместить эти критерии сложно даже в частном доме.

Ничего лучше чердака Маштаков так и не придумал. Согнувшись, прокрался меж стропил под двускатной крышей в дальний угол, где зарыл в опилках свёрток. С учётом его архиценной начинки, шхера представлялась не вполне укромной. Особенно при наличии в жилище десятилетнего мальчишки. В подобном возрасте пацаны вездесущи. Но лучших вариантов в рамках цейтнота не придумалось. Миха утешал себя доводом, что схрон носит временный характер.

Светка проявила интерес к багажу нежданно нагрянувшего брата.

Брезентовая сумка была чересчур тяжела для своих скромных габаритов.

— Ганте-ельки, — объяснил Маштаков небрежно. — Тягаю на досуге по системе Крылова[44].

Фактура гостя укладывалась в отмазку. Прямая осанка, развёрнутые плечи, мускулистые руки свидетельствовали об уважительном отношении к физической культуре.

Уловку предстояло без промедления обставить. Нехорошо получится, когда в его отсутствие любознательная Света заглянет в котомку и обнаружит её опустевшей. Место перекочевавшего на чердак увесистого пакета должен занять упомянутый спортивный инвентарь. Мыслишка о том, где бесплатно раздобыть гантели, у Михи имелась.

Сестра была младше его на четыре года. Когда в начале девяностых пошла эпидемия на секс-литературу, Светкин год рождения давал зубоскалу-братцу повод приписать ей любовь к комбинации 69. Скорпион по знаку Зодиака, она прекрасно знала себе цену, имела почти мужской склад ума и, несмотря на соблазнительную внешность, могла больно ужалить. В детстве Маштаков дразнил её Свистулькой, на что она потешно дулась.

Если Миха в подростковом возрасте пугал родителей перспективой угодить в ВТК[45] за хулиганство, семейные проблемы со Светкой носили иной порядок. К примеру — как нашей девочке не довольствоваться серебряной медалью, но непременно добиться золотой. Золотишко Света не вытянула, на финише десятилетки подвело здоровье.

Спортом она не увлекалась, зато одолела музыкальную школу по классу фортепиано. В шесть лет родители-мучители отдали ребёнка в музыкалку, находившуюся на другом конце города.

Экономический факультет областного универа Светлана ожидаемо закончила с красным дипломом. Студенткой стала всего годом позже старшего брата, после школы нерационально потратившего время на учёбу в чуждом для его гуманитарных мозгов политехе и на службу в СА[46].

Сейчас она маялась в статусе безработной. Подработка бухгалтером в фирмочке мужа, занимавшейся куплей-продажей трубопроводной арматуры, была подспорьем символическим.

Женька-зять по русским меркам являлся идеальным мужиком — смирным, непьющим, хозяйственным. Каждую щербатую копейку волок в дом. Порой сквозь его рачительность просвечивала торгашеская кручёность, способность обмишулить. Особо близко они с Михой никогда не сходились в силу разности темпераментов и рода занятий, однако отношения их носили приятельский характер.

Жентос получил диплом инженера стрелково-пушечного, артиллерийского и ракетного вооружения, когда оборонка в стране крякнула окончательно. А он-то планировал трудиться на этом ответственном поприще, по стопам родителей хотел пойти. По первости, чтобы заработать, Женька хватался за всё подряд, включая продажу гербалайфа и косметики.

Тихушник по жизни, он обладал талантом притягивать к себе неприятности. Чего стоил наезд на него (в прямом и переносном смысле) криминального авторитета Рожнова![47] Рог потребовал у Женьки компенсацию за ДТП, в котором сам же был главным виновником. С подачи шурина Евгений написал в милицию заяву о вымогательстве. Отечественное уголовное судопроизводство — процедура тягомотная. Мнительная Светка тогда исстрадалась. Наперекор логике завиноватила в проблемах брата, к которому сама же обратилась за помощью. Главный упрёк состоял в том, что Миха не предупредил, с каким страшным человеком они связываются. История в итоге закончилась благополучно. Рог получил условный приговор. Стараниями адвоката и товарищей судей его действия были переквалифицированы с вымогательства на самоуправство. Во время испытательного срока он вёл себя аккуратно, демаршей в сторону потерпевшего не устраивал.

Давняя родственная размолвка осталась в прошлом. Теперь предстояло разгребать новые проблемы.

Не имея привычки ходить в приживалах, Маштаков на остатки денег, вырученных в антикварной лавке, купил полкило сосисок, десяток яиц и упаковку пельменей подешевле. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Себе оставил «щебёнку» на сигареты. По городу он передвигался исключительно пешком. Привычный к многовёрстным марш-броскам в полной выкладке, воспринимал свои прогулки забавой.

Вернувшись, Миха определил продукты в холодильник и без перекура приступил к выполнению порученного ему утром задания.

Прежде сестрёнка на приусадебных трёх сотках сажала только цветы, да пару грядок вскапывала под редиску и лучок. Теперь решила поддержать потощавший бюджет натурхозяйством. В данном аспекте Михин приезд оказался кстати. Муж-то неделями не вылезал из командировок. Казань, Саранск, Нижний Новгород, Москва… Гендиректор самолично крутил баранку грузовой «Газели».

Играючи, Маштаков за пару часов вскопал огород. Усталость от мирного размеренного труда без ложного пафоса была приятной.

Овчарка Нимфа по первости бдительно контролировала поведение чужого. Гремела вдоль забора цепью, которой был ограничен маршрут её патрулирования, угрожающе рычала, а в моменты, признанные ею особо ответственными, громогласно взлаивала. Потом, видя, что на хозяйское добро пришелец не покушается, попривыкнув к нему, улеглась на живот под ласковым солнышком. Вывалив на сторону дрожащий алый язык, не сводила с неутомимого землекопа испытующих умных глаз.

Вернувшись с ярмарки вакансий, организованной городским центром занятости, Светка подивилась трудолюбию братишки, ранее не замеченного в любви к агрокультуре.

Картоху сажали вместе. Боровки размечали верёвкой с привязанными на концах колышками. Разгорячившийся Миха разделся топлес. Мертвенно-бледный окрас его жилистого тела роднился с ростками картошки, зимовавшей в погребе. Зато контрастно коричневели кисти рук, шея, лицо. Такой козырный загар называют рабочим или бомжовским.

Татуировка на плече брата и опоясывающий ребристую бочину сизый шрам были Светке знакомы.

Рубец на голове Маштаков в первый день объяснил производственной травмой на стройке.

Новую отметину — морщенную воронку правее кадыка — Светлана узрела только сейчас.

— Миш, а это что? — вопросила испуганно.

— Фурункул, — беспечно ответил Миха, на полный штык вонзая в землю лопату.

— Врёшь!

— Век на лодке не кататься!

— Как же так? Где обитал, ты не помнишь, а про фурункул помнишь? Так не бывает — тут помню, тут не помню!

— Бывает, бывает, — с охотой подхватил Маштаков тему из культовых «Джентльменов удачи». — Я вот давеча напился, очнулся в милиции, ничего не помню! Ну-у, думаю… А если, серьёзно, Свет, пора мне новое псевдо присваивать. Мишель Покоцанный!

— А раньше какое было псевдо?

— Не знаю. Осёл с седыми яйцами какой-нибудь…

Светка хрипловато засмеялась, стукнула брата меж острых лопаток:

— Пошляк!

Через полчаса, победно оглядывая разровненную граблями делянку, она с чисто маминой интонацией констатировала:

— Большое дело сделали!

Будучи правильной хозяйкой, накрыла работнику стол. Выставила заветную бутылочку коньяка. Миха извинился за невозможность составить компанию по части «Кизляра». С его плохими тормозами риск был чреват рецидивом, тогда как назавтра предстояли паспортные хлопоты. Укорив братца, что всё-то у него не как у людей, Света, зажмурившись, выпила рюмочку, скоропостижно захмелела и не на шутку разговорилась. Тема на повестке дня стояла единственная.

— Если б ты знал, Миш, какой кровью устроилась я в этот «Фонд строительства жилья»! Место блатное! Муниципальная служба, полный соцпакет, белая зарплата! Получала там десять чистыми плюс кварталка. Работы до фига, но, если не запускать, успевала в рабочее время и Женечкину фирму обиходить и шкурные дела поделать. Общими усилиями в семейном бюджете дырки залатали. Стали планировать на будущий год пристройку к дому. Короче, живу да радуюсь! С руководством всё ровно. Начальницу мою ты должен знать… Левандовская Тамара, в параллельном классе с тобой училась…

— Не помню, — Миха прилагал титанические усилия, чтобы орудовать ложкой пореже.

— Левандовская она по мужу, а была… Да, как же? В голове крутится… Смешная фамилия, типа Лепёшкиной… Вертлявая такая мадама, стрижка короткая, тощенькая, манерная. Та ещё звезда, короче. Но далеко не дура! До тридцати лет по кабакам зажигала, потом главного архитектора на себе переженила…

— Примерно представляю, — Маштакову неинтересно было слушать про Лепёшкину, однако игнорировать рассказ он не мог.

— Ну, так вот… На чём я остановилась? Ага-а…

Светка извлекла из хитрой заначки коробочку «Золотой Явы».

— Одна сигарета несчетово!

Она бросала курить с того самого дня, когда узнала о своей беременности. Для матери-покойницы так и осталось тайной, что её любим-ка, гордость семьи, нещадно задымила на первом курсе университета.

Света терпеливо дождалась, пока брат догадается зажечь спичку и поднести ей огня. В подобных антифеминистских мелочах она была принципиальна.

— Благодарю.

Пересохшая сигаретная бумага потрескивала, как порох.

— Ну, так вот. Фонд заработал всем на удивление. Город выделил стартовый капитал — несколько бэушных квартирёшек. Мы их с умом реализовали. Проект строящегося жилья — суперский. Трёшка — сто метров общей площади, две лоджии, кухня — шестнадцать квадратов, большая прихожая. Цена за метр божеская. Центр города. Дольщики понесли деньги наперегонки. Строит субподрядчик, местный ДСК. Первую секцию сдали влёт. Штат Фонда — мы с Тамарой ходим парой. И вдруг идиллия дала трещину. Сперва Тамарка взялась на всём экономить. Говорит: «Давай-ка инкассироваться раз в неделю, чего мы банку переплачиваем». Я ей: «Тамара Александровна, по десятому ФЗ положено инкассироваться ежедневно и оприходовать выручку». Грубейшее нарушение, Миш! Она прессингует. Еле-еле я отстояла дважды в неделю делать инкассацию. Налик-то принимаем немалый. Сейф — одно название. Целый день в Фонде, кроме нас, двух баб, только посетители. Сигнализации нет, тоже — статья экономии. А материально ответственное лицо я как бухгалтер. Параллельно мадам начала делать льготы «випам». Клепает к договору допсоглашение, которым устанавливает дольщику беспроцентную рассрочку по выплатам на три года. Одну такую бумажку сварганила, другую, третью… Фамилии всё из местной родоплеменной знати. Я ей: «Тамара Александровна, три уже не исключение, уже система». Фонд, как ты понимаешь, пирамида. Денежки должны поступать постоянно и с опережением, чтоб конструкция не рухнула. У нас всё рассчитано было, а эти рассрочки ломают схему. Я ей с цифрами доказываю — больше ни-ни, загремим под фанфары. Она вроде соглашается, а через день ещё одно допсоглашение волочёт. «Сотруднику прокуратуры, надзирающему за горадминистрацией, отказать нельзя», — говорит. А под каждой бумажкой — моя подпись. Случись чего, меня крайней сделают. В общем, когда дошло до десяти рассрочек, я упёрлась — больше не буду. Ни грамма в рот, ни сантиметра, сам знаешь куда! Эта тощая коза затаила злобу и в марте впрудила меня с подработкой. Раньше только сюсюкала: «Светочка, золотце, ути-пути, халтурь на здоровье. Зарплата у тебя невелика, ребёнок маленький». А тут — слила за милую душу! Меня дёргают на ковёр к замглавы. Прикинь, какой уровень! Можно было покочевряжиться, но я психанула, написала по собственному. Обидно — Фонд этот с нуля создавали. Сколько я в него сил и мозгов вложила. И вот третий месяц бездельничаю. Хорошие должности заняты. На стрёмные, которые биржа предлагает, идти не хочу даже временно, не девочка уже… Вот такие делишки, братишка! А суку Тамару бог накажет! — закончила она с ожесточением. — У меня глаз колдовской!

Неверующий в сглазы и проклятия Маштаков тем не менее не любил, когда в его присутствии разбрасываются подобными заявками. Но сестра была в своём праве, и увещевать её он не стал.

Наверное, Светка долго бы изливала душу, если бы не спохватилась, что за окошком — темень, а Максимка, для которого комендантский час наступал в половине десятого, не соизволил вернуться домой. Будто у шалопая уже каникулы начались.

— Сейчас я его загоню, — отяжелевший от сытости и уюта Миха выбирался из-за стола с усилием.

Частный сектор на улице Орджоникидзе напоминал деревню. По утрам здесь даже петухи голосили. Сейчас прохладную тишину нарушали басистое жужжание майских жуков и гомон мальчишек, охотившихся за ними. Цветущая сирень благоухала так неистово, что Маштаков засовестился отравлять её аромат и торопливо затушил сигарету об ладонь.

21 мая 2004 года. Пятница.

09.30–10.00

Объяснить причину своей нервозности Яковлев не мог.

Ситуация развивалась совершенно в штатном режиме. Путём грамотных манипуляций объект разработки перенёс встречу на будний день. Поначалу чиновник велел взяткодателю прийти в субботу. Но по выходным длинные коридоры городской администрации пустынны. Группа захвата, которая должна сосредоточиться вблизи кабинета фигуранта, вызовет неизбежные подозрения. В первую очередь — у вахтёра в фойе, связи которого с «объектом» исключать нельзя.

А в рабочий день в коридорах власти кишмя кишат озабоченные граждане. Гул стоит, как на Курском вокзале. Инфильтрация пройдёт гладко. Группа проникнет в здание поодиночке. По разным лестницам сотрудники спокойно поднимутся на третий этаж к управлению архитектуры и градостроительства, где займут исходные позиции.

Реализация назначена на десять ноль-ноль. Впереди для закрепления — день, вечер, а если потребуется, и ночь. В субботу — сопровождение ареста в прокуратуре и суде. Если всё выйдет удачно, воскресенье можно будет провести с семьёй, отдохнуть, чтобы с началом новой трудовой недели навалиться на проблемы со свежими силами.

Словно огурчик с грядки, почти без опоздания подъехал заявитель Мунтян. Он имел влечение к спиртному и периодически заплывал на длинные дистанции. В ходе подготовительных мероприятий Яковлев непрестанно его профилактировал, убеждал не развязываться до конца операции, а потом уж отметить успех по-взрослому.

Долговязый, сутулый, щедро орошённый французским парфюмом, Гриша Мунтян выглядел много старше своих сорока лет.

— Тимур, я буду трезв, как горный хрусталь, — хрипато соглашался он, уводя в сторону красные глаза.

Яковлев, работая на закрепление, повторял, как сильно надеется он на Гришину порядочность. Фамильярное обращение замначот-дела ФСБ пропускал мимо ушей. Высококлассный агентурист, психолог по роду службы, он понимал особую важность контакта с человеком, пошедшим на сотрудничество с конторой. С первого дня Мунтян воспринимал их отношения приятельскими — на ты, без отчеств и чинов.

Разработка велась с прошлой осени. Ради неё Яковлев, возвратившись из командировки в Чечню, пожертвовал отпуском.

Главный архитектор Левандовский был тем крепким орешком, о который четвёртый год ломали зубы. ДОУ[48] распухло, как кирпич, а результат отсутствовал. Без преувеличения полгорода говорило, что архитектор берёт сырым и варёным. Это подтверждало и его благосостояние, явно не соразмерное официальным доходам. Но зацепиться не удавалось. Чиновник вёл бизнес исключительно с проверенными людьми.

Устойчивой выглядела связь Левандовского с ООО «Наяда ЛТД», получавшей под строительство автозаправок один земельный участок краше другого. Но в «Наяде» рулил тёртый калач Катаев, категорично отвергавший любые контакты с органами. После того, как он пролез в областное ЗС[49], с ним приходилось церемониться.

Технические мероприятия подтверждали, что архитектор решает вопросы в интересах Катаева за мзду, однако конкретика отсутствовала. Разговоры были краткими и велись на птичьем языке.

И тут как нельзя кстати нарисовался предприниматель Мунтян по кличке Мутень.

Гриша владел магазином, расположенным на первом этаже пятиэтажки на улице Ворошилова. Он надумал расширить торговые площади за счёт просторного подвального помещения, оборудовав в нём цокольный этаж с отдельным входом.

В установленном порядке Мунтян обратился в администрацию города с заявлением о выдаче ему градостроительного плана земельного участка. Полученный ответ огорошил Гришу. Оказалось, что из-за нерадивости исполнительной власти участок не был сформирован и поставлен на кадастровый учёт.

— Так сформируй и поставь, ангидрит твою перекись марганца! — эмоционально потребовал Гриша от исполнителя, рассматривавшего обращение.

Через три месяца блужданий по замкнутому кругу Мунтян уяснил — оформление градостроительного плана невозможно в принципе. Для этого требовалось расширить границы земельного участка многоквартирного дома, чтобы объекты реконструкции не выходили за их пределы. Но при отсутствии законного решения проблемы в России обязательно должна иметься хитрая лазейка для умеющих договариваться.

Гриша стал искать выходы на главного архитектора, заслужившего репутацию человека, мыслящего нешаблонно.

Идущий да обрящет. В один прекрасный день настырный Мунтян добился личного приёма у Левандовского. Тот деловито пояснил, что в порядке исключения может поручить геодезической организации изготовить новый проект участка. В нём пожелания предпринимателя будут учтены в полном объёме. Гриша несказанно обрадовался. Это было верхом его мечтаний. А жителям дома вовсе не обязательно узнавать о грядущих изменениях в части подвижки границ. Небольшие изменения в налоговых платежах они наверняка объяснят инфляцией. Жизнь постоянно дорожает!

Чирикнув фломастером на бумажном квадратике, архитектор поманил просителя пальцем. Мунтян послушно обогнул стол и увидел на листочке цифры и буквы. «5000 у.е.» Левандовский молниеносно измельчил бумажку на молекулы и объявил аудиенцию оконченный.

Из здания администрации Гриша почапал в кабачок «Услади друзей», где для стимуляции мозговой деятельности махнул водки и призадумался. Лишними деньгами, будучи негоциантом весьма средней руки, он не располагал. Жил в основном за счёт аренды. Разумеется, будучи большим мальчиком, он знал, что на халяву дела не делаются. Но наивно оценивал вопрос в ящик коньяка «Белый аист», приобретаемого им по старым связям в Молдове. Пять «штук» бакишек[50], изъятых из оборота, грозили пустить ко дну утлое судёнышко его коммерции.

Освоив ещё сто пятьдесят, просветлённый Гриша вспомнил девиз отважного адмирала Нельсона: «Делай, что должно, и будь, что будет!»

Прозвище Мутень он носил заслуженно. Удостоился его в лихие девяностые. В славный город Острог Григорий приехал из Дубоссар после развала Союза. Открыл торговлю дефицитным тогда сахарным песком. Нехило приподнялся за счёт опта. Над предложением братвы отстёгивать на «общее»[51] посмеялся. Когда ему сожгли ларёк и тачку, адреснулся в «шестой отдел»[52]. Вымогателей посадили. И не рядовых быков, а людей достаточно авторитетных — Пашу Комендантова и Рамазанова Эдика. Криминал отстал от подментованного Мутня, в городе навалом было покладистых барыг.

Правдоискатель решил вновь выйти на тропу войны. На сей раз с коррупцией. Ближе к полуночи, имея в активе семьсот водки, он позвонил на сотовый начальнику РУБОПа Давыдову, которого помнил молоденьким бодливым оперком.

— Денис, дело государственной важности, — сконцентрировавшись, задушевно сообщил Гриша. — Надо пересечься.

На следующее утро, грамотно захмелившись, куражливый Мунтян жаловался на иуду-архитектора, вознамерившегося снять с него последние портки. Давыдов, руководствуясь своими соображениями, знать которые инициативнику было необязательно, свёл его с фээсбэшником Яковлевым. Майор ухватился за горячую тему.

Оперативные мероприятия потекли с присущей конторе неспешной основательностью.

Архитектор, уж на что кручёный, а засланного казачка в Грише не просёк. Люди бизнеса отрекомендовали Мунтяна безвредным алкашом при больших бабках. На беду Левандовского, его знакомые хотели показаться более осведомлёнными, чем являлись в действительности.

Чтобы не выглядеть лохом, Гриша, наученный Яковлевым, выдвинул твёрдое условие — деньги против стульев[53]. Никаких авансов! На каждую встречу Мунтян являлся с фирменным запашком. Этот нюанс притуплял бдительность чиновника, он внушил себе, что никакая серьёзная организация не свяжется с пьянчугой, чьё поведение непредсказуемо.

И вот разработка достигла кульминации. Всё, вроде, было в ёлочку.

В сотый раз проинструктированный, заряженный спецтехникой, снабжённый мечеными деньгами, рвался с поводка Гриша Мунтян.

Не путалось под ногами руководство. Новый начальник отдела, варяг, приехавший получить «полковника» перед пенсией, дал карт-бланш. Оказывавшие содействие в реализации сотрудники областного аппарата по мелочам не дёргали.

Сил и средств хватало. Ждал отмашки хваткий прокурорский следователь.

Тем не менее, Яковлев испытывал тревожное томление. Казалось, что упущен некий важный момент.

В девять тридцать группа на трёх автомобилях выдвинулась к городской администрации.

«Соболь Баргузин» припарковался на гостевой стоянке, обрамлённой пушистыми голубыми елями. Задёрнутые шторки на окнах минивэна скрывали расположившихся внутри сотрудников. «На ушах» сидел старший опер. Массивными «лопухами»[54], соединёнными на темени пластмассовым оголовьем и нарядной кремовой рубашкой он напоминал диджея в канун забойной дискотеки. В действительности он ловил шорохи, воспроизводимые микрофоном, закреплённым на куртке взяткодателя. Миниатюрный объектив с вынесенным зрачком транслировал изображение на монитор ноутбука. Пока на экране мельтешила чёрно-белая горизонтальная рябь.

Без четверти десять пошла движуха.

Из переулка энергично вывернул симпатичный юноша с портфельчиком в руке. Модная стрижка — короткая, но с острым хвостиком на шее — придавала ему креативный вид.

Это был оперуполномоченный Гайдук, стаж работы один год. Его физия в Остроге пока не примелькалась.

Фасонистый хвост Гайдук отрастил в первом в своей жизни отпуске. Яковлев велел моднику не приводить стрижку под комитетский стандарт до особого распоряжения. Насчёт неё майора посетило несколько идеек. Одна из них воплощалась нынче.

Понятые были представлены старшекурсницами политеха. Их обеспечил проректор по безопасности, сотрудник действующего резерва. Девчонки — иногородние, что снижало шанс утечки информации в случае срыва мероприятия. Цокая звонко каблучками, оживлённо болтая, парочка взбежала на ступени здания. Выкатившийся им навстречу жизнерадостный депутат Евсеев галантно придержал тяжёлую дверь, пропуская стройняшек внутрь.

Порознь, с минутной отсечкой, прошли двое мужчин лет тридцати пяти. Важняки облуправления. Скромный серый костюмчик и очки в стальной оправой придавали первому учительский вид. Второй — скуластый, крепкий — работал под квалифицированного производственника. Нейлоновая синяя куртка с надписью «ДРСУ-17» на спине, джинсы, на ремешке через плечо — потёртая сумочка из кожзама. В ней — видеокамера для фиксации задержания с поличным.

Каждый из группы имел простенькую легенду. Студентки, в частности, искали отдел учёта и распределения жилья. Якобы им нужно было поставить печать на справку уличкома.

Настало время выхода главного персонажа. По мобильному Яковлев вызвал оперативника из «девяносто девятой», вставшей на соседней улице.

Не прошло и минуты, как в конце аллеи показалась длинная фигура в чёрной джинсе. Гришу мотивированно запустили со стороны троллейбусной остановки. Анекдотическая история лишения его водительских прав за пьянку была известна в городе многим.

Мунтян выглядел естественным на двести процентов. Буднично смолил сигаретку, поглядывал озабоченно на хмурящееся небо.

Когда он приблизился метров на сорок, на мониторе появилась картинка. Запрыгали стволы деревьев, обшарпанные углы домов, мелькнул их минивэн красивого цвета морской волны.

— Пошёл сигнал! — обрадовался опер-диджей.

Глядя на его мощи, трудно было поверить, что четыре года назад он страдал от избытка веса. Пулевое ранение поджелудочной железы[55], потребовавшее сложной операции, кардинально перестроило организм. Военно-врачебная комиссия с большим скрипом дала заключение о годности к дальнейшей службе.

— Будем снимать кино, Виктор Палыч? — заглянул через плечо оперативника Яковлев.

Отказываясь от содействия управленческих технарей, майор повышал статус подчинённого. С учётом неважнецкого здоровья Витя Шульгин трудился, главным образом, по линии компьютерного обеспечения. Но штат территориального отдела не предусматривал технических должностей. Использование оперативного сотрудника не по назначению отрицательно сказывалось на показателях работы. Тем более, старший опер, майорская должность!

В управлении служило трое сотрудников, имеющих боевые ранения. Такими кадрами не разбрасываются, но ситуация не могла бесконечно оставаться подвешенной. Очередная ВВК могла стать для Шульгина последней. Витя доводился Яковлеву боевым товарищем, в одной купели крестились они под огнём. По этой причине майор пробивал под Шульгина ставку специалиста по информационной и компьютерной безопасности.

Результат долгих усилий во многом зависел от успеха сегодняшней комбинации.

21 мая 2004 года. Пятница.

12.30–14.00

Следователь прокуратуры Самандаров имел качество, представителям его цеха противопоказанное. Холерик Рафа плохо умел слушать людей. Перебивать Яковлева он, конечно, не решился, но изъёрзался, как на иголках. В процессе загрузки информации краснел лунообразным лицом и выпучивал глаза.

Лишь комитетчик умолк, Рафа скороговоркой выдал свою версию:

— Никому никаких денег Мутень не отдал! Стопудово! У него долгов по городу немеряно! Он — кидала высшей марки! Вы его обыскали хоть?!

Самандаров был мастером парадоксальных выводов. Личности фигурантов стали ему известными всего пять минут назад, потому он так бурно и зафонтанировал. На подготовительной стадии фээсбэшники посвятили в детали только прокурора и его заместителя, курировавшего следствие.

Темперамент Самандарова был не в новинку Яковлеву. Ранее им приходилось взаимодействовать.

Пряча раздражение от скоропалительных выводов собеседника, майор процедил сквозь зубы:

— Да нет же, Рафаил Ильич. Передача денег прошла. Посмотрите запись.

В этот момент в кабинет заглянул озабоченный начальник отдела.

— Тимур Эдуардович, можно вас на минуточку?

Когда Яковлев вышел и плотно закрыл за собой дверь, полковник возбуждённо зашептал, по-тараканьи шевеля встопорщенными рыжими усами:

— Область тебя по «тройке» требует! Я сказал — ты со следователем прокуратуры вопрос решаешь… По ситуации дал полный расклад… Твои действия оценил, как профессионально грамотные… Не-ет, настаивают категорически — подай им, понимаешь, лично Яковлева!

На внутреннем участке фронта выдержки требовалось вагон.

«А ты как думал? — урезонивал себя майор. — Испарились пять тысяч казённых долларов. ЧП охрененное. Но если мы всем управлением впадём в ступор, будет только хуже. Мне сейчас нужно спокойно внушить областникам — не бейте по рукам. На Кавказе не из таких стрёмных ситуаций выбирались».

По пути к кабинету начальника он шлифовал доводы — конкретные, краткие, доходчивые.

Самандаров сцепил руки в замок, навалился локтями и грудью на край стола. Посадив зрение на следственной работе, очки он не носил из ребяческого упрямства. Чтобы сфокусировать изображение, сощурил глаза в щёлки.

Оперативник кликнул курсором. На ожившем экране в такт дёрганой походке Мунтяна запрыгали фрагменты улицы. Носитель объектива вошёл в здание. Контрастность картинки померкла из-за недостатка освещения. Совершая восхождение на верхний этаж, Гриша наклонился вперёд. Камера демонстрировала носки его фасонных ботинок. Высокочувствительный микрофон транслировал трудное дыхание. Бронхи закоренелого курильщика высвистывали сиплые рулады. Наконец шесть лестничных маршей остались позади. Многоборец уверенно вышел на финишную прямую. На секунду замешкался перед табличкой «Главный архитектор». Распахнул дверь. Возникшая на дисплее секретарша вопросительно хлопнула изогнутыми ресницами.

— Ослеплён твоей красотой, Мариночка! — посетитель атаковал комплиментом. — Юлианыч у себя? Мне на десять назначено!

Предупрежденная о визите секретарь пропустила без доклада. В правом нижнем углу экрана суетно мельтешил секундами таймер.

— Можно, Валентин Юлианыч, — вопросительные интонации во фразе отсутствовали.

— Заходи! — объектив выцелил щуплого человека со вздорной эспаньолкой, терявшегося на фоне грандиозного двухтумбового стола.

— Твоя документация! — делаш-бородатик указал на стол для совещаний.

Присесть не предложил. Габариты кабинета были невелики.

Стеснённый сзади стеной, Мунтян, покряхтывая, протискивался к цели. В кадр попала аккуратно сброшюрованная стопка бумаг. Крупным планом зашевелились суставчатые Гришины пальцы, безымянный отягощал массивный перстень-печатка. Посетитель бережно перебирал документы.

— Всё строго по нормативам? — неуверенная интонация выдавала в нём профана в архитектурной кухне.

— Не сомневайся! — дробно хохотнул хозяин кабинета. — Фирма веников не вяжет!

— Вопросов ко мне не возникнет? — Гриша пытался вытащить коррумпанта на разговор. — Ну, когда, это, крытый вход начну строить?

— У меня аврал! Через полчаса совещание у главы! Готовлюсь к выступлению! — Левандовский гнул своё.

Но и Гриша был не промах. Надрессированный оперативниками, задачу понимал туго. Корыстный умысел чинодрала должен раскрыться на видео наглядно. В цветах и красках!

— А если жители докопаются, как мне им объяснять расширение границ?

— Покажешь проект. Кто не согласен, пусть идёт в суд. Ещё вопросы? — вязкость посетителя начинала раздражать.

Архитектор в кадре отсутствовал. На монитор транслировалась стена, отделанная светло-серыми панелями МДФ[56] и угол картины в помпезной золочёной раме.

Повисла пауза. Из правой кулисы, где оставался Левандовский, донёсся неразборчивый шёпот. Гриша сделал резкое движение вбок, наподобие выпада фехтовальщика. Микрофон заскрежетал. Вытянутая рука оказалась по кисть обрубленной рамкой кадра. Снова противный скрежет. Мунтян вернулся в исходное положение, упёр объектив в картину. Стало понятно, что это зимний пейзаж.

— Всё пучком? — заговорщицки спросил Гриша.

В ответ, как в знаменитой песне Высоцкого — тишина.

— Пересчитайте для верности, — Мунтян перебарщивал с активностью.

Зато упорно безмолвствовал его собеседник.

— Так я могу идти, Валентин Юлианыч?

— Да, конечно.

Когда Гриша выбирался из закутка, на пару-тройку секунд в экране нарисовалась бородатая мордочка. Не обращая внимания на покидающего кабинет посетителя, архитектор тонкими паучьими пальчиками проворно барабанил по клавиатуре компьютера.

— Дальше задержание идёт, — старший опер Шульгин поставил запись на паузу.

Самандаров обернулся с победным выражением на лице:

— Мутень спецом отвернулся от Левандовского! Кому он руку протягивал?! Что в ней было?! Ничего в ней не было! Отвлекающий маневр!

Шульгин неопределённо пожал костлявыми плечами.

В кабинет вошёл Яковлев — мрачней тучи. Заместитель начальника управления в телефонном разговоре не поскупился на резкие выражения, возразить на которые было нечего.

Комитетчик умел признавать свои ошибки. Он не просчитал взаиморасположения фигурантов в помещении. Чтобы нацелить объектив на архитектора Грише следовало извернуться совершенно неестественно. Спецсредство надлежало поместить в барсетку и уже ей манипулировать. Хотя, кручёный Левандовский в нахально выставленной на стол сумочке мог заподозрить подвох…

— И где тут момент передачи денег? — снисходительная улыбочка на физиономии следователя бесила всё больше.

Яковлев оставался учтив с прокурорским. От позиции процессуального лица зависело ближайшее будущее майора.

— Обратите внимание, Рафаил Ильич. После передачи на вопрос Мунтяна «всё так» Левандовский не удивился, не переспросил: «а что так?». Он промолчал в знак согласия, — по мере озвучивания довода Яковлев убеждался в его неубедительности.

Других аргументов в активе не имелось.

Трижды переслушали фрагмент, тщась разобрать неразборчивую отрывистую фразу архитектора. Она была ключевой.

— Виктор Палыч, а можно как-то почистить диалог? Громкости, чёткости добавить? — Яковлев хватался за соломинку.

Шульгин снова ответил пожатием плеч.

— Надо в техотделе проконсультироваться.

— Может, он конверт с деньгами в окошко выбросил? — предположил Самандаров.

— Под окном сотрудник находился, на улицу ничего не вылетало. Тут другой подвох, — майор вздохнул, скрывать причину провала не имело смысла. — Пневматическая почта.

Когда его по телефону трахало начальство, на мобильный отзвонился Гайдук, проводивший в качестве дознавателя осмотр места происшествия. В кабинете архитектора он обнаружил странную конструкцию из прозрачных пластиковых труб, уходящих в стену.

Самандаров вновь выпучил глаза. Разумеется, мистер всезнайка про такого диковинного зверя слыхивал, однако воочию не встречал.

— И во сколько кабинетов выведены трубки? — вопрос был по сути.

— Управление архитектуры закольцовано всё, — Яковлеву больших усилий стоило не материться. — Шесть кабинетов.

— Сколько в них человек размещается?

— Одиннадцать.

— Надо в каждый кабинет посадить по оперу. Срочно! Никого не выпускать до обыска! — Самандаров распалялся охотничьим азартом.

— Пока наши в двух находятся. Прикрыли близкие связи Леван довского.

— Надо во все!

— Отправлю подкрепление, — стремительно покидая кабинет, майор саданул дверью.

Следователь попросил Шульгина воспроизвести сцену задержания.

Доказательств она не прибавила. На момент вторжения группы архитектор сидел в обычной позе, смотрел в монитор компьютера. Ни на какие кнопки лихорадочно не нажимал, ничего не прятал. Покраснел, испугался, заплямкал губами — да. Но так отреагирует любой нормальный человек, когда к нему неожиданно ворвётся гурьба воинственно настроенных людей с воплями: «Сидеть на месте! ФСБ! Задержание с поличным! Руки держать на виду!»? Архитектор дисциплинированно выполнил все перечисленные требования.

— Сколько точно прошло времени от Гришкиного выхода из кабинета до того, как туда залетели ваши? — зыркнул на оперативника Самандаров.

Шульгин начал сопоставлять показания таймеров. Перед началом мероприятия их выставили одинаково на обеих камерах.

Вышло две минуты тридцать секунд. Нечаянная задержка случилась в приёмной. Там перед настенным зеркалом начёсывала волосы секретарша, фиксировала красоту лаком из баллончика. И создала препятствие на пути группы захвата.

— СОБР[57] церемониться не стал бы! Сшибли бы с копыт и вперёд, к победе коммунизма! — осуждающе сказал Самандаров и зацокал языком. — Две с половиной минуты! Надо смотреть, где у него вход в трубопровод пневмопочты. Наверняка под рукой. Забил в капсулу, нажал на кнопку, деньги улетели куда надо… Плёвое дело! И, как умная Маша, ручки на «клаву» положил.

Пользуясь паузой, следователь привёл Шульгину поучительный пример из своей практики.

Находившийся в розыске бандит прятался незатейливо — в чулане у соседей. Когда кольцо вокруг него сжалось, укрыватели преступника заложили вход в кладовку кирпичом и заштукатурили, оставив отдушину. Запас провизии и воды в шхере имелся. Нагрянувшие с обыском рубоповцы нашли в квартире дырку от бублика вместо Борьки Молоткова. Опера недоумевали, как мог их подвести верный источник. Самандаров не причитал, как другие, а обратил внимание, что стена под ковром заштукатурена цементным раствором.

— Кто сейчас штукатурит цементным?! Известковый в пять раз дешевле, в десять раз эластичнее! Я поковырял ногтем, а растворчик-то свежий. Наши сгоняли в БТИ за планом квартиры, в этом месте — «тёщина комната» обозначена! Только начали стенку ломать, Борюсик кричит изнутри: «Аккуратней, начальники, кирпичами не прибейте!»

У фээсбэшника настроение веселиться отсутствовало, поэтому следователь поржал в одиночку.

Следователь Самандаров. Объективна.

Под знамёна прокурорского следствия Рафаил встал после того, как в территориальном надзорном органе сменилась власть. С мажором Трелем он был в контрах.

Согласие на переход в прокуратуру Самандаров дал не сразу. Для него, военной косточки, много значили звание и должность.

Попав под ельцинское сокращение армии, он вернулся в родной Острог к разбитому корыту. Ни работы, ни жилья. Ладно ещё, семьёй не обременён. По старым спортивным связям пристроился тренером юношеской футбольной команды. Получал копейки.

Газетное объявление надоумило его навестить отдел кадров милиции. В середине девяностых там тоже царили разброд и шатание. Наибольшие прорехи зияли в следствии. Квалифицированные сотрудники разбежались, выпускники ведомственных ВУЗов утрат не восполняли. От безысходности министр разрешил принимать на службу лиц, имеющих любое высшее образование. Так в следственные органы массово пришли военные, учителя и инженеры, потерявшие работу по специальности. Большинство их оказалось бабочками-однодневками.

В числе единиц, сумевших адаптироваться, был командир танкового взвода старший лейтенант Самандаров. Основным приёмам предварительного следствия он обучился с колёс. Доказал — не боги горшки обжигают. Работоспособность и энергетику имел выдающиеся. С подследственными и адвокатами сантиментов не разводил. В качестве меры пресечения предпочитал избирать арест. Выход дел в суд обеспечивал стахановский при минимальном браке. Совершив ошибку, второй раз на те же грабли не наступал.

Вскоре Рафа заслуженно ходил в передовиках. При формировании в структуре РУОПа следственного подразделения, длинное название которого укладывалось в неблагозвучную аббревиатуру УРОПД[58], его кандидатура подошла по всем параметрам.

Тогда он согласился без раздумий. Сажать бандитов представлялось ему занятием гораздо более престижным, чем расследовать бытовуху.

На новом месте Самандаров также зарекомендовал себя на ять. За пятилетку, отмантуленную в МВД, вырос до майора, начальника отделения. Среди криминалитета получил говорящую кличку «Людоед». Его ценили в областном УВД, предложили должность начальника отдела по расследованию экономических преступлений. Сроку на раздумье дали неделю. Параллельно Кораблёв настойчиво агитировал его перейти в прокуратуру. Зампрокурора стремился заполнить образовавшуюся вакансию не очередным навяленным сверху блатным сынком, косящим от армии, а выносливой рабочей лошадкой.

Рафа заёрзал. Он очень хотел быть начальником и старшим офицером. Но он умел считать деньги. В прокуратуре платили почти вдвое больше, чем в милиции. А Самандаров, будучи идейным, жил на зарплату. Скромная спонсорская помощь пары коммерсов, с которыми он сблизился, расследуя дела о вымогательствах, погоды не делала.

Рафаил происходил из малообеспеченной неполной семьи. На четвёртом десятке он устал скитаться по коммуналкам, казармам, офицерским общагам и съёмным хрущёвкам с чужой мебелью. В прокуратуре ему обещали жильё, в УВД — только общежитие. Квартирный аргумент стал решающим.

К тому же прокуратура была более солидным органом. Око государево!

Самандаров позвонил Кораблёву и, подавляя вздох сомнения, сказал прибито:

— Уговорили, Александр Михайлович. Какие документы мне нужно собрать и в какой срок?

В процессе трудоустройства всплыла непредвиденная заковыка. Для работы в прокуратуре требовалось высшее юридическое образование, коего Самандаров пока не имел.

Поздновато он озадачился данным вопросом в милиции. Сперва не до учёбы было, впахивал сутками, систематически ночевал в кабинете на раскладушке. Да и начальство не требовало. После того, как кадровый кризис в МВД улёгся, уцелевшим доморощенным следователям спустили указание — поступайте в ведомственные институты на заочку. Рафа с учётом имевшегося диплома был принят сразу на третий курс, что дало ему право при заполнении анкеты в графе «образование» указать: высшее военное, незаконченное высшее юридическое.

Новоиспечённый следователь межрайонной прокуратуры Саман даров принял к производству наиболее сложные дела. Регион терзала вторая волна бандитских войн. Братки, приземлённые в девяностых, откинувшись звонком, воевали за место под солнцем. Рафа привычно ушёл с головой в работу. Методику расследования преступлений прокурорской подследственности — убийств и изнасилований — освоил в короткий срок.

Ближе к аттестации нарисовалась ещё одна проблема, гораздо более неприятная.

Когда Самандарова переманивали, обещали, что его «майор милиции» трансформируется в «младшего советника юстиции». То есть, погоны с двумя просветами и большой звездой на плечах останутся. По этой позиции Рафу не обманули умышленно, просто не углубились в кадровые нюансы.

Теперь же выяснилось, что сотрудники, не имеющие нужного образования, могут получить (и то в порядке исключения) лишь классный чин «младшего юриста», эквивалентный «младшему лейтенанту».

Новость ошарашила Рафаила. Возмущённый, он забегал по кабинетам областной прокуратуры. Путь назад ему был закрыт. МВД — структура мстительная. Вернуться в неё при отсутствии мохнатой лапы очень сложно, а на прежние позиции — невозможно.

Так и присвоили Самандарову «младшего юриста». Он бурно возмущался. Шум дошёл до прокурора области, и тот с барского плеча разрешил ценному кадру посещать официальные мероприятия в гражданке.

Уязвлённое самолюбие Рафы не успокоилось даже после того, как, победив два года кряду в конкурсе профессионального мастерства, он удостаивался досрочного производства в следующие чины. Погоны «юриста второго класса» его не устраивали категорически.

— Старлеем я был двенадцать лет назад! — сетовал он, — Не ушёл бы из милиции, ходил бы уже подполковником!

Кораблёв на брюзжание следователя давно перестал обращать внимание. Его интересовал результат, а он у подчинённого был в порядке. Когда градус негодования поднимался выше допустимого, заместитель прокурора говорил Самандарову волшебное слово: «квартира».

В начале нулевых ручеёк бесплатного жилья, выделяемого администрацией города, пересыхал на глазах. Тем не менее, Аркадьич с Кораблёвым за год сумели пробить Рафаилу приличную «однушку».

Услышав заклинание, Самандаров на время утихал. Ворчанье его обуславливалось не столько неудовлетворенностью малым чином, сколько усталостью от следственной работы. Восемь лет на следствии по нынешним меркам было пределом человеческих возможностей. При кажущемся многообразии криминальных сюжетов операции по уголовным делам выполнялись однообразные. Рафа чувствовал — как специалист он остановился в развитии. Всё сложнее удавалось выдавать на гора нужные показатели. Ещё год, и планки, поднятой им так высоко, не удержать. Проблем добавлял усложнивший жизнь новый УПК. Производственные авралы уже не казались молодецкой забавой. Стало подводить здоровье, казавшееся прежде железным. Сначала подскочило давление, потом начал барахлить желудок.

Спортивный опыт подсказывал — важно вовремя уйти. Раз пенсии пока не выслужил, путь был один — вверх по карьерной лестнице. Из исполнителей в руководители.

Непосредственным начальникам о своём замысле Самандаров поведал в ходе празднования Дня прокуратуры. Аркадьич, благостный после полкило коньяка, изрёк: «А почему бы и нет?». Его боевой зам Кораблёв, шедший в тот вечер по водочке, напротив, заерепенился. Напомнил Рафе, что при переходе тот гарантировал пять лет отработать следователем. Самандаров подобную кабальную договорённость отрицал. Оба перешли на повышенные тона, разгорячились, наговорили друг другу обидных слов. Потом помирились, но осадок остался.

Вскоре Самандаров подал рапорт о зачислении его в кадровый резерв по должности заместителя прокурора.

— Любую резолюцию поставьте, Сергей Аркадьевич! — с пылающими от волнения ушами выпалил он. — Отрицательная будет обжалована в прокуратуру области. Сколько можно мне на побегушках бегать?

— Горячий вы человек, Рафаил Ильич, — укорил его межрайпрокурор. — А кипятиться-то не из-за чего. Прозондировал я ваш вопрос в области. Дядя Коля Насущнов сказал дословно следующее: «Сделает ваш знаменитый Самандаров по первому полугодию норматив, поставим в резерв».

Негласная месячная норма для следователя составляла два уголовных дела, направленных в суд с обвинительным заключением. Их сложность не учитывалась, равно как и работа по другим направлениям.

Услышав такую позицию, Рафа сдулся. Получалось, что воевать не с кем. Нужно просто мобилизоваться и ударно вваливать на показатель.

Одного желания оказалось мало. Кораблёв (внешне сама корректность) наладил списывать Самандарову весь тухляк. Нагрузил бесперспективными глухарями, возбуждёнными по фактам безвестного исчезновения людей. Поручил расследовать скандальное дело об отключении электричества в военном городке. Завалил проверочными материалами по некриминальным трупам и отдельными поручениями из других регионов, отнимавшими уйму драгоценного времени.

Соответственно, выход оказался скромным, что аукнулось на кварталке. Впервые за три года Рафа получил её в пониженном размере.

В апреле его самолюбию был нанесен страшный удар, перед которым история с премией померкла. Новую должность следователя по ОВД[59] отдали не ему, а Кирюхе Февралёву, интеллигенту в маминой кофте. Молокососу!

Самандаров тотчас примчался за разъяснениями к прокурору. У Аркадьича как раз Кораблёв сидел, кофеи они распивали. Цвет лица Рафа имел коралловый, а интонацию в вопросе допустил рыдающую. Бугры иронично переглянулись.

— Вы уж определитесь, Рафаил Ильич, — поблямкал ложечкой в чашке прокурор, — кем вы себя видите? Заместителем или следователем?

Несомненная домашняя заготовка выглядела издевательством. Как будто вопрос с его замством решён! Как будто нельзя дожидаться повышения в должности «важняка»! Но по сути возразить было сложно. Короче, опустили его тогда ниже плинтуса.

При таком раскладе дело в отношении главного архитектора представлялось возможностью напомнить о себе. Коррупция всегда считалась рейтинговым показателем. Тем паче, фигурант подвернулся солидный, не какой-нибудь докторишка, торгующий больничными.

Самандаров понимал, что промахнуться он не имеет права.

21 мая 2004 года. Пятница.

14.00–15.00

В общественном транспорте давка случается в час пик, а в ПВС[60] — целый день не протолкнуться. Редкая птица долетит до двери кабинета начальника, заманчиво желтеющей в конце коридора.

Конвекция воздуха здесь нулевая, оттого климат установился тропический. Удушающая жара, повышенная влажность. Острая вонь пота. Посетители раздражены до крайности. Гул стоит, как на пасеке. По любому поводу вспыхивает перебранка.

Очередь народ занимает ночью на улице. Всегда находится бойкий активист, который ведёт список. Очное присутствие соискателя является обязательным. Нельзя отметиться и уйти досыпать, чтобы объявиться к открытию учреждения. Допускаются лишь кратковременные отлучки по самым уважительным причинам.

Общественного туалета в округе нет. За малой нуждой граждане бегают в кустики парка экскаваторостроителей. Радуются, что на дворе тёплое время года. Зимой, когда вход в парк закрыт, наиболее предусмотрительные посетители, в основном женского пола, оснащаются памперсами.

Своей ничтожной пропускной способностью Острожский паспортный стол славится на всю область.

Притиснутого к стене Маштакова выручил случай. В дверях возник крупного сложения мордатый молодец в клетчатой рубашке.

Ледокольно выставив вперёд плечо, он начал пробиваться сквозь людскую массу, басовито возвещая:

— Прокурату-ура! Гра-аждане, пропусти-ите!

В качестве доказательства полномочий молодчик потрясал солидной кожаной папкой. Люди не расступались, но и не препятствовали маневрам государева человека.

Это действительно был прокурорский следователь Гена Каблуков. Балбес, выпивоха, собиратель и распространитель слухов.

Увлечённый процессом прорыва, он не обратил внимания на худощавого мужчину, пристроившегося к нему в кильватер. Верхнюю половину лица ловчилы закрывал козырёк бейсболки.

Узнай Гена, сколь бездарно он проворонил Маштакова, слухи о явлении которого, разумеется, достигли его ушей, настроенных на постоянный приём, он бы искренне огорчился. Из личной встречи можно было извлечь ворох эксклюзивных подробностей.

Распихав граждан, блокировавших начальственную дверь, Каблуков с усилием приотворил её и боком втиснулся в щель.

Тут Миху засекла хабалистого вида тётка:

— А ты куда пролез?! Самый умный, что ли?!

Предотвращая скандал, Маштаков, вперившись в её вытаращенные глазищи, произнёс отчётливо:

— Я — к начальнику. Очередь не нарушаю.

И в подтверждение сказанного воткнул указательный палец в график приёма, из которого следовало, что в пятницу с 14.00 до 17.00 у подполковника милиции Саватеева Е.А. неприёмные часы.

Следователь находился в кабинете минут десять. Выбрался с ксерокопией паспортной формы в руке.

Не позволяя двери закрыться, Маштаков ввинтился в расщелину.

— Добрый день, Евгений Александрович, — уловил в своём голосе виноватые и даже угодливые нотки. — Вам Вадим Львович насчёт меня звонил. Маштаков моя фамилия.

— Я помню, — неприветливо буркнул Саватеев.

Пасмурность подполковника имела хронический характер. Её обуславливала работа в вечном цейтноте. Победить очереди он отчаялся, в связи с чем был одолеваем ходатаями всех мастей. Люди, занимавшие сколь-либо заметное положение в городе или просто предприимчивые, желали оформить документы в кратчайшие сроки, не тратя долгих часов на стояние под дверью. Хлопоты предполагали благодарность в зависимости от профиля обратившегося. Просьба начальника КМ была из разряда корпоративных, выполнявшихся безвозмездно.

— Что у вас? — не прекращая быстро подписывать документы и перекладывать их из одной стопы в другую, Саватеев протянул руку.

— Советский паспорт обменять.

— Дотянули до последнего? Семи лет мало оказалось?

— Виноват.

Подполковник походил на бульдога — приземистый, плотный, глаза навыкате, короткий вздёрнутый нос, мощная нижняя челюсть, неправильный прикус.

Конечно, он не забыл Маштакова. В девяносто шестом году на День милиции тот поцапался с пэпээсниками[61], гулявшими в кафе «Лада». Пэпсы, ребята тренированные, отбуцкали борзого Миху играючи. Саватеев был тогда командиром роты в звании старлея. Практически трезвый, он вовремя окоротил своих бойцов. А наутро подал рапорт, поставивший крест на карьере Маштакова в следственном отделе УВД. Не пристрой его тогда друзья-приятели в УР[62], оказался бы на улице.

Последующие их контакты носили сугубо служебный характер. Об инциденте не вспоминали. К чести Саватеева, ни разу он не лягнул Миху, используя свою новую влиятельную должность. Всегда был корректен. Не изменил привычкам и сейчас.

Маштаков гадал, как же подполковник проведёт его сквозь толпу граждан в кабинет инспектора. Неужели лично? Или скажет: «Сам пробивайся, как хочешь». Тревоги оказались напрасными. Не зря Саватеев слыл хорошим организатором. В дальнем углу кабинета имелась дверь в смежное помещение. От стороннего глаза её укрывал двустворчатый металлический шкаф.

— Пойдёмте, — на ходу бросил начальник ПВС через погон.

Миха поторопился за ним.

— Фаина Никандровна, примите документы на обмен, — без малейших эмоций распорядился Саватеев и, не дожидаясь реакции подчинённой, удалился к себе, закрыв потайной ход.

В подразделении Фаина Никандровна представляла когорту бессмертных. Возрастом за полтинник, выслугой хорошо за тридцатник, она была величава и надменна, будто римская матрона. Неохватная ни в одной части многоярусного мясного тулова, распиравшего форменное платье, она пережила на своём веку десяток начальников. Скромные капитанские погончики смотрелись на её могутных плечах инородно. Пухлое и мятое, как взбитая перьевая подушка, лицо инспектрисы имело багрово-синюшный колер, предательски выдавая многолетнее тайное увлечение. Увы, элитный алкоголь трансформирует внешность ничуть не хуже заурядных напитков. Исполненная фирменной косметикой боевая раскраска только подчёркивала изъяны. Пухлые пальцы напоминали говяжьи сардельки, унизанные перстнями и кольцами. Мочки ушей оттягивали массивные серьги жёлтого золота с изумрудами.

Царственным движением кисти мадам указала на свободный стул. Презрительное «здрасьте» означало, что она признала Маштакова и удовлетворена его закономерным падением. Выгнувшаяся коромыслом нарисованная бровь выражала недоумение тем, на каком основании столь ничтожный субъект допущен в святую святых.

При другом начальнике она бы восстала против указания, унижающего её человеческое достоинство, но Саватееву лучше было не перечить. Он обладал не только бульдожьей наружностью, но и хваткой, благодаря чему и держался на плаву дольше своих многочисленных предшественников.

Пока Миха заполнял бланк заявления, капитанша придирчиво изучила квитанцию об уплате госпошлины, фотографии, пролистала эсэс-эсэровский паспорт. Повода докопаться не нашла.

Скрипнула дверь. Робкий голос осведомился:

— К вам ещё нельзя?

— Закройте дверь, мужчина! — противным голосом отреагировала инспектор. — Вас вызовут!

Маштаков подумал: «Сообщающийся сосуд». Его приняли без очереди, значит, у томящихся в коридоре время ожидания автоматически увеличилось.

Новый скрип двери, теперь — длинный, хозяйский. Лошадиная дробь каблуков. Не поднимая головы, Миха зыркнул исподлобья на вошедшую.

Знакомые всё лица. Вторая родовитая боярыня нарисовалась. Ольга Борисовна, высоченная, худущая, ядовито-блондинистая. Тоже обвешанная золотыми цацками, как кремлёвская ёлка.

Не обращая внимания на посетителя, она с демонстративным стуком поставила под нос товарке флакон духов.

— Смотри, Фай, каким крохобором твой протяже оказался! За одну неделю ему загранник сделала, а он фанфуриком «Кензо» отдарился. Чё за байда?!

— Приличные духи. Сто уе такие стоят. Ты, мать, зажралась, — Фаина Никандровна сосредоточенно перебирала окольцованными сардельками картотеку. — Или ты предлагаешь мне доплатить?

— Я хочу, подруга, чтоб на будущее ты разъясняла людям цену вопроса! — сделала программное заявление Ольга Борисовна и гордо удалилась.

Очередным умозаключением, сформулированным Маштаковым, было — этим тёткам выгодны бесконечные очереди, чтобы к ним протаптывали тропы, дарили презенты. И нормальный мужик Саватеев не переломит ситуацию, пока не выгонит их на пенсион. А это задача из области фантастики.

— Букетик у вас нарядный, товарищ прокурор! — не скрывала радости инспектриса, вскрывая прикуп из сторожевых листков. — Вы в розыске как потеряшка, за ОРО! Как алиментщик, за дознанием!

Сверху вниз замедленно повела острым ногтем по списку телефонных номеров под стеклом.

— Я был вчера и у Муратова и у Семёркиной, — понял её замысел Миха.

— Никаких сведений от них нет, — найдя нужного абонента, Фаина Никандровна пять раз старательно нажала на кнопки «Самсунга», издавшего мажорную гамму.

— Наверное, начальник криминальной не стал бы Евгению Алек сандровичу звонить, если бы я в бегах был, — Маштаков апеллировал к логике.

— Не знаю, не зна-аю, — капитанша упорно продолжала давить на музыкальные кнопки.

Ни один номер не отвечал. Фаина Никандровна сокрушенно качала пышной укладкой. Задержание лица, находящегося в розыске, пошло бы в её актив жирным плюсом.

— Пятница. После обеда все на учёбе в ленинской комнате, — объяснил молчание милицейских телефонов Миха.

Сотруднице старой формации не нужно было переводить, что ленкомната — это актовый зал. Сама просиживала там часами, пока паспортная служба входила в состав МОБ[63]. Но капитан внутренней службы привыкла верить только материальным благам. Знала, что слова — пустое сотрясение воздуха.

С десятой попытки Фаина Никандровна дозвонилась на мобильник начальнице дознания. Та была в курсе всех дел, подтвердила, что Семёркина розыск Маштакова прекратила и должна была направить необходимые бумаги через канцелярию в ПВС.

— Я в понедельник лично перепроверю, отдала ли она постановление! Вообще-то, Олеся у меня девочка добросовестная, обманывает только в крайних случаях, — словесный фонтан рванул из динамика так оглушительно, что инспектриса, тряхнув подбородками, поспешила отвести трубку от уха.

Миха сидел с индифферентным выражением лица.

В следующую минуту обнаружились новые проблемы.

— Документы я у вас, так и быть, приму, — милостиво объявила Фаина Никандровна. — Но! Есть решение федерального судьи Глазова о признании вас безвестно отсутствующим. Сами понимаете — его надо отменить.

Мне принесёте заверенную копию решения. Чем скорей, тем лучше. И ещё. С регистрационного учёта вы сняты в связи с продажей жилья собственником. Поэтому паспорт получите без штампа о прописке.

— Спасибо.

— На здоровье. Скажите там, чтобы следующий заходил.

21 мая 2004 года. Пятница.

15.15–16.00

В тамбуре ПВС на стене висел допотопный телефон-автомат советских времён. Монетоприёмник у него наличествовал, но работал таксофон бесплатно. После набора каждой цифры диск приходилось возвращать пальцем в исходное положение.

Номер на удивление легко всплыл в памяти.

— С-слушаю вас, — сквозь монотонный гул с запинкой откликнулся голос старшего убойщика Сутулова.

Говорить с ним не хотелось, но Маштаков сделал над собой усилие.

— Добрый день. Будьте любезны, Рязанцева.

Против ожиданий Сутулов, знаменитый своей дотошностью, не стал выспрашивать, кто звонит.

— А-андрей, т-тебя! — гаркнул.

И пока Рязанцев подходил, чтобы вхолостую не греть трубку, хохотнул развязно:

— С-с п-приехаловом, М-михал Николаич!

Сутулов являл собой редкий пример заики, которого дефект речи не сделал интровертом. Напротив, в общении его отличала коммуникабельность.

Маштаков почесал засвербевший кончик носа.

«Узнал, стервец. Двадцать лет оперработы даром не проходят».

— Благодарю, Владимир Борисович, — ответил как можно небрежнее.

А себе внушение сделал: «Перестань комплексовать. Таких дежурных приветствий ещё ого-го сколько придётся выслушать, пока другой информационный повод в ментуре не появится».

В трубке зашуршало и молодой голос радостно воскликнул:

— Привет, Николаич!

— Здорово, Андрейка. Удобно говорить?

— Почти.

— А на приём удобно?

— Да.

— Тогда слушай. Ты на рабочем месте гантели держишь?

— Набор.

— Одолжи мне на три кэгэ. Прямо сейчас, пожалуйста, вынеси. Я буду напротив УВД, за киоском «Роспечати».

— Нет проблем. Только… — Рязанцев замялся, предлагая собеседнику догадаться и продолжить фразу.

— Незаметно не получится?

— Вот именно.

— Ну и ладно. Нам нечего скрывать от товарищей. Жду.

Миха повесил на рычаг тяжеленную трубку, отмечая с усмешкой, что, срезав пару таких, можно было и не беспокоить Андрейку. Чем не гантели? Но такой вариант сгодился бы, если бы он действительно планировал заниматься гимнастикой.

Паспортный отдел находился в квартале от милиции. Чтобы не заставить приятеля ждать, следовало поторопиться. В кроссовках после сапожищ Маштакову казалось, будто он бабочкой порхает над асфальтом.

На пересечении Абельмана и Ворошилова открылся белый Христо-рождественский собор. Сияющий золотом центральный купол вознёсся в пятиглавии выше других, свеже-голубых.

Миха за козырёк сдёрнул бейсболку, замедлил ход, привычно перекрестился.

За киоском «Роспечати» — удобная позиция. Подходы контролируешь, а сам не отсвечиваешь под окошками бывших коллег.

Но сначала Маштаков подрулил к фасаду. По дороге он прикончил последнюю сигарету, надо было купить курёхи.

Перед амбразурой обшарпанного ларька топталась занятная парочка.

Благообразная старушка в застиранном платке листала яркие страницы тоненького журнальчика, на которых бесстыдно растопырились голые девки. Изумляясь невиданному похабству, женщина с тихим возмущением спрашивала у своего спутника:

— Зачем тебе, Витя, это надо? Срам какой…

Пухлый парнище лет двадцати с младенческой физиономией идиота мурлыкал, застенчиво потупив голубые глазки. С мокрых губ тянулась блескучая нитка слюны.

У очкастой киоскёрши — внешность учительницы на пенсии. Её грошовая зарплата зависела от выручки, потому она активно предлагала весь ассортимент клубнички.

— Вот ещё посмотрите — какие красивые девочки! На этой неделе привезли. Вы таких не покупали.

— Ну, дава-айте этот и тот, — давя вздох сожаления по выбрасываемым на ветер деньгам, определилась старушка.

Через её утлое плечико Миха рассмотрел обложку. Средство массовой информации именовалось «Наши жены». У дерзко уставившейся в объектив блондинки была трогательно миниатюрная грудь. Слоган под фотографией призывал потенциального покупателя выяснить, нет ли тут его супруги.

Бабулька с внуком отошли. Идиот тянул за ветхий рукав, гундел, настаивал, чтобы журнал ему отдали прямо сейчас. Говорить он, похоже, не умел.

— Дома посмотришь, — женщина пыталась строжничать.

«Нехай болезный на порнуху мастурбирует, чем на бабку залазит», — из своей следственной практики Маштаков помнил случаи, когда псих-больные насиловали престарелых опекунов.

— Мужчина, вам что предложить? — киоскёр на всякий случай не убирала журнальчики на полку.

— Пачку «Примы», — Миха высыпал мелочь в пластиковую монетницу.

— Здесь пятидесяти копеек не хватает, — профессионально определила продавец.

— Да-а? — Маштаков смутился.

Провёл себе наружный досмотр. В нагрудном кармане рубахи — паспорт, визитка Птицына и повестка к дознавателю. В штанах — шаром покати.

— Извините, — просунул руку за своими капиталами.

Боковым зрением видел, как спортивной трусцой перебегает проезжую часть Рязанцев. Унизительное безденежье не хотелось выказывать даже перед ним. Как назло, одна монетка заупрямилась, не подцеплялась, выскальзывала. Оставлять гривенник было жаль. Когда Миха его выудил, Андрейка уже был рядом, протягивал пятерню, энергично встряхивая кистью.

Рязанцев поздоровался деликатно, силу не демонстрировал. Маштаков ещё раз подивился, как возмужал его выученик. Чёрная обтягивающая футболка с коротким рукавом подчёркивала мощь атлетической фигуры. Стальные шары мускулов рельефно перекатывались под гладкой кожей.

— Поворотись-ка, сынку![64] — Миха не скрывал восхищения. — Тебя, здоровяк, на ВДНХ пора отправлять!

— Тренируюсь, когда время есть, — Андрейка засмущался. — На вот свой заказ.

Передавая пакет, дно которого растягивал груз с округлыми очертаниями, Рязанцев спросил:

— А зачем они тебе, Николаич?

— Привык, понимаешь, по утрам гимнастику с гантельками делать, — прошли годы, а привычки балагурить Маштаков не утратил.

Видя, что Андрей в объяснение не поверил, успокоил:

— Ноль криминала. Прикинь сам — труп с таким плёвым грузом не притопить. Разве что кошака бродячего какого? Шучу. Спасибо, выручил. Через недельку верну. Курить не научился?

— Нет.

— Молодец. Тогда добавь на «Приму», а то я забыл дома свой толстый кошелёк[65], — никотиновая зависимость победила условности.

Через минуту Миха пыхтел сыроватой, горькой на вкус сигаретой.

— Значит, ты в МРО[66] трудишься? А чего туда нырнул?

— Теперь называется ОРЧ[67]. Вадим Львович подсуропил. Он задумал эту, как её, ротацию, убойщикам сделать, чтоб они на один карман с криминальной милицией работали. Пока я там в гордом одиночестве. Сейчас ждут, когда Валера Петрушин на пенсию откинется, чтобы, значит, ещё человека с розыска запихать.

— Как Валера? Аптеку посещает?

— Тутуже амбулаторно не лечится, Николаич. Сдаёт Гербертович.

— Жаль, он из них самый нормальный. Ну и как тебе, брат, в управленческой структуре? Старший опер, небось?

— Просто опер.

— Ну, капитана хотя бы получил?

— В июне срок, если кафтан не прожгу. Сутулов щемит. Думает, я Львовичу обстановку подсвечиваю.

— Смотри, аккуратно с ним. Он жалит исподтишка. Я тебе рассказывал, как он в девяносто седьмом хотел меня подставить?

— Рассказывал, Николаич. Я всё помню.

Беседа на темы, составлявшие когда-то смысл существования, взволновала Маштакова. Душевно было с Андрейкой, непринуждённо. Не хотелось расставаться.

— Торопишься? — отреагировал Миха на взгляд, брошенный Рязанцевым на часы. — Давай вечером увидимся?

— Блин, сегодня никак. У сына день рождения.

— О-о, брателло, а я ведь ни ухом, ни рылом в твоей личной жизни! Неужели Юлька тебя осчастливила? И давно ль вы сочетались законным браком?

— В две тысяча первом, четырнадцатого сентября. Я тебя тогда, Николаич, обыскался, приглашение хотел вручить. В общагу раз пять ездил, в артполк…

— А сыну сколько стукнуло? — всё, что касалось его исчезновения, Миха упорно пропускал мимо ушей.

— Два годика.

— У-у, большой уже! Как назвали?

— Мишаней, — Андрейка потупился.

У Маштакова повлажнели глаза. Скрывая проявление сентиментальности, он заругал термоядерную сигарету, курить которую можно было только в противогазе.

— Живёте где? — лучший способ избежать вопросов — задавать их самому.

— Квартиру снимаем в «олимпийском» доме. Когда Мишаня не родился, у моих обитали. Сначала вроде ничего было, потом у свекрови с невесткой не заладилось. Две хозяйки на кухне! Снова стало, как в коммуналке! Переехали к Юлькиным родичам на Текстильщик. Там тестяга бухает на постоянку. Пару раз поговорил с ним по-хорошему, не понимает. Дал леща в профилактических целях, он за стамеску. Пришлось по бороде стукнуть слегонца, он с копыт. После того случая мы сразу съехали. Неохота садиться за этого хрона. Юлька на моей стороне, но какой-никакой отец он ей. Чего в занозу лезть, если можно краями разойтись? Правильно? Пускай живёт, как хочет. С деньгами напряг, конечно…

— Не подняли вам зарплату?

— Обещают всё. Я ж ещё, Николаич, учиться подписался. Помнишь, ты говорил — без диплома никуда? Второй курс заканчиваю.

— Рад за тебя, — смотреть в глаза собеседнику Маштаков избегал.

Стыдился острого приступа зависти. Всё-то у простака Андрейки, не прочитавшего после восьмилетки ни одной умной книжки, складывалось хорошо. Любимая жена, ребёнок подрастает, работа, спорт, учёба на заочном. Квартирные неурядицы — не в счёт. Преодолимые издержки быта.

— Извини, Николаич, бежать надо. Там человека ко мне по «износу»[68] притащили. Сделает ноги, огребу пряников.

— Бегай, конечно.

— Мобильник у тебя есть?

— Пока не обзавёлся, — Миха уже знал, что за время его отсутствия сотовые телефоны перестали быть предметом роскоши.

— Черкни тогда мой номер.

— Ручки нет.

— У меня, как назло, тоже, — сожаление Рязанцева было искренним.

— Ничего, в следующий раз запишу. Рабочий твой знаю, дорогу в отдел не забыл.

— Не пропадай, Николаич. На следующей неделе повидаемся обязательно. Удачи!

Салютуя Маштакову, Рязанцев приставным шагом пружинисто двинул по «зебре» пешеходного перехода.

Миха подкурил новую сигарету. После нескольких порывистых затяжек пошла кругом голова. Позавтракал он сегодня слабенько — чаёк, бутерброд с колбаской, полстакана сметаны. С утра шустрил по объявлениям в поисках работы, потом двинул в паспортный и в результате пролетел с обедом. Светка, конечно, на плите расход оставила, но существование без карманных денег удручало всё больше. Надо было срочно раздобыть хоть сколько-то.

21 мая 2004 года. Пятница.

14.30–16.00

В партии, дебют которой разыграл Яковлев, фигуры назад не гуляли. Следующий ход носил процедурный характер и назывался передачей по подследственности результатов ОРД[69]. Сопроводительные документы в целях экономии времени были подписаны генералом накануне.

В прокуратуру с майором покатил и Самандаров. Они разбежались в фойе. Комитетчик пошагал в канцелярию, а следователь по длинному полутёмному коридору припустился к своему кабинету.

— Собирайся, лиса Алиса, на выезд! — с порога скомандовал девушке, бойко стучавшей по клавиатуре компьютера.

Выпускница юридического колледжа относилась к категории особо доверенных лиц. Большинство студентов посещало практику ради галочки, но каждый год один-два человека приживались в кабинетах следователей, добросовестно и бескорыстно исполняя обязанности курьеров, понятых, общественных помощников. И уж практика давно закончилась, и диплом защищён, а они продолжали ходить в прокуратуру, как на службу, по первому звонку срывались на место происшествия.

Причины понятны. Во-первых, молодёжи любопытно. В реале видишь такое, чего не во всяком детективе покажут. Иногда не просто наблюдаешь, а участвуешь в расследовании. Во-вторых, круто. Мало кто из сверстников может похвалиться знакомством с настоящим следователем прокуратуры. Третья причина — интерес к предмету, желание работать в правоохранительных органах. Порой присутствовал интимный мотив. Дело-то молодое. А так как в Острожской прокуратуре все следователи — мужчины, их постоянными помощниками становились, как правило, лица противоположного пола.

У Алиски наличествовали все перечисленные поводы. Шустрая, смышлёная, начитанная, она видела в жизни цель. Идти по стопам родителей, успешно занимавшихся продажей оргтехники, желания не имела. Скукотища! Предки стремление дочери получить юридическое образование поддерживали всецело. То, что она много времени проводит в прокуратуре, одобряли. Контактировать с солидными людьми — не шляться по улицам с банкой алкогольного коктейля в руке и сигаретой в зубах.

При общении с ровесниками на Алису нападала зевота. С Рафаилом же, который был почти вдвое её старше, интересно и прикольно. Секс у них случился ещё на первой практике, ей семнадцать лет было. Несмотря на романтические отношения, девушка не связывала своё будущее с Самандаровым. Мелкие, рано лысеющие дядечки азиатской наружности не отвечали её вкусам. Но авантюрная близость добавляла жизни драйва. Днём в тесном кабинетике разоблачали жестокого убийцу, а поздно вечером тут закипали страсти другого рода, испытывалась на прочность шаткая казённая мебель.

Кабинетный вариант, конечно, задевал женское самолюбие. Ни разу холостяк Самандаров, имея собственную квартиру, не пригласил Алису в гости. Боялся посягательств на свою независимость. Хитрый, не зря наполовину татарин! Ждёт, наверное, не дождётся июля месяца, когда она уедет в Саратов подавать документы в академию права.

Целевое поступление в престижный ВУЗ гарантировалось направлением прокуратуры области. За намёк, что «целевичкой» она стала через постель, Алиса любому бы плюнула в морду. Поишачьте-ка два года задаром на следствии! Потаскайте-ка из морга шмотки с гнилых покойников! Попляшите полночи на тридцатиградусном морозе понятой при осмотре застреленного на трассе дальнобойщика! Да мало ли какой черновой работой пришлось здесь заниматься…

Сейчас девушка печатала очередное постановление за подписью следователя. Отказники по трупам она щёлкала, как орехи белка в сказке Пушкина. Самостоятельно отбирала объяснения у граждан, выцарапывала у экспертов акты СМИ[70], клеила фототаблицы к протоколам осмотров, компоновала и нумеровала документы, составляла описи, сшивала материалы, оформляла обложки.

Перед монитором парила кружка с кофе. Аромат растворимого «Nescafe Gold» мешался с горьким бледно-сиреневым дымом тонкой сигаретки, пристроенной на ободке пепельницы. Некурящий Самандаров смолить у себя не разрешал, всегда бурно возмущался бесцеремонной привычкой Кораблёва заваливаться в чужой кабинет с сигаретой, но для приближённой делал исключение. Условия ей были поставлены — не более трёх перекуров в день с последующим интенсивным проветриванием.

— Далеко едем? Мне в джинсы переодеться? — Алиса метнулась к встроенному шкафу.

Там она держала походный гардеробчик.

— Форма одежды номер раз! Каска, трусы, валенки! — выдал Рафа хохму из армейского юмора.

Алиса надула губы, фельдфебельские остроты её коробили.

— Ну сколько можно?

— Отставить переодевание! Работаем в комфортных условиях. Пусть в мэрии оценят стройность твоих ножек!

Любой комплимент — бальзам на нежное девичье сердце. Алиса благодарно улыбнулась. Зная достоинства своей фигуры, она отдавала предпочтение рискованно коротким юбкам. Благо, погода поощряла.

Не церемонясь, Самандаров шумно отхлебнул из кружки. Выудил из надорванного пакета пару сушек. Дробно захрустел. Сегодня он снова сэкономил на обеде и, соответственно, на здоровье.

Захлопнул фрамугу, подёргал ручку сейфа, проверяя — закрыт ли, одновременно выплеснул остатки кофе в пепельницу, схватил следственный чемодан, забрызганный барельефно засохшей грязью, и с высокого старта рванул на выход.

Стажёрка, привычная к темпоритму наставника, поспешала. Под окном ждал болотного цвета «Volkswagen Golf IV», Рафин первенец, приобретённый в прошлом году. Быстро и безвозвратно вжившись в шоферскую шкуру, Самандаров планировал осенью поменять «гольфик» на более комфортабельную «Nissan Almera».

По проспекту он мчался, будто на пожар. В салоне неистовствовал технопоп. Идентичные элементы электронной музыки повторялись бесчисленное количество раз. Алиса, сцепив зубы, пыталась не дать какофонии выклевать ей мозг. Хорошо, что путь оказался близким.

Свернув под запрещающий знак, Рафаил вырулил к монументальному зданию горадминистрации. Не снижая скорости, воткнул «Golf» между «Соболем» с тонированными стёклами и чёрной «Волгой-3110», припаркованными на краю стоянки. Милл и метраж! Из авто пришлось буквально выкручиваться, дверцы едва приотворились.

Навёрстывая упущенные секунды, следователь ломанулся рысью. Стажерка боялась отстать. Пункт Б, в который они стремились, был ей неведом. Взбегая по лестнице, обеими руками рефлекторно прижала к бёдрам волнующуюся юбочку, предотвращая возможность апскирта.

Залетев в кабинет главного архитектора, являющийся теперь местом происшествия, Рафаил обнаружил там виновника торжества, посаженного в угол подальше от окна. Руки его лежали на коленях и были сцеплены наручниками. Вызывающе задрав острую бородку, чиновник вперил взор в новое действующее лицо.

Сидевший рядом с ним мужчина в строгом костюме перестал поигрывать очками со сложенными дужками и вопросительно вскинул бровь.

— Старший следователь прокуратуры Самандаров! — факирским жестом Рафа выхватил из кармана удостоверение.

Мужчина разрешающе кивнул. До оперативников областного УФСБ фамилия следователя, которому предстояло принимать решение по материалу, была доведена.

Самандаров огляделся. Возле окна громко перешёптывались две девицы, по логике — понятые, организованные чекистами. Под укоризненным взглядом прокурорского они умолкли.

Привалившийся к шкафу управделами Мяхлов отстранённым видом демонстрировал, будто он здесь человек случайный и происходящего не одобряет. С ним Рафаилу доводилось прежде контактировать. Скользкая устрица. Даже имя-отчество его не поддавались запоминанию.

«Смотри-ка, чтит контора УПК, — мысленно одобрил следователь. — Не забыли представителя организации задействовать».

Несолидного вида паренёк с хвостиком, елозившим по воротнику джинсовки, сидя за приставным столом, что-то писал. Щурясь, Рафа заглянул ему через плечо, увидел, что составляется протокол.

Озадаченно покрутил головой на неуставную причёску сотрудника и сказал ему:

— Закругляйтесь. Я сейчас дополнительный осмотр буду проводить.

Распахнул на коленке чемодан, выдернул желтоватый бланк, зафиксировал его зажимом на пластмассовом планшете и вручил практикантке. В силу суматошности характера у Самандарова не хватало терпения разборчиво выводить буквы, поэтому почерк он имел отвратный. Алиса в качестве секретаря здорово выручала.

— Где мой адвокат?! — напористо произнёс архитектор. — Почему до сих пор не вызван мой адвокат?!

Он ставил ударение на притяжательное местоимение. Рафаил возгласы проигнорировал. Молчали и фээсбэшники. После появления следователя главным процессуальным лицом на месте происшествия стал он.

Самандаров впервые видел пневмопочту, но, обладая инженерным складом ума, принцип действия ущучил сразу. Легковесные контейнеры перемещались по трубопроводам под действием сжатого воздуха. Конструкция не позволяла установить адреса отправлений.

С видом человека, точно знающего, что делать, следователь позвонил начальнику ЭКО[71] и потребовал прислать техника-криминалиста.

— Снимем пальчики и узнаем, кто последний отправлял корреспонденцию! — сообщил он, бросая многозначительный взгляд на архитектора.

Тот презрительно фыркнул. Пустопорожность угрозы была очевидна пятикласснику, а здесь собрались взрослые люди.

— Ослабьте наручники! Мне больно! — не попросил, потребовал Левандовский.

Оперативник наклонился к нему. Раздался негромкий скрежет фиксатора.

— Так нормально? — справился для верности чекист.

«Либеральничают! Сюда бы рубоповцев! Денис Владимирыч Давыдов затянул бы козлобородому манжеты на максимум. Не спереди, а за спиной! И поставил бы рылом к стене. Нигде не написано, что подозреваемый обязан сидеть! Пусть он и белый воротничок!» — клокотал от праведного гнева Рафаил.

В ходе осмотра главное внимание он уделил тому, как работает пневматическая почта. Отправил во все шесть адресов по капсуле, внешне напоминающей увеличенную пластиковую облатку киндер-сюрприза, составленную из двух половинок. При каждом отправлении устройство издавало глухой отрывистый хлопок. Переходивший из кабинета в кабинет сотрудник ФСБ шесть раз сообщил Самандарову по мобильному телефону: «Груз поступил».

— Не наигрались в детстве? — желчно поинтересовался архитектор.

— Ага, оно у меня трудное было, — поддакнул остряку Рафа.

В действительности, кроме удовлетворения любопытства, он экспериментальным путём установил, что система локальной доставки корреспонденции полностью исправна. Данный факт, подтверждавший возможность фигуранта избавиться от предмета взятки, нашёл отражение в протоколе.

К концу следственного действия приехал Яковлев, выглядевший напряжённым.

— Что от нас требуется, Рафаил Ильич? Говорите, всё сделаем! — интонация обозначила самый решительный настрой.

— Тимур Эдуардович, гражданина архитектора увозите, — Самандаров торопился перенести игру на своё поле. — Хоть посвободнее в помещении будет. Он всё равно от подписания документов отказывается.

— Куда меня?! — заволновался Левандовский. — В КПЗ[72]?! На каком основании?! Я ни в чём невиновен! И где, чёрт возьми, мой адвокат?!

— Проследуем к нам в отдел, — Яковлев отвечал по пунктам. — Адвокат Сизов находится в областном суде. Сотовый телефон у него отключен. Предположительно освободится к семнадцати часам. Плюс дорога из Андреевска.

— Может, вам дежурного адвоката предоставить? — подсказал следователь.

— Подставного? Увольте, — лексика главного архитектора казалась нарочито архаичной, — Владилен Вадимович, окажите любезность, присмотрите тут за ними. Как бы не подкинули какую дрянь.

Окаменевший управделами ожил, почтительно изрёк: «непременно». Для полного ощущения театральности диалога второстепенному персонажу не хватило свистящего словоёрса[73].

Впрочем, ни у деловитого следователя прокуратуры, ни у молчаливых сотрудников ФСБ, ни у криминалиста, перемазавшего все пригодные следовоспринимающие поверхности графитовым порошком, ни у подружек-понятых, измаявшихся от вынужденного молчания, подобной художественной ассоциации не возникло.

21 мая 2004 года. Пятница.

16.20–17.00

В кабинете Кораблёва начинался мозговой штурм. Чтобы не мешали, заместитель прокурора закрыл дверь изнутри, отключил городской телефон. На столе его царил идеальный порядок, материал в отношении архитектора был сложен аккуратной стопочкой. Записи, сделанные в процессе изучения, состояли из одиннадцати позиций.

— Первый вопрос. Дело возбуждаем? — Кораблёв вопросительно глянул на Самандарова.

— Возбудить не проблема. Перспектива какая? — потёр лысину следователь.

Расхлёбывать кашу в случае неудачи предстояло ему.

— О перспективах сейчас не говорим. Говорим об основаниях для возбуждения уголовного дела, — зампрокурора таранил защиту. — Достаточные основания имеются?

— Формально имеются, — с заминкой согласился Самандаров.

— И повод и законные основания в наличии, Рафаил Ильич! — Кораблёв изрёк с профессорской назидательностью.

При этих словах Яковлев приободрился. В рамках расследования уголовного дела его шансы вернуть утраченное возрастали. Кроме того, появлялся лишний оправдательный довод перед начальством.

«Прокуратура не считает ситуацию безнадёжной, товарищ полковник!»

— По какой статье возбуждаемся, Александр Михайлович? — воодушевления в голосе Самандарова не наблюдалось.

— Двести девяностая, часть вторая[74].

— В отношении конкретного лица?

— А по другому как? В отношении неустановленного — глупо. Чего голову в песок прятать?

— Обыски во всех кабинетах будем проводить? — комитетчик напомнил следователю о его решительных намерениях.

— Погоди, Тимур Эдуардович, шашкой махать, — Кораблёв поморщился, как от кислого. — Это исполнительная власть, а не колхоз «40 лет без урожая». Глава уже звонил Аркадьичу, возмущался, что вы там тридцать седьмой год устроили, людей свободы передвижения лишили. Определяйте приоритеты. Сколько всего кабинетов соединяет эта шайтан-труба?

— Шесть кабинетов, в них одиннадцать работников. В одном кабинете один человек сидит, а в пяти — по двое. Одна сотрудница в декретном отпуске. Живых имеем десять душ.

— Нарисуй схему с номерами кабинетов и фамилиями сотрудников, — заместитель прокурора подвинул майору лист бумаги и фломастер.

Яковлев набросал шахматку, ориентируясь на штатное расписание.

— Скорее всего, Левандовский скинул деньги в кабинет, где сидит один человек, — резонно предположил Самандаров. — Кто его близкие связи?

— Его зам Темляк и главный специалист Шаталова. Собутыльник и любовница.

— Ага, как раз они-то поодиночке и сидят! У Темляка — отдельный кабинет, а у Шаталовой — соседка в декрете, — оживился следователь. — Их надо трясти в первую очередь.

— Триста второй кабинет из списка сообщников можно исключить, — сообщил Яковлев.

— Кто там у нас квартирует? — Кораблёв обратился к схеме. — Круминьш и Баранова?

— Баканова.

— Писать надо понятно, товарищ майор, — зампрокурора жирно обвёл букву «ка». — Почему исключаем триста второй?

— Есть причина, Александр Михайлович.

— Поня-атно, кто-то из двоих — ваш агент. Или оба? Хорошо, этих минусую. Остаётся проверить восемь человек.

Обыски решили провести в кабинетах Темляка и Шаталовой, в остальных (в том числе, и в триста втором, чтобы не подставить доверенное лицо) ограничиться осмотрами.

— Я правильно понимаю: в ходе обысков помещений проводим личные обыска работников, в них находящихся? — Яковлев не собирался ограничиваться полумерами.

Масштабы затеваемого мероприятия при отсутствии гарантий их результативности тревожили Кораблёва. Дело предвещало скандал.

— Учитывая предмет поиска, личные обыски нужны, — очень серьёзно сказал он. — Финт с деньгами явно был заранее продуман, значит, соучастник сто раз мог от них избавиться. Но искать надо по полной, а то потом не оправдаемся, почему халявили.

— Для личного обыска Шаталовой нужна женщина, — напомнил Самандаров.

— Наша секретарь подойдёт? — прищурился фээсбэшник. — Она прапорщик.

— Как сотрудник органа дознания, почему бы и нет? — обсуждаемая деталь не носила для Кораблёва принципиального характера.

— Только её надо заинструктировать насчёт процедуры обыска и как протокол составлять.

— Мою стажёрку дадим в понятые, она всё продиктует, — следователь моментально нашёл решение.

При других обстоятельствах заместитель прокурора непременно подколол бы подчинённого насчёт универсальной стажёрки, но сейчас обстановка к шуткам не располагала.

Давая Самандарову руководящие указания, Кораблёв обеспечил его бумагой и ручкой для конспектирования. Рафаил знал, что отмазка: «Я и так всё запомню» не прокатит, и потому на клочке, косо оторванном от стандартного листа, молча черкал одному ему понятные каракули.

Через пять минут, загруженный вводными по ватерлинию, листая на бегу материал, он метеором унёсся к себе.

Оставшись с зампрокурора наедине, Яковлев произнёс с чувством:

— Александр Михалыч, спасибо тебе большое за поддержку. За мной не заржавеет.

Кораблёв это знал. В последнее время ФСБ, восстановив былую мощь, на участке борьбы с оргпреступностью и коррупцией постепенно занимала нишу слабеющего РУБОПа. Прокурорское следствие нуждалось в качественном оперативном сопровождении. Иногда — в неформальном.

Закурили каждый свои. Майор поёжился:

— На дворе теплынь, а у тебя зябко.

В окно кабинета, выходившее на северо-восток, солнце заглядывало лишь на пару утренних часов. Остальное время в помещении было сумрачно и промозгло, как в погребе.

— Через неделю лето, а с обогревателем сижу. После обеда вот выключил. Кислород сжирает, собака, недуром. Башка от него трещит, а вырубишь — сразу колотун, — пожаловался Кораблёв.

Его предшественник в этом каменном мешке заработал хронический бронхит.

К слову, выглядел Саша неважно. Под глазами не просто тени лежали, мешки набрякли от хронической усталости. Кожа имела землистый оттенок. Ранние залысины на лбу теснили русые кудри. Модельная стрижка, чисто выбритые щёки и подбородок, белоснежная рубашка, идеально завязанный шёлковый галстук, костюм не из дешёвых придавали ему вид ухоженный и презентабельный, но, увы, не омолаживали. Заместитель прокурора казался значительно старше своих тридцати с хвостиком.

— Пора кабинет менять на комфортабельный, с кондиционером, — комитетчик подбодрил дежурной фишкой.

Кораблёв также дежурно отшутился:

— Лучше маленький, да свой!

Сильно затягиваясь «Винстоном», добавил с минорной усмешкой:

— Как бы вскоре и такой каморки не лишиться!

— Думаешь, у Левандовского есть поддержка там? — Яковлев ткнул дымящейся сигаретой в потолок.

— Да ваш Левандовский — тьфу по сравнению с мировой революцией! — прокурорский пихнул окурок в пепельницу. — Я, Тимур, в первой половине дня должен был возбудить дела на начальника милиции и всех его замов!

Майор краем уха слышал про объявленный Генпрокурором крестовый поход на МВД под флагом борьбы с укрывательством преступлений. Думал, что это рядовая кампанейщина, энергия которой уйдёт в свисток.

— Всё так серьёзно? — не проявить участия к проблемам человека, от решений которого напрямую зависела его карьера, Яковлев не мог.

Хотя своя беда затмевала сейчас белый свет.

«Пять тыщ американских рублей просрал! Генерал с ливером меня сожрёт!»

— Ла-адно, прорвёмся! — бодрость Кораблёва казалась натужной.

Фээсбэшник ловчился пристроить дотлевший до фильтра бычок в переполненной пепельнице. Как в архаичной игре в бирюльки, здесь требовалось не потревожить сложную конструкцию окурков, ранее упокоенных в массивном хрустальном изделии.

Хозяин кабинета дымил, как паровоз. В сутки едва укладывался в две пачки!

— С твоего разрешения, Александр Михалыч, двину к себе. Доложу начальнику и в область, какую кучу обысков с осмотрами контора должна проводить. Их всех кондратий хватит. Старое поколение… Чихнуть боятся. На всякий пожарный не прощаюсь. Я на звонке!

— Звони в любое время, — заместитель прокурора приподнялся со стула, подал руку.

Не успела закрыться за майором дверь, в щель просунулась заискивающая физиономия милицейской следачки Поляковой.

— Александр Михайлович, разрешите? Я дело по подследственности принесла. Всё исправила, как вы велели. Ваши закладки не вынимала…

— Минуту! — Кораблёв вспомнил важное.

Дверь, контролируемая мощной пружиной, едва не прибила капитана юстиции.

Саша воткнул в телефонную розетку штепсель, набрал номер Самандарова. Тот, как обычно, схватил трубку на первом звонке.

— Слушаю! — дыхание было сбившимся.

— Рафаил Ильич, не забудьте также спецдонесение в область подготовить.

О возбуждении уголовных дел коррупционной окраски наверх надлежало сообщать в течение суток. С учётом того, что впереди маячили выходные дни, информацию нужно было отправить факсом сегодня. За нарушение приказа при старом прокуроре области журили, при действующем привлекали к дисциплинарной ответственности.

— Ёлки-палки, Александр Михайлович, мне разорваться, что ли?! — у следователя начинался психоз.

— Спецдонесение ровно две минуты написать, — Кораблёв гнул своё.

— У вас всё две минуты! — вспыхнул Рафа и тут же перегорел. — Ладно, сейчас напишу.

В трубке зачастили короткие гудки. Прежде чем вернуть её на место, заместитель прокурора, не спеша, распутал перекрутившийся провод. Писать он не разучился, и накатать спецдонос мог без проблем, но Самандарову, с зимы начавшему своенравничать, требовалось преподать урок субординации. Он должен усвоить, что каждый баран висит за свою ногу.

21 мая 2004 года. Пятница.

17.00–17.30

— Пацан! Сопляк! — бешено выкрикивал Самандаров, швыряя телефонную трубку.

Практикантка пришипилась испуганно. В такие минуты она боялась навлечь гнев на себя.

— Кыш с моего стола! — Рафаил отвернулся к окну, кусал губы.

Лицо его пошло пунцовыми пятнами.

Алиса со всеми бумагами торопилась перебраться за второй стол, временно пустовавший. Его хозяин повышал квалификацию в Питере. Когда решался вопрос, кого из следователей послать на учёбу, рассматривались все кандидатуры, кроме самандаровской. Собственная незаменимость Рафе прежде тешила самолюбие, теперь удручала. Кто везёт, на том и едут!

Знакомясь с материалом, он отвлёкся, поуспокоился и начал систематизировать ходы по их приоритетам. Объём работы вечером предстоял без преувеличения гигантский.

Напечатать постановление о возбуждении уголовного дела, согласовать его с Кораблёвым, который обязательно внесёт в фабулу исправления. Если не по сути, то переставит слова на свой лад. Как будто перемена мест слагаемых влияет на результат!

После правки постановление нужно будет распечатать в трёх экземплярах.

Заполнить статистическую карточку формы № 21 на выявленное преступление. Завизировать её у Кораблёва. Тот непременно ткнёт носом в какую-нибудь хрень.

— Рафаил Ильич, почему не заполнен пункт «порядковый номер преступления в уголовном деле»?

А зачем, спрашивается, его заполнять, если преступление в деле единственное? Маразм!

Копию постановления и статкарточку закинуть в отдел учёта. Причём оперативно, потому как в УВД сегодня крайний день, короткая смена. Хорошо, есть обученная Алиска, она унесёт бумажки куда надо, получит номер дела.

Пока стажёрка бегает, он нашлёпает постановления на производство обысков в кабинетах № 305 и № 307. Напечатает поручение о проведении следственных действий.

Без бумажки фейсы пальцем не пошевелят…

Может, эти документы господин цензор не будет вычитывать? Санкции прокурора на обыск в помещении, вообще-то, не требуется. Но показать ему надо, а то потом писков-визгов не оберёшься. И не забыть в конце поручения написать «с уважением», как он любит. Хотя, разве уместны реверансы в официальных бумагах?!

Алиску, как вернётся из милиции, отправить на фээсбэшной машине в администрацию. Постановления с поручением дать ей. А ещё — чистые бланки протоколов обыска и ОМП[75], копирку, скотч, пакеты для упаковки изъятого. Хм, найдут ли, что упаковывать-то…

Стоп! На постановления надо поставить гербовые печати. Не забыть предупредить нашу канцелярию, чтоб не сбежали. А то без колотушки останемся. Законом печать на таких документах не предусмотрена, но чинодралы в администрации могут заерепениться. Лишние загвоздки ни к чему.

Допросить главного свидетеля Мунтяна и для массовости — посредника, который его с архитектором свёл.

Решить вопрос о допуске адвоката. Скорее всего, придётся Сизова дожидаться. Если жулик так настойчиво требует Ростика, значит, у них заключено соглашение. «Кожаная Голова» от такого клиента разве откажется? Тут бабок, как грязи!

Ознакомить Левандовского и его защитника с постановлением о возбуждении дела. Вручить копию под роспись. Допросить Левандовского в качестве подозреваемого. Если он соблаговолит давать показания, провести очную ставку с Мунтяном.

Задержать подозреваемого в порядке девяносто первой[76]. Раз ввязались в драку, закрывать клиента надо обязательно. Отпустить — значит расписаться в собственном бессилии. Архитектор тотчас заляжет в стационар с каким-нибудь страшным диагнозом. Хрен его оттуда выцарапаешь. В это время тёмные силы начнут Мунтяна обрабатывать, подбивать к изменению показаний.

Гришку под видео нужно допрашивать, чтоб потом не перевернулся. Кто у нас последний видеокамеру эксплуатировал? Утром, вроде, Максимов на показ собирался, чистую кассету искал. Вернулся ли он?

Самандаров стукнул кулаком в стену, вызывая на связь соседей. Не дождавшись ответа, выскочил в коридор.

Полчаса спустя, упыхавшийся от челночного бега между своим кабинетом, замовским и канцелярией, он дал отмашку практикантке: «В боевую линию!».

— Босс, у нас кофе кончился, — обрадовала Алиса.

— На обратной дороге купи, и пожевать чего-нибудь, — Рафа сунул ей мятую банкноту.

— Какой кофе на полтинник? — задала резонный вопрос девушка.

— В маленьких пакетиках возьми. Ну, слушай, нет у меня при себе больше денег! Утром полный бак заправил.

Алиса знала, что Самандаров прижимист. Девиз его был: «Ни копейки на военные расходы».

— Ла-адно, добавлю.

— Другой разговор, — воспользовавшись тем, что практикантка налегла грудью на стол, цепляя пластиковый файл с документами, Рафаил потрепал её по оттопырившейся попке. — Ты сегодня снова в леопардовых стрингах?

— Пошляк! — это слово в лексиконе девушки фигурировало часто.

Сейчас оно прозвучало с нейтральной интонацией. На заигрывания не было ни минуты.

Неафишируемые страницы биографии народного избранника

Трудно поверить, но в начале девяностых Катаев имел имидж типичного нового русского. Шестисотый «мерин», малиновый пиджак, чёрные джинсы, остроносые туфли, голда[77] на шее, увесистая «гайка» на отогнутом мизинце, «котлета» баксов в барсетке.

В середине десятилетия он косил уже под Дона Корлеоне. Пересел на «джип» с тонированными стёклами, стал носить итальянские костюмы и рубашки цветом темнее галстуков, в любую погоду прятал глаза под солнцезащитными очками-хамелеонами. Его сопровождала бритоголовая пристяжь с тэтэхами[78] за поясом и «пампушками»[79] под полами кожаных регланов.

Братанский прикид и гангстерский антураж остались в прошлом. Ныне Сергей Альбертович не только легальный бизнесмен, занимающийся деревопереработкой, капитальным строительством и розничной торговлей нефтепродуктами, но и состоявшийся политик областного масштаба.

Он вторично прошёл в депутаты Законодательного Собрания. Новая избирательная кампания далась Катаеву несказанно легче дебютной. Его не полоскали по заказу конкурентов в прессе и на ТВ, вспоминая давнюю судимость и прочие грехи, действительные и мнимые. Силовики не бряцали доспехами, грозя привлечением к уголовной ответственности. Сам факт регистрации кандидатом в депутаты не пришлось отстаивать в суде.

Недавняя победа на выборах объяснялась вовсе не тем, что электорат воспылал доверием к Сергею Альбертовичу. Просто на этом поле, как и в бизнесе, необходимо чётко усвоить правила и, соблюдая их, занять своё место под солнцем. Красные директора, серьёзно бодавшиеся с Катаевым в прошлом забеге, присмотрелись к новому игроку и поняли, что он вполне вменяем.

Город имел в ЗС два мандата. Один вновь достался Катаеву, по второму округу прошёл главный инженер механического завода Варшавский. Люди дела одержали верх, а оппозиционная шелупонь и так называемые независимые кандидаты остались за бортом.

Стремясь четыре года назад в депутатское кресло, Сергей Альбертович в первую очередь хотел приобрести иммунитет. В ту пору велики были риски сесть. Теперь конфигурация иная. Методы борьбы за выживание изменились кардинально. Не нужно добиваться от партнёров лояльности путём криминальных разборок, отпала надобность физического устранения наиболее зубастых конкурентов.

На этом фоне подзабылась тяжеловесная кличка Каток, которой не так давно стращали коммерсов. Те, кто её помнил, обращаться на прежний манер к Сергею Альбертовичу избегали.

До минимума снизилась роль воровской крыши. По старой памяти Катаев отстёгивал процент в Москву Севе Гашёному, но ценник уже был гораздо скромнее, как и сам Сева. Некогда гремевший на полстраны славянский вор стал задумываться о душе, возможности его обмельчали.

В то же время сменились ориентиры у руководства правоохранительных структур. Через них решать вопросы стало проще, выгоднее и чище.

Органы умнели с головы. В столице деньги открывали двери большинства кабинетов, на областном уровне — половину, на районном — некоторые. Патриархальный уклад, косность мышления не позволяли на местах сразу отказаться от устаревших принципов.

Сергей Альбертович был уверен, что это явление временное, и очень скоро серьёзные бизнесмены и начальники силовых органов достигнут паритета повсеместно. Залог успеха виделся в том, что у каждой стороны имелся продукт, необходимый партнёру. Материальные блага выставлялись против властных полномочий.

Старые грехи Катаева поросли быльём, новые проделки были гораздо более изощрёнными и потому практически недоказуемыми. От тюрьмы на Руси зарекаться не стоило, но на современном этапе вероятность сесть находилась в прямой зависимости от благосостояния индивидуума.

Поэтому участие в законотворчестве рассматривалось Сергеем Альбертовичем как инструмент для умножения капитала. Науку лоббирования личных выгод и интересов аффилированных структур он освоил на высший балл.

В новом созыве заксобрания Катаев нацелился на пост заместителя председателя комитета по промышленной политике, инвестициям, инновациям, малому и среднему бизнесу и стратегическому планированию. Должность, пусть и неосвобождённая, сулила большие возможности.

Продуманным штрихом нового облика стала защита кандидатской диссертации. Встала она в копеечку и реальной отдачи не обещала, однако буковки «к.э.н.»[80] на визитке с шелкографией свидетельствовали, что её обладатель идёт в ногу с научным прогрессом. Кто станет выяснять, что убелённый благородными сединами солидняк получил высшее образование лишь к сорока годам, а в молодости трижды отчислялся из провинциального ВУЗа за академическую неуспеваемость?

Для того, чтобы подогнать к авантажному знаменателю все детали ареала, Сергей Альбертович пожертвовал раскрученной вывеской фирмы.

«Наяда ЛТД» придумывалась на хмельную голову. Помнится, отжигали с компаньоном в сауне, стебались наперебой: «Ну какие, нафиг, в «совке» могут быть частные предприятия? Оклемается со дня на день власть, прихлопнет всех нас, как мух».

Стартовый бизнес-план маркитанили весело — с шампанским и девками. Те без конца хохотали, визжали — гладкие, жопастые. Прыгали с бортика в бассейн, кверху подлетали титьки и брызги. В процессе любования розовыми прелестями в башке мелькнуло словцо из античной мифологии.

— Спирька, будет наша фирма называться «Наяда»! — возвестил Катаев, перекрикивая модную группу «Комбинация».

А брательник, наблатыкавшийся в своём инязе, добавил:

— Limited.

Так и зарегистрировали на следующий день. Потом, когда подгоняли под новые стандарты, спереди приставили три «О». Много позже головастик Рипке просветил, что название содержит тавтологию. ООО это тоже, что ЛТД, ограниченная ответственность.

Теперь компания называется «Монолит». В тему, лаконично, благозвучно, солидно, надёжно.

На пороге своего пятидесятилетнего юбилея Сергей Альбертович стоял на ногах, как монумент. Незыблемо. Пару вскочивших каверзных вопросов рассчитывал вскоре уладить. Один гемор прилетел из прошлого, другой грозил снизить доходность строительного сектора. Объединяло проблемы сомнение — решаемы ли они интеллигентным путём.

Та, что шла первым номером, по сути, была организационной издержкой. Пять лет назад Катаев задумал переформатировать ситуацию в регионе. Избавившись от криминала в его первобытном виде, хотел создать для себя благоприятный инвестиционный климат. Одним ходом надеялся покончить с местным уголовным авторитетом Клычом и остановить экспансию столичных пиковых воров[81].

План удался на три четверти. Чужими руками Сергей Альбертович убрал парочку местных гангстеров, собиравших бабло для москвича Дато Боржомского. Стрелки перевёл на Клыча, якобы осерчавшего за отлучение от кормушки. Попытка Клыча оправдаться потерпела фиаско. Москвичи приговорили его. Дато, зная о позициях Севы Гашёного в Остроге, ожидаемо обратился к нему за содействием. Законник в свою очередь— напряг Катаева. Тот подписался, но во избежание лишнего шума попросил организовать акцию так, чтобы Клыч просто исчез. Нет тела, нет дела. Сгинет Вова, а слух пойдёт, будто сбежал беспредельщик за бугор, устрашившись справедливого возмездия.

Прибывшим столичным спецам Сергей Альбертович поднёс Клыча на блюдечке с голубой каемочкой. В последний момент вмешалась непреодолимая сила в лице ФСБ. Похищение сорвалось. Клыч, уже спеленатый москвичами, уцелел. Правда, спасители тут же упаковали его за хищение оружия из воинской части. Срок Вова огрёб недетский, семерик строгача.

Но не все срока кончаются звонком. Существует лазейка в виде УДО[82]. Знающий человек шепнул Сергею Альбертовичу, что таковая реально замаячила перед Клычом. Его преждевременное возвращение неминуемо нарушит расстановку сил, снова в городе начнутся разборки. То, что горбатого исправит могила, Катаев знал. Но не хотелось снова пачкать руки. Опять эти могильщики, чистильщики, газонокосильщики… Снова поднимется волна, свои менты на уши встанут, слетится туча областной нечисти в погонах. Прокуратура взбеленится. Времена такие, что теперь и ФСБ в каждую дырку нос суёт. Шпионов, видно, всех переловили.

Ждать у моря погоды нельзя. Работать следовало на упреждение. Насчёт Клыча имелась путная идейка без мокрухи. Дело за грамотной реализацией.

А вот цивильного решения второй проблемы на ум не приходило, хотя создал её человек, далёкий от уголовщины. Свой брат коммерсант Савельев Леонид Юрьевич. Гулливер Савелий!

Город маленький, но раньше им удавалось ходить разными тропами. Бизнес пересекался в части деревяшек, но тут Катаев не претендовал на первенство. Мощности его Терентьевского леспромхоза в подмётки не годились лесокомбинату «Дубрава», которым владел Савелий. Слава Богу, обитали не в пустыне, леса на корню в районе хватит на сто лет верных.

Когда Савелий занялся строительно-монтажными работами, Сергей Альбертович пробил тему безотлагательно.

— На пятки наступаешь, Юрьич?

— Я в порядке хобби, Серёж, — отшутился Савельев.

Почти год после этого разговора казалось, что дылда не обманул. Шарага его пробавлялась отделкой офисов.

Но неделю назад Савелий нацелил клюв на местный ДСК, выставленный собственником на продажу. Катаев к комбинату долго клинья подбивал. Контролируя подготовку документов, вычитывал каждый скрупулёзно — акт инвентаризации, аудиторское заключение, реестр обязательств, бухгалтерский баланс имущественного комплекса. Когда подоспел срок выходить на сделку, встрял Савельев. Внагляк начал перебивать цену.

Сергей Альбертович схватился за телефон, вывалил претензии и услышал в ответ клоунаду:

— Ничего личного, герр депутат, только бизнес. Свободная конкуренция, понимаешь!

Гордость не позволила Катаеву продолжать разговор. Последующие выходы на Савелия через общих знакомых результата не дали. Каланча уверовал в собственную вседозволенность, зиждившуюся, в том числе, на дружбе с ментами.

Особенно близко он якшался с начальником криминальной милиции Птицыным. Поговаривали, будто полковник по символической цене приобрёл у Савельева лесопилку. Оформил её, разумеется, на подставное лицо. Управлял также дистанционно. Данный факт прагматик Катаев не осуждал. Надёжная крыша обязана достойно оплачиваться, а погоны не должны мешать мужику зарабатывать.

Сергей Альбертович и сам был не прочь заполучить в союзники главного сыщика города. Но тот не относился к породе всеядных, предпочитал иметь одного проверенного спонсора.

Итак, резкие движения в сторону распоясавшегося Савельева недопустимы. Вадим Львович Птицын — человек опасный. В свою бытность начальником «шестого» отдела сумел приземлить почти всю Острожскую братву. Катку он тоже кровушки попил. Упрятать на зону силёнок не хватило, но условный срок за хранение огнестрельного оружия повесил. Подпортил стервец биографию.

Сергей Альбертович тоже кадрил силовиков. У него удачно складывались отношения с руководством органа, созданного на месте ликвидированной налоговой полиции. Госкомдурь[83], как метко окрестил новорожденного народ, представлялась весьма перспективным вложением. Параллельно крепилось взаимовыгодное сотрудничество с начальником МОБ Коробовым.

Но в карман Савелию не подбросишь наркотики и участкового с проверкой на его офис не натравишь. У гендиректора «Дубравы» крупный калибр.

Чтобы понудить его отступиться от ДСК, нужен или креатив, который, увы, в продажу пока не поступил, или хорошо забытое старое, но в новом флаконе и не такое концентрированное.

Поиск оптимального решения держал Сергея Альбертовича в тонусе. Он знал — умный человек выход найдёт всегда.

22 мая 2004 года. Суббота.

09.00–11.30

По субботам с утра Катаев посещал салон красоты. Огромная яркая вывеска на фронтоне всякий раз вызывала у него вопрос. Чем руководствовалась хозяйка заведения, называя его «Дездемоной»? Крылся ли в этом прозрачный намёк тем клиенткам, что не хранят верность своим мужьям? Или же доморощенная бизнесвумен подхватила первое пришедшее на ум звучное имя без задней мысли об ассоциации, которую оно вызовет?

«Скорее, второе, как я со своей «Наядой», — отступив на шаг от джипа, Сергей Альбертович нажал на кнопку брелока автосигнализации.

Отрывистое кряканье и вспышка габаритов подтвердили включение режима охраны.

Сотворивший грандиозную вывеску живописец изобразил знаменитую венецианскую красавицу платиновой блондинкой с капризно надутыми силиконовыми губами.

«Глубинка», — Катаев усмехнулся снисходительно, но без раздражения.

Искушенному клиенту, посещавшему сетевые салоны европейского уровня, провинциальность бросалась в глаза с порога.

«Дездемона» забралась на верхний этаж здания бывшего ОКСа[84] экскаваторного завода. Предприятие обанкротилось, имущество пошло с молотка. Новый собственник строения запустил в него стаю ушлых арендаторов.

Лифт, разумеется, проектом предусмотрен не был. Узкие лестничные марши позволяли расходиться при встрече исключительно боком.

На своём этаже хозяйка салона провела перепланировку, но коридорная система осталась. Пол в середине прохода имел уступ на более высокий уровень. Загадку ненужной ступеньки Сергей Альбертович разгадал давно.

Ранее этаж разделяла перегородка. В одной половине пол был поднят на высоту кирпича. Стенку снесли, коридор стал сквозным, однако выровнять поверхность реконструкторы не потрудились.

«Чисто русский подход, — каждый раз отмечал Катаев. — А на претензию, что посетитель может споткнуться, умелец заявит с вызовом: «Под ноги смотреть нужно, а не ворон ловить».

Устремлённый вниз взгляд выявлял недоделки ремонта. Жёлтый линолеум остался старым — зашарканным, кое-где вытертым до дыр.

Начинка салона была гораздо лучше облатки. Мастера, обслуживавшие Сергея Альбертовича, знали его вкусы и умели им потрафить.

Короткая строгая стрижка подчеркнула респектабельность вип-клиента. Элегантно серебрящиеся баки добавляли его облику академизма.

Из парикмахерского зала Катаев перешёл в соседнюю комнату. Там разулся и удобно устроился в педикюрном кресле, наклон спинки которого регулировался гидравликой. Час спустя наступил черёд маникюра.

В подчинении Сергея Альбертовича находилось немало ослов, тайно осуждающих увлечение шефа косметическими процедурами. Фраера ушастые не понимали, что для бизнесмена ухоженные руки — вторая визитная карточка, а педикюр — это, прежде всего, лечебно-гигиеническая процедура.

Расплачиваясь, Катаев приветливо поблагодарил мастеров и, как всегда, оставил хорошие чаевые. Деловой человек не жалеет денег на себя.

Выехав со стоянки, не удержался, чтобы не полюбоваться работой искусницы маникюрши. Контролируя руль ладонями, растопырил пальцы. Покрытые прозрачным матовым лаком ногти выглядели идеально.

На перекрёстке встал под красный свет светофора. Здесь с приходом тепла наладили промысел убогие. Вдоль замершей вереницы автомобилей с костылём под мышкой ползла каракатица, искорёженная ДЦП[85]. Навяливала водителям флажки с триколором.

«Удачное прикрытие для киллера», — кольнула Сергея Альбертовича неприятная мыслишка.

От постоянной охраны он отказался после посадки Клыча. Других угроз извне не видел. По городу, особенно в выходные дни, крутил баранку сам, давал возможность водителю побыть с семьёй.

Фаталистом Катаев не стал, жизнь ценил даже выше, чем прежде. Каждый прожитый год увеличивал её стоимость, как выгодный банковский процент. Но, вместе с тем, Сергей Альбертович не видел смысла перестраховываться.

Колченогая бесцеремонно стукнула грязным согнутым пальцем в водительское стекло, махнула растопыренным букетом флажков. Катаев сделал прогоняющий жест, сопровождаемый гадливой гримасой.

«Надо сказать Коробову. ГИБДД в его подчинении, пусть разгонят этих попрошаек! Лезут прямо под колёса!»

Наконец впереди тронулись. Сергей Альбертович проехал прямо. С улицы Социалистической заезд в офис был удобней.

Тягостное впечатление, оставленное назойливой немощью, Катаев заглаживал, любуясь молодыми тёлками. Они разгуливали по тротуарам в изобилии. Вспархивающие мини юбки, обтягивающие тонкие брючки, шустрые ножницы стройных ног, плавные вензеля, выписываемые аппетитными задницами, тешили глаз.

Красотки вкупе с бодрой, не успевшей припылиться зеленью, декорировали городские изъяны. Кроме дорожного покрытия, разумеется. В центре асфальт был ещё ничего, на троечку, а чуть в сторону свернёшь — воронки, как после бомбёжки. На многие улицы из опасений угробить подвеску, отказывались ездить таксисты.

Причина бардака коренилась в импотенции власти. Мэрствовал в Остроге бывший второй секретарь горкома бывшей правящей партии. При нём управление городским хозяйством свелось к бесконечным совещаниям. Чиновники свято верили — чем обширнее повестка дня, чем больше штанов они протрут в президиумах, чем больше ленточек разрежут на презентациях, тем эффективней их труд на благо малой родины.

«Если переезд мой в губернию отложится на год, надо, пожалуй, заняться городом, — в этой мысли Сергей Альбертович утверждался всё сильнее. — Подобрать в мэры толкового менеджера — энергичного мужика лет сорока. Производственника! Команду ему сколотить живую. И взбаламутить это стоячее болото! Сколько можно тухнуть?!»

Главный офис компании «Монолит» располагался на тихой улочке. При советской власти здесь был ведомственный детский сад. Победившая демократия обнаружила в стране избыток ДДУ[86] и в рекордные сроки от ненужного избавилась. Катаев держал нос по ветру и своего не упустил. Цена по его тогдашним доходам была кусачей, но он поднатужился. Строение купил с прилегающей территорией. На просторном участке произрастали не только банальные акации и американские клёны, мачтовые сосны тут красовались в количестве полутора десятков.

За прошедшие годы двухэтажное здание превратилось в ухоженный особняк под нарядной крышей из металлочерепицы. Территорию ограждал высокий забор жёлтого декоративного кирпича с чёткой расшивкой швов. Прежде по всему периметру над забором щетинилась колючая проволока в три ряда. Не так давно Сергей Альбертович понял её неэстетичность и приказал демонтировать. Современные средства наблюдения и сигнализации обеспечивали гораздо большую безопасность, чем ржавая лагерная колючка.

К слову, давнее мотовство аукнулось муниципалитету. Вдруг обнаружился острый дефицит мест в ясли и садики. Очередь в них граждане стали занимать тотчас после получения свидетельства о рождении ребёнка. Власти затеяли тягомотный процесс возвращения тех ДДУ, что были перепрофилированы на условиях аренды. Законные приобретатели, такие, как Катаев, не тревожились. Право собственности — свято.

Подъезжая к воротам, Сергей Альбертович требовательно посигналил. Металлические створки вздрогнули, словно от испуга, затем поползли внутрь. Раскрывались мешкотно, пришлось остановиться.

Когда офис охранял нижегородский ЧОП «Мангуст», его бойцы всегда были на стрёме, хозяйский джип срисовывали издалека. Не приходилось гробить время на ожидание. От иногородней охраны Катаев отказался по уже упоминавшейся причине — криминальная обстановка в городе стабилизировалась. Стало возможным уменьшить расходы на оборону. Драли, помнится, «мангусты» круто.

Сейчас договор заключён с местными. Время не стоит на месте, охранная деятельность в Остроге поднялась на приличный уровень. Днём службу нёс один сотрудник. Если что, по сигналу тревожной кнопки к нему примчится группа быстрого реагирования.

У нижегородцев дежурила смена из трёх чоповцев. Один постоянно караулил на вахте, оттого и отворял проворно.

«Парень — не швейцар, чтоб парадную распахивать», — Сергей Альбертович не заметил, как вступил в диалог с собой. — «Он не торчит в будке, как попка, территорию обходит регулярно. Да и ждать-то пришлось всего ничего. Капризы твои необоснованны».

За воротами находился оазис благоденствия. Ровнёхонький асфальт тщательно выметен, аккуратные бордюрчики свежепобелены. Выложенные тротуарной плиткой пешеходные дорожки обрамлены густой изгородью подстриженных кустов. По обе стороны прохода выстроился почётный караул фонарей с круглыми матовыми светильниками. Изумрудно зеленел упругий английский газончик, богатой палитрой тюльпанов, нарциссов, пионов хвастались клумбы.

На фоне этого великолепия чужеродно смотрелся старенький помятый «Ford Mondeo», ютившийся на стоянке. А после того, как по соседству с ним припарковался сияющий крейсер «Jeep Grand Cherokee WG», убогость «фордика» стала ещё очевидней. В будние дни битому «корыту» запрещалось отсвечивать у главного входа, шхерилось оно на задах, возле хозблока.

«Приказать, что ли, вовсе не пускать его на территорию? — для выходного количество раздражающих факторов превысило норму. — Может, тогда скряга поменяет тачку? Или хотя бы помоет?»

Сотрудник ЧОПа подбежал, дождавшись полного закрытия ворот. Выправка, лексикон, манера доклада выдавали в нём бывшего военного.

— Утром, в соответствии с заявкой, приходили дворник и цветочница. Занимались исполнением служебных обязанностей. Убыли вместе в десять тридцать пять. В расположении находится начальник службы безопасности.

Катаеву всегда хотелось сказать служаке «вольно» или «благодарю за службу». Что там у сапогов полагается говорить нижним чинам, когда они тянутся во фрунт? Армейских примочек Сергей Альбертович не знал. От призыва на срочку он откосил по медицинской линии. В лохматые семидесятые это удавалось лишь самым башковитым.

— По-онял, — отвесил он барственный кивок и степенно пошёл к зданию, наслаждаясь благоуханьем цветов и птичьим щебетом.

Про безопасника служивый мог и не говорить. Раз тарантас Пшеничного тут, значит, и сам он в наличии. Тем более, что указание имел прибыть на личную аудиенцию.

22 мая 2004 года. Суббота.

11.30–12.30

Катаев любил устраивать импровизационные тесты. Реакция подчинённых на неожиданные вводные открывала потаённые черты характеров. Диагностика начальника СБ имела целью выявить, изгнал ли он из себя мента.

Приветственно махнув Пшеничному в коридоре рукой, Сергей Альбертович попросил его сделать кофе. В отсутствии секретаря подобные обращения звучали регулярно, и со временем безопасник перестал корчить в ответ недовольную мину. Добиться от его лица приязненного выражения пока не удавалось. Тем не менее, Катаев оценивал динамику положительно.

Сейчас подвернулся случай нажать на другую кнопку. В кабинете Сергей Альбертович удивился причине молчания своего сотового. Оказалось, сел аккумулятор. Не успел Пшеничный поставить перед шефом исходящую ароматным паром чашку, а тот уже протягивал ему мобильник.

— Иван Николаич, зарядник в правом верхнем ящике!

Пшеничный насупил брови, замешкался. Телефон принял с озадаченным хмыканьем. К столу двинулся вразвалочку, демонстрируя оказываемое одолжение.

Катаев внимательно следил за ним. Начальника СБ буквально распирало уязвлённое самолюбие.

«А всего лишь невинная просьба старшего по возрасту, — удивлялся Сергей Альбертович. — Чего же ожидать от более деликатного поручения? Интересно, это в нём офицерский гонор играет, или хохляцкая закваска?»

Безопасник опустился в кресло напротив босса.

— Себе кофейку тоже сообразите, — Катаев играл в демократа. — Что вы, как в гостях?

— Не хочу.

Отклоняя предложение начальства, Пшеничный пренебрёг правилами хорошего тона, не поблагодарил. Результат теста подтверждал прошлые наблюдения. Невзирая на все старания, безопасник трудно поддаётся дрессуре, может взбрыкнуть.

Пшеничный имел в активе Афган, Нагорный Карабах, осколочное ранение, медаль «За отвагу», семь лет службы в УР, троих детей от двух браков, судимость за серию квалифицированных мошенничеств и две кодировки от пьянства. После освобождения из «красной» зоны, никому не нужный, он мантулил на стройке подсобником.

Судя по надутому виду, парень забыл, из какой ямы его вытащили.

«Если видишь, как вода течёт вверх по холму, значит, кто-то отплатил добром за добро», — в сотый раз убеждался Сергей Альбертович в мудрости древних.

Впрочем, может он сгущал краски. Конкретных претензий к Пшеничному не было. Раздражало, что тот трудился без огонька. Как бы отбывая номер. Айкью его оказался невысок. Типичный середнячок. Вращаясь в милицейских кругах, Пшеничный регулярно добывал информацию тактического розлива. Стратегическая была ему не по зубам. В других правоохранительных органах безопасник общался с пешками. Никак ему не удавалось в той же прокуратуре завязать контакты с серьёзными кадрами, типа Кораблёва или Самандарова.

Чисто по-человечески Катаеву претила скаредность бывшего опера. С каждой копейкой он расставался драматично. Много усилий ушло, чтобы привить ему дресс-код уважающей себя организации — деловой костюм и галстук. При появлении в офисе в нерабочее время допускались послабления — рубашка, классические брюки, оба предмета гардероба — приличные и глаженые.

Реорганизуя год назад свой малочисленный управленческий аппарат, Катаев долго колебался прежде, чем назначить Пшеничного начальником службы безопасности. Сомнения насчёт его компетенции одолевали, но лучшей кандидатуры на горизонте не было.

Время таких башибузуков, как Олег Рожнов, на должностях секьюрити прошло. Олежка со своим криминальной биографией даже газульку[87] не мог приобрести на законных основаниях, Пшеничный же без проблем выправил разрешение на огнестрельное оружие. Юридически он не судим. Лично Президент его помиловал за выполнение интернационального долга.

«Работать надо с теми людьми, которые в наличии», — всплыла в памяти избитая формула.

Аналитика закончилась с последним глотком кофе.

— Доложите ситуацию по Калачёву, — Сергей Альбертович вернулся в образ авторитарного руководителя.

Пшеничный озвучил свои достижения, памятуя о требованиях босса — не дублировать прежнюю информацию и не лить воду. Оттого уложился в минуту.

— Установлено точное место отсидки. Учреждение ЖХ-395/7. Адрес, — безопасник заглянул в блокнот, заложенный пальцем на нужной странице, — Мордовия, станция Потьма, посёлок Сосновый. Третий отряд. Трудоустроен в цеху по производству спецодежды. Документы на УДО подписаны отрядником, режимником, изучаются замнач по БОР.

— Переведите на человеческий язык, — Катаев проявил раздражение, наморщил нос.

Менты, действующие и бывшие, страдали любовью к тарабарским аббревиатурам.

— Заместитель начальника колонии по безопасности и оперативной работе.

— Раньше это зам по опер называлось? — не проведший ни дня в местах лишения свободы коммерсант щегольнул осведомлённостью.

— Так точно.

— Объясните мне, Иван Николаевич, на каком основании господин Калачёв претендует на досрочное освобождение? Он судим за особо тяжкое преступление, следовательно, должен отбыть две трети срока, — вникая в проблематику, Катаев получил консультацию у адвоката. — Две трети от семи лет будет в ноябре. Почему вопрос решается преждевременно?! Или в Потьме медведь — прокурор?!

На лице Пшеничного промелькнуло довольное выражение. Такой вопрос усач предвидел, подготовился к нему.

— Так кассация же изменила ему статью. С особой тяжкой на тяжкую ушли. Было соучастие в хищении оружия, стало незаконное приобретение и хранение. Одновременно срок скостили до пяти лет.

Сергей Альбертович подпрыгнул, словно в сиденье кресла сработал рычаг:

— Что за хохлома?!

— Вот копия кассационного решения, — начальник СБ выудил из нагрудного кармана сложенные вчетверо листы.

Катаев схватил бумаги, с поспешным хрустом развернул, вперился взглядом. Серая ксерокопия была полуслепой, глаза сломаешь.

— Почему я об этом только сейчас узнаю?!

— Мне не ставилась задача отслеживать приговор по Клычу, — Пшеничный запустил пятерню в буйные русые кудри, привычно их взъерошил.

Оснований виниться он не видел. Собственно, их и не было. Тем не менее, Катаев для порядка пробурчал:

— А инициатива на что? В голове не укладывается! Целый арсенал оружия у Вовы изъяли, и всего пять лет?!

— Сергей Альбертович, арсенал тогда у прапора нашли. А Клычу доказали только один ТТ и патроны. Это хорошо ещё, военный суд судил, наш бы меньше дал. Ему по двести двадцать второй[88] почти максимум нарезали. Там шестерик — потолок во второй части.

Гендиректор переваривал крутую новость. С нею рухнули надежды решить вопрос с Калачёвым путём обращения в прокуратуру или к руководству УИН[89] Мордовии.

Нацепив очки, Катаев принялся разбирать иероглифы ксерокопии. Вид он имел настолько глубокомысленный, будто всерьёз надеялся найти грубое нарушение закона, которое дезавуирует документ, смягчивший наказание рецидивисту.

— Мышкин кто такой? Прапор?

— У прапорщика фамилия — Костогрыз. Не перепутаешь. А Мышкин — работяжка какой-то, Калачёвский друг детства. Он хранил тэтэш-ник в своём гараже, по звонку подвозил в нужное место. Через него группа лиц получилась, а то бы у Клыча вообще не больше трояка вышло.

«Наглядный пример дела, пущенного на самотёк, — Сергей Альбертович, не улавливая смысла, по инерции вгрызался в громоздкую конструкцию судебного решения. — Но я физически не в состоянии уследить за всем лично! Весной двухтысячного в городе бедлам творился! Одна избирательная кампания стоила мне центнера нервов. С московскими ворами параллельно разруливал. И разрулил! Вова, сучок, под ногами вертелся, его закрыли. Очень кстати это вышло. Настоящий бонус выпал. Трещали все тогда, как сороки, наперебой: «Склад оружия, склад оружия! Оружейный барон!» Как тут не расслабиться?! Про приговор в газетах писали, по ящику сюжет был — семь лет строгого режима. Я на большее надеялся, но и семь недурно, когда они впереди. Какой следующий-то звонок был? Олежка Рожнов обрадовал — угнали Вову на дальняк, чуть ли не на Урал. Вот и ладушки! Четыре года пролетело, оглянуться не успел. Только хотел планово вопросом заняться, хвать, за спиной произошли процессы, о которых я ни ухом, ни рылом… Ладно, волосы драть не буду, причёску дорогостоящую жалко. Следует успокоиться и найти оптимальное решение».

Выглядело оно предельно просто.

— Условно-досрочное Клычу нужно зарубить.

— Так он в марте следующего года всё равно по сроку откинется, — Пшеничный брякнул первое, что пришло на ум.

— До марта дожить надо, — отмазку подчинённого Катаев парировал выкладкой банальной, но резонной.

— Мои действия?

— Через кого установил? — вместо ответа Сергей Альбертович тряхнул серыми листами.

— Человек один помог. Сотрудник «шестой» колонии.

— Значит, канал связи налажен? Хорошо. Выясни, какой конкретно чин в мордовской зоне решает вопросы. Как узнаешь, дуй в командировку. На месте убедишь мордву не принимать скоропалительных решений по осуждённому Калачёву. Деньги на представительские нужды получишь, готовь смету. Не наблюдаю воодушевления, Иван Николаевич! Чего приумолк? Я непонятно объяснил?

Безопасник действительно посмурнел, озадаченный наполеоновским размахом шефа.

Информацию он надыбал через начальника оперчасти учреждения ОТ-1\6, расположенного на территории Острожского района. Иван Иваныч Кафтанов оттрубил «кумом» почти двадцать лет, установив рекорд, достойный книги Гиннеса. Пшеничный с ним познакомился, когда работал в убойном. В ту пору колонии ещё не передали из МВД в Минюст, взаимодействие было теснее, чем у сиамских близнецов.

Если уж Иван Иваныч штамповал явку с повинной, она била в цвет. Одна такая явочка обернулась громким делом. Сидевший за бытовую мокруху крендель признался в серии убийств проституток. Девчонки числились в розыске как без вести пропавшие. В гнилостном виде двоих откопали на федеральной автодороге М7 «Волга». Место захоронения третьей плечевой[90] злодей указать не смог. Неделю катались с ним по трассе, прошерстили все лесопосадки вдоль обочины. Ноль по фазе!

Работа на один карман сделала отношения приятельскими. Когда в девяносто четвёртом Пшеничного арестовали, в «шестёрку» он не заезжал. После вступления приговора в законную силу из СИЗО ушёл этапом на Нижний Тагил. Но оперская смычка — не только душевный трёп за стаканом водки. Иван Иваныч помог тёзке без малейшей выгоды для себя, причём инициативно. Замолвил веское слово перед уральскими коллегами, и ментовская зона приняла очередного пассажира, как родного.

Сейчас Кафтанов, разумеется, знал, у кого состоит на службе экс-убойщик. Вслух «кум» Иван чужое ремесло не осуждал, но мерил жизнь допотопным деревянным аршином. Жуковатого[91] коммерса Катаева со всей его челядью числил потенциальной клиентурой МЛС[92].

Поэтому информация по Клычу далась Пшеничному не просто. Долго ему пришлось убеждать старого, что слив не навредит системе. Вчерашняя просьба выглядела пустяком в сравнении с вопросом, который предстояло накинуть.

— Иваныч, а к кому там в Потьме адреснуться, чтоб за взятку решить одно шкурное дельце?

Фактически начальник оперчасти «шестой» колонии должен выступить поручителем перед тамошним «кумом». Тот, возможно, и обрадуется шансу подзаработать, только вот Кафтанов ходатаем не подпишется.

У него принципы. Не искусишь его ни длинным рублём, ни зелёным долларом. Семьёй он не обременён, на прожитьё ему хватает жалованья. Об угрозах или шантаже нечего и думать, экстримом только себе навредишь.

Но при всём многообразии выбора Иваныч — единственный реальный выход на мордву. Как построить с ним диалог?

— Чего ты загрузился? Скажи чего-нибудь, обнадёжь начальство, — Катаев не любил долгих пауз.

— Сергей Альбертович, разрешите, я обмозгую ситуацию и доложу вам, — в надтреснутом голосе Пшеничного добавилось хрипотцы.

— Срок — до утра понедельника.

— Я за выходные с человеком не пересекусь. Он на Волге рыбачит. По телефону, сами понимаете, нельзя. Тру-удную задачу ставите, Сергей Альбертович.

— Для таких тебя и держу, Иван Николаич, — польстил Катаев, — Хорошо, пусть будет вторник. Жду не общие рассуждения, а чёткий пошаговый план, в котором пункт «выезд в Мордовию» должен стоять не позднее четверга. Узнай, какое туда оптимальное сообщение.

Начальник СБ раздумчиво кивнул, убегая мыслями в своё.

«Босс теряет чувство реальности. Всё-то у него просто. О последствиях совершенно не думает. Чужая земля, незнакомые люди в погонах. Из такой командировки можно вернуться года через три. Скрутят ласты, сунут в камеру за дачу взятки должностному лицу. Будет он меня вытаскивать? Форс-мажоры надо детально проговорить во вторник».

— Опять завис. Иван Николаич, да что с тобой?! Отомри! Слушай дальше. Вчера фээсбэшники повязали Левандовского. На нём у нас много чего завязано. Выясни, насколько там серьёзная ситуация. А я по своему каналу пробью. Потом скомпонуем результат.

— Он задержан или арестован?

— Ума не приложу.

— Кто расследует дело?

— Брали областные фээсбэшники, чьё следствие — не знаю. Всё что знал, сказал.

Пшеничный приободрился, второе задание было выполнимым. А ещё порадовался, что не якшался с главным архитектором. За строительную линию отвечал Рог, он передавал заказы и бабло. Причём орудовал топорно, прямо в рабочий кабинет заносил. Край непуганых идиотов! Нехай теперь молится, чтобы козлобородый его не вломил. Колоть-то архитектора будут на всю преступную деятельность. А он не похож на бойца. Хлюпик.

— До понедельника терпит или сразу отзвониться, как чего нарою? — деловой настрой безопасника должен был компенсировать его шатания пять минут назад.

«М-да, типичная заурядность. Шаблонные операции выполняет уверенно, получив нестандартную вводную, теряется», — Катаев сделал очередную зарубочку в виртуальном досье подчинённого.

Вслух произнёс дружелюбно:

— Сочтёшь информацию заслуживающей внимания, Иван Николаич, звони в выходные. Только не поздно. Вопрос важный, но не горящий.

Про грязный автомобиль говорить не стал. Решил — в преддверии серьёзного задания дразнить гусей не стоит.

22 мая 2004 года. Суббота.

14.00. — 16.00

Чтобы механизм не заржавел, его периодически смазывают. Помня об этом, Пшеничный вывез своих «подсобников» на природу. Благо погода шептала: «Займи, но выпей». Одалживаться ему, разумеется, не пришлось, суммы на оперрасходы в «Монолите» отпускались достаточные.

«Бугорки» забраковали, по субботам там было многолюдно, а действующим сотрудникам светиться с бухлом ни к чему. Поехали на озеро Старка, в народе именуемое Кривым или Кривухой. Неблагозвучное название водоём получил за вытянутую серпом форму. Располагался он по дороге на Шую. Миновали мост через Клязьму, цыганское поселенье Прудки, за автодромом свернули налево на ухабистый просёлок.

Купальный сезон ещё не наступил, и нашествию горожан Кривуха не подверглась. На пологом берегу несколько весёлых компаний варганили шашлыки. Поодаль тихарилась серебристая «матрёшка»[93] с парочкой, выбравшейся на пленэр за походным сексом.

— Л-лепота! — покинув прокуренный салон, Сутулов запружинил на носках, вскинул вверх руки, с наслаждением потянулся.

Солнышко щедро брызгалось теплом, щебетали наперебой беспечные птахи. Изумрудного колера лужайка испятнана ярко-жёлтыми корзинками одуванчиков. Поверхность воды ёжилась от мелкой бликующей ряби. Свежесть ветерка была эксклюзивно весенней, реанимировала после казёнщины кабинетов.

Гена Каблуков сунул любопытный нос в багажник «форда» и фыркнул:

— Это всё, что ли?

Разочарованно извлёк три полторашки пива, несколько пакетов сухариков и вяленых кальмаров.

— Тебе бы только бухать! — Пшеничный с кислым видом слушал надсадное рычание электрозамка багажника.

Корпус автомобиля усиливал неприятный звук.

— Я в отпуске, имею право! — Каблуков бережно, как запеленатых младенцев, уложил бутылки в тенёк и дал бесплатный совет. — Привод, Вань, надо менять. У меня у шурина такая же хрень была. Сто баксов отлистал за новый.

— В о-отпуске?! А ч…чего н-на ра-а-аботе каждый д-день т-тор…торчишь? Жена д-домой не п-п…пускает? — Сутулов цепкой рукой обвил Генкину шею, повис на нём.

— Материалы сдаю. Отвянь, Борисыч! — Каблуков крутнулся, освобождаясь от ярма. — Ты ОПД по «глухарю» в ящик сунул, и вали на все четыре стороны, а у нас с долгами не отпустят… Да отцепись ты, клещ!

Не работай Гена следователем прокуратуры, в занозистой оперской компании его бы заклевали. Впрочем, в таком случае он в неё бы и не попал.

— Чего говоришь? Энцефалитные клещи появились? — вылезший с водительского места Юра Ковальчук ухватил обрывок фразы. — Давай тогда подальше от кустов встанем.

— П-появились? — усмехнулся снисходительно Сутулов. — Они в а-а-преле в-вы…в-вылазят. Сейча-ас у них с-самая а-а…активность.

Знания о фауне старший убойщик черпал не из телепередачи «В мире животных». Заядлый грибник, ягодник и рыбак, с недавних пор он заделался ещё и охотником.

— А че…чего тебе к-кусты? Они и п-по т-траве п…п-ползают…

Ковальчук опасливо заозирался — на кой ляд, спрашивается, сюда притащились.

— Во-во, п-погля-адывай внима-ательно. К-клещ, он н-не… не сразу к-кусит, с-сначала п-п…по-олзает…

Пшеничный решил сегодня оскоромиться, и потому Юрца посадил за руль. После одной скандальной истории ездить подшофе начальник СБ зарёкся.

Ковальчук недоволен, что его припахали в законный выходной. Он вообще брюзга по жизни. Везде плохо, где он есть.

Работал оперативником в МРО, куксился по поводу маленькой зарплаты, переработок, суточных дежурств, ночных выездов на места происшествий. Долго ныл, всё собирался на гражданку. Наладил со своей язвой чуть ли не каждый месяц больничные брать. Хитрожопость его достала начальство. В отделении всего три штыка. Одного нет, сразу аврал. Преступлений по их линии — криминальных смертей и изнасилований — всегда выше крыши.

Наконец, уволился, рассчитывая под крыло Ваньке Пшеничному прибиться. Затея обломилась. Катаев не пожелал множить популяцию ментов в своём ареале. Тем более, по принципу землячества.

Юра устроился охранником в Торговый центр. Вот где работёнка — не бей лежачего. По скользящему графику, в тепле. Но опять ему не глянулось. Зарплата — мизерная даже по сравнению с милицейской. Обязанности (то ли сторож, то ли вышибала) унижали достоинство недавнего офицера уголовного розыска. Целого старлея! Одно в «торгушнике» было хорошо — табун молодых продавщиц. Юрка падок на баб, и они отвечали ему взаимностью.

Невысокий, худощавый, темноволосый, смазливый, он производил приятное впечатление. Шустрые карие глаза, в разговоре проблёскивала золотая фикса. Давненько проживая в средней полосе, Ковальчук так и не избавился от южного говорка — быстрого, акающего, со сглаженным «гэ». Если не знать о желудочной хвори, морковный глянец на его щеках можно принять за проявление богатырского здоровья. Зимой и летом Юра — одним цветом, не вылезает из джинсы. И сейчас — на нём фирменный «Wrangler» — потёртые синие «трубы», курточка с хи-пово поднятым воротником.

Год понадобился Пшеничному, чтобы отстоять кандидатуру Ковальчука. Как ни странно, увенчал его усилия шутливый довод: «Какой же я начальник, Сергей Альбертович, если у меня ни одного бойца в подчинении?».

Три месяца испытательного срока Юра ходил по одной половице, приказы босса по губам читал.

— Исполнительный парень. И масло в голове есть, — сказал Катаев, подписывая приказ о зачислении на постоянку.

Должность Юркина называлась скромно (таков был тренд современного «Монолита») — сотрудник службы безопасности. Оклад равнялся трём оперским. Трудовой договор предусматривал бонусы за особые достижения.

Сначала Ковальчук радовался, но зимой снова скис. Премии давались за выполнение рискованных поручений, граничащих с криминалом. Испытывать судьбу Ковальчук не хотел. Хотел в приёмной распивать халявные кофеи с референтом Еленой Станиславовной, в декольте ей заглядывать и получать пятнадцать «штук» чистыми. А ещё два законных выходных иметь.

Раз он вступил в пререкания насчёт сверхурочной работы. Пришлось объяснить, что здесь не государственная лавочка, здесь начальство с тобой цацкаться не будет. Предупреждают в «Монолите» единожды, повторный косяк — и ты на улице без выходного пособия.

Воспитательные меры возымели действие. Больше Юрец не вякал. И спортзал стал посещать с чоповцами каждый вторник и четверг.

Сейчас он молча расстилал на капоте газетку, готовя плацдарм для непритязательного угощения.

Гена Каблуков отработанным движением свинтил крышку пластиковому бутылю «Ярпива», разлил по одноразовым стаканчикам. Беззвучно чокнулись за хорошую погоду, Юрец — яркой жестянкой «колы».

— П-пиво п-по сро-оку с-службы не па-аложено? — Сутулов не упустил случая, чтоб подколоть.

Гена, мучимый похмельем, как на раскалённую каменку плеснул. Всю неделю он поддавал, оправдываясь отпуском. Потому и не мог разделаться с долгами. Потчевал Кораблёва завтраками, только сосед по кабинету — за порог, укладывал изнурённое градусами тело на составленных в рядок стульях. Утешался лентяйским заклинанием: «Отпуск длинный, успею».

Не делая паузы, повторил, объясняя уважительность поступка:

— Одна пена у меня!

Пшеничный отхлёбывал осторожно, чутко прислушивался к организму. Он начал причащаться, не дожидаясь конца срока кодировки. На День Победы выпил в гостях стакан сухого винца, теперь вот вспоминал горьковатый вкус пива. Трезвым быть хорошо, но угнетал постоянный напряг. Резьбу, чтобы не сорвало, нужно периодически ослаблять. Пока реакция была непонятной. Расслабляющей лёгкости, приносимой первыми глотками, не чувствовалось.

Мужики собрались курящие. Промочив горло, задымили. Сутулов с Пшеничным раскулачили Каблукова, неосмотрительно выложившего на капот синий «LM».

— В п-п-п… п-прокурату-уре за…зарплата б-большая! — убойщик дурашливо отталкивал Гену в грудь, мешая вернуть право собственности на сигареты.

Разговор носил характер грубоватой трепотни. Пшеничный направлял её в нужное русло.

Многоопытный оперативник Сутулов, конечно, видел интерес бывшего напарника. Понимал, что сливает служебную информацию налево. Знал, что Катаев стоит на рубоповском учёте, как лидер ОПГ[94]. Оправдывал себя большой политикой: «Если он — бандит, почему тогда депутатствует? С губернатором за ручку здоровается. То и дело его по телеку кажут. Каток давно в коммерсанты перекрасился. А с коммерсов полментуры живые бабки стрижёт».

Убойщик работал на ближнюю перспективу. Перед уходом на пенсию искал трубу, к которой присосаться.

Утром ему позвонил Пшеничный, попросил узнать про архитектора Левандовского. Сутулов, не откладывая в долгий ящик, добежал до милиции. Визит в ИВС замотивировал встречей с одним кляузным злодеем. Разрешение прокурорского следака имелось. Пока заполнял бумажку на вывод, подглядел в журнал, лежавший открытым на столе дежурного.

Левандовский В.Ю. значился в камере «один-два»[95] за Самандаровым. Там же сидел некий Брыкин Л.П., статья 159 УК РФ[96], числившийся за судом.

Дежурившего прапорщика Сутулов знал шапочно. Спросить напрямую остерёгся. Пришлось распылять дымовую завесу из отвлекающих вопросов. Язык утруждал не зря, выудил — была команда в первой половине дня везти архитектора в суд на арест, но перед обедом следователь неожиданно дал отбой. А ещё — ночью у архитектора случился приступ астмы, к нему вызывали «скорую».

Под исцарапанным оргстеклом белел отпечатанный на принтере сторожок: «Подозреваемого Левандовского не выдавать НИКОМУ! В т. ч., руководству УВД. Ст. следователь Самандаров».

Пока Сутулов, запинаясь, выкладывал результаты самодеятельной установки, Каблуков пританцовывал от нетерпения. У него собственная информашка имелась, нарытая инициативно.

— Там чёй-то не срослось! — выпалил он, едва дождавшись своей очереди. — Вечером Самандаров взад-вперёд носился по этажу. Зенки выпученные, морда красная. По ходу архитектор не взял деньги! Облажались фейсы!

И эту живую детальку намотал на ус Пшеничный.

«Есть, что в клюве боссу принести».

Каблуков от души потешался над заморочками коллеги не потому, что хороводился с Левандовским. Просто знал — ему такое серьёзное дело не доверят никогда. Его удел — криво-косо клепать бытовые убийства да примитивные триста восемнадцатые[97]. Гнать валовку.

Профессиональному болтуну только дай волю. Завладев вниманием, Гена, захлёбываясь от возбуждения, начал живописать, что творится у них в прокуратуре в связи с заданием Генеральной по борьбе с укрывательством преступлений. Следователи, помощники, замы, канцелярия, все поголовно собирают материалы на руководителей УВД, утверждавших «отказники», из которых впоследствии родились уголовные дела.

— Своими глазами факс читал — к понедельнику возбудить дела на начальника и всех его замов! — реготал Каблуков. — Во умора! Геннадий Викторович знает, когда свалить в отпуск! Как в лужу глядел!

Пшеничный услышал эту новость впервые. Подумал — тема будет интересна боссу, у которого давно разладились отношения с полковником Сомовым. В кресле начмила Катаев хотел видеть своего человека. В последнее время он корешился с начальником МОБ Коробовым.

Безопасник попытал Каблукова насчёт подробностей, спросил, на сколько процентов тот преувеличивает. Следователь мамой поклялся, что говорит чистейшую правду. Якобы кампания против милиции развернулась по всей стране.

На полуслове Гена осёкся, выразительно зашевелил ноздрями:

— У-у, как шашлычком наносит! Когда уже мы по-людски выедем? С мангальчиком, с мяском, с водочкой?

— Н-не знаю, ч… ч-чего ты п-п-п… пра-аставу за отпуск з-зажал?! — зубасто оскалился Сутулов.

— А ты день рождения зажал! — огрызнулся Каблуков, выливая из бутылки остатки пива.

Опьянение, исподволь накрывавшее Пшеничного, выглядело чудным. Мозг недоумевал, на каком основании хозяин пичкает себя запрещённым продуктом. Следом желудок расстроился, забурлил на два возмущённых голоса. Безопасник незаметно огляделся, намечая пути отхода в кусты на случай приступа диареи. Чёртова поездка в Мордовию не выходила у него из головы.

Сутулов, как все люди холерического темперамента, подвыпив, сделался суетливым. Задирал Каблукова, обидно докапывался до Ковальчука, предлагал обоим бороться.

Потом в башку ему втемяшилось искупаться. Компаньонов себе он не нашёл. Скинул ветровку, разулся, залихватски стащил линялую футболку и камуфляжные штаны. Цепляясь за кусты, спустился к воде. Сперва ногой проверил температуру, потом с воплем «Открываю, бляха, сезон» забежал в озеро, вздыбив фонтан брызг.

— За буйки не заплывай, дельфин! — Пшеничный осторожными приставными шажками сошёл к водоёму.

По роду былой деятельности он знал, сколь опасна невинная забава на хмельном кураже. Не раз и не два выезжал на утопленников.

Сутулов, впрочем, контроля над собой не потерял. Окунулся и, подсмыкивая отяжелевшие от воды полосатые семейники, посеменил на бережок. Едва не загремел на глинистом откосе. Раздетый, убойщик походил на подростка-акселерата. Плоская грудь без растительности, выступающие ключицы, острые лопатки, тонкие голенастые ноги. Несмотря на слабо выраженную мускулатуру, в потасовках и задержаниях он не сбоил. Был жилист, вязок и резок. Как былинный богатырь Алёша Попович — не силой силён, а напуском смел.

Укрывшись за «фордом», Сутулов наскоро отжал трусы. Закурил с жадностью, словно надеялся согреться дымом. Купанье ненадолго умерило его активность.

Запас пива иссяк. У Каблукова разъело нос, он вкрадчиво допытывался у Пшеничного, на месте ли в бардачке заветная бутылочка «Путинки».

Безопасник, не отрицая наличия НЗ, лениво отговаривался:

— Какая водка без закуси?

— Закуска градус убивает! — Гена козырнул фирменной остротой острожских бухариков.

Тут Сутулов звонко шлёпнул себя ладонью по мокрому лбу и рассказал новость, которую чуть не забыл. На минувшей неделе в городе объявился Маштаков. В четверг перед обедом он тусил на КПП, а в пятницу позвонил им в ОРЧ, спросил Рязанцева. Молодой быстро с ним перебазарил и выскочил на улицу, прихватив с собой гантели. Через пять минут вернулся пустой.

— П-по в-виду н-на… н-настоящий б-бомж! С-стрижка п-под ноль, п-пропитой, чё-орный, н-н…небритый. В о-обносках, ч-чучело o…o-о-городное! — Сутулов верил, что именно в таком облике он видел Маштакова через тонированное стекло служебной «шестёрки».

У Гены рот распахнулся экскаваторно, сигаретка от нижней губы отлипла, еле-еле успел он её подхватить. В прокуратуре такой чумовой новости никто не знал…

Напрягся и Пшеничный, но он умел маскировать эмоции. Опустил глаза, чтобы их блеском не выдать возбуждения. Нежданно-негаданно объявился упырь, поломавший ему жизнь и не ответивший за своё паскудство.

— Гантели-то ему зачем?! Ты спросил у Рязанцева? — Каблуков держал убойщика за рукав, словно тот задумал рвануть наутёк.

— С-спросил. Г-г…говорит — фи… ф-физкультурой за-аниматься. Шняга к-какая-то. В-в цветмете с-сколько да-а…дадут за-а ч-чугунину? Ш-шняга…

Помалкивающий Ковальчук вставил свои пять копеек. Юрец не переваривал Маштакова с того дальнего дня, когда он ввалился к ним в МРО с обыском. В чёрной форме с серебряными погонами, как эсэсовец. Новую обмундировку надзорного ведомства младший лейтенант Ковальчук узрел тогда впервые. Упиваясь властью над сыщиками, зампрокурора рьяно лазил по столам, по сейфам. Юрина память сохранила именно множественное число, хотя в реале обыск производился только на рабочем месте подозреваемого Пшеничного.

Допрашивал Маштаков всех самолично, следаку не доверил. Мало ему, собаке, было одного Ваньки, под остальных копал. Силился доказать, что они крышуют ларёчников на привокзальной площади. Атам темка варёного яйца не стоила.

Биография прокурорского подтверждала истину, что Бог — не фраер. Прогневив Всевышнего, Маштаков катился по наклонной. И достукался вот до вонючего бомжары.

Десять лет назад «мрошников» тряхнуло жёстко. Сутулов с перспективных начальников отделения слетел обратно в опера. По первости он радовался, что отделался малой кровью, но потом закручинился. Понижение лишило его шанса получить «подполковника». На этой почве он дулся на спалившегося Пшеничного. Когда тот освободился, они долго не контачили.

Очередное звание Сутулов всё-таки урвал путём кадровой комбинашки, втихую практиковавшейся в МВД. На месяц его формально поменяли должностями с замначем областного убойного отдела Сапегой. Представили к «подполу», а через неделю после приказа обоих вернули на прежние места. Временная потеря зарплаты традиционно компенсировалась проставой. Привередливый Сапега выбрал центровой кабак. Именинник не возражал, сколько можно в майорах тухнуть!

После этого знаменательного события лёд между Сутуловым и Пшеничным растаял. Однако прежние отношения, когда нараспашку была душа, не восстановились.

…Гена Каблуков, расчехлив мобильник, поднялся к дороге, где лучше проходил сигнал, и вызванивал попутчиков и попутчиц на вторую серию субботнего отдыха.

Ковальчук, выглядывая затаившихся в траве коварных клещей, как по минному полю, пробирался к кустам за естественной надобностью.

Пшеничный угощал Сутулова сигаретой и говорил по-свойски, но с требовательной интонацией:

— Володь, ты разведай там про Маштакова. Где дохнет, чем промышляет?

— Р-ря…Ря-азанцев х-хрен ска-ажет…

— Напрямую не скажет, но ты же знаешь, как инфу выудить. В одном кабинете сидите. Реально буду должен.

Не забывая о правиле — хочешь достичь результата, используй любой удобный повод — Сутулов напомнил о собственном бубновом интересе.

Пшеничный успокоил приятеля, веско выбрасывая между затяжками слова, перемешанные с клубками дыма:

— Володя, всё делается. Пока путной вакансии нема. Ты ж не хочешь вратарём стоять? Несолидно подполковнику на побегушках…

В действительности, начальник СБ даже пробного шара не прокатывал насчёт Сутулова. Прикормленный оперативник был востребован на родной должности в качестве информатора и решателя вопросов. Спрос на гражданских коллег-собутыльников в «Монолите» отсутствовал.

Пока они шептались, Каблуков укрылся за машиной и, хихикая, вывел пальцем на пыльном борту: «Танки грязи не боятся!»

23 мая 2004 года. Воскресенье.

24 мая 2004 года. Понедельник.

07.00–09.40

У возвратившегося из командировки Евгения возник единственный вопрос к шурину:

— Ты надолго?

Ответ «до первых холодов» вполне его устроил.

В сложившейся ситуации компания молчуна Женьки была Маштакову комфортной. Хотя обычно он остерегался замкнутых людей. Часто их поступки оказывались непредсказуемыми.

Воскресный день свойственники посвятили укреплению границ приусадебного участка. Реанимировали упавший на задах забор. Корчевали сгнившие столбы, взамен ставили новые из штабеля, складированного у сарая. Сортировали чёрные покоробленные доски, гнильё крушили и кидали в трескучий костёр, что покрепче — чередовали со свежим, пахнущим смолой тёсом. Не парадную сторону мужики городили, но делали на совесть, верх равняли по шнурке.

Рукастый Женька шёл за мастера, Миха сноровисто подсобничал. Работа спорилась.

Свежий ветерок Маштакова не пугал, вновь он трудился по пояс голым. К вечеру солнце подретушировало его сухопарый торс. Общий фон из мучнисто бледного стал медным. Тёмные кисти рук и шея выделялись не так заметно, как прежде.

Измаявшись от молчанки, Миха вслух рассуждал про майский загар. То ли он самый полезный — укрепляет иммунитет и ликвидирует авитаминоз. То ли наоборот, вредоносен за счёт повышенного излучения ультрафиолета.

Зять участия в предложенной дискуссии не принял. Монотонно пришивал к лагам доски. Три смачных удара, и выпрямленный на верстаке ржавый гвоздь-сотка по шляпку входил в рыхлую древесину.

За неделю цивильной жизни Маштаков отоспался, отъелся, отмылся и перестал дичиться постельного белья.

Гантели, одолженные у Рязанцева, он выкатил на видное место, развеивая сестрины сомнения насчёт чрезмерного веса его малогабаритного багажа. Проверить сохранность тайника на чердаке не мог — кто-то постоянно находился дома.

Овчарка Нимфа к чужому человеку привыкла, и, тем не менее, реагировала формальным тявканьем, отрабатывая хозяйские харчи.

Понедельник у Михи был распланирован под важные встречи. Спозаранку он тщательно побрился, подравнял маникюрными ножницами усы и даже обрызгался одеколоном «Русский лес» из раритетного пульверизатора.

Света подобрала брату наряд из мужниного гардероба, нагладила. Вещи пришлись Маштакову практически впору. Рубашка лимонного цвета теснила в плечах самую малость. Чуть хуже обстояло дело с брюками, низ которых болтался на уровне щиколоток. Зять уступал шурину в росте сантиметров пять.

Критически оглядев себя в трюмо, Миха засеменил по комнате утиной чаплинской походочкой, рассмешив сестру до слёз.

— Клюшку я в сарае видел. Сойдёт за трость. Котелок ещё и порядок, — прикидывал он с дурашливой серьёзностью.

Сначала Маштаков порысачил в присутственное место. Разумеется, он помнил, что приёмные часы у товарищей судей назначены хитро — с 16.00 до 18.00. В это время трудолюбивый судья заседает в процессе, а вольнолюбивый переступает порог родного дома. Соответственно, законопослушный посетитель уходит, не солоно хлебавши. Без подвязок добиться аудиенции с первого раза нереально. Поэтому Миха решил руководствоваться правилом: «Лови Петра сутра».

Он продолжал перемещаться пешком, несмотря на хрустевшую в кармане новенькую стоху, одолженную зятем. На то, чтобы добраться с окраины в центр затратил ровно полчаса. Со временем он теперь дружил. Меценат Жентос не только деньжат подкинул, но и старую «Электронику 53» презентовал.

— Командир должен быть с «котлами»[98]! — провозгласил Маштаков, застёгивая исцарапанный пластмассовый браслет.

По снулому выражению Женькиных глаз непонятно было, оценил он шутку юмора или нет. Чтобы разглядеть на тусклом экране геометрию серых цифр, зрение приходилось напрягать по максимуму.

В здании горсуда на улице Чапаева раньше обитали также нотариусы и судебные приставы. Официальная пресса именовала трёхэтажное строение «Дворцом правосудия», а народ — «Утюгом» или «Клювом». Архитектор, пытаясь отойти от скучных стандартов конструктивизма, обтесал с боков фасад, закруглил его на входе, чем и породил упомянутые ассоциации. Нотариат давно вышел из ведения государства, а приставы отпочковались отдельной службой. Прежние соседи, став квартирантами, съехали, но служители Фемиды продолжали работать в тесноте и обиде. Причина проста — количество составов суда росло в демократической России, как на дрожжах. Четыре года назад их насчитывалось десять, тогда как залов для заседаний было вдвое меньше. Каждое утро секретари состязались за помещения для отправления правосудия.

По ступеням высокого крыльца Миха поднимался неуверенно. А ведь когда-то здесь он чувствовал себя щукой, не дававшей дремать карасям. Гордился репутацией прокурора по занозистым делам. Пользовался авторитетом у бывалых судей, молодые старались его не злить. Адвокаты считали крайне неудобным процессуальным противником.

Всё в прошлом. Теперь он бесправный проситель, конфузливо открывающий тяжеленную металлическую дверь на входе.

В сумрачном фойе обнаружилось нововведение. Слева высился барьер, за которым сидел крепкий мэн в чёрной форме и кепи с квадратным козырьком. Второй, обмундированный аналогично, стоял рядом, опираясь на стойку локтем. Он шустро среагировал на стон несмазанных петель.

Маштаков приготовился объяснять цель посещения. Двумя пальцами потащил из нагрудного кармана паспорт.

Один из людей в чёрном (тот, что стоял) вдруг по-деревенски разинул рот:

— Никола-аич! Зачётно выглядишь в усах! А сказали — ты ласты склеил!

— Не дождётесь, — положено говорить в таких случаях.

Миха так и сказал, не понимая пока, кому обязан комплиментом. В следующие полминуты глаза привыкли к скудному освещению, и он идентифицировал балагура.

Круглое лицо, хитрые глазки, суженные мясистыми щеками, острый нос, два подбородка. Это был почётный залётчик органов МВД Вениамин Кирсанов. Жёлтая пластиковая наклейка на груди извещала, что ныне он «судебный пристав». Зная Венькины таланты, Маштаков метаморфозе не удивился.

— Здравия желаю. Я к судье Глазову по срочному вопросу, — Маштаков продемонстрировал концентрированную деловитость, предотвращая псевдодружеские объятия, ахи, «бляхи» и расспросы за жизнь.

— К Стасику? — Кирсанов говорил так, словно был с федеральным судьей запанибрата. — У себя он, только с планёрки прискакал, надрю-чённый. Загляни к нему, Николаич, загляни, а то запрётся! Сам знаешь, какой он сачок!

Язык многократно приносил Веньке проблемы. Похоже, правильных выводов для себя он не сделал и по новому месту службы.

— Разрешите, Станислав Владиславович?! — комбинация имени-отчества бывшего одногруппника была трудно выговариваемой.

— Опа! — мужчина в двубортном синем костюме прервал процесс поливки цветов, поправил очки и спросил недоверчиво. — Ми-ишка?

— Так точно. Разрешите?! — Маштакову хотелось скорей закрыть дверь изнутри.

Оставленный в тылу Венька превратился в одно большое ухо.

— Заходи. Ты откуда?! — Глазов с любопытством разглядывал нечаянного посетителя.

— Долго рассказывать. Я по делу к вам, Станислав Владиславович, — Миха был подчёркнуто церемонен.

— Да? Ну, тогда присядь. Со временем у меня, правда, напряг.

— Пять минут, — Маштаков опустился на стул, втиснутый между книжным шкафом и шифоньером.

Кабинет Глазова, расположенный в «клюве» здания, имел форму разностороннего треугольника. Возможность рационально расставить в нём мебель отсутствовала.

Миха тезисно изложил цель визита. Суд признал его безвестно отсутствующим. Он вернулся в город и хочет подать заявление об отмене указанного решения.

— Ничего себе! — Глазов продолжал простодушно изумляться. — А почему ко мне-то, Мишк?

— Вы решение выносили.

— Я?! Точно?! — Станислав Владиславович не притворялся, он имел полезную привычку не хранить в голове лишнюю информацию.

— Да. Я же на Эстакаде жил, на вашем участке. Вы и брак наш расторгали в две тысячи первом году. В этом вот кабинете.

— Ты, знаешь, совершенно не отложилось. Ну, ты даёшь, чертяка! Пропал куда-то! Теперь вот нашёлся. Загорелый, усатый, зага-адочный такой… Тебе, кстати, не говорили, что ты на артиста одного похож? По НТВ сериал недавно шёл про ментов… Как он, блин, назывался? Ну, неважно. Рад тебя видеть. Надо будет как-нибудь собраться узким кругом. Ты, я, Санька Веткин. Посидим, универ вспомним. Ты не волнуйся, Миш. Я скажу секретарю, она поднимет дело в архиве. Если и правда я рассматривал, заглянешь после моего отпуска, всё сделаю в лучшем виде…

— Рассматривали вы. Вот копия решения, — Маштаков расстегнул пластиковую папку, которую держал в руках, достал бумагу.

Он выцыганил её в паспортном столе. Наглядные доказательства всегда работают лучше вербальных.

Пробежав глазами по ксерокопированному тексту, Глазов без энтузиазма признал авторство документа.

— Сейчас я прикину, когда тебе придти, — он подвинул к себе календарь на подставке.

Толщина стопки листков, которую он перекинул пальцем справа налево, навела на мысль, что дата будет озвучена не ближайшая.

— Без отмены решения мне не выдают российский паспорт, — Маштаков сменил уважительную интонацию на просительную.

— Извини, Мишк, я, хе-хе, к отпуску готовлюсь, в связи с чем на приём заявлений наложил мораторий. Сам понимаешь, сейчас приму, а когда выйду, оно уже с нарушенным сроком будет.

— А когда вы уходите в отпуск, Станислав Владиславович?

— С первого июля…

— Июня? — Миха подумал, что ослышался.

— Ля! Ля! Июля! В июне чего в Крыму ловить? Не сезон ещё. Сам-то чего думаешь летом делать? Куда поедешь отдыхать? — бодрячок Стас жил жизнью, в которой не было загогулин.

Достойная работа, заботливая жена, любимая дочка, живые родители, «трёшка» улучшенной планировки, комфортный корейский «минивэнчик», а по субботам — русская банька с веником в компании бати и брата…

Мелодично-требовательным переливом зазвонил телефон на столе. Глазов снял трубку.

— О, привет, Александр Михалыч! Как чувствую себя? Нормально. А чего такое? Ничего я вчера не замудрился. Закон предусматривает продление срока задержания на семьдесят два часа…

Маштаков поймал взгляд судьи, показал на дверь: «мне выйти?». Не прерывая разговора, Глазов отрицательно мотнул головой.

— Для чего продлил? Я всё в постановлении расписал. Для представления следователем медицинского документа, подтверждающего возможность содержания подозреваемого Левандовского под стражей. У него, к твоему сведению, куча хронических заболеваний. Кто даст такую справку? Ну, я не зна-аю, подумайте. Или нужно было тупо отказать в аресте? Доказательств-то — ноль. Александр Михалыч, не заводись. Имеет право суд на данной стадии входить в наличие доказательств причастности лица к совершению преступления. Нет, я не оцениваю доказательства, а желаю убедиться, что они существуют…

Миха в суть разговора не вникал, судейско-прокурорские заморочки давно были ему по барабану. Он кубатурил, какие доводы убедят стража правосудия не откладывать его вопрос в долгий ящик.

Закруглив неприятный разговор, Глазов посетовал:

— Учениктвой Александр Михалыч обидчивый какой стал! Чуть против шерсти, сразу бесится, будто я у него жену, хе-хе, увёл. Ты, кстати, с ним уже виделся?

— С Кораблёвым? Да, конечно, — Маштаков соврал по инерции.

Не захотел признаваться, что избегает встреч со старыми знакомыми.

— Вот заявление в двух экземплярах об отмене решения о признании меня безвестно отсутствующим. Гляньте, пожалуйста, Станислав Владиславович, всё я тут правильно написал?

Судья приоткрыл угол рта и, демонстрируя недовольство, с громким шипением втянул сквозь зубы воздух.

— Да, что за день такой сегодня?! Все достают с утра. Я, вообще, после дежурства на диване дома валяться должен.

Миха не опускал протянутой руки с бумагами.

— Ты мёртвого, блин, достанешь, — Глазов выдернул у него листы. — Где квитанция об уплате госпошлины?

— Метнусь в сберкассу, оплачу. Ну, так как, Станислав Владиславович? Дельце-то плёвое.

— Как, как? Каком кверху, — судья сделал в календаре запись. — Тридцать первое мая устроит? В восемь пятнадцать.

Стас имел пунктик назначать процессы в некруглое время. С понтом каждая минута в его рабочем графике была на вес золота.

— Огромное спасибо. Загадывай желание, — Маштаков подумал, что логично вернуться к обращению на «ты».

— Поедешь со мной в Иваново на встречу курса! — указующий перст судьи упёрся Михе в грудь. — Отмазки не принимаются.

— Так, вроде, дата некруглая? Четырнадцать лет…

— А я говорю — не принимаются.

— Ладушки. Когда едем?

— Ориентировочно — третья суббота июня. Диктуй свой мобильник.

— Я пока не обзавёлся. Напомни лучше свой рабочий.

— Не обзавё-олся… Счастливый ты, Мишка, человек! Забот у тебя по жизни мало, раз без мобильника обходишься, — Глазов сделал попытку застегнуть пиджак, полы не сошлись на тугом животе.

— Так я побежал госпошлину платить? — Маштаков боялся спугнуть удачу.

— Что с тобой сделаешь? Но в твоём распоряжении двадцать минут. В десять у меня — судебное!

Миха рванул с высокого старта, моля Бога, чтобы в сберкассе не оказалось большой очереди. Если в суде всё срастётся, он с гарантией успевал в супермаркет «Грошик», где срочно требовался мерчендайзер.

25 мая 2004 года. Вторник.

11.00–11.30

Жидких, скручивая тулово в поясе, грузно проворачивался на водительском сиденье. С учётом его габаритов и тесноты салона маневр давался с трудом. Свирепым взглядом Валера буравил забившегося в угол щуплого Молоткова.

— Какого хера ты обдолбился?!

— Я в поряде! Стимульнулся децл[99]! И чё?! — гнилозубо окрысился Костян.

Жидких жадно рассматривал его. Зрачки крохотные, красные глаза лихорадочно блестят, дыхание прерывистое.

По уму следовало выкинуть наркота из машины и перебить делюгу на другое число. Но завтра истекал срок отдачи долга. Невозврат врубал счётчик с астрономическими процентами.

— Облажаешься — урою! — кулачищем Валера стукнул себя по колену, упиравшемуся в поднятый «ручник».

— Урыл один такой, — масть не позволила Молоткову смолчать, однако реплику он пробубнил под нос.

Валера сделал вид, что не расслышал.

— Маску сгоношил? — перевёл разговор в рабочее русло.

Костян вытянул из пакета угол эластичной ярко-зелёной тряпки в рубчик. Там же в кульке вытянутой зловещей формой выдавал себя двуствольный обрез.

— А я из чулка бабского замастырил, — на чугунной физии Пандуса треснул скупой горизонтальный шов.

Это он, типа, улыбнулся.

Вот кто кремень. Собран, молчалив, одет в неприметные бэуш-ные шмотки. После дела они улетят в мусорный бак. Обувка на ногах тоже одноразовая, но удобная и лёгкая — китайские полукеды. Чётки Пандус заныкал подальше, не время понтоваться. Самодельный малокалиберный револьвер заткнут у него под курткой за поясом. Не спереди, где он запросто провалится в штаны и попутно яйца отстрелит, а с левого бока рукояткой вперёд, чтоб без задёва выдернуть в нужный миг правой клешнёй.

— Ништяк, братуха! — Жидких одобрил Славкину боеготовность.

Вся надежда на него. Молоткова задача — ассистировать.

«Не должен напортачить, не банк шарашим, в целом-то он в адеквате».

Валера прикатил из Ярославля накануне вечером. Ни к старикам своим, ни, тем более, к Врублёвской не сунулся. Ночевал в родовом поместье — в фанерном скворечнике, затерянном среди сотни подобных халабуд в коллективном саду механического завода.

Три сотки земли, двухкомнатную «брежневку», да «Москвич-2140» нажили отец с матерью к пенсии. Стоило ради этого пять лет зубрить в Бауманке[100] всякие там сопроматы, а потом тридцать «пасок»[101] горбатить в КБ[102] «почтового ящика»[103]?

Критически оценивая благосостояние родителей, Валера не задумывался над тем, сколько денег те угробили на них с брательником. Адвокаты, возмещение ущерба потерпевшим, грев[104]. Антохе, раскрутившемуся в зоне на очередной срок, старики до сих пор возили передачки.

На въезде в сад полагалось отдать пропуск дежурному. Жидких проехал мимо вахты без остановки. Сидевший на лавочке дедан возмущённо подпрыгнул, но в погоню не кинулся. Валера чётко подгадал время — смеркается, но ворота ещё открыты. Распорядок он помнил с детства.

Окинув взглядом участок, отметил, что трудолюбивые предки всё перекопали и посадили. Старался не оставить следов своего пребывания, окурки пихал в пустую пачку.

Спал крепко, несмотря на короткий диванчик. Тишина и свежайший воздух усыпили лучше всякой водки. Разбудила звонкая стрекотня птиц. Жидких по пояс умылся дождевой водой из бочки, накоротке размялся. Потягиваясь, задрал бритую голову в прозрачное небо. Обожгла дурная мысль: «Может, последний раз на воле проснулся». Прогнал её куражливым матерком. Взбодрился горячим густым кофе из термоса, схомячил пару увесистых бутербродов с ветчиной. На аппетит он никогда не жаловался.

Потом заменил на «бэхе» госномера на местные. Острожские «гиббоны»[105], как и всё их сучье племя по стране, имели моду тупо тормозить иногородние тачки. «Левые» номера были чистыми. Выйти на него через них проблемно — третьи руки, притом случайные.

В Ярославле Валерке делали алиби подруга и кент. Весь вторник с ними расписали по часам — где тусили, чего творили. Один из ходов имел сюрприз, на котором, чуть чего, менты уши сломают.

Свой мобильник Жидких оставил в Ярике, телефону отводилась важная роль в механизме страховки «на всякий пожарный».

В бардачке лежал одноразовый дешёвенький «Siemens» с симкой, купленной на паспорт покойника. Он предназначался для отвлекухи.

…Валера набрал «02». Дозвониться оказалось непросто, вхолостую шли долгие басовитые гудки.

— Спит мусарня! — нервно хохотнул Жидких, в третий раз набирая номер.

Подельники на заднем сиденье молчали. Знали, куда и зачем трубит Лерыч.

Наконец, на другом конце провода откликнулся бодренький бари-тончик:

— Помощник дежурного Лапин слушает!

— Заминирована четвёртая школа на улице Абельмана, — Валера говорил гнусаво, как сопливый, потому что зажал пальцами ноздри.

— Назовите свои данные, гражданин, — интонация милиционера стала озабоченной.

Валера нажал «отбой» и нормальным голосом сказал:

— Может тебе ещё чистуху[106] написать, козлина?

Полуобернулся, закинув локоть за спинку кресла:

— Аллее, парни! Понеслась душа в рай! Всё помним?

— Угу, — коротко отозвался Пандус.

— Не первый раз замужем, — развязный тон Молоткова вновь зародил у Жидких сомнения, стоит ли идти на дело с ширевым[107].

Спецом для Костяна повторил инструктаж:

— Идёте спокойно. Зашли в предбанник, надели маски и перчатки. Вынули стволы. Дверь изнутри закрыли на защёлку. Тёток — мордами в пол. Не шуметь, не шмалять. Взяли бабло, тёток связали скотчем. Маски-перчатки сняли, убрали. Вышли, дверь — на ключ и почапали к торцу дома. Там я вас…

— Харе базарить! — Молотков распахнул дверь, кубарем вывалился наружу.

Угрюмый Пандус выбрался со своей стороны.

25 мая 2004 года. Вторник.

10.00–12.00 Областной центр Андреевск.

Зал для совещаний прокуратуры области набит до отказа. На правой половине плотно, погон к погону, расположились синие мундиры, через проход — мундиры мышиного цвета.

Команды рассаживаться по ведомствам не поступало. Водораздел провела атмосфера тревоги, владевшая аудиторией. На расширенную коллегию созваны все территориальные прокуроры и начальники органов внутренних дел. Собственно, первые во исполнение грозной указивки из Москвы уже должны были начать повальное уголовное преследование вторых. В данной связи совместное совещание выглядело странным. Какой конструктив могут выработать люди, чьи интересы вдруг стали диаметрально противоположными?

Но все присутствующие находились на государевой службе и потому, получив приказ о явке, дисциплинированно прибыли в указанное место к назначенному часу.

Инициатором экстренного мероприятия выступил новый областной прокурор Бочкарёв, варяг с Урала. Его назначение на должность фатально совпало с широкомасштабной кампанией Генпрокуратуры по борьбе с укрывательством преступлений. За неполный месяц правления Бочкарёв зарекомендовал себя безжалостной бюрократической машиной. Число подчинённых, привлечённых им к дисциплинарной ответственности, превысило годовую норму. Наказания за малейшие упущения сыпались налево и направо. Он заявил облаппарату, что до его прихода прокуратура находилась в коматозном состоянии, вывести из которого может лишь энергичная встряска. Статистический показатель был его фетишем, по каждому звонку из Генеральной он делал вертикальный взлёт. Величали Бочкарёва Виктором Арнольдовичем, в связи с чем к нему моментально приклеилась грозная кличка Терминатор.

Прокурорам велено было явиться на коллегию с заместителями, надзирающими за милицией. Аркадьич, проявив рискованное своевольство, взял с собой не Хоробрых, а Кораблёва. Саша пытался отбояриться от поездки, мотивируя завалом на своём участке и нежеланием грузиться чужими проблемами.

— Поедешь, как миленький! — сердито раздул ноздри Аркадьич. — Забыл, что я с понедельника в отпуск ухожу? Кто будет обязанности исполнять? Ты! Значит, ты и должен всю эту байду из первых уст услышать. За неделю она стопудово не рассосётся! А Органчику в областной не хрен делать. Наслушается речей, за ним потом всемером не расхлебаешь!

Резон в словах прокурора имелся, и Кораблёв, поворчав для порядку, признал его правоту.

В зале Саше досталось неудобное место возле прохода. Визуально оно простреливалось не только с трибуны, но и с подиума, вдоль которого вытянулся президиум. Большинство стульев в нём пустовало, на возвышение поднялось лишь по два старших руководителя от каждого ведомства.

Погоны с зигзагами украшали плечи одного человека — начальника областного УВД Малышева. Сегодня генерал-майор горбился под их тяжестью. Привычная маска сановной вальяжности плохо держалась на грубом лице. Глубокие морщины выдавали возраст, стремительно приближавшийся к предельному для службы в органах МВД. Нелепым казался поперечный зачёс жидких пегих волос, сквозь которые проглядывала просторная бледная плешь.

Справа от Малышева сидел его зам, начальник КМ Федорович. Болезненно худой брюнетистый полковник был сумрачен, без дела вертел в руках солидную ручку в чёрном корпусе.

По неписанному протоколу с начальником УВД соседствовал глава принимавшей стороны, прокурор области. Большинство присутствующих видело его в форменном обмундировании впервые. Обведя немигающим взглядом зал, он повернул голову к своему первому заместителю Насущнову, что-то отрывисто бросил.

Седоголовый, широкий в кости Насущнов поднялся и, опираясь мосластыми руками о стол, произнёс с заметным волнением:

— Совместная коллегия объявляется открытой… открытой. Слово для доклада… для доклада предоставляется прокурору области Бочкарёву Виктору Арнольдовичу.

Насущнов имел распространённую среди старых служак привычку дублировать отдельные слова и короткие фразы.

Докладчик уверено оседлал трибуну, украшенную барельефом хищной двуглавой птицы. Кораблёву показалось, что прокурор области воззрился конкретно на него. Понадобилось усилие, чтобы не опустить глаза.

Бочкарёв выглядел моложаво для своих пятидесяти лет. Довольно высокого роста, худощавый, узкоплечий. Продолговатое лицо его не имело особых примет, зато имело здоровый цвет. Областники уже вызнали привычки нового шефа. Из напитков он предпочитал зелёный чай. Не курил, чурался спиртного. Якобы занимался йогой. Весь он был какой-то блёклый, нерезкий. Прозрачные глаза, слабо заметные жидкие бровки, стёсанный подбородок.

Тонкие губы Бочкарёва извилисто артикулировали. Саша включил звук.

— … значительная часть преступлений не регистрируется в угоду ложного благополучия! Генеральным прокурором объявлен решительный бой этому уродливому явлению! Персональную ответственность за укрывательство будут нести руководители органов МВД. На сей раз — уголовную ответственность! Только так мы сможем…

Ничего нового. Бочкарёв вещал по циркуляру, полученному из столицы.

Саша покосился в сторону серых мундиров. Им словно скомандовали «Смирно, равнение на средину». Недружелюбная тишина зависла на половине гостей. Народ там собрался тёртый. Все в погонах с двумя просветами. Пожалуй, ни одного не было младше сорока. Среднестатистический начмил районного уровня возрастом, как правило, превосходил надзирающего прокурора. Объяснялось это просто — карьерная лестница в МВД имеет больше ступеней, восхождение по ней — процесс длительный.

С каждым словом невзрачного чужака, оккупировавшего высокую трибуну, у милицейских майоров, подполковников и полковников зрела неприязнь. Формула в их умах рисовалась следующая — новый прокурор, прогибаясь перед высоким начальством, в погоне за генеральским чином объявил на них беспощадный гон.

Ни один из них не был ангелом. За многие годы службы каждый различными способами систематически «жал»[108] преступления, потому что иначе невозможно было выдавать процент раскрываемости, требуемый Москвой. Каждый доподлинно знал, что подобные манипуляции наказуемы, но надеялся избежать кары либо смягчить её, соблюдая негласно установленные правила игры.

Они были просты. Прежде всего, не регистрировался наименее опасный криминал. Преимущественно кражи, где потерпевший занимал пассивную позицию из-за незначительности ущерба. Дела о тяжких преступлениях возбуждались без вариантов. К примеру, похерить убийство считалось беспределом.

Укрывая преступления, менты проявляли изобретательность, а порой и небесталанное творчество. Прокуроры в меру старания и способностей разоблачали их козни. Возбуждали уголовные дела из «отказников», писали гневные представления, в которых требовали привлечь к ответственности должностных лиц, нарушивших закон. Эпизодически (когда вскрывалась грубая фальсификация) начинали уголовное преследование рядовых исполнителей — оперуполномоченных, участковых, дознавателей.

В этой бесконечной лукавой игре для милицейского начальства выгода всегда превышала риск. Если из десяти укрытых краж прокурор ставил на учёт пять, динамика раскрываемости получалась положительной.

Курочка с красным гребешком неустанно клевала по зернышку. Страна большая, на круг цифры выходили обнадёживающими. Вооружившись ими, министр докладывал первому лицу, что преступность в державе неуклонно снижается, а неотвратимость наказания растёт. Следовательно, он занимает своё кресло заслуженно, а вся система МВД работает продуктивно. Такое положение дел устраивало и прокуратуру. В противном случае, она не имитировала бы десятилетиями борьбу за законность, стреляя из пушки по воробьям, а давно бы навела порядок на государственном уровне.

Делая вид, что не знает, откуда гниёт рыба, Генпрокурор решил отыграться на пахарях. Вероломно, без предварительного упреждения, руками рьяных подчинённых вздумал поломать судьбы сотням и тысячам заслуженных офицеров милиции! Будто они только тем и занимались, что марафетили преступления. А кто тогда реально раскрывал убийства, разбои, кто задерживал бандитов, насильников? Кто за копейки шёл на нож, на ствол, рискуя жизнью? Прокурорские щелкоперы разве? Да они только в тёплых кабинетах горазды лютовать!

Кораблёв эпидермисом чувствовал, как электризуется атмосфера в правом секторе.

Абсурдность ситуации крепчала. Прокурор области не призывал ментов прекратить порочную практику нарушения закона и даже не угрожал посадить их в тюрьму, он констатировал данный факт, как свершившийся.

— Каждый начальник горрайоргана, утвердивший хоть одно постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, впоследствии отменённое с возбуждением дела, будет привлечён к уголовной ответственности!

В процессе выступления Бочкарёв распалил себя, демонстрируя непреклонность в принятом решении. Закончил с заалевшими щёчками. Дежурно предложил задать вопросы, если кому-то что-то осталось непонятным.

Обычно к начальству вопросов не возникает. Но тут ситуация была слишком острой, чтобы проглотить не жевавши. Ряды, заполненные людьми в тёмно-серой форме, зашевелились, загудели.

— Разрешите?! — во втором ряду решительно поднялся плотного сложения полковник. — Начальник УВД по городу Острогу и Острожскому району Сомов.

Аркадьич моментально напрягся, заёрзал:

— Куда он лезет?!

Реален был риск пострадать за настырность поднадзорного начмила. Недолго рулил товарищ Бочкарёв, но прокурорский люд уже уразумел его обычай бить своих, чтоб чужие боялись.

Полковник Сомов со всех ракурсов походил на откормленного заботливой хозяйкой котяру. Загривок с двумя поперечными складками и объёмные щёки туго шевелились, когда он разговаривал. Впечатление, что это зверь домашний, обманывало. За тридцать годков службы он в совершенстве освоил все существовавшие в природе приёмы обороны и нападения.

На простом примере Сомов попытался доказать, что не всякий случай возбуждения дела из «отказного» крамолен.

— Попал избитый гражданин в больницу с ЧМТ[109]. Медэксперт тяжесть повреждений не даст, покамест он не вылечится. Двадцать один день нужно ждать. Больше пролежит — средний вред здоровью будет. Меньше — лёгкий вред, частное обвинение. А нам-то на доследственную проверку всего десять суток законом отведено. И мы вынуждены такой материал отказывать, дожидаться акта СМО[110], и, если медэксперт написал средний вред, ходательствуем перед прокурором, чтобы «отказник» отменил, и возбуждаем дело по сто двенадцатой статье.

Судя по деревянной реакции, Бочкарёв не понял, что такое ЧМТ, СМО и какое преступление предусматривает статья 112 УК РФ. Но признаваться в этом он не подумал.

— Гарантирую, что о-очень скоро! — в этом месте голос прокурора сорвался на взвизг. — Я наведу порядок и в бюро судебных экспертиз! Эксперты будут в первый же день давать окончательное заключение!

— Дилетант! — презрительно хмыкнул моложавый крепыш-подполковник, сидевший от Кораблёва через проход.

Саша мысленно развил его тезис: «Откуда у Терминатора возьмутся навыки по части предварительного расследования, коли он — замшелый аппаратчик?! Пять лет отбарабанил начальником отдела кадров! Из прокуратуры в своё время свалил на повышение в обком КПСС. Прибежал обратно в девяносто первом, когда партия приказала долго жить».

Эти вехи трудовой биографии Бочкарёв скромно умалчивал, когда вещал массам о своём гигантском надзорном опыте. Их раскопала в интернете продвинутая следственная молодёжь.

Начальник областного УВД Малышев решил вставить слово, интонационно стараясь сделать его веским:

— Товарищ прокурор, проверки в отношении сотрудников не должны дезорганизовать нашу деятельность по охране правопорядка.

На разочарованных лицах его подчинённых явственно читался вопрос: «И это всё, на что способен генерал?»

А что мог предпринять в сложившейся ситуации человек в погонах? Призвать к силовому противостоянию с прокуратурой? Обнажить наградное оружие и заставить Терминатора прилюдно сожрать приказ Генпрокурора, а заодно казённый галстук?

Кораблёв видел, как сквозь растерянность на лице генерала проступает выражение озлобленного упрямства. Вероятно, указания им будут даваться за плотно закрытыми дверями в родной вотчине. С учётом мощного административного потенциала милиции, вариантов помериться приборами имелась масса. Можно, к примеру, ГИБДД дать команду на отлов прокурорских, частенько управляющих автотранспортом в состоянии алкогольного опьянения…

Следующий контрудар Саша смоделировать не успел, начался второй акт Марлезонского балета. Ещё более нелепый, чем первый. Бочкарёв начал стругать подначальных в присутствии ментов. Вооружившись толстым синим карандашом, открыжил первую строчку подготовленной ему справочной таблицы.

— Острог!

Аркадьич вскочил, бурый, как варёная свекла. Оправдывая таким образом свою фамилию.

— Застегнитесь! — повелел Бочкарёв.

Аркадьич засуетился и не с первого раза сумел протолкнуть золочёную пуговицу в петельку кителька.

— Буров, у вас двести семь дел возбуждено из отказных за три последних года и первый квартал текущего. Больше всех в области! А сколько процессуальных проверок в отношении работников милиции проведено?

— Сто десять.

— Почему так мало?! Приказ был к сегодняшнему дню проверить все факты укрывательства!

— Объём очень большой. Не успели.

— Что вы там бубните, Буров? Говорите членораздельно!

— Не успели.

— Когда начали?

— В четверг, как только факс от вас пришёл.

— В четве-ерг?! Вы три года назад должны были озаботиться данной проблематикой!

— Дык, не поступало раньше таких указаний! — Аркадьич развёл в стороны руки, открыл широкие вспотевшие ладони.

Вылитый трудяга-землепашец, распекаемый злым барином. Для полного сходства межрайпрокурору оставалось только с хрустом почесать в затылке.

— А уголовных дел сколько возбуждено?

— Дык, ни одного пока…

— Бездельники! — взбеленился Бочкарёв.

Личина безнадёжного простака, с которого нечего взять, в очередной раз спасала Аркадьича.

— Сади-итесь уже! — брезгливо дал отмашку облпрокурор.

Аркадьич опустился на сиденье мокрый. Сунул руку за борт мундира, помассировал левую сторону груди, тяжко выдохнул.

Бочкарёв поднимал подчинённых по списку. Процедура публичной порки выглядела унизительно. Прокурорский авторитет игнорировался напрочь.

Особенно фарсовым вышел диалог с Евдокией Фадеевной Токаревой, прокурором маленького райцентра Клеверово, граничившего с Нижегородской областью.

— Что вы не сделали?

— Не проверили проверки в порядке статей 144–145 УПК РФ, Виктор Арнольдович! — Токарева, пышка предпенсионного возраста в нелепо сидевшей на ней форме сильно напирала на «о».

— А что нужно сделать?

— Провести проверки в порядке статей 144–145 УПК РФ, Виктор Арнольдович!

— А по результатам проверок что нужно сделать? — Бочкарёв, словно с умственно отсталым ребёнком говорил.

— Возбудить уголовные дела, Виктор Арнольдович!

Саша опустил голову, прикрыл глаза ладонью. Стыдно было за коллег перед милиционерами.

Избиение младенцев дало осечку на прокуроре Григорьевска, второго по величине города области. Он сидел слева от Аркадьича и поднялся стремительно, но без колготы. Это был поджарый, спортивного толка брюнет с умным и смелым взглядом. Непокорный расчёске вихор, нависший над высоким лбом, придавал старшему советнику юстиции Белкину хулиганистый вид.

Григорьевск соседствовал с Подмосковьем и потому криминогенная обстановка в нём зашкаливала. Город сотрясали настоящие гангстерские войны. Милиция была никудышной. Столица переманивала сотрудников большими зарплатами. Областному УВД то и дело приходилось командировать в Григорьевск личный состав из других районов. Вахтовым методом затыкали кадровую прореху. Понятно, что КПД временщиков стремился к нулю. Раскрываемость была фантастически низка. Правоохранительные органы грызлись меж собой, обвиняя друг друга в смертных грехах. Прокуроры менялись, как перчатки, пока в двухтысячном году не назначили Белкина. Методом кнута и пряника тот сумел установить баланс среди силовиков, направить их энергию в общее русло. Начали раскрываться резонансные убийства. Бандосы пошли за решётку, воздух в районе стал почище. Ситуация более-менее стабилизировалась. До настоящего времени она оставалась сложной, однако контролируемой.

Руководство ценило Белкина. Он не зазнался, но цену себе знал. Его отличала самостоятельность во взглядах, порой отдающая вольнодумством.

Низкий процент раскрываемости вносил в работу Григорьевской милиции свою специфику. Укрывали там относительно немного. Какой смысл «жать» заявки, если, один пёс, не выбраться из аутсайдеров? Соответственно, количество преступлений, поставленных на учёт из укрытых, было небольшим.

Этот показатель вызвал сомнение у прокурора области. Потеребив верхнюю губу, он заявил, что разницы нет — пять преступлений сокрыто или сто пять, виновные должностные лица обязаны понести наказание.

— Почему ни один из руководителей ОВД не привлечён к уголовной ответственности? Мне кажется, вы срослись с милицией! — такой упрёк он адресовал Белкину.

Разумеется, Бочкарёв понимал, что перед ним не трепещущая лань Токарева и не покладистый Аркадьич. Потому интонацию избрал индифферентную. Но ему важно было показать, что неприкасаемых для него не существует.

В эту минуту Саше Кораблёву больше всего хотелось, чтобы Белкин опроверг несправедливое обвинение в панибратстве с ментами. Рассказал бы пришельцу с Урала, как, заступив на должность, лично расследовал уголовное дело в отношении тогдашнего начмила Григорьевска, заказавшего убийство банкира. Как в прошлом году посадил отмороженного опера РУБОПа за вымогательство.

Но Белкин и не подумал оправдываться. Уверенным, чуть ироничным тоном круглого отличника, назубок знающего предмет, он выдал складную тираду:

— Предлагаю разобрать конструкцию статьи 285 УК РФ, по которой предлагается квалифицировать действия начальников органов дознания, утверждавших незаконные решения. Самое уязвимое место — доказывание субъективной стороны. Второй скользкий момент — последствия. Признает ли суд существенным нарушение прав граждан либо интересов государства, если возбужденное прокурором дело останется «глухарём»?

Саша слушал очень внимательно. О невозможности доказать умысел они с Аркадьичем говорили. А вот толковая мысль о последствиях им в головы не пришла, её следовало взять на вооружение.

Прокурор области, не ожидавший подобного демарша, опешил и поэтому прервал Белкина не сразу.

— Это всё теория! — губы его змеились. — Если вам нечего ответить по сути, не транжирьте драгоценное время!

— Это судебно-следственная практика. А то, что предлагается, иначе, как подрывом правоохранительной системы, я назвать не могу. Кто-то наверху задумал столкнуть нас лбами с милицией и развязать, таким образом, руки криминалу.

— Воровской ход! — громко поддакнул дерзкий подполковник, отделённый от Кораблёва проходом. Такое выражение было популярно два года назад, когда принимался новый процессуальный кодекс, наделивший преступников небывалыми правами.

— Довольно демагогии! Алла Тарасовна! — по щелчку пальцев в первом ряду сделала стойку кадровичка. — Подготовьте внеочередную аттестацию на этого… м-м-м…

То ли Бочкарёв действительно запамятовал фамилию полемиста, то ли своим «м-м-м» хотел продемонстрировать степень пренебрежения к нему.

— Члена коллегии прокуратуры области, почётного работника прокуратуры, старшего советника юстиции Белкина, — блистая взором, чётко подсказал григорьевский прокурор.

Сохраняя спину прямой, а плечи развёрнутыми, он с достоинством присел.

Прокурор области покинул трибуну. Выполнявший роль конферансье его первый зам предложил «перейти, перейти к обсуждению проекта решения коллегии».

Участие в процедуре принял узкий круг. Картина разительно отличалась от обычной, когда раздавался единодушный «одобрямс».

Генерал Малышев заявил, что проработает решение со всеми заинтересованными службами УВД и представит предложения в письменном виде.

Григорьевский прокурор Белкин, словно и не ему прописали внеочередную аттестацию, заведомо не сулившую ничего хорошего, бодро объявил, что он уже накидал поправки. Так как ему несподручно было выбираться из середины ряда, он с приязненной улыбкой попросил сидевшего с краю Кораблёва передать записку в президиум.

Саша, пока шёл, отсканировал первый пункт: «Проверки проводить исключительно по фактам, сопряжённым с фальсификациями и обманом заявителей».

Когда он положил листок перед Насущновым, тот метнул из-под клочковатых сивых бровей взгляд, полный укоризны. Вспомнив, как в древности гонца карали за плохую весть, Кораблёв пожалел, что не пустил крамольный листок по рядам.

25 мая 2004 года. Вторник.

12.00–12.30

На скорости резко крутанув налево, Жидких едва успел среагировать на бабку, ковылявшую по пешеходной «зебре». Истерично завизжали тормоза. «BMW» дёрнулся и встал намертво. Выручили сухой асфальт и гидравлика экстренного торможения. А то бы к случившейся параше добавилось ДТП с трупаком.

— Лезет под колёса, слепошарая! — как путный, за спиной возбух Молотков.

— Заткнись, сука! — швырнул через плечо Жидких.

Чувствовал — ещё слово под руку и у него сорвёт крышу. Тогда он бросит руль и уроет грёбаного наркота, втравившего их в блудняк. У Костяна хватило мозгов расчухать, что Валеру колбасит. Больше он не вякал.

Путь отхода был продуманным — в сторону от оживлённых улиц, автопатрулей ГИБДД и ППС, вниз на Малеевку. В гараже-отстойнике намеревались поделить добычу, вернуть тачке родные номера и разбежаться.

Угнав ментов на другой конец города к «заминированной» школе, Жидких рассчитывал на фору в полчаса. Связанных тёток в офисе обнаружить должны были не раньше. Пока мусора рюхнутся, пока объявят свой долбанный «Перехват» и заткнут выезд из города, он должен был выскочить на трассу. Уходить на Ярославль хотел кружным путём через Суздаль и Иваново.

Кудрявый план лопнул. «Разгон»[111] обернулся кровавой мяснёй[112].

…Скромно припарковавшись возле торца пятиэтажки, Валера сёк за обстановкой в зеркало заднего вида. Ногу держал на педали акселератора. Движок ровно урчал. Задние двери были прикрыты, но не захлопнуты, чтобы парням не терять драгоценных секунд, запрыгивая в тачку.

Первым из-за угла дома боком высигнул Молотков. Голова обтянута броско-зелёным, на макушке из прорехи торчал хохол волос, как у Чиполлино в старом мультике. Забыл маску снять, клоун!

Бежавший следом Пандус отчего-то хромал. Кособочась, он волок объёмистый мешок. Его содержимое было непонятно массивным и угловатым. С каждой секундой ком дурных новостей рос. В салон налётчики принесли резкую пороховую вонь и дикую ошарашенность.

Не транжиря время на расспросы, Жидких плавно тронулся. Подмывало газануть, но он сдержался. Устраивать ралли — только умножать поднятый кипеж. Вести себя нужно было смирно, с понтом — добропорядочный. Выбравшись из путаницы жилмассива на длинную узкую улицу Циолковского, пристроился за маршруткой. Встречное движение не позволяло её обогнать.

Процедил сквозь зубы:

— На х…я шмаляли?!

— Лерыч, она газом в меня пырснула! — не расставшийся с дебильной маской Молотков косноязычил.

Глазницы маски были прорезаны криво, и оттого таращилась только правая фара. Вторая дыра пришлась на левую щёку и хрящеватое поломанное ухо без мочки.

— Разуй калган[113]! — Жидких трясло от злости.

Посунувшись к осевой, он чуть не зацепил кативший навстречу морковного цвета уродливый «пирожок»[114].

Молотков безбожно матерился. Выворачивая наизнанку, стаскивал с головы узкий рукав от кофты-«лапши». Избавился и сразу кинул гнилую отмазку:

— Чё ты меня крайним делаешь?! Я раз шмальнул, а Славян твой — три!

Подробности парни вывалили в отстойнике.

…За газовый баллончик схватилась рыжая бухгалтерша.

— Реакция у неё, лахудры, как у Майка Тайсона! Малёха я без шнифтов[115] не остался! — горячился Молотков, собственную реакцию пропивший и проторчавший.

Валера крутящим жестом показал ему убавить громкость.

Костян засандалил бухгалтерше в брюхо. По ходу, наглухо заделал, хоть и с одного ствола. Патрон-то полукартечью был снаряжен!

Вторая сучка, которая главная, заорала, как пожарная сирена. Её стрельнул Пандус. Но самоделка есть самоделка. Да и патроны старые, отсырели, видать. Оттого несколько осечек кряду вышло. Коза драная развизжалась так, что стёкла в окошках ходуном тряслись. Не заткнулась и схлопотав пулю. Пришлось ещё жать на курок. Когда они сваливали, директриса тихонько стонала под столом, сучила ногами, шпильками стену корябала. Подыхала.

Деньги из сейфа выгребли до последней мятой бумажки.

— Ключ был там, где ты сказал, Лерыч, — впервые за время корефан-ства Жидких уловил в голосе Пандуса подхалимаж.

«Догоняет бычара, что накосорезили».

Попутно парни прихватили у баб мобилы и лопатники[116]. А Пандус запихал в мешок системник от компьютера, принтер и маленький ксерокс. Хотел до кучи монитор зацепить, но, когда провода отсоединял, уронил и разбил экран.

— Ништяково, Лерыч, — Славян был уверен в своей правоте. — Я знаю, где за хорошие бабки толкнуть можно.

Молотков, затирая пальцем извилистую царапину на чёрной бочине системного блока, с умным видом кивал, соглашаясь.

«Дебилы конченые. Сидели ведь оба, хорошо сидели, знают, на чём палятся», — подумал Жидких, но рта не раскрыл.

Начал тасовать деньги. Подсчёт обескуражил — сто шесть «кусков»[117] с копейками. То есть, его навар — полста кусков. Слёзы! Если сминусо-вать расходы на подготовку, останется на пару-тройку раз зачётно пожрать с подругой в центровом кабаке. Овчинка не стоила выделки.

— Ты говорил — полтора ляма хапнем! — Молотков вроде как предъявил[118] ему.

Говорил, а сквозь шуршащий пакет обрез наглаживал. Разумеется, Валера помнил — второй ствол заряжен, а с мозгами у Костяна — напряжёнка.

По понятиям выходило, что предъява справедливая. Агитируя на делюгу, Жидких не сказал ведь: «Можем взять от ста кусков и выше». Конкретно обещал полтора ляма. Но виниться нельзя было, лицо потеряешь.

— И сто кусков на дороге не валяются. Работать надо не под кайфом! Ты, падла, ноги делал в маске! Запалил нас на районе!

Тут, похоже, до Пандуса дошло, что групповой разбой с двумя мертвяками тянет на пожизненное.

Глухим эхом поддакнул он Валере:

— Конкретно запалил!

Молотков опустил взъерошенную башку. На темени сквозь слипшиеся волосы ослепительно белел страшный шрам в форме буквы «V». Поднимал голову медленно — глаза налиты мутной кровью. Вылитый вампир перед тем, как прокусить жертве сонную артерию.

Не хватало ещё перегрызться на радость ментам. Жидких срочно развёл рамсы[119], признавая за собой нечаянный промах.

— И на старуху бывает проруха!

Бабки разделил поровну, уменьшив свой процент. Ему было фиолетово — полтос или тридцать пять кусков. Проблему такие деньги не решали.

Телефоны и оргтехнику, сгруженную на верстаке, искурочили кувалдой и свалили в мешок. Когда у парней остыл адреналин, они, кривя морды, согласились, что номерное барахло — палево. Славка взялся утопить мешок в Клязьме, благо отсюда до неё пять минут ходу, а гаситься он собирался на мызе у Лешего. То есть, вполне по дороге ему было.

Наглючий Молотков спросил, можно ли на время заныкать в гараже кочерыжку. Расставаться с железом они с Пандусом не собирались. У Валеры не хватило авторитета, чтобы их разубедить. Хотя, ежу понятно — найдут мусора стволы, проведут экспертизу и намертво привяжут к нападению! Превращать отстойник в арсенал Жидких не позволил. Через дядю Серёжу, покойного отцовского брата, мостик от гаража легко перекидывался к нему.

Отказав Костяну, задумался: «У него ведь не заржавеет с обрезом по городу блондиться».

— Прикопай в кустах на берегу. Волна уляжется, заберёшь, — посоветовал.

Молотков, как шёлковый, кивнул: «лады», а в глазах его читалось: «нашёл лоха». Посулил надёжно залечь на грунт. Но и тут, по ходу, фазана заряжал[120]. На какой, бляха, грунт он упадёт, когда карман ему прожигают башли[121], по его меркам — несусветные? Наверняка уже скалькулировал пробитой черепушкой, сколько доз герыча закупит у барыги.

Пятнадцать лет назад в сходной по накалу ситуации Валера не менжевался[122]. Достал нож и искромсал в лоскуты двух урок с Текстиля, объявивших войну их бригаде. Ценою пары жизней, таких же никчёмных, как и Костянова, сберёг себя и правильных пацанов. Миллион раз всплывал в памяти тот яростный миг и миллион раз Жидких повторял себе, что был прав.

Следуя проверенной логике, сейчас надлежало убрать неуправляемого торчка. Если этого не сделать, Молотков очень скоро угодит в мусарню, где его расколют до просака.

Потом на суде адвокат задвинет про эксцесс исполнителя, скажет, что подзащитный Жидких ни сном, ни духом не знал о намерениях других подсудимых. И благодаря высокой квалификации и крутому гонорару «доктора»[123] огребёт Валера не пожизненное, а пятнашку. Разница для него будет так же непринципиальна, как в случае с полюсом и тридцатью пятью тысячами. По любому — не выйти из зоны своими ногами. Значит, попадать туда нельзя.

Но кручёного Костяна голой рукой не вальнёшь. Он на стрёме, спину не кажет, обреза из рук не выпускает. И со Славкой не проговорили они варианта, чтоб гуртом накинуться по условному знаку. Вдвоём бы наркошу уделали легко, тем более, Славян при стволе.

Однако и тут не просто. У Пандуса в мозгу одна извилина — пацанская. А чисто по понятиям Молотков не накосячил настолько, чтоб его грохнуть. Идти на дело при железе благословил Валера. Да, он говорил: «Не шмаляйте там». Ну и чё? Расклад вышел другой, мокрый. Ну, завалили терпил, на то они и терпилы. Судьба у них такая — горемычная.

Нет, не поддержит Славка затею избавиться от подельника.

Меняя номера на машине, Жидких лихорадочно кубатурил. Правильный ход никак не нащупывался.

Гнать на своей тачке в Ярославль, как и планировал? Но менты, возможно, дали уже ориентировку на автомобиль. Сто пудов кто-нибудь из жильцов видел в окошко, как двое отморозков, не обратить внимания на которых было невозможно (один — в маске, другой — с тяжеленным мешком), чесали вдоль пятиэтажки, а потом прыгнули в ожидавшую их иномарку неброского цвета «зелёный металлик»…

Или сказать Пандусу: «Повесь снаружи замок», да загаситься в гараже дня на три? Хавчика немного есть, в багажнике — две резервные полторашки воды. Курева — початая пачка и полная, ноль-семь водки. В бардачке — книжка обожаемых с детства Стругацких. На улице теплынь. Перекантоваться можно.

Но нельзя завтра не дать ответа по долгу. В таком разе не счётчик включится, а вилы нарисуются тройные.

Из носу — кровь, надо двигать в Ярик. Но как? Оставить здесь тачку, и на попутках? Или тихариться до темноты и рискнуть-таки своим ходом? Дороги две, на обоих — стационарные посты ГИБДД, в Соломинских Двориках и в Прудках.

Первый вариант как будто вернее. Не надо через весь Острог переться. В город вообще соваться нехрен. Ночью улицы пустые, «гиббоны» по-любому тормознут. Но в Двориках постоянный пост, а в Прудках мусора не всегда пасутся.

«Стопэ! А пересменка? Они ж не роботы-полицейские! Меняются ночью в три или в четыре часа. Причём, на сдачу дежурства в город шпиляют. Забыл, что ли, как раньше с пацанами проскакивали через Дворики с трассы? Но то в молодости было, в другом измерении».

— Я пошёл? — Пандус закинул на просторное плечо мешок, громыхнувший изувеченной оргтехникой.

На фейсе его — ноль эмоций. Будто к соседу по гаражу сигаретку стрельнуть заглядывал.

Костян свалил пятью минутами раньше.

— Погодь, брат. Возьми до кучи, утопишь, — Жидких протянул согнутые вдвое номера, засветившиеся на разгоне.

— Угу.

Оставшись один, Валера вдруг остро испытал забытое чувство детской обиды. Словно взрослые бросили его, и не в чужом городе даже, а в страшном лесу на съедение волкам.

25 мая 2004 года. Вторник.

12.15–13.00

Областной центр Андреевск.

В перерыве пришлось бежать с четвёртого этажа на улицу. Курение в здании облпрокуратуры с приходом новой метлы попало под запрет. Напольные пепельницы из сияющей нержавейки, зимой установленные на лестничных площадках, несли теперь декоративную функцию.

Изголодавшийся по никотину Кораблёв в несколько жадных затяжек убил сигарету и от «бычка» прижёг вторую. Её потягивал с расстановкой, смаковал.

Аркадьич дымил машинально, не понимая элитного вкуса дорогостоящего «Ротманса», которым его угостил зам. Мысли межрайпрокурора были объяты тревогой. Накануне отпуска он стал уязвим донельзя. Перемирие на семейном фронте зиждилось на предстоящем двухнедельном туре в Анталию. Последствия крушения планов рисовались страшные.

— Мама сразу на развод подаст, Михалыч. Она с Нового года отель выбирала, наряды покупала, весь мозг мне вынесла, — причитал Буров. — Одна с детьми побоится лететь… Первый раз за границу собрались… Если паскуда Терминатор меня из отпуска отзовёт…

Кораблёв не отвлекался от процесса табакокурения. По-приятельски он сочувствовал хорошему мужику Аркадьичу, при котором ему работалось комфортно. Но жальче было Саше себя, любимого. Он представлял, какая свистопляска случится в ближайшие недели. Полагал справедливым, если каждый будет исполнять коренные обязанности.

Крыльцо заполнили офицеры милиции, кучно покидавшие негостеприимное здание.

Впереди шествовал начальник областного УВД. Он вернул себе ту особенную значительность, что присуща большим руководителям. Фуражка-аэродром с высоко задранной тульей делала его, и без того немаленького, великаном. Исключительность подчёркивалась также особым покроем формы. На воротнике кителя поблёскивало золочёное шитьё. Красные лампасы шириною в ладонь украшали отутюженные брюки.

Генерал отвесил общий прощальный кивок прокурорским. В скупом движении головы внимательный глаз мог уловить презрительное снисхождение. В его хозяйстве аналогичный бардак у центрального входа в контору был невозможен. Сигареты в зубах, руки в карманах, кителя нараспашку, головных уборов нет и в помине, старшего по званию подобающим образом не приветствуют…

Замыкавший свиту полковник Сомов тормознул подле Аркадьича с Кораблёвым:

— Как дальше жить будем, земляки?

Вероятно, он ждал простого обнадёживающего ответа, типа: «Как и раньше — дружно». Не дождался.

Межрайпрокурор объявил свою уважительную причину:

— Николаич, я со следующего понедельника в отпуске!

И засмеялся дурашливо: «хе-хе-хе».

Кораблёв растёр окурок о край урны. Неуместное паясничанье Аркадьича покоробило его.

Десять минут, отведённые на перерыв, истекали. Сотрудники прокуратуры заторопились вернуться в актовый зал. Там, несмотря на распахнутые настежь форточки, воздух оставался тяжёлым, пропитанным отрицательными эмоциями.

Аркадьич за рукав потянул Сашу на освободившуюся правую сторону. — У окошка-то посвежее.

Кораблёв не возражал. Усаживаясь, он огляделся и понял действительную причину маневра. Пространство вокруг григорьевского прокурора Белкина опустело. Никто не решился сидеть рядом со смутьяном. Подобное соседство могло быть расценено начальством как неблагонадёжность.

Саша досадливо съёжил рот, но на прежнее место не вернулся. Подумал, что шараханья будут выглядеть совсем по-идиотски.

Второй вопрос коллегии был рутинным. С нудным докладом о состоянии надзора за исполнением жилищных прав несовершеннолетних выступил старпом по «малолеткам».

У бубнилы нашёлся один внимательный слушатель — Бочкарёв. Терпеливо дождавшись итоговой фразы, он задал выступающему ряд каверзных вопросов, на которые тот промямлил маловразумительное, заслужив оценку: «Проблематикой не владеете».

Затем облпрокурор принялся экзаменовать районное звено. Поднимал на выбор, интересовался одним и тем же показателем.

— Сколько неблагополучных семей состоит у вас на учёте?

Ответ проверял по лежавшей перед ним справке. Правильных цифр не услышал.

— Статистика должна от зубов отскакивать, даже если вас ночью разбудят! — шаманил Бочкарёв, вытягивая шею и тыча в потолок указательным пальцем.

Кораблёва в этот момент осенило. Прокурор области вовсе не глумился над людьми, вверенными ему в безраздельное пользование, он веровал в абсолютность изрекаемых им бюрократических истин.

Сидевший в одиночестве Белкин взметнул вверх руку, намереваясь то ли дать ответы на вопросы руководства, то ли свой вопросик подкинуть. Бочкарёв упорно делал вид, будто не замечает его активности.

Кораблёв сделал ещё одно открытие: «Терминатор не всесилен. Не желает публично связываться с тем, кто огрызается».

Благодаря могильной тишине, царившей в зале, скрип входной двери показался ушераздирающим. Три десятка голов, как по команде, повернулись и узрели начальника отдела криминалистики Пасечника. Он всунулся в помещение плечом вперёд.

— Извините, Виктор Арнольдович. Разрешите острожского зама забрать. У них там двойное убийство, огнестрел. Мы через пять минут выезжаем на «пэкээлке»[124], захватили бы его с собой.

Бесцеремонность криминалиста обескуражила Бочкарёва настолько, что он не сразу подобрал нужные слова для ответа.

— Убийство подождёт, — в итоге вымолвил он с вкрадчивой интонацией злодея из старого кинофильма. — Назовите лучше причину, по которой вы игнорируете заседание коллегии?

— Так вопрос не наш, — Пасечник тряхнул богатой причёской цвета воронова крыла.

— Что вы говорите? — притворно удивившись, прокурор из разложенного перед ним пасьянса бумаг, выбрал нужную. — А в плане коллегии чёрным по белому написано: «Присутствие руководителей подразделений аппарата обязательно». Займите место в зале. По поводу отсутствия на коллегии представите письменное объяснение. Я дам оценку вашему проступку.

Пасечник, в жилах которого текла закарпатская кровь, не смог обуздать эмоций. Выпучил чёрные глазищи, изумлённую гримасу состроил.

— Так, а с убийством как быть, Виктор Арнольдович?! Двойной огнестрел, сопряжённый с разбоем! По приказу Генерального мы должны немедленно выехать!

— У вас есть подчинённые, пусть едут. А в Остроге не один заместитель прокурора. Буров! — властным жестом Бочкарёв активировал Аркадьича, драматично внимавшего диалогу. — Другой ваш заместитель обеспечит надлежащее руководство следственно-оперативной группой?

— Д-да, — сипло выдавил подскочивший чёртом Аркадьич.

Ноги у него качались, пришлось обеими руками опереться на спинку кресла предшествующего ряда.

Говорильня про жилищные права «малолеток» возобновилась, но Кораблёв уже ничего не слышал. У него вдруг нестерпимо засвербело меж лопаток. Сиденье сделалось жёстким и неудобным.

Только квалифицированного убийства не хватало в разгар бессмысленной кампании против МВД! Какими силами, господа начальники, прикажете раскрывать и расследовать новое резонансное преступление? Лучшими? Так вы сообщите завтра областным СМИ, привычно запудривая мозги обывателю?!

Снова всё валилось на него! Аркадьич сваливает на забугорный курорт, отключит там мобильник, будет пузо греть на солнышке и пиво сосать! Ради отпуска своего горазд штаны ширинкою назад надеть!

Не отважился даже сказать, что Кораблёв как зам, отвечающий за следствие, не ехать — лететь должен в Острог на место происшествия.

«Там сейчас Дрюня Хоробрых нарулит! Загубит Органчик всё, что возможно! А мне потом расхлёбывать!»

Прячась за спиной сидевшего впереди коллеги, Саша начал жестикулировать Пасечнику, пытаясь выяснить главный вопрос: «с лицом преступление или глухое». Криминалист сначала вздёрнул подбородком, качнул причёской: «не понимаю». Потом всё же прочитал по губам и скроил скорбную мину: «глухо, как в танке».

25 мая 2004 года. Вторник.

11.00–13.00

Андрей Леонидович Хоробрых жил в осаждённой крепости. Уже четыреста девяносто пять суток длилась блокада. Ровно столько, сколько он прозябал в городишке с мрачным названием Острог.

Попав сюда помимо своей воли, он оказался нежеланным гостем в стане аборигенов — чванливых, лицемерных и агрессивных. Сразу стало ясно — им не ужиться в одной берлоге.

Первая фаза ознаменовалась открытыми столкновениями, в ходе которых стороны обменялись чувствительными ударами. Неприятель действовал на своей территории. Давя числом, он понудил чужеземца укрыться в замке, лишил маневра. Окажись на месте Андрея Леонидовича менее искусный воитель, он давно был бы уничтожен.

Частный успех непросто дался противнику. Он понёс урон и не отважился нахрапом идти на приступ цитадели. Началась муторная осада в надежде истощить силы гарнизона и заставить его капитулировать. Вражеские катапульты и баллисты методично крушили крепостные стены. Для проникновения за защитные рубежи тихой сапой велись подкопы. В ожидании своего часа громоздились передвижные туры[125], штурмовые лестницы и тараны.

Но отважный гарнизон не бездействовал. Периодически совершал дерзкие вылазки, уничтожая осадные орудия и мелкие отряды супостатов. Налаживал встречные контрподкопы, рушил неприятельские подземные галереи.

В результате изматывающей борьбы установился зыбкий баланс. Каждая из сторон дожидалась промаха соперника, чтобы нанести крепкий удар, могущий стать решающим.

Смену власти в прокуратуре области Хоробрых расценил как шанс вырваться из постылой провинции. Для этого следовало доказать преданность новому вождю.

На уездном театре военных действий главных врагов олицетворяли феодал Буров и его вассал Кораблёв. Остальные туземцы собственного веса не имели и играли роль придворной массовки.

Андрей Леонидович раскусил Бурова давно. Это был человек примитивной умственной организации. Должность он получил исключительно благодаря лапе в ГП[126], где в своё время подвизался в следственной бригаде. Хоробрых прекрасно знал, что в данном контексте «бригада» — синоним к слову «клоака». Туда загонялся балласт с регионов — бездельники и залётчики всех мастей.

Кораблёв (надо отдать ему должное) значительно превосходил своего узколобого шефа по части профессионализма. Однако его таланты и заслуги во многом были дутыми. Просто подфартило мальчишке попасть в нужную струю. У него, кстати, также имелся тягач в лице тестя, крупного чиновника областной администрации.

В том, что у Острожских сюзеренов рыла в пуху, Хоробрых не сомневался. Жили они явно не по средствам. Не заметить этого мог только слепец. У обоих — квартиры в элитных домах, крутые иномарки, отапливаемые гаражи, у Бурова — двухэтажная дача на Святом озере.

Свои наблюдения Андрей Леонидович тщательно анализировал, факты, заслуживающие внимания, брал на карандаш. Вести разведку приходилось крайне осторожно. Дрянной городок кишел соглядатаями его недругов, здесь родившихся и выросших. Но аборигенная среда не являлась однородной и, тем более, монолитной. Находились в ней, как субъекты, обиженные прокурорскими баронами, так и идейные правдоискатели. Они подкидывали фактуру. Большая часть её на поверку оказывалась досужими слухами, но иногда меж шелухи проблескивали крупинки драгметалла.

Козырями, с которых Хоробрых намеревался зайти, были уголовные дела, спущенные Буровым на тормозах. Перечень их получился внушительным.

ДТП с трупом, совершённое сынком главного инженера механического завода. Головка данного предприятия, с советских лет по инерции именовавшегося градообразующим, относилась к касте неприкасаемых.

Несчастный случай со смертельным исходом на лесокомбинате, коим володел[127] Савельев, спонсор и собутыльник местной силовой шишка-туры.

Утрата по пьянке личного оружия (на кой ляд оно ему сдалось?!) гендиректором закрытого КБ «Абажур», работавшего на космос.

Оперативкой, подтверждающей корысть межрайпрокурора, Андрей Леонидович по понятным причинам не располагал, но в том, что шкурный интерес наличествовал, он не сомневался.

Состряпанное парадное блюдо надлежало приправить пикантными специями из моральных качеств фигурантов. Ассортимент здесь присутствовал типовой — пьянство, чревоугодие, любострастие. Простому смертному такие пороки извинительны в любых пропорциях, а оку государеву — лишь в гомеопатических, и то при благосклонности начальства.

После охлаждения кушанье можно было подавать к столу. Лишь бы тот, кому предназначался деликатес, возжелал его отведать.

Затеянная Москвой большая война с ментами пришлась как нельзя кстати. На этой благодатной ниве имелся шанс отличиться.

И пусть не надеется захолустный царёк Буров, что Андрей Леонидович будет сопеть в две дырки, поджавши хвост!

На прошлой неделе, разъясняя текущий момент, межрайпрокурор, сурово насупившись, велел решения по милицейскому руководству принимать только после согласования с ним. Для придания видимости, будто декларация носит общий характер, он собрал весь коллектив.

Это был дешёвый спектакль. Тирада, сопровождавшаяся грозным шевелением мохнатых бровей, адресовалась исключительно опальному заму.

Хоробрых дискутировать не стал. О чём может быть спор, если он находится в своём праве? Надзор за территориальным органом внутренних дел закреплён за ним приказом о распределении обязанностей.

Буровско-кораблёвские шашни привели к тому, что до настоящего времени, вопреки указанию Генерального, ни одного дела в отношении ментов возбудить в Остроге не удосужились. Это был саботаж чистой воды. Даже в той тощей стопке материалов (явно предварительно отсортированной), что канцелярия принесла на проверку Андрею Леонидовичу, усматривались формальные основания для уголовного преследования лиц, укрывавших криминал.

Разумеется, не случайно Буров сегодня не взял его на расширенную коллегию. По скудоумию своему пытался утаить в мешке шило. Но Хоробрых не зря десять лет отработал в областном аппарате. Было, кому проинформировать его о настроениях нового шефа. Тот наточил саблю и рвался в бой. В Москве должны были увидеть, что не ошиблись с назначением.

Андрея Леонидовича отличал прагматизм. Расстраиваться из-за очередной местечковой каверзы он счёл нерациональным. Напротив, порадовался возможности спокойно поработать в тиши кабинета.

«Никто не шпионит, не дёргает, под руку не смотрит», — рассуждал он, извлекая из сейфа папку с индивидуальными наработками.

Чувствовал себя бодро, голова была ясной, рука — твёрдой, мысли формулировались чётко. Утром Хоробрых сделал получасовую пробежечку, затем — комплекс гимнастических упражнений. Он снимал квартиру на тихой улице рядом с парком. Когда подыскивал жильё, перебрал полтора десятка вариантов, зато теперь имел возможность постоянно держать себя в тонусе.

С квартирой Андрея Леонидовича при переводе в район кинули. Номинально прокурор области обязательства перед ним выполнил. Ходатайство в администрацию города направил и даже подкрепил его телефонным звонком. Но времена наступили другие. Теперь местная власть не выделяла федералам бесплатного жилья, она предложила финансировать его строительство. На этом тема заглохла. Заместитель межрайонного прокурора, не имеющий блата, был слишком мелкой фигурой, чтобы под него выделили деньги в Генеральной.

Не сразу Хоробрых добился компенсации поднайма. Долго бухгалтерия ерепенилась, но в итоге, как миленькая, стала выплачивать ежемесячно по три с половиной тысячи рублей. Платил Андрей Леонидович за съёмную жилплощадь больше, но тут, как говорится, с драной собаки хоть шерсти клок!

В областном центре он проживал в скромной двухкомнатной брежневке с матерью-пенсионеркой. Своей семьи Хоробрых не имел никогда и обременяться ею не желал принципиально. Будучи человеком умным, он учился на чужих ошибках, видел — у женатиков жизнь состоит из конфликтов, затрудняющих нормальное существование. Собственно, его высокие производственные показатели во многом объяснялись отсутствием отвлекающих факторов. Поразительную работоспособность Андрея Леонидовича признавали даже его ненавистники.

Пришла пора продемонстрировать потенциал новому патрону.

Хоробрых пролистал документы, освежая в памяти детали. Как и предписывалось столичной директивой, он собрал материал на каждого из четверых руководителей острожской милиции. Для полноты проверки осталось получить у них объяснения.

Кадровик, в силу должности наиболее хитровыделанный, свалил на больничный. Уважительность неявки подтвердил копией листа о временной нетрудоспособности, присланной с нарочным. Тактика страуса, прячущего в минуту опасности голову в песке, не мешала принятию процессуального решения.

Начальник МОБ Коробов дисциплинированно явился к назначенному часу. Дубоватый строевик, явно кем-то наученный, отказался давать пояснения в отношении себя на основании статьи 51 Конституции РФ, о чём сделал собственноручную запись «паркером» с золотым пером. Позиция была обоснованной, однако неразумной, ибо также не препятствовала проверке. Главное, что получена бумажка, снимающая возможные упрёки в невыяснении позиции лица, нарушившего закон.

Начальник УВД Сомов в городе отсутствовал, и это шло на пользу делу.

«Пускай старый чёрт послушает на коллегии шефа, проникнется, что на сей раз вляпался крепко», — Андрей Леонидович аккуратно переложил бумаги по Сомову из левой стопочки в правую.

Наиболее перспективным выглядел материал в отношении начальника КМ Птицына.

В мае прошлого года некий о/у[128] Савченко проводил проверку по краже бэушного холодильника из дома-дачи. Коротнул заявку он, что называется, внаглую. Видите ли, гражданин не предоставил документа о стоимости пропавшей вещи.

На «отказнике» в правом верхнем углу, там, где должность начальника органа дознания, стояла косая черта, значившая, что постановление утвердил один из замов. В небрежной подписи читалась лишь заглавная буква «В». Расшифровки не было, милицейские начальники мнили себя слишком занятыми людьми, чтобы утруждаться подобными мелочами. Хоробрых пришлось выучить их автографы наизусть. Закорючка принадлежала Птицыну В.Л. Главный сыщик подмахнул документ, не вникая в содержание. За пофигизм ему предстояло поплатиться карьерой.

Яму себе менты вырыли сами. Месяц спустя о/у Савченко принёс в прокуратуру рапорт об отмене «отказного». Поворот на сто восемьдесят градусов объяснялся банально — нашёлся воришка, и преступление стало «светлым». Андрей Леонидович в просьбе не отказал. Но, поскольку он не состоял на службе в МВД, направлением материала на дополнительную проверку не ограничился, а возбудил уголовное дело.

У опера хватило наглости возмутиться:

— Раньше так не делали! Я же сам пришёл с отменой, инициативно. А теперь меня накажут! За что?!

Хоробрых выставил наглеца за порог.

Впрочем, конопатый о/у столь обстоятельного повествования не заслуживал. Разговор не о нём и не об укрытой им рядовой кражонке. Важно то, что в обсуждаемой ситуации звёзды на небе сошлись в нужной точке.

В период после первой кражи и до своего задержания домушник совершил ещё пару аналогичных преступлений. Таким образом, он дезавуировал доводы «умников», талдычащих о невозможности доказать существенность ущемления интересов граждан укрытым правонарушением. Ведь, если бы кражу холодильника возбудили своевременно, материал не отправился бы в архив. Следователь начал бы производство по делу. С учётом того, что крадун жил в соседней деревне, его нашли бы по горячим следам. И в таком случае двое граждан не пострадали бы.

«Составчик у Птицына выпишется красиво», — мечтательно улыбнулся Андрей Леонидович, оглаживая длинными пальцами бумаги.

Увидь его сейчас знакомый, он бы сильно удивился весёлому настроению человека, навечно причисленного к отряду мизантропов.

Разумеется, этого материала не было среди тех двадцати стерилизованных, что Хоробрых вручила завканцелярией. Компру он вытащил из загашника, где она терпеливо дожидалась своего часа.

Дело было за малым — опросить начальника криминальной милиции. Тот, рассчитывая непонятно на что, с утра пятницы уклонялся от встречи. Все его известные телефоны отвечали долгими гудками. Уведомление через секретариат дало нулевой результат. Сыскался полковник только вчера вечером по домашнему номеру. Выслушивая заместителя прокурора, он аденоидно сопел в микрофон, потом раздражённо буркнул: «Повесткой вызывайте», и бросил трубку.

Андрей Леонидович расценил нервоз Птицына добрым знаком и каллиграфическим почерком заполнил бланк повестки. В графе «основания вызова» не стал прятаться за туманную фразу «по кас. вопросу», написал предельно ясно: «доследственная проверка».

Над процедурой вручения повестки Хоробрых задумался. Лично идти в милицию было несолидно, а поручать кому-то — ненадёжно.

Мыслительный процесс прервал звонок дежурного по УВД, сообщившего о двойном убийстве на улице Фурманова. Известие выбило из колеи. Дежурная неделя была чужая. Кроме того, в рабочее время на происшествия обычно выезжал Кораблёв как штатный руководитель прокурорского следствия.

Вкалывать за дядю противоречило принципам Андрея Леонидовича. Тем более, случившееся автоматически попадало на контроль Генеральной. Здесь можно было угодить под раздачу на ровном месте.

Хотя Буров с Кораблёвым и не могли спрогнозировать подобное ЧП в своё отсутствие, Хоробрых узрел в ситуации очередную каверзу.

«Менты или следак схалтурят, а меня сделают крайним! Только-только дисциплинарки мои погасились!»

Мальчишка Кораблёв, мнивший себя непревзойдённым следственником, постоянно придирался к тому, как Андрей Леонидович, выехав по дежурству на убийство, организовывал работу СОГ[129]. Ему мнилось, что тот делает всё спустя рукава, старается побыстрее слинять с места происшествия.

«Увязался сопляк с Буровым на коллегию, а неделя-то по графику — его! Ну-у, интриганы! — Хоробрых массировал виски, тупо заломившие от подскочившего давления.

Головная боль не улеглась, а Андрей Леонидович уже названивал начальнику отдела криминалистики Пасечнику. В областной были в курсе особо тяжкого преступления.

— Собираемся выезжать к вам!

Хоробрых подмога была до лампочки. Он доходчиво объяснил, почему не он должен выезжать на это происшествие. Пасечник, обычно туговатый на приём, на сей раз врубился с ходу и пообещал вытащить Кораблёва из актового зала.

Андрей Леонидович стал ждать. Ожидание затянулось, теребили из дежурки, попугайничали про машину, давно стоящую у прокуратуры.

Наконец, отрывисто заблямкала специфическая трель межгорода. Маявшийся возле окна Хоробрых, цапая трубку, дёрнул провод и чуть не сбросил аппарат со стола.

— Виталий Назарович, слушаю!

— Это Виталий Иванович, — откликнулся окающий баритон прокурора-криминалиста, фамилия которого не поддавалась запоминанию из-за своей простоты.

Криминалист сообщил, что ни Бурова, ни Кораблёва с коллегии не отпустили. Там же застрял и Пасечник, поэтому выезжает он один.

— До встречи! — голос из динамика брызгал азартом, словно им предстояло участие в неком увлекательном соревновании, сулившем славу и награды.

Андрею Леонидовичу подобное обалдуйское состояние было неведомо. Расплетая хитроумно перекрутившийся шнур телефона, он дал исчерпывающую нецензурную характеристику острожским князькам, привыкшим таскать каштаны из огня чужими руками.

25 мая 2004 года. Вторник.

13.05–14.00

Пятью минутами позже Хоробрых с постным выражением лица неуклюже вылезал из высокой кабины лобастого милицейского уазикам буханки».

В городе он слабо ориентировался. Знал два маршрута — с работы на съёмную квартиру и с работы на автостанцию. За отсутствием личного транспорта расположения улиц не запоминал.

Сейчас, однако, понял, что происшествие случилось в самом центре. Они ехали проспектом Ленина, на первом перекрёстке после «Вечного огня» свернули направо, миновали два дома, у третьего тормознули.

Водитель, по прошлым выездам памятуя о капризах важного прокурорского чина, сильно не гнал и не включал сирены. С учётом прозвища «Бешеный» и репутацией гонщика Шумахера давалось ему это с трудом.

Андрей Леонидович огляделся. Судя по тому, что основное движение происходило у единственного входа в торце «хрущёвской» пятиэтажки, убийство случилось там. Дверь распахнута настежь, над ней нависал кургузый бетонный козырёк, истончённый временем. Низенькие ступеньки крылечка сильно выщерблены по краям. Вышедший из здания фельдшер «скорой помощи» одолел их одним широким шагом и вскарабкался в свой «УАЗ-452а», находившийся в тесном родстве с «буханкой» дежурной части. «Скорая», грузно переваливаясь на ухабах, декорированных щебёнкой, двинулась к проспекту. «Дежурка» стрельнула выхлопом и без промедления заняла её место.

Подойдя ближе, Хоробрых прочитал табличку, коричневевшую справа от двери. «Муниципальный фонд «Развитие жилищного строительства».

«Хм, вполне мирная организация. Что в ней могло стрястись? Да ещё днём!» — Андрей Леонидович, приготовившийся к посещению маргинального притона, озадачился.

Кишевшие вокруг милиционеры прибытие заместителя прокурора заметили, но ни один из них не подошёл с докладом.

Хоробрых насупился, но и только. Здесь он чувствовал себя гораздо менее уютно, чем в стенах служебного кабинета. И сотрудники милиции были на улице другими — уверенными, собранными, словно вышедшими на тропу войны. Некоторых Андрей Леонидович идентифицировал.

Вот пробежал, весь на шарнирах, начальник ОУР Калёнов. Лёгкая куртка небрежно переброшена через локоть, и оттого выставлены напоказ крепкий бицепс и пистолет в кобуре подмышкой. Майор, как всегда, будто только от парикмахера. Затылок и виски искусно сведены на нет, длинную светлую чёлку, падающую на глаза, приходится то и дело откидывать рукой назад. На безымянном пальце тускло поблёскивает широкое обручальное кольцо.

В течение года на Калёнова поступило несколько письменных жалоб от подследственных. Содержание стандартное — выбивает показания. С учётом личности заявителей, многажды ранее судимых, тяжести преступлений, ими содеянных, и отсутствия неопровержимых доказательств вины майора, ему удавалось отделаться лёгким испугом. Сам он, разумеется, ничего не признавал. «Кто работает, на того жулики и катят бочку», — такая у него была дежурная отговорка.

«Всё до разу», — зампрокурора напомнил ему другую народную мудрость.

Прыгающей походкой прошёл Сутулов, старший группы по раскрытию убийств. Этот хоть поздоровался, болезненно кривя рот: «з-здра-а-асте». Удивительно, как человека с таким дефектом речи приняли на службу в милицию, где он умудрился дослужиться до подполковника. Сильное заикание однозначно свидетельствует о проблемах мозговой деятельности. Особенно, когда оно усугубляется системной алкоголизацией. Данное увлечение выдавали помятая, плохо выбритая физиономия Сутулова, его неопрятный внешний вид.

Милицейская колготня казалась хаосом броуновского движения. В Хоробрых нарастало раздражение от творящегося бардака.

Неизвестно, во чтобы оно вылилось, но тут заместитель прокурора увидел следователя Февралёва, скромно вышедшего на крыльцо.

От других следователей межрайпрокуратуры он отличался в лучшую сторону. Неизменные костюм и галстук придавали ему интеллигентный вид. Общаясь с Февралёвым во время выездов на происшествия, Хоробрых составил о нём благоприятное впечатление. Парнишка был вежлив, скромен в общении, имел развитую речь. К месту обмолвился, что закончил ВУЗ с красным дипломом. Его Modus operandi[130] подтверждал наличие добротных теоретических знаний. Конечно, для столь зелёного возраста Февралёва вознесли чересчур высоко. Недавно он удостоился должности следователя по особо важным делам, равнявшейся замовской по окладу и потолку классного чина.

И всё это свалилось на юношу, едва отработавшего три года. В старые времена на этом этапе сотрудник только-только расставался со статусом молодого специалиста. Стремительная карьера, по твёрдому убеждению Андрей Леонидовича, развращала молодёжь. В двадцать пять — следователь по ОВД! Кем же такой вундеркинд захочет стать через пару лет? Зампрокурора? А ещё три года спустя прокурорское кресло ему подавай?!

Углядевший начальство важняк заторопился навстречу. Вид он имел ошарашенный — таращил глаза, топорщил юнкерские усики. Сообщил, что труп в офисе — один. Убита бухгалтер организации, а директор тяжело ранена в грудь, тоже из огнестрельного оружия. Её увезли на реанимобиле в бессознательном состоянии. Со слов медиков шансов выжить у женщины мало. В помещении — явные следы обыска, дверца сейфа открыта.

С каждой услышанной фразой Андрей Леонидович укреплялся в правильности своей позиции. Пускай это тухлое варево расхлёбывают те, кому по должностным обязанностям положено. А у него сфера деятельности другая, сугубо надзорная.

«Уточняю фактическую сторону и докладываю наверх. Пускай пинками гонят сюда вельможу Бурова и титулованного следопыта Кораблёва! Здесь не просто двойное убийство, а сопряжённое с разбоем! Настоящее бандитское нападение!» — мыслительный аппарат работал на ускоренных оборотах.

— Раз был бухгалтер, значит, у них деньги имелись. Сейф пустой?

— Пока не знаю, Андрей Леонидович, — Февралёв поддёрнул брюки, спадавшие с тощеватых бёдер. — Там эксперт ЭКО работает, следы ищет.

— Специалист в офисе, а вы здесь? — насторожился Хоробрых. — Как такое возможно? Понятые, надеюсь, внутри? Наблюдают за действиями криминалиста?

— Нет, — курортный загар на лице следователя поблёк, на переносице проступили веснушки.

Природа не терпит пустоты. Февралёв стушевался, а Андрей Леонидович обрёл уверенность. Процессуальная составляющая следственных действий была его стихией.

— Где понятые? — спросил он делово.

Февралёв попросил подойти неохватную женщину-квашню, источавшую жадное любопытство к дармовому представлению, и седенького коротенького мужичка пенсионного возраста. Старикана заместитель прокурора с ходу забраковал.

— Он же в нетрезвом состоянии! Хотите, чтобы важнейшее доказательство суд признал недопустимым?

Ужаснувшийся от такой мысли следователь унёсся к курившему на углу участковому. Тот имел свой взгляд относительно пригодности понятого, которого он с трудом уломал на участие в осмотре.

— Ничего не пьяный! Хочешь, я его в наркологию свожу?!

Это было совсем лишним. Употребив максимум красноречия, Февралёв всё-таки убедил капитана в необходимости выполнить его поручение. Участковый обстоятельно докурил сигарету, отошёл к урне, опустил в неё окурок и с видом оскорблённой невинности двинул вдоль дома, выглядывая «лицо, незаинтересованное в исходе уголовного дела».

Неожиданно скоро он привёл молодую тётеньку с пустым мусорным ведром.

— Это недолго? У меня ребёнок спит, — беспокоилась она.

— Пять минут, — на голубом глазу сбрехал милиционер.

— Пройдёмте, пожалуйста, внутрь, — воспитанный Февралёв испытывал неловкость, нагружая мирных обывателей малоприятной обязанностью.

Для любого профи институт понятых был очевидным рудиментом уголовного процесса. Никакого контроля за действиями следователя он не обеспечивал. Тем не менее, высоколобый, высокооплачиваемый, живущий на облаке законодатель, принимая новый УПК, отказаться от него не счёл нужным.

Заходили гуськом в следующей очерёдности — Февралёв, любознательная толстуха и робкая мамочка в байковом халате.

Следом на порог с заминкой шагнул Хоробрых, чувствуя знакомый прилив дурноты, сопутствующий каждому погружению в чёрную ауру места совершения убийства. После перевода в район подобные экскурсии стали его крестом, тащить который приходилось каждую третью неделю. Такова была регулярность дежурств. Сотрудники облаппарата аналогичных обязанностей не имели. В большинстве они оставили их в прошлом и назидательно вспоминали, распекая поднадзорных. Андрей Леонидович похвалиться опытом следственной практики, увы, не мог. Он пришёл в прокуратуру с преподавательской работы, где ему не дали реализоваться бездари от науки.

На пятом десятке поздно привыкать к виду криминальных мертвецов. Нервная система подорвана, весь негатив на себя примеряешь. Но не зайти в офис нельзя. Одна из ябед как раз и заключалась в том, что он лицезрел гнилой труп через окошко, чуть ли не в лорнет, как барин.

Сейчас Хоробрых утешался доводом, что в помещении не встретит смрада разлагающейся плоти. Тем не менее, амбре оказалось противным. Едкая вонь пороха, сгоревшего при выстрелах, перемешалась с парным запахом свежей крови. Никто не удосужился открыть форточку, а ещё лучше — фрамугу. Комнаты выходили на солнечную сторону, духота спрессовала воздух.

Андрей Леонидович спешно вынул из кармана надушенный платочек, прижал к ноздрям. Таким способом он спасался от всепроникающих миазмов смерти. И плевать ему было на язвительные усмешки за спиной.

«Дебилы, бравирующие своей толстокожестью, почитайте методическую литературу! При осмотре трупа положено надевать респиратор или марлевую повязку!» — когда-нибудь он произнесёт эти тезисы вслух.

Толстуха бесцеремонно попёрлась вперёд. Эксперт Елин чудом успел спасти кровяной след обуви, который он изготовился сфотографировать методом масштабной съемки.

— Куда прёшься?! — рявкнул эксперт.

— Это понятые, Максим Денисович, — извиняющимся тоном пояснил Февралёв. — Заместитель прокурора велел им присутствовать.

Не вставая с корточек, Елин дотянулся до картонной крышки от коробки бумаги для ксерокса, накрыл ею след. На затылке эксперта ярко белела прядь седых волос. Креативную отметину он привёз из командировки на Кавказ.

Молодуха с пластмассовым ведром, увидев на линолеуме мазки крови, вцепилась в край стола и наотрез отказалась идти дальше.

В проходной комнате царил беспорядок. По полу разбросаны бумаги, канцелярские принадлежности, осколки разбитой посуды, электрический чайник, вентилятор, опрокинутый стул, вывернутая наизнанку сумка…

Другой эксперт на месте Елина разорался бы, что ему мешают работать, но Макса отличала завидная выдержка. Кивнув выглядывавшему из-за дверного косяка зампрокурора, он сообщил, что поверхностных следов обуви много, но большинство в виде фрагментов, а этот отпечаток полный и к тому же статический.

— Вот так каждую свою манипуляцию и разъясняйте понятым. Работайте сообща — следователь и криминалист, — поучительно изрёк Хоробрых.

Не делая паузы, он внутренне мобилизовался и переволок взгляд на главный объект осмотра.

Труп молодой женщины лежал в углу на спине. Она как бы застыла при выполнении упражнения аэробики, согнув себя в поясе вбок. Выпрямленные руки были подняты над головой и наклонены влево. В ту же сторону направлены сжатые в бёдрах ноги, визуально удлинённые за счёт остроносых туфель и высоченных каблуков. Джинсы от пояса и до паха насквозь пропитались кровью, загустевшей до состояния желе. Блузка задралась высоко, полностью открыв живот, на котором левее глубокой воронки пупка воспалённо багровела россыпь круглых крапин. Каждая точка имела синеватый ободок, из некоторых тянулись вертикальные пунцовые потёки. Молодому, без единой морщинки лицу убитой придавал удивлённое выражение открытый рот. Виднелся ровненький верхний ряд зубов, перламутрово отсвечивающих идеальной эмалью. Полуоткрыты также были густо накрашенные веки, меж ресниц застыл тусклый блеск глаз, казавшихся кукольными. Богатая рыжая шевелюра рассыпалась по грязному полу, отросшие корни волос выдавали их натуральный цвет — русый.

«Молодец, — поощрил себя Андрей Леонидович. — Видишь — ничего страшного. Не укусила».

Перевёл дух, всмотрелся в монитор, валявшийся на боку возле ножки стола. Мутный экран покрывала паутина трещин, разошедшихся от чёрного звездчатого пробоя посередине.

— Обратите внимание на отсутствие системного блока компьютера. Преступники унесли его с собой! — сказал Хоробрых с торжествующей интонацией Архимеда, только что открывшего закон гидростатики имени самого себя.

— А где судебный эксперт? — вошедший в образ Андрей Леонидович прочно завладел инициативой, солировал.

— За ним на комплекс поехали. Он там вскрывает, — Февралёв приготовил главный следственный инструментарий — ручку, и шуршал бланками протоколов, выискивая нужный.

— Что значит, вскрывает?! — возмутился Хоробрых. — Он давно обязан быть здесь! Сейчас я ему придам ускорения! — повод провентилировать лёгкие подвернулся весомый.

Андрей Леонидович вышел, довольный своим артистизмом. И тут же получил бонус в виде зверя, выбежавшего на ловца.

Буквально в двух шагах от здания начальник КМ Птицын с озабоченным видом вёл переговоры по мобильнику. Хоробрых он срисовал тотчас. Свернул разговор и внятно, как диктор телевидения, произнёс:

— Здравствуйте.

Обезличенное приветствие прозвучало сухо, но вполне корректно. Ещё до приезда нового зампрокурора в Острог Птицын знал о его манере не подавать руки людям ментовского сословия. И потому ни разу не попал в глупое положение.

Андрей Леонидович терпеть не мог людей, пытающихся внешнюю невзрачность компенсировать показным пижонством. К названной категории он относил здешнего начальника криминальной милиции. Самой яркой деталью его облика было бюргерское пузцо, волнующееся при каждом движении. Зато обёртка выглядела нарядно. Двубортный, явно импортный костюм. Вишнёвая тонкая водолазка под горло. Перстень-печатка на правой руке, на другой — часы с браслетом, в лацкане пиджака — значок в виде каплевидного щита с перекрещёнными мечами. Вся перечисленная показуха — золотая. Завершала имидж элегантная барсетка из рифлёной крокодиловой кожи.

Не напрасно подчинённые окрестили полковника Барином!

Хоробрых прытко шагнул со ступеньки. На ходу расстегнул папку, из бокового отделения выцарапал казённую бумажку.

— Вы настаивали на повестке, получите.

Птицын инстинктивно убрал руки за спину. Его реакции позавидовал бы карточный шулер.

Андрей Леонидович поёжился. Хуже нет прозрачных, ничего не выражающих глаз, липко щупающих в упор.

— Мне в присутствии свидетелей зафиксировать отказ от получения повестки? — Хоробрых не отпускал руку, удерживаемая за уголок бумага трепетала на ветру.

— Ага. Вот, один свидетель в наличии, — начальник КМ экономным доворотом головы пригласил к разговору подлетевшего на всех парах Калёнова. — Поможем родной прокуратуре, Роман Александрыч?

— Такточно, — блондин шевельнул плечами, поправляя ремни оперативной сбруи. — А чё делать-то?

Хоробрых понял, что численное преимущество в данной ситуации значит многое. Вернул повестку в папку.

Сохраняя лицо, сказал с иронией:

— Несолидно себя ведёте.

— Убийство надо раскрывать, а не охоту на ведьм устраивать, — как ни старался Птицын продемонстрировать нордическое спокойствие, дрогнувший голос выдал волнение.

— Я вижу, как вы раскрываете, — Андрею Леонидовичу принципиально было последнюю реплику оставить за собой.

Лучший вариант ему сейчас виделся — гордо убыть в прокуратуру. Укрыться за высокими зубчатыми стенами своего замка. Но обнаружилась транспортная проблема. Раздолбанная колымага, доставившая его сюда, укатила в неизвестном направлении. Других машин поблизости не наблюдалось. Просить содействия у Птицына было унизительно. Идти на остановку общественного транспорта — позорно. Следовало ещё сообразить, в какой стороне она находится.

Ничего не оставалось, как вернуться на ненавистное место происшествия. Выведенный из равновесия Хоробрых совсем забыл, что собирался телефонировать в прокуратуру области.

25 мая 2004 года. Вторник.

14.00–15.00

Птицын крайне редко матерился и с подчинённых за брань взыскивал, но сейчас цензурных слов не подобрал.

— Чё Кащей докопался, Вадим Львович? — сощурил дерзкий глаз Калёнов.

— Проехали, Рома, — полковник обуздал эмоции. — Отвлекаться не будем. Ты с какой новостью такой запыхавшийся примчался?

— В двадцать девятой квартире установил бабку, которая видела мужика с большим мешком. Без трёх минут двенадцать под её окошком пробежал в сторону гаражей. Первый этаж, окно на ту сторону, на котельную.

— Откуда такая точность — «без трёх минут»?

— Бабку, Вадим Львович, в штат можно брать. У неё ноги больные, на улицу почти не выходит. Зато всё время в окне торчит и всё подозрительное в тетрадку записывает. А время сечёт по большим электронным часам. Я проверил — кажут точно.

— Не знает она его? — кровавая головоломка могла иметь простейшее решение.

— Не-а. Мужик лет сорока, здоровый, коротко стриженый, прихрамывал. С бабулей надо плотно посидеть, она и фоторобот составит. Глаз набитый, по ходу.

— Молодец. За личный сыск тебе «пятёрка с плюсом». А теперь доложи расстановку сил. Сколько оперативников работает?

— Наших семеро, трое «мрошников».

— Участковых сколько?

— А чё я и участковыми должен рулить? У них свой бугор.

— Ох, Рома, — Птицын вздохнул по-отечески. — Ты здесь главный организатор и координатор розыска по горячим следам. Накидай в столбик разблюдовку. Дом, подъезд, фамилия сотрудника. Учись работать по системе. Теперь мы с тобой знаем вероятный путь отхода преступника. Какие дома получаются наиболее перспективные в плане установления свидетелей?

— Ну, этот тридцать третий и следующий тридцать пятый.

— Правильно. Значит, сюда назначь наших. По человеку на подъезд. Остаётся двое. Ты десять штыков с собой насчитал?

— Да.

— Значит, один остаётся. Пошли его обойти верхние этажи двадцать третьего дома по проспекту. Глянь, оттуда проход к гаражам, как на ладони. Участковых распредели вплоть до Циолковской. Вряд ли мужик с мешком на проспект рванул. Линейку гаражей пускай сразу обойдут. И пусть не вздумают мне халтурить. Каждый адрес проверить тщательно. Кого из жителей сейчас нету дома — побеседовать вечером при повторном обходе.

— Так, если кто на работе, так он и не видел ничего. Мы ж точное время нападения знаем.

— Человек мог придти на обед, увидеть что-то интересное и потом на работу уйти. Время-то самое обеденное. Но здесь много пенсионеров проживает, особенно в тридцать пятом доме, он кооперативный, — здешнюю землю много лет назад (страшно подумать сколько!) Вадим Львович топтал начинающим зональным оперком.

Моторный Калёнов умчался организовывать работу «по системе», а начальник КМ отошёл от посторонних ушей к котельной. На двери её висел ржавый амбарный замок — отопительный сезон давно закончился. Отсюда Птицын позвонил начальнику УУР[131] и доложил первые результаты. Полковник Болчуков относился к вымирающему виду сыскарей старой школы. Ценность добычи оценил. С Птицыным он был хорош, как, впрочем, со всеми, кто не претендовал на его должность. Разговаривал с дружелюбным грубоватым панибратством. Вадим Львович делал вид, что принимает правила игры, общался свободно, но субординации не нарушал.

— Это не малолетки, значит, мы их знаем. Ищем беспредельщиков, скорее всего, наркоманов. В городе таких не так много. Почему не залётные? Знали, что в офисе есть деньги, а конторка невзрачная, фонд, и фонд какой-то левый. Не ломбард, не ювелирный магазин. Это местные отморозки. О крупных суммах знали, а какого-то рожна связались с оргтехникой. Дебильный поступок! Похоже, и кошельки потерпевших зацепили. Жадные! Оружие — предварительно обрез. Следователь прокуратуры сейчас осмотр проводит… По результатам, товарищ полковник, прозвонюсь дополнительно. Помощь? Да сил хватает, и резерв есть, при надобности группу нарастим. Так точно, в реанимацию сотрудника отправил. Шансов мало, что директор быстро в себя придёт, но с чем чёрт не шутит… Будем около неё дежурить до упора. ОРЧ в полном составе работает, претензий нет. Спасибо за поддержку. Сутулов дуется, что я вас информирую, но это его проблемы. Областная структура, как я могу ещё на них воздействовать? РУБОП? Пока не подтянулся. Вы же знаете, товарищ полковник, у них тут начальство меняется… Давыдов на пенсию собрался, комиссию проходит. Да молодо-ой ещё совсем, тридцать восемь лет. Уговаривал я его, ни в какую… Все уговаривали… Как новый начальник? Честно говоря, пока не сложилось впечатления. Вроде, парень энергичный. Непростой? Да-а? Даже так? Спасибо, товарищ полковник, буду иметь в виду. Обязательно РУБОП подключим, пусть ОПГ отрабатывают. Хотя, там сейчас на такое безбашенное дело некому и пойти… Всё понял, товарищ полковник, о любой значимой информации докладываю незамедлительно.

Болчуков не обошёл стороной больную тему:

— Как там ваша прокуратура в свете последних установок? Сильно прессует? Терпимо пока… Ну, дай Бог. В пятнадцать ноль-ноль генерал у себя собирает. Расскажет, к чему в ближайшие дни готовиться…

Начальник УУР рассуждал без нерва. Должность позволяла ему лично не марать рук. Тем не менее, его место относилось к бойким. Если регион провалится на нижние позиции по раскрываемости в ЦФО[132], первой из тяжёлых фигур с доски полетит именно он. Но, как бы то ни было, грозивший Волчукову вынужденный уход на пенсию не шёл в сравнение с позорным привлечением к уголовной ответственности, замаячившим перед Птицыным и ещё двумя десятками начальников КМ районного звена.

— Держись, Львович! — пожелал в конце разговора Волчуков.

— Прорвёмся! — с коротким хохотком Птицын выдал своё кредо.

Он бравировал, а настроение, с утра и без того минорное после демарша Хоробрых, испаскудилось окончательно. Шум в ушах вкупе с головной болью свидетельствовал о поднявшемся кровяном давлении. В прошлом году Вадиму Львовичу диагностировали гипертонию. Врач с умным видом сообщил, что больному особенно важен психологический комфорт. Совет показался издёвкой. Стресс был обязательной составляющей его жизни даже в спокойные дни. Не говоря о чёрных полосах, в одну из которых он вляпался сейчас.

Полчаса назад звонил Сомов, сообщил, что выехал из Андреевска.

— Приеду, расскажу, какую тут камедь давали! Круче «Свадьбы в Малиновке»!

Щёки пылали. Не глядясь в зеркало, Вадим Львович знал, что раскраснелся, как перезревший томат.

Более всего страшило бесчестье. Годы многотрудной, упорной, без преувеличения рискованной службы пойдут псу под хвост. Ублюдки, которых он сажал, возликуют. Он — мужик, переживёт. Но как оградить от позора близких?

Жена работает в налоговой, коллектив там бабий, в глаза подружонки начнут фальшиво сочувствовать, за спиной же — самозабвенно перемывать кости. С удовлетворённым злорадством, игнорируя отсутствие причинно-следственной связи, объяснят природу высокого благосостояния семьи Птицыных.

Для обывателей любое дело в отношении милиционера, тем более, начальника, зачисляет его в оборотни!

Сын — девятиклассник, в таком возрасте пацаны — поголовно максималисты. Мальчишка искренне гордится батей, планирует по его стопам идти, и вдруг — бац, отца объявят преступником… Удар под ложечку! Надо будет доходчиво Вадьке объяснять, что произошёл системный сбой, глюк. Загодя подыскивая убедительные доводы, Вадим Львович автоматом перешёл на сленг молодёжи, подвинутой на своих компьютерах.

Но, если вокруг Елены и Вадика можно выстроить логическую защиту, то матушка всё воспримет сердцем. Семьдесят три года! И ведь никак от неё не скроешь дурную весть. С карандашом в руках штудирует она каждый номер «Уездных вестей». Журналюги устроят пляски половецкие на костях! Птицын всегда избегал публичности, уклонялся от общения с прессой, держался в тени, мирился с прозвищем «Серый кардинал». Долгожданный повод испачкать его доброе имя щелкопёры не упустят…

Заплутав в дебрях страхов, полковник машинально достал сигареты, зажигалку. И тут очнулся, удивлённо взглянул на стильную пачку «Парламента», разозлился: «Ну, давай, гробь здоровье дальше! Мало давление поднялось?!»

От плохих мыслей отвлекло новое действующее лицо. К дому подкатила опрятная синяя старушка «Skoda Felicia» с тонированными стёклами. Из неё вылез старший опер РУБОПа Комаров. Захлопнул дверцу, стукнул ногой по колесу, надавил обеими руками на угол капота. Резко отпустив, наблюдал, как кузов возвращается в исходное положение.

— Амортизатор? — понимающе спросил Птицын.

— На Ворошилова в яму влетел, хруст такой, как заклинило, — Паша на ходу отряхивал ладони. — Здравия желаю, товарищ полковник!

Пожимая хваткую пятерню рубоповца, Вадим Львович внимательно оглядел его из-под приспущенных век. Комаров был в рабочем состоянии, но далеко не в лучшей форме. Глаза мутные, опухшие, похмельный душок чавкающе маскировался ментоловой жвачкой, рубашка мятая. Ладно, хоть с бродяжьей щетиной разобрался. Побрив щёки, изобразил из неё экстравагантную бородку, соединённую с усами. Вороная эспаньолка придавала смуглому бровастому Павлу сходство с латиносом из гангстерского фильма.

Такой Комаров не нравился Птицыну. Причину метаморфозы полковник выяснил не так давно. Паша капитально подсел на игру в автоматы. Вредное пристрастие он долго скрывал, используя навыки опер-работы. Простому смертному его дурь в глаза не бросалась. Давыдов расколол Комарова посредством тех же приёмов. Как начальник он увещевал, как друг — стыдил Пашу за слабину. Всё делал, чтоб не вышло огласки. Времена на милицейском подворье стояли лояльные, означенный грех был извинительным, но Давыдов не хотел ронять марку острожского РУБОПа. Избранная им тактика загнала болячку внутрь. Комаровская страсть приобрела хроническую форму.

Беда одна не ходит. Нельзя втихую кидать жетоны в автоматы и оставаться собой. Частые сливы[133] и редкие съёмы[134] уважающий себя игрок обмывает. Не увлекавшийся прежде спиртным, Комаров начал крепко зашибать. Дома стал редким гостем. Закономерно начались семейные скандалы. Оттолкнула своя женщина, гордец Паша пошёл по другим, благо внешние данные и образ жизни способствовали. Работе он также стал уделять мало времени, а был-то всегда основным пахарем. Его служебные показатели ухудшились настолько, что отрицательную динамику заметили в области.

В начале года Вадим Львович серьёзно поговорил с Давыдовым. Тот клятвенно заверил, что решит вопрос. На какое-то время показалось, что дело идёт на поправку. Комаров посвежел, повеселел. Завёл бородку, юморил над своим новым имиджем, провёл удачную реализацию. Но вот Давыдов уходит на пенсию, а Павел от недуга так и не избавился. Днями один из проверенных МОИ[135] напрямую отсемафорил Птицыну, что почти каждую ночь Комаров тусит в вип-зальчике игрового салона на улице Абельмана.

Вадим Львович корил себя, что передоверился Давыдову. Пашка был ему не чужой. В девяносто шестом он перетащил парня из розыска в РУБОП. Много в него вложил. Из заурядного бойца воспитал оперативника, способного мыслить. Уйдя на повышение, Птицын беспокоился, что под началом Давыдова Комаров не растёт профессионально. В своё время настоял, чтобы тот поступил в ведомственный ВУЗ. Учёбу оперативник забросил на пятом курсе, когда до диплома оставался один шаг. Причина та же — долбанные однорукие бандиты.

«Мальца надо спасать», — полковник незаметно отвлёкся от своих неурядиц.

— Из отдела? — городское управление он именовал по старинке.

— С Текстильщика. В четвёртую школу сгонял, — Паша, оставаясь идейным ментом, услышав сообщение о заложенной бомбе, в кабинете не усидел.

— Сообщение ложное?

— Угу. Но эвакуировали всех.

— А как иначе? Сегодня у выпускников последний звонок. Лучше перебдеть. Что ж, ход примитивный, но эффективный. Бандиты угнали все наши силы на северную часть, а сами зажгли в центре. Номер, с которого звонили, определился?

— Никак нет. С мобильника звонили.

— И чего?! Мне начальник дежурки докладывал, что их АОН[136] теперь и мобильные определяет.

— За что купил, Вадим Львович…

— Ну, ладно. Один хрен, звонили с левого номера, направление заведомо тупиковое. Шеф твой новый где?

— Так он сегодня семью в город перевозит. Отпросился у руководства.

— А куда Асмолов запропал? — речь шла о способном, но обленившемся рубоповском оперативнике с задатками коммерса.

— Помогает переезжать.

— Быстро они спелись. Или раньше где пересекались?

— Вроде нет, — пертурбации в штате подразделения сулили Комарову численное меньшинство и, соответственно, прессинг по всему полю.

Но Паша не парился. Мысли его были заняты другим. Утром он удачно списал по «девятке»[137] три тысячи рублей и предвкушал, как вечером закатится в новый салон на Эстакаде. Будучи годным игроком, он знал, что заведения в период раскрутки всегда стоят на выдаче[138], и потому держал руку на пульсе событий.

25 мая 2004 года. Вторник.

14.30–16.30

Областной центр Андреевск — Острог.

Узкий вопрос мусолили два часа кряду. Прокурор области неутомимо выискивал корень зла, выкорчевав который, он раз и навсегда решит проблему обеспечения жильём детей-сирот. Причём, не покидая зала для совещаний.

Напутствие, данное под занавес коллегии, прозвучало зловеще:

— Кто не возбудит дел по фактам укрывательства преступлений, понесёт строжайшую ответственность! Вплоть до увольнения!

Подчинённый народ измаялся настолько, что вербальных угроз не воспринимал.

Аркадьич с Кораблёвым поспешили на улицу. Выскочив, не обнаружили на стоянке своего автотранспорта. Начали выяснять, оказалось, главбух припахала их «Волгу» съездить в казначейство. Мол, всё равно простаивала. Аркадьич повозмущался чисто для вида, с бухгалтерией ссориться было себе дороже. Прождали, как дураки, ещё полчаса, все районы уже разъехались.

Водителю, квёлому молчуну, досталось пряников.

— Я сколько тебе, Вася, вдалбливал, без моего разрешения — никуда! — кипятился межрайпрокурор, компенсируя пережитые на коллегии страхи.

Василий был толстокож. Чем больше его ругали, тем упорнее он замыкался.

После увольнения аксакала Валеры Щукина водилы в Острожской прокуратуре не задерживались. За год трое сменилось! Всем хорош был Валерка, но потерял нюх и без стакана за руль не садился. А по пьяни секреты начальства разбалтывал. В итоге допёк он Аркадьича, чемпиона по долготерпению. Теперь Щукин рулит на самосвале, радует жену заработком и трезвым образом жизни, а в автохозяйстве прокуратуры — текучка. Сто отмазок нашёл бы Валера, но без ведома патрона чужих катать бы не стал.

— Бензин почти на нуле, а ты, лошарик, по большому городу круги нарезаешь! — Аркадьич не мог успокоиться.

— Заправимся, — с утра водитель родил первое слово.

— Запра-авимся, — передразнил Аркадьич, — На какие шиши? Лимит на май изъездили!

По дороге прокурор с замом повздорили. Бурову хотелось перекусить в придорожной кафешке. Саша настаивал, чтобы гнали без остановок.

— У нас там Чикаго, а ты пировать собрался!

Аркадьич нехотя согласился, но, лишь достигли Острога, велел отвезти его домой.

— Покойники не оживут, а у меня повышенная кислотность. Надо срочно похлебать горяченького. Война войной…

Высадили голодающего у подъезда, понеслись на Фурманова. На месте происшествия Кораблёв застал только следователя и прокурора-криминалиста. Февралёв вчерне набрасывал схему к протоколу осмотра. Усы торчком, причёска взъерошена, узел галстука криво сбит на сторону, расстёгнута верхняя пуговица кремовой рубашки.

— Привет, Кирилл, — негромко поздоровался Кораблёв.

— Здравствуйте, Александр Михайлович, — важняк засуетился, освобождая правую руку.

В итоге чиркнул по протянутой ладони жалом фломастера, оставил яркую фиолетовую метку. Пожатье у него торопливое, костлявое, хрустящее, горячее.

Зампрокурора сумрачно глядел мимо следователя. Взгляд его магнитом притянул нагой труп женщины, лежавший на полу. Голова повёрнута к стене, лицо закрыто густой вуалью волос. Мягко растеклись на стороны молочные железы с бледными ореолами сосков. С неуместным вызовом вздыбился крутой лобок. От него к пупку тянулась узкая полоска коротко подстриженных рыжеватых волос. Мясистые валики половых губ бесстыдно разъяты, меж ними вытарчивала розоватая неровная бахрома…

Кораблёв мотнул головой, отгоняя порочное любопытство. Не за этим он сюда летел!

— Почему она голая, Кирилл? — целиком фразу не выговорил, вязко сглотнул. — Разве убийство сопряжено с изнасилованием?

— Заместитель прокурора Хоробрых приказал, — Февралёв имел прибабахнутый вид.

Три часа в тесной компании с криминальным трупом, поиск и подробнейшая фиксация следов убийства шваркают по психике, будь здоров.

— Зачем?

— Чтобы при доставке в морг одежда потерпевшей не соприкасалась с другими предметами. Чтобы на неё не перешли посторонние микрочастицы. Каждую вещь велел упаковать по отдельности, — следователь шевельнул ногой один из пластиковых пакетов у плинтуса.

— Нижнее бельё тоже контактировало с нападавшими? — у Кораблёва своенравно раздулись ноздри.

— Александр Михайлович, — следователь спешил оправдаться, — Хоробрых велел всю одежду снять, вплоть до лифчика и трусов.

Кораблёв резво выудил из кармана кителя сотовый телефон, нашёл в контактах запись «Органчик», нажал вызов и тут же дал отбой. Соединения не произошло.

«Не затевай свару, не вникнув в суть», — разум окоротил эмоции.

— Долго он тут тёрся? — накопившийся негатив Саша устремил на своего антипода, словно тот и был истинным виновником всех бед.

— Больше часа.

— Введи-ка меня, дружище, в курс дела.

Февралёв повёл рассказ с присущим ему академизмом. Зампрокурора обратился в слух, впитывая фактуру, обстоятельства, фамилии. Сконцентрироваться не удавалось. Мешало желание обернуться, взглянуть на голое женское тело. Попутно ширилось раздражение против Хоробрых. Его указание соответствовало методике, но согласиться с ним Кораблёв не мог. И дело было не в том, что в Остроге сложилась иная практика — трупы раздевал судмедэксперт в морге, а следователь изымал одежду выемкой. Саша был противником замшелых обычаев в уголовном процессе. Тупой довод «всегда так делали», популярный у выработавших ресурс стариков, его сердил. Но и добуквенно следовать параграфу он считал ненужным. В сегодняшнем случае корёжила бесцеремонность в отношении женщины — молодой, приличной, не какой-нибудь безродной пьянчужки. Без достаточной нужды напоказ выставили сугубо интимное…

— Минуту! — Кораблёв требовательно вздел указательный палец. — Надо прикрыть её, Кирилл.

— А чем? Я уж думал, — развёл длинными руками Февралёв.

Кораблёв сделал над собой очередное усилие, теперь подавляя недовольство следователем, беспомощным в элементарном вопросе. Прошагал к шкафу, открыл створку.

«У тёток на работе должны быть запасные наряды!»

Пачкать хорошие вещи не пришлось. На крайних плечиках висел синий рабочий халат, вероятно, принадлежавший уборщице.

— Лови, — с хмыканьем протянул Февралёву, а когда тот торопливо схватился, задержал спецодежду, потянул на себя. — Кирилл Сергеич, ты чего меня подводишь? — Кораблёв понизил голос. — Опытный сотрудник, с недавних пор целый важняк, а в мелочах буксуешь. Мудриле Органчику я выскажу, чтоб он не лез в чужой монастырь, но ты и сам не плошай. Не давай собой управлять, как марионеткой!

— Я всё понял, Александр Михайлович, — видно было, что следователю действительно неловко. — Больше такого не повторится.

— Надеюсь. А вы чего вы вдвоём кукуете? Где доблестная милиция?

— Оперативники обход делают. С нами участковый Зыков… Я ему говорил, что он должен до конца находиться, — Февралёв заозирался, тревожась по поводу пропажи милиционера, но в следующую секунду облегчённо выдохнул. — Ух! Он же за понятыми пошёл… Александр Михайлович, понятые первоначальную обстановку видели. Я их временно по домам отпустил. Вернутся, я им объясню, откуда что изъято…

— Протокол им прочитай вслух, — Кораблёв доподлинно знал, что лозунгом об исполнении гражданского долга человека к месту происшествия не привяжешь.

— Обязательно! — заверил следователь.

— Чего интересного обнаружили?

— Пригодных следов рук много. Тридцать две липкие ленты изъяли! Эксперт предварительно сравнил пальцы убитой, сказал: «Половина следов — её».

— Кто из ЭКО выезжал?

— Елин Максим.

— Хорошо, — Кораблёв одобрительно кивнул.

Мнение опытного специалиста в области криминалистики заслуживало уважения.

Покосился на кисть руки убитой, выглядывавшую из-под халата. Подушечки пальцев и ладони лоснились от чёрной краски, не сочетавшейся с гламурным маникюром — нежно-коралловым.

— Ногти срезали, прежде чем откатывать? — голос зампрокурора снова построжал.

— Да-да, — Февралёв развеял начальственные сомнения. — Как полагается, Александр Михайлович. Сначала срезы, потом — дактилоскопия, чтобы содержимое ногтевых пластин красителем не забить.

— Молодцы. Ещё чего изъяли?

— В складках одежды войлочный пыж нашли и картонную прокладку, а под трупом — несколько дробинок диаметром пять миллиметров.

— То есть, стреляли «пятёркой»?

— Нет, — из дальнего угла подал голос прокурор-криминалист Оладьин, — у «пятёрки» диаметр — три миллиметра. Здесь крупная дробь. От двух до четырёх нулей.

Кораблёв охотником не был, в спецификации боеприпасов разбирался очень приблизительно, услышанное принял к сведению.

— И кого такой дробью промышляют? — спросил для расширения кругозора.

— Крупную птицу навроде гуся. Лису. Косулю даже можно убить, — Оладьин встал с корточек, сморщился, массируя поясницу, затёкшую от сидения в неудобном положении.

В отличие от большинства сотрудников областной прокуратуры он был некичлив, охотно помогал в сборе доказательств. Обличье имел не сановное — низкорослый, с покатыми плечами, кривоногий, кучеряво-чернявый. В компании не обижался на прозвище Футболист, объясняемое привычкой при ходьбе пинать всё, что попадалось под ноги.

— Кровяной след обуви имеется. Краса-авный отпечаток! Протектор кеды «Made in China». Стопудово след злодея, — криминалист сообщил с довольным видом.

— От обувки они, скорее всего, избавятся, — не стал обнадёживаться Кораблёв. — Пальчики бы вот их найти.

— С этим предвижу проблемы. Кирилл не успел вам доложить — надыбали ещё следы матерчатых перчаток. Такие с пупырышками, хозяйственные. На дверце шкафа, на подоконнике и на сейфе. По ходу, злодеи в перчатках орудовали! Тем не менее, мероприятие номер один — проверка изъятых пальцев по «Адис-Папилону»[139]. У меня ноутбук с собой, сейчас экспертизку набью, закину в ваше ЭКО. Просьба, Александр Михайлович, озадачьте коллег, пускай немедленно возьмут в работу.

— Сделаем, Виталий Иваныч, — в ходе обсуждения ходов по раскрытию особо тяжкого преступления муторный осадок от поездки в область незаметно рассеялся.

Возникла иллюзия, будто события первой половины дня — черновик. Разве могут они по значимости сравниться с настоящей следственной работой? С поиском убийц?

Не откладывая в долгий ящик, Кораблёв позвонил Птицыну. Тот сдержанно поздоровался, на просьбу напрячь экспертов выдал свою коронку: «Нет проблем», одобрил предложение в восемнадцать часов провести рабочее совещание. Саша отметил, что обычно приветливый с ним полковник нынче казённо сух.

«Что ж, реакция адекватная. Львовичу есть от чего загрузиться. Наверное, Сомов ему в цветах и красках расписал, какой шабаш на коллегии творился. Мягко говоря, некомфортно исполнять служебные обязанности, когда над твоей башкой Дамоклов меч повис».

Проём входной двери забаррикадировала тушистая пенсионерка.

— Где… уф… подписать? — спросила одышливо.

Кораблёв взмахом руки, как регулировщик на перекрёстке, указал направление движения:

— К следователю подойдите, пожалуйста. Он прочтёт вам протокол.

— Вы знаете, товарищ начальник, некогда мне тут выслушивать. Давайте… уф… подпишу! Я вам ве-ерю…

— А где вторая понятая, Алексей? — забеспокоился Февралёв.

Участковый разлепил нитевидные губы. Над этим субъектом в капитанских погонах никакой меч не висел, он был кислым по фактуре.

— Вторая не пошла, ей ребёнка не с кем оставить. Сказала: «Вам надо, вы и приходите, подпишу».

Кораблёв дёрнул щекой: «Действительно, девиз России — хотели, как лучше, получилось, как всегда».

Переигрывать ситуацию с понятыми было поздно. И акцентировать внимание на загвоздке нельзя, лучше промолчать. Возможная проверка законности следственного действия судом маячила в неопределённом будущем.

«Убийство ещё надо поднять! К тому времени бабулька сто раз успеет всё забыть!»

Лицо участкового Зыкова застыло трагической маской:

— Мне долго тут торчать? Я, вообще-то, без обеда.

— И мы также, — легонько отбил выпад Кораблёв.

Прошлые бодания Зыкова с прокуратурой завершились привлечением его к дисциплинарной ответственности. Посему капитан счёл необходимым отмолчаться.

Крадущимся шагом приблизился Февралёв, заговорщически зашептал на ухо:

— Александр Михайлович, раненая директриса знаете, чья жена?

Следователь распространял густое облако цитрусового одеколона.

— Чья? — не выносивший агрессивной парфюмерии Кораблёв увеличил дистанцию.

— Главного архитектора Левандовского, которого за взятку арестовали.

Саша равнодушно пожал плечами. Взаимосвязи он не увидел. Анестезия прошла, и вновь его обуяла тревога по поводу жёстких указаний, спущенных прокурором области. Как ни крути, а придётся их выполнять!

26 мая 2004 года. Среда.

09.00–10.15

В отличие от Кораблёва, вяло отреагировавшего на фамилию одной из жертв нападения на Фонд жилищного строительства, процессуальные противники по делу Левандовского напряглись. В роковом совпадении каждая сторона узрела свою тактическую выгоду.

Наутро следующего дня адвокат Сизов принёс в прокуратуру ходатайство об изменении меры пресечения его подзащитному. Аркадьич, не вникая в суть, наложил дежурную резолюцию: «Приобщить к УД[140]». Накануне отпуска он взял за правило не накапливать на столе бумаг.

Документ прошёл регистрацию и через полчаса попал в руки следователю.

Самандаров молниеносно выдал звонок адвокату:

— Ростислав Андреич, крайне удивлён вашему бюрократическому стилю работы. Бумажку в канцелярию закинули, и трава не расти? А как же личное общение? В связи с вчерашними событиями имею к вам деловое предложение.

— Я не знал, что вы так оперативно отреагируете, Рафаил Ильич, — Сизов навострил чуткое ухо, пытаясь определить, куда дует ветер. — Что, прямо сейчас меня примете? Замечательно. Через пятнадцать минут я у вас.

Он прибыл раньше, памятуя о правиле — куй железо, пока горячо. Числясь в штате центральной консультации, Сизов дислоцировался отдельно, в шаговой удалённости от прокуратуры и суда.

— Разрешите? — в притвор просунулась блестящая лысина.

Адвокат мог и не изображать угодливости, зайти нормально, но он привык лицедействовать и каждое слово, каждый жест подчинял образу, в котором пребывал в настоящий момент.

Профессиональный рейтинг Сизова достиг заоблачных высот. Расчётливый, шустрый, как электровеник, коммуникабельный, отлично разбирающийся в текущем законодательстве, он доставлял массу хлопот следствию. Возникал в каждом резонансом деле, где клиент был платежеспособен.

Когда Самандаров работал в милиции, Сизов попил у него крови по бандитским делам. Обоих отличал взрывной характер, один из конфликтов чудом не закончился рукопашной, предугадать победителя в которой было сложно. И тот и другой спортивную подготовку имели на уровне.

Выведенный из себя беспардонностью адвоката, Рафаил вздумал раскопать, за какие же грехи того вытурили из военной прокуратуры. Направил запрос в Наро-Фоминский гарнизон. Из полученного ответа следовало, что майор юстиции Сизов уволился по собственному желанию. Ежу понятно, что за год до выслуги сотрудники по-хорошему на гражданку не сваливают. Слишком тяжело даётся прокурорская пенсия, чтобы махнуть на неё рукой на финише. Экс-коллеги шепнули Сизову про интерес, проявленный к его персоне подразделением по борьбе с оргпреступностью. Адвокат примчался в РУБОП с разборками, учинил скандал, на каком основании копаются в его частной жизни, грозил жалобой. У Рафы хватило разума сдать назад. Перейдя в прокуратуру, он не раз порывался прищучить рьяного адвокатишку, гадившего, как дюжина обычных, но всегда его осаживал Кораблёв, противник открытых военных действий.

Многие отличали незаурядное внешнее сходство Сизова с бардом Розенбаумом, только в миниатюре. Так же, как и брутал Александр Яковлевич, Ростислав Андреевич, облысев, брил череп наголо. Его казацкие вислые усы аналогично порыжели от заядлого курения. Задушевный баритон адвоката имел похожий хриповатый тембр. И одевался Сизов, как артист, стильно и дорого. Наряжаться ему было с чего, бабло он поднимал неслабое. Да что там одёжка? Двухэтажную хоромину возвёл он по соседству с УВД и Христорождественским собором.

— Почему не предупредили, что ФСБ будет? Я бы сухарей насушил заранее, — обнаружив в кабинете Яковлева, Сизов театрально ужаснулся.

В следующую секунду он уже хвастался белоснежной протезированной улыбкой:

— Здравствуйте, господа!

Приветствием ограничился словесным. Совать руку воздержался, дабы не попасть впросак.

— Господа в Париже, — смурной Яковлев ответил цитатой из «Собачьего сердца».

— И мы с супругой туда в июне собрались, — жизнелюбиво поведал адвокат. — К делу? А то в десять тридцать у меня судебное у Глазова.

Фээсбэшник, разумеется, не случайно оказался в нужном месте в нужное время. Сценарий действий они с Самандаровым выработали в соавторстве. Штурмовщина наложила на обоих заметный отпечаток. Яковлев осунулся, почернел, у плохо выбритого Рафы слезились воспалённые глаза. Но настрой они демонстрировали боевой. Знали — обратный ход заказан. В особенности Яковлеву. По факту утраты валюты, полученной им для проведения оперативного эксперимента, управление начало служебную проверку.

— Ростислав Андреевич, мы готовы войти в положение Левандовского. Жена всё-таки у него пострадала, не чужой человек, — следователь заговорил по-бульдозерному напористо. — Признайте вину, выдайте деньги, и мы свозим его в больницу. Пусть пообщается с супругой. Кто знает, как оно обернется. Законом, конечно, не предусмотрено, но я, так уж и быть, пойду на нарушение, а Тимур Эдуардович обещает любезно выделить сотрудников и транспорт.

Сизов озабоченно сморщил загорелое лицо:

— А как же моё ходатайство? С учётом чрезвычайности ситуации я ставлю вопрос об освобождении клиента. Ему сейчас необходимо заниматься спасением жены. Лекарства доставать, решать вопрос по переводу в Москву в хорошую клинику…

— Она в реанимации, нетранспортабельна, какая на фиг Москва?! — резкостью выпада Яковлев выдал силу натяжения нервов.

— Разрешите, я отвечу Ростиславу Андреевичу, — следователь не хотел, чтобы переговоры обернулись сварой. — Ходатайство ваше я рассмотрю в установленный законом срок. У меня трое суток.

— Ну-у, — гримаса адвоката сделалась страдальческой, словно он лично испытывал острую физическую боль. — Какие трое суток? Это неприемлемо…

— Вы только сами решение не принимайте. Передайте наши слова Левандовскому. Пусть он выскажется, — Рафа гнул своё.

— Разумеется, передам, но, боюсь, меня он всерьёз не воспримет. С ним лучше вам пообщаться, — адвокат понимал щекотливость момента.

Самандаров по таким поводам не комплексовал:

— Давайте мы поговорим, но в вашем присутствии. Чтоб он наши слова, как давление, не воспринял.

— Когда?

— Прямо сейчас! Я на колёсах, сгоняем в ИВС, за полчаса управимся.

Сизов глянул на циферблат понтового хронометра, который носил браслетом на волосатом запястье. Прикинул запас времени.

— Только если не тянуть резину.

В этот момент у него на поясе в чехольчике взорвался бурной полифонией мобильник.

— Жду на улице, — объявил адвокат, извлекая телефон и покидая кабинет.

— Так, компьютер выключать не буду, — следователь крутнулся на креслице к сейфу, повернул торчавший в скважине замка ключ, подёргал ручку. — Полетели!

— Рафаил Ильич, — фээсбэшник притормозил его, — полагаю, разговор следует провести без меня.

— Почему? — Самандаров, реактивно обежавший стол, на ходу подхвативший дипломат, изумился.

— Вы — процессуальное лицо, я — оперработник. Топорно получится, — объяснения не выглядели убедительно.

Действительную причину Рафа разгадал. Комитет, как обычно, прятался за чужие спины. Если подозреваемый вздумает накатать жалобу, отписываться придётся следствию.

— Могу и один, — Самандаров прошёл рубоповскую школу, где по одному месту ладошей гладить не привыкли.

Нынешнее сотрудничество с фээсбэшниками он записывал себе в актив. Полезная дружба! В условиях крепнувшей вертикали власти контора стремительно набирала прежнюю мощь. Недавно в правоохранительных и судебных органах появилась практика при назначении на руководящие должности запрашивать отзыв ФСБ. Отрицательный мог зарубить карьеру на корню.

Тут снаружи расстался бесцеремонный стук.

— Кто там? — Рафа подбежал, дёрнул на себя дверь. — Вам кого, женщина? — вопрос он адресовал валко перешагивавшей через порог крупногабаритной тёте.

— Мне к старшему следователю Сандарову, — женщина пихнула под нос хозяину кабинета мятую бумажку.

— Самандарову, — поправил Рафа.

— Написано Сандарову, — тон посетительницы был непреклонен.

Следователь пробежал глазами по повестке, заполненной его неразборчивым почерком. Зачем была вызвана на десять утра эта гражданка, он не помнил.

— По какому вопросу?

— Вызываете и не знаете?! — обрадовалась женщина. — Работнички! Я — Вахрамеева! Дверь у меня подожгли осенью! Вы должны расследовать!

Самандаров вспомнил. Возгорание в общаге на улице Муромской. Он проводит проверку в отношении ментов, отказавших материал за малозначительностью. В рамках кампании по борьбе с укрывательством ему тоже нарезали делянку. Площадью поменьше, чем другим следакам, но всё равно её нужно было возделывать. Само не рассосётся. Рафа рассчитывал на Алискину помощь, но стажёрка отпросилась для защиты диплома. На целую неделю, блин!

Отсутствие под рукой ассистентки вызывало ещё одно неудобство. В условиях аврала работоспособность Рафиного организма поддерживалась за счёт высокого уровня тестостерона в крови. Побочным явлением было дикое половое возбуждение при невозможности быстрой разрядки. Домой Самандаров возвращался за полночь, временем для свидания даже по самой ускоренной программе не располагал, а подруги, которая примчалась бы на полчаса чисто ради секса, он сейчас не имел. Правда, и лису Алису в последнее время развести на перепихон удавалось всё труднее. Дело шло к разрыву по знакомой схеме. Рафаил не печалился, свет клином на этой девчонке не сошёлся.

— Подождите, пожалуйста, — следователь прошмыгнул в щель между объёмным туловом Вахрамеевой и дверной коробкой, — буду через пятнадцать минут.

Сунул ключ в замочную прорезь, вспомнил, что внутри остался фээсбэшник, отворил, нервически посмеиваясь:

— Чуть Тимура Эдуардовича свободы не лишил. Извиняюсь…

— Барда-ак! — посетительница громогласно охарактеризовала состояние трудовой дисциплины в межрайпрокуратуре. — Сами вызывают и сами убегают черти куда!

Самандаров, не прощаясь с Яковлевым, стреканул по коридору к запасному выходу. С трудом вписавшись в правый поворот, саданул дипломатом по стене, чёртом выскочил на заднее крыльцо. Там уже нервничал Сизов, добивал до изжёванного фильтра сигаретку.

В дороге адвокат, попросив не обижаться, заметил, что уровень комфорта в «гольфе» на уровне трактора и хуже даже, чем в классике ВАЗа. Ещё он скромно сообщил, что берёт «Audi А6» прошлого года выпуска.

— У богатых свои причуды, — с плохо скрываемой завистью процедил сквозь зубы следователь.

Он припарковался на обочине улицы Ворошилова. Крохотная стоянка возле УВД была битком. С недавних пор во двор стали пускать лишь служебный транспорт да авто главных начальников. На отвороте с Ворошилова до КПП в шахматном порядке установили железобетонные блоки. Они понуждали водителей снижать скорость до минимума и рулить змейкой. Протаранить ворота с разгона сделалось невозможным. Милиция всё больше походила на осаждённую крепость. Труднее всего попасть за периметр ограждения стало законопослушным обывателям.

Следователь и адвокат миновали вахту беспрепятственно. Постовой, разбиравшийся с многочисленными гражданскими, на них не обратил внимания.

Минуту удалось сэкономить благодаря открытой калитке во дворик ИВС. Не пришлось давать кругаля через дежурку. Изолятор в нарушение всех мыслимых норм располагался в цокольном этаже здания. Дорогу вниз преграждали три металлические решётчатые двери. Первая днём не закрывалась. У второй Рафаил нажал кнопку звонка. Давил, пока из подвала не откликнулся медвежий бас:

— Кто-о?!

— Самандаров, прокуратура! — привычно выкрикнул Рафа.

Щёлкнул замок, управляемый дистанционно.

— Захлопните там за собой! — гаркнул дежурный.

До такого, чтобы «решка» закрывалась автоматически, технический прогресс не дошёл.

Белобрысый лопоухий увалень дежурный встречал почтительно:

— Здравия желаю, Рафаил Ильич.

— Здоров, Володя!

Не присаживаясь, следователь нагнулся к столу и бегло заполнил требование на вывод. Прапорщик, заполучив в руки четвертушку бумаги, застыл, силясь в неряшливом пунктире прочесть фамилию. Заглавная буква могла быть, как «П», так и «Л». Разгадать шараду удалось с помощью дедукции. Арестованных на «П» за Самандаровым не сидело. Своей рукой милиционер проставил на листке дату и точное, с минутами, время вывода. Суперзанятой следователь такими мелочами не заморачивался.

Адвокату дежурный предложил сдать сотовый телефон. Тот выложил «Samsung» последней модели с большим экраном. Прапорщик бережно переместил его в выдвижной ящик стола.

По уму аналогичной процедуре надлежало подвергнуть и Самандарова, но он входил в узкий круг авторитетных сотрудников, которым дозволялось нарушать правила.

Впрочем, и с адвокатом вопрос был решён формально. Сизов имел при себе ещё раскладушку «Nokia».

ИВС располагал двумя допросными кабинетами. Один был разбит перегородками аж на четыре клетки. В каждый отсек было втиснуто по маленькому столику и по паре лавочек-коротышек. В часы пик здесь стоял вокзальный гул. Пресловутую тайну следствия и психологический контакт с обвиняемым тут не праздновали. Процесс напоминал суетный конвейер, на дёргано ползущей ленте которого ремесленники от Фемиды (в большинстве малоквалифицированные) наспех клепали дела по фактам уголовной бытовухи.

Другой кабинет, на два рабочих места, казался на контрасте просторным. Его стремились занять в первую очередь. Меблировка тут тоже была убогая, но всё-таки не кустарного изготовления. Два шатких стола габаритами с ученическую парту, по сторонам каждого — по табурету, привинченному к бетонному полу. Стены выкрашены масляной краской болотного цвета, бугристый потолок закопчён. Под ним проходил громоздкий жестяной короб принудительной вентиляции. Когда её включали, помещение наполнялось ужасным гулом, и тогда разговаривать можно было исключительно на повышенных тонах. Сейчас вытяжка не работала, и влажный воздух отдавал подвальной затхлостью. Густо настоявшиеся запахи пота, немытых тел, грязной одежды, дешёвого курева и ветхой канализации создавали тяжёлый букет. Специфичной душистости добавлял пищеблок, где разогревали непритязательную еду, доставляемую арестантам из столовки второй категории.

Заскочив в допросную, Самандаров плюхнул на стол дипломат, потёр пальцем отметину побелки на покарябанном боку.

В недрах изолятора гремело казематное железо. Отрывисто лязгнула дверь, бас возвестил: «Левандовский, на выход к следователю».

Сизов поджидал клиента в коридоре, демонстрируя сердечное участие в его многострадальной судьбе.

— Здравствуйте, Валентин Юлианович. Как самочувствие? Проходите сюда.

Самандаров, невольный зритель бесплатного спектакля, язвительно хмыкнул. Сарказм, однако, придержал. Как ни крути, а пришёл он в качестве ходатая.

Архитектор явился нахохленный, шаркающий домашними шлёпанцами, но не раскисший морально. В спортивном одеянии он ещё больше смахивал на шкета. Ноги в трико казались варёными макаронинами. Утлое тельце, плечики вывернуты вперёд. Раньше чиновника визуально увеличивал пошитый на заказ костюм. Косматые брови насуплены, меж ними — суровая вертикальная складка. Если остро заструганный пук волос на подбородке заменить длинной бородой, ему впору сниматься в римейке «Руслана и Людмилы» в роли злобного карлы Черномора.

В руке Левандовский держал свёрнутую в рулон тетрадку. В нагрудном кармане олимпийки виднелся колпачок шариковой ручки. С момента задержания ею конспектировалась каждая беседа со следователем и операми. Самандарову это, конечно, играло на нервах, но он крепился, не имея возможности запретить. Не здороваясь со следователем, архитектор плюхнулся на стул. Разрешения не спросил.

Рафаил и эту демонстрацию вытерпел. Цель своего визита он зарядил в лоб, без околичностей. Продублировал предложение, четверть часа назад озвученное Сизову.

Клиновидное лицо Левандовского сделалось скорбным. Собственно, это не лицо уже было, а — лик! Не махровый взяточник сидел напротив Самандарова, а великомученик, страстотерпец.

И фразу он выдал под стать личине:

— Креста на вас нет!

— И никогда не было! — Рафа издевательски заржал в ответ. —

Партбилет вот дома лежит целехонький. Разговор, как я полагаю, закончен? Ну, было бы предложено… Нет, так нет. Двигайте назад на шконку! У меня других дел навалом.

Сизов всем корпусом подался к клиенту:

— Валентин Юлианович, обсудим нашу позицию отдельно?

Архитектор, закинув одну тоненькую ножку на другую, выставив жало коленки, отвернулся к стене, прожигал её угольным гневливым взором, наигрывал желваками.

Самандаров хотел из принципа вернуть жулика в камеру со словами: «Хотите беседовать, гражданин адвокат, пишете требование, пусть по новой выводят». От выходки, которая выглядела бы мелкой пакостью, удержала примирительная фраза Сизова.

— Рафаил Ильич, разрешите, мы поговорим, а я потом позицию Валентина Юлиановича изложу дословно. Вопрос делика-атный…

— Ваше право, — ответил следователь как можно безразличней.

Криво висевшая на петлях дверь кабинета скрипуче поползла наружу, образуя щель. Самандаров, будто в прятки играя, притаился в коридоре за стеллажом, навострил слух. Но и адвокат родился не вчера. Сунув в притвор сложенную бумажку, заклинил дверь.

Хитрый Рафа подмигнул наблюдавшему за ним дежурному, как ни чём не бывало подошёл к столу.

— Пущай похрюкают, Володь, я к себе поехал.

Милиционер отложил в сторону папку-скоросшиватель, на металлические усики которой он приготовился нанизать пробитое дыроколом требование.

— За вами Зятьков сидит по сто тридцать первой[141], — сказал деловито-доверительно. — Он отказывается на вторую неделю оставаться. Говорит: «Следак выдернул, а не приходит». Не хочет баню на СИЗО пропускать.

Самандаров выругался. Закрутившись с архитектором, он забыл про насильника, вызванного для предъявления обвинения в окончательной редакции и ознакомления с делом.

После того, как год назад этапный день перенесли с субботы на четверг, работа в условиях ИВС затруднилась. Четверг целиком уходил на сборку этапа, его отправление автозаками[142] на жэдэ вокзал и приёмку новых пассажиров. Под шмон занимались все помещения изолятора, в том числе, допросные. Следователей в трюм не пускали до семи вечера.

Таким образом, один из пяти рабочих дней вылетал напрочь. Добросовестный следователь мог навестить ИВС и в выходные, но без защитника делать там ему было нечего. А их сиятельство адвокат в личное время пальцем не шевельнут, разве только за серьёзные бабки.

Нахождение арестованного в изоляторе закон ограничивал десятью сутками в месяц. От безысходности прокуратура шла на нарушения. Практиковали оставление на вторую неделю. Делалось это с письменного согласия двух лиц — самого жулика и зампрокурора Кораблёва.

ИВС входил в структуру милиции общественной безопасности. По логике его следовало вверить Хоробрых, но Саша убедил Аркадьича оставить надзор за изолятором за ним. Лишний геморрой, но что поделаешь? Спихнёшь участок на Органчика, тот быстро парализует и без того малопродуктивную работу следствия. Ещё не забылся случай, когда Хоробрых, работая в облаппарате, приехал в Острог с проверкой и едва не спалил камерную агентуру, начав публичное разбирательство, на каком основании она туда водворена.

— Блин, и поговорить-то с этим уродом некогда! — Самандаров кусал губы. — Люди вызваны, ждут…

— Рафаил Ильич, давайте я с Зятьковым побазарю, — прапорщик Володя рад был потрафить уважаемому человеку. — Тоже мне умник выискался. За «пушнину»[143] сидит, а блатует!

— Это будет здорово, Володь, — обрадовался следователь. — А я вечером обязательно заскочу и разъясню ему политику партии и правительства. На крайняк, можно будет организовать помывку?

— Да, без проблем. Я в пятницу ночь дежурю. Согрею ведро, выведу его по-тихому в «один-три», там пока ремонт. Пусть муде свои полощет. Хотя, я бы таких гондонов кастрировал, — дежурный излагал, параллельно разбираясь с хитрыми замками решётчатой двери.

— Не говори-ка, — Самандаров поддакнул и ринулся вверх по пролёту, прыгая через ступеньку.

Уже скрывшись из виду, крикнул:

— Не закрывай, Володь, тут одна девушка симпатичная к тебе в гости идёт!

— Комплимент, — сдержанно улыбнулась спускавшаяся по лестнице милицейская следачка Полякова.

Она сменила имидж и теперь косила под готессу. Вся в чёрном, облегающем, причёска цвета воронова крыла с отливом, бледное лицо, тёмная подводка вокруг глаз и агрессивная чёрная губная помада.

«О! Может, Светку в гости позвать?! Она сейчас в активном поиске», — мелькнула в Рафиной голове мыслишка.

Развить её на коротком отрезке от И ВС до ворот не удалось. В нагрудном кармане забесновался мобильный. Самандаров выдернул его, глянул на экран и снова заругался.

— Блин-блинский! Да что за день такой! Слушаю вас! — крайнюю фразу выдал в трубку с одновременным нажатием кнопки приёма вызова.

— Алло! Это пластиковые окна! — звонивший перекрикивал разухабистый блатяк группы «Бутырка». — Мы приехали, а у вас дома никого нет!

— А сегодня какое число? — Рафаил всё понял, но решил включить Дурака.

— Чего?! Не слышу! Щас я потише сделаю…

— Число, говорю, какое?

— Двадцать шестое мая.

— А мы разве на двадцать шестое забивались?

— Да-а. Вот у меня в наряде записано. На десять утра. Так чего нам делать?

— Секунду, — Самандаров отнял телефон от уха, бочком протискиваясь через турникет КПП.

Намерзнувшись зимой, выдавшейся рекордно морозной, он решил заменить щелястые деревянные рамы в квартире на пластиковые стеклопакеты. Заказ оформил в начале апреля.

«Растянули на два месяца! — Рафа быстро нашёл виновных в накладке, — Как тут упомнишь?!»

— Вы хотя бы предварительно позвонили, что ли! — предъявил он мастеру. — А вдруг я заболел или умер?

— Надо было, — с неохотой согласился мужчина. — Ну, чего нам делать-то?

— А если сегодня у меня не получается, тогда как?

— Тогда мы составим акт об отсутствии заказчика в адресе и увезём продукцию на склад. Вам нужно будет в офисе согласовать новую дату установки. Не раньше середины июня получится. Заказов — море. И ещё это, вы оплатите повторную доставку, раз мы по вашей вине катаемся.

— М-м-м, — раздражённо мычал Рафа.

Как назло, ещё верный «гольфик» закапризничал, отказывался заводиться.

Перед глазами всплыла разъярённая физия гражданки Вахрамеевой, наверное, уже высаживающей плечом дверь его кабинета или катающей гневную жалобу на имя прокурора области.

— Пять минут подождите, я приеду! Давайте занесём всё в квартиру, чтоб второй раз не мотаться, а по установке я с вашим начальством договорюсь.

— Хозяин — барин, — интонация мастера оставалась равнодушной.

Самандаров с завистью подумал, как хорошо иметь работу, на которой не калечишь нервную систему.

26 мая 2004 года. Среда.

10.00–18.00

На розыск пропавших денег Яковлеву отвели неделю. Докладывать пока было не о чем. Обысковые мероприятия и допросы дали нулевой результат. Майора точила мысль, что он ошибся, сузив круг вероятных пособников Левандовского до двух человек. Если он изначально пошёл в ложном направлении, настоящему сообщнику, из поля зрения выпавшему, ничего не мешало спокойно замести следы.

Когда отчаяние достигало критической отметки, Яковлев встряхивался, сжимал кулаки, стискивал зубы и приказывал себе бодаться дальше. Анализировал сделанное, раскладывал по полочкам добытую фактуру.

Продолжалась отработка ближайших связей коррумпанта.

Наталья Викторовна Шаталова, главный специалист управления архитектуры, по совместительству приходилась Левандовскому любовницей. Холёная сорокалетняя мадам обладала приятной полнотой и незаурядным бюстом, заставлявшим трещать по швам кот-тон блузы.

В образе рафинированной дамы Наталья Викторовна пребывала недолго. Час беседы, и она обернулась рыдающей в три ручья бабой. Здоровые крестьянские корни, видимо, и объясняли природу её шестого размера.

Сподвигнуть Шаталову на признание любовной связи с архитектором помогли эсэмэски в изъятом у него телефоне. Сохранённая переписка носила весьма пикантный характер.

Неосмотрительность Левандовского позволила оставить за кадром формы и методы оперработы. В течение трёх месяцев фигурант находился под техникой. Подробности его личной жизни, в том числе, нежные отношения с подчинённой, невольно обнажились. Голубки много ворковали по телефону, договаривались о тайных свиданиях, происходивших, как правило, на квартире подруги Шаталовой. Эпизодически ездили в мотель на трассе.

На обещания Яковлева в случае отказа от сотрудничества открыть глаза обманутому мужу распухшая от слёз Наталья Викторовна сокрушённо вздыхала: «Если вам совесть позволит». Функция «совесть» у майора при исполнении служебных обязанностей отключалась автоматически. Но он ещё не утратил надежды извлечь из пышногрудой специалистки практическую пользу. Поэтому её рогатого супруга беспокоить до поры не стал.

Тем более, что все телефоны Шаталовой были поставлены на технический контроль. Санкции на проведение ОТМ[144] майор получил также в отношении заместителя Левандовского.

Борис Дмитриевич Темляк оказался крепким орешком. Пока проводились неотложные обыски, пока архитектора крутили в надежде кольнуть «по горячему», пока каждые полчаса отчитывались перед управлением, работа с Темляком шла по остаточному принципу. Его поручили лейтенанту Гайдуку. Распределяя в пожарном порядке людей, Яковлев съюморил: «Фамилии у вас обоих казацкие, глядишь и споётесь».

Лейтенант добросовестно задокументировал позицию Темляка: «Валентин Юлианович — компетентный руководитель и порядочный человек». Благодаря своей молодости и причёске с хвостиком оперативник не воспринимался свидетелем всерьёз. Оправившись от растерянности, Темляк начал сперва острить, потом огрызаться, а под конец уже и откровенно хамить. Ночью пришлось его отпустить, обязав явкой на следующий день.

В назначенный час Темляк прибыл с адвокатом. Проходить один в здание отдела УФСБ отказывался.

Яковлев бросился названивать Кораблёву. Тот пояснил, что новый УПК позволяет свидетелю являться на допрос с адвокатом.

— Так то на допрос к следователю. А у нас просто беседа, — майор искал у надзорного органа поддержки.

— Аналогия, — не в его пользу рассудил Кораблёв, после чего спросил. — Они где сейчас?

— Внизу на вахте.

— И какие у тебя варианты, Тимур? Адвоката отсечь, а Темляка затащить за хибок? Скандал получится… Кто хоть адвокат?

— Догадин Владимир Николаевич, — комитетчик прочёл запись, сделанную минуту назад в ежедневнике. — Как он?

— В принципе, нормальный дядька. Не говнистый. Но помогать не будет.

Разговор в присутствии адвоката оказался холостым. Каждый довод Яковлеву приходилось стерилизовать. На ум пришло сравнение — всё равно, что объясняться девушке в любви в присутствии её бдительного папы.

Прижать Темляка было нечем. При обыске в его рабочем компьютере нашли порнуху. Морщась от недовольства собой, майор всё-таки накинул эту откровенно гнилую тему. Угроза сообщить о его хобби главе администрации Темляка не напугала.

— Огласка, конечно, нежелательна, — он выразительно поднял домиком брови и наморщил высокий лоб. — Но если долг обязывает ФСБ разоблачить эротомана предпенсионного возраста, как я могу помешать?

Адвокат Догадин, похожий на интеллигента из пьесы Чехова, оглаживая седоватый клинышек бородки, многозначительно изрёк:

— Шантаж моего доверителя действиями, заведомо не образующими состава преступления, незаконен. Мы будем жаловаться.

Всё кипело у Яковлева внутри. Он решил, не сбрасывая со счетов Шаталову, сконцентрироваться на Темляке.

Для начала вся горадминистрация узнает, что он на работе зырит порно. Доверенные лица для распространение инфы в коллективе имелись. Поручение они выполнят с толстым удовольствием. Причём новость будет подана так, будто извращенец любуется голыми малолетками, а ещё лучше — балдеет от оргий педиков.

Это был элемент произвольной программы. В качестве обязательной планировался обыск по месту жительства Темляка. Под сурдинку следственного действия Яковлев хотел зарядить квартиру спецтехникой. Практика показывала, что по телефону люди редко говорят на интересующие следствие темы, а вот дома они чувствуют себя в безопасности и чешут языками напропалую.

Получать разрешение на техническое мероприятие предстояло оперативникам, причём у председателя областного суда. На местном уровне Яковлев обращаться не хотел, обоснованно остерегаясь утечки. Вопрос с обыском должна была решить прокуратура, но Кораблёв замысла не поддержал.

— Какие основания следователю указать в ходатайстве? Что Темляк работает вместе с Левандовским и по пятницам они бухают в «Вип-клубе»?

— Я приложу бумагу о наличии оперативной информации, — майор настаивал. — Мы ведь уже делали так.

— Не по такому гнилому делу, Тимур Эдуардович. Давай лучше с полиграфом форсируй. Как там идут дела?

— Туго, Александр Михалыч. Ты нашу систему знаешь.

В понедельник Яковлев поднял в управлении тему проверки Левандовского, Шаталовой и Темляка на детекторе лжи. На следующий день получил отрицательный ответ. Квалифицированный полиграфист в штате имелся, но работал он исключительно с сотрудниками. И сам спец и его чудо-техника были засекречены.

Надо отдать должное руководству, оно не умыло руки. Начальник отдела экономической безопасности обратился к коллегам из УВД. Милицейский полиграфист активно практиковал по неочевидным преступлениям, загвоздка была в его загруженности. Очередь к нему стояла на месяц вперёд. Тем не менее, Яковлеву пообещали решить вопрос в ближайшие дни.

Внутрикамерная разработка фигуранта велась, но тоже в порядке экспромта. Подсобного аппарата в местах содержания под стражей контора не имела. Пришлось договариваться на личных связях. Замнач ИВС по режиму и оперработе Капустин, большой энтузиаст своего дела, был мужиком проверенным. Коммуникабельный Яковлев давно коре-фанился с ним.

И снова подножку поставил законодатель-чистоплюй. Квалифицированный «человек»[145] для работы по низу[146], недавно по дури угоревший за грабёж, рвался в бой. Знал, как скостить корячащийся ему срок. Но ранее он пять раз чалился, а закон запрещал содержать рецидивистов вместе с первоходами. Выдать агента за несудимого было нереально из-за специфической внешности — перебитый нос, партаки[147] по всему телу.

Для очистки совести Яковлев заглянул к Кораблёву, надзиравшему за изолятором.

— В порядке исключения, Александр Михалыч? — фээсбэшник подпихнул рапорт, написанный кучерявым почерком Капустина.

Прокурорский оторвался от своих бумаг и с выражением процитировал вслух:

— «В целях предотвращения возможности суицида с/а[148]Левандовского прошу разрешить совместное содержание с ним р/с[149] Болгарина, положительно характеризующего…» Тимур Эдуардович, вы с Серёгой Капустиным на пару решили поиздеваться надо мной? Ты этого положительного видел?

— Конечно.

— От одного взгляда на него архитектора кондрашка хватит.

— Внешность бывает обманчива.

— Не пойдёт, — твёрдо сказал Кораблёв.

Фээсбэшник, не тратя время, двинул обратно в ИВС. Капустин придумал другой вариант. «Эксперта»[150] подтянул с воли и оформил по чужим документам, как ранее не судимого, предупредив, что этот кадр слабее Болгарина и горазд фантазировать. Но на безрыбье и рак рыба. За минувшие четверо суток агент по делу ничего не вызнал. Ладно, хоть настроение Левандовского освещал в подробностях.

— Психует. Мечется по хате. Ругает следака и гебистов, — докладывал агент, тайком поднятый из подвала в каморку Капустина.

Шумно отхлебнув из огромной чашки горячего чая, забодяженного с яблочным вареньем, он затянулся сигаретой и продолжил с интригующей интонацией:

— На освобождение не надеется. Думает, что засудят по беспределу.

Про ранение жены архитектор узнал от адвоката в тот же день. В камеру вернулся ошарашенный, поделился горем. Пользуясь ситуацией, агент подкинул мысль идти в признанку, предварительно выторговав себе освобождение, а когда нагонят[151], от всего отказаться. С понтом, оговорил себя, чтобы дали с жинкой повидаться.

Капустин испытующе смотрел на фээсбэшника, ждал оценки действий своего подопечного. Так себе был подходец, но Яковлев одобрительно кивнул.

Блудливые выцветшие глазки агента выдавали в нём мелкого мошенника, уровень которого — развод лохов. К данному разряду Левандовский точно не относился.

У находившегося в вынужденном простое Болгарина (псевдо — Братушка) была другая метода. Знаток воровских понятий, тёртый сиделец, он грузил клиента душераздирающими историями о порядках на СИЗО, куда арестованному вскоре предстояло убыть этапом. Живописал ужасы пресс-хат[152], рассказывал, как авторитетные жулики приделывают насосы богатеньким Буратинам и насухо доят их, суля поддержку на тюрьме. Просвещал насчёт засилья ментов, способных на любую подлянку.

В вакууме информации такое радио, работающее двадцать четыре часа в сутки, зомбировало новичка, позволяло вить из него верёвки. Тем более, что времени у Болгарина, сидевшего под стражей на законных основаниях, было завались. Не то, что у агента, засунутого в камеру по «левому» факсу. Якобы один вологодский судья объявил его в розыск по своему делу. В пятницу «эксперта» нужно было выводить из разработки.

— Ничего, Братушка на СИЗО класс покажет, — подбадривал Капустин.

— Там в оперчасти нормальные пацаны, помогут.

Яковлев соглашался, понимая, что по щучьему велению в областном следственном изоляторе ничего не устаканится. Надо будет ехать туда вместе с Капустиным, устраивать, чтобы архитектор попал в нужную камеру.

«Где на всё найти время?» — неэффективность трудоёмких мероприятий подтачивала надежду на успех.

Хорошо ещё, добровольный союзник Капустин фонтанировал идеями. Предложил узнать, о чём Левандовский трёт с адвокатом. Следственный кабинет ИВС был оборудован скрытой видеокамерой и микрофоном. Закон допускал визуальное наблюдение, но строго запрещал слушать разговоры подозреваемого с защитником.

Использовать прослушку в качестве доказательства по делу Яковлев не собирался. Его устраивала любая непроцессуальная подсказка, в каком направлении рыть.

По утреннему посещению изолятора Самандаровым и Сизовым Капустин отчитался незамедлительно:

— Только Рафа свалил, они бошками упёрлись и давай шуршать. Один другого перебивает, хрен поймёшь. Я сейчас ещё разик прокручу запись, разобрал пока: «цена неравная», «соглашаться нельзя». Это Ростик втюхивал, он ближе к микрофону сидел…

Цена неравнозначна, ежу понятно. Её озвучили, чтобы раскачать ситуацию. Рассчитывали — архитектор двинет встречное условие, подсказанное ему агентом. Признание вины — под изменение меры пресечения! Начнётся торг. Левандовский обязан проявить интерес к сделке. Навязываться нельзя ни в коем случае. Сизов просечёт слабину следствия, заразит клиента упорством. Он, собака лысая, обладает даром убеждать. Главное, не мельтешить. Демонстрировать уверенность. Ситуация должна переломиться в ближайшие часы.

На удивление выдержанно вёл себя непосредственный начальник Яковлева. Напрасно не теребил, по мере возможностей амортизировал давление сверху. Вот только силы его иссякали. Накануне подполковник стал жаловаться на сердечко. Удручённо сообщил: «Если завтра не полегчает, поеду кардиограмму делать». Старик грамотно готовил почву для ухода на больничный. Возможно, решил перекантоваться в стационаре. Так уважительнее будет выглядеть причина его отсутствия на службе в трудный момент.

Главная ответственность за неудачу справедливо ложилась на Яковлева, но и начальнику отдела перепадёт обязательно. Выгово-решник зарубит присвоение очередного воинского звания, ради которого он на шестом десятке попёрся из областного центра в район, от семейного уюта — в запущенную съёмную квартиру.

Негативные последствия для себя Яковлев также просчитал. Со службы с учётом имеющихся заслуг не уволят. В должности понизят конкретно — до старшего или даже до простого опера. Утраченные деньги будут вычитать из зарплаты. Карьера накроется медным тазом. Намертво приклеится ярлык неудачника. Потянутся годы унылого существования до минимальной выслуги. О переводе в большой город придётся забыть. Имеющееся звание окажется последним. Вечный майор с комплексом неполноценности… Если к пенсиону удастся не спиться, последует плавное перемещение из своего продавленного кресла в аналогичное в отделе режима механического завода. Там предстоит протирать штаны, пока не вынесут…

Такие перспективы страшили. Облажавшемуся подняться в их системе невозможно. Именно поэтому отыгрываться надо было сейчас. Пока не пройдена точка невозврата.

Мотивации для того, чтобы ударно вваливать, имелось предостаточно. Расслабиться с помощью национального способа Яковлев позволил себе однократно и не на людях. Дома сольно освоил флакон коньяку, курил на кухне за плотно закрытой дверью, шевелил возбуждёнными полушариями.

Крепкий алкоголь обострил их работу. Мелочи, казавшиеся на подготовительном этапе второстепенными, теперь резали глаз. Совсем ненапряжно ведь было припудрить конверт с деньгами порошком люминофора[153]. По-любому, архитектор не в перчатках пихал взятку в пневмопочту. Поднесли бы к УФ-лампе[154] загребущие его ручонки и засветились бы они изумрудно. Хрен отпёрся бы заморыш, что лапал меченые «зелёные»!

Спал комитетчик в ту ночь мало. Поднялся без труда, но каким-то отупевшим. Взбадривал себя старательно — разминка с эспандером, контрастный душ, особо тщательное бритье. Неожиданно разыгравшемуся аппетиту обрадовался. Есть контакт!

Жена, посвящённая в проблему в самых общих чертах, вела себя образцово. Банальное правило о важности крепкого тыла доказывало свою актуальность. Людмила переключила быт на себя. Жертвуя обедом, забирала ребёнка из школы, носилась за первоклашкой на такси через полгорода.

Каждое утро Яковлева ожидали отутюженные брюки, наглаженная рубашка, надушенный носовой платок и свежее бельё. Даже туфли в прихожей сияли, начищенные до блеска. Встречая и провожая, Люда дарила приветливую улыбку и поцелуй. Ни единого упрёка не проронила в связи с тем, что семья у супруга вдруг ушла на задний план. Как бы поздно муж ни возвращался, вставала с постели, разогревала ужин, накрывала на стол. Садилась рядом, в шутливом ключе пересказывала домашние новости, расспросами не терзала, затем нежно целовала, желала «спокойной ночи» и тихо удалялась в спальню.

«Ради них с Артёмкой обязан выкарабкаться!» — накачивал себя Яковлев.

По мере удаления от дня реализации число сотрудников, занимающихся делом архитектора, уменьшалось. Это было закономерно. Нельзя долгое время концентрировать все силы отдела на одном направлении. Другие задачи по обеспечению государственной безопасности никто не отменял.

К середине недели по Левандовскому работали трое: сам Яковлев, старший опер Шульгин и оперуполномоченный Гайдук. По указанию начальства последний эпизодически отвлекался на свою линию борьбы с экстремизмом.

Ежедневно в восемнадцать ноль-ноль майор заслушивал отчёты подчинённых.

Гайдук сегодня развозил по банкам запросы о наличии у Левандовского, его жены и проживавшей с ними дочери-студентки денежных вкладов. Использование оперативника в качестве курьера Яковлева не устраивало, по своему профилю задач имелось выше крыши, но выполнять поручения следователя надлежало беспрекословно.

Именно Самандарову вскоре предстояло решить — собраны достаточные доказательства для предъявления обвинения, или подозреваемого нужно освободить из-под стражи.

Обнаружение сумм, превышающих официальные доходы коррум-панта, могло послужить решающим доводом для следствия. Хотя в наше время лишь полные идиоты легализуют деньги, добытые преступным путем, на депозитных счетах…

Витя Шульгин с раннего утра и до упора сидел «на ушах». Прослушивал фонограммы разговоров Левандовского, до которых прежде не дошли руки. Отсеивал производственную и бытовую шелуху, выискивал малейшие намёки на противоправную деятельность.

Также он слушал по «горячей линии» текущие переговоры Шаталовой и Темляка со всеми абонентами. Кабинетная муторная сидячка (занятие, на первый взгляд, ерундовое) изматывала постоянным напряжением.

Витьке с его поджелудочной приходилось вдвойне тяжко. Он питался по мудрёной схеме, соблюдая белковую диету, принимал ферменты и по часам делал себе инъекции инсулина. К вечеру выглядел, как изуверски выжатый лимон. Жёлтый, сморщенный и вялый. Пытался хорохориться, но получалось у него это бесталанно.

Яковлев, раздражённый пробуксовкой, злился на всех и на Витю в том числе. Однако сдерживался, умом понимая, что содержание контролируемых телефонных разговоров не от Шульгина зависит.

Повод докопаться майор всё-таки нашёл, завиноватив опера в пассивности. Ещё в понедельник был увезён в управление компакт-диск с оперативной съёмкой. С резолюцией руководства Яковлев отдал видео в техотдел для расшифровки невнятной фразы Левандовского в момент получения денег. Эти несколько слов могли прояснить многое.

Шли третьи сутки, а результата не было. Отговорок типа «им говорят, они не делают», Яковлев не принимал.

— Сколько раз ты звонил технарям, Виктор Палыч?! Два?! А надо было двадцать два! Здесь надо измором брать! Мы не в частной лавочке, им заместитель начальника управления поручил! Объясни так, чтоб эти очкарики прониклись!

Предвидя повторение в конце дня беспонтового разговора с Шульгиным, майор понимал его неизбежность. Руководитель обязан добиваться исполнения поставленной задачи, как бы ему не обрыдло гавкать на подчинённого.

Витя опередил, прозвонился по внутреннему:

— Тимур, зайди срочно! По нашей теме базарят! — от возбуждения опер забыл субординацию и перешёл на жаргон.

— Что именно?! — пребывать в неведении минуту, требовавшуюся для восхождения на третий этаж, Яковлеву было невмочь.

— Шаталова с каким-то Олегом Геннадьичем сговаривается менять доллары!

Майор рванул из кабинета вон. Плечом высадив дверь, оставил её распахнутой, игнорируя правила внутриобъектового режима.

26 мая 2004 года. Среда.

18.15–19.10

Репутация не позволила Сизову покинуть зал сразу после объявления о переносе судебного заседания. Юркость защитника клиент воспринял бы как безразличие к его судьбе. Пришлось задержаться у «клетки», выдать пару ободряющих фраз, посулить до этапа решить вопрос с передачей, а по возвращении из СИЗО — навестить сидельца в изоляторе.

Круглые часы на стене показывали четверть седьмого пополудни.

Молодцова гнала дело в присущей ей манере, до последнего свидетеля. Знала, если томящихся в коридоре граждан перебить на следующую неделю, половина не явится.

У других судей уже в половине шестого конвоиры начинали ёрзать на стульях и демонстративно щёлкать наручниками. Им предстояло вернуть арестантов в ИВС, сдать их, разоружиться. Всё это требовало времени. Перерабатывать милиционеры не желали. Просьбы судей задержаться парировали доводом: «Будут платить, как вам, будем сутками впахивать». Не лишённый резона аргумент отдавал хамством. Проглатывая его, служители Фемиды подстраивались под распорядок конвоя. Только Молодцова игнорировала милицейские капризы.

Причина крылась в особом отношении руководства УВД к Евгении Марковне. Уважения она добилась давно, принципиально рассматривая дела о наиболее тяжких преступлениях. После назначения Молодцовой председателем суда её авторитет взлетел на заоблачную высь. Ссориться с ней было себе дороже.

Это понимали все участники процесса, в том числе, Сизов, безропотно дожидавшийся, пока их честь соизволят закруглиться. Внутри адвоката бурлила тревога. Застряв в суде, он рисковал упустить зампрокурора Кораблёва, с которым намеревался серьёзно обсудить вопрос освобождения Левандовского.

Выпорхнув, наконец, истомившейся птахой на волю, Сизов устремился по Чапаева в сторону прокуратуры. Кабы не светлое время суток и не обилие прохожих на улице, перешёл бы на спортивную трусцу. По дороге наскоро выкурил сигарету. На финишном отрезке облегчённо перевёл дух. Фрамуга замовского окна была широко открыта, изнутри доносились голоса.

Перед дверью кабинета адвокат откашлялся, постучал согнутым пальцем по ручке и, не дожидаясь ответа, заглянул в помещение.

— Добрый вечер. Примите, Александр Михайлович? Буквально пять минуточек отниму.

Кораблёв, не поворачивая головы, сухо бросил:

— Скоро освобожусь.

— Буду ждать, сколько нужно, — Сизов, сама предупредительность, выставил вперёд ладонь.

Пользуясь паузой, он расслабленно вышел на крыльцо, где со смаком закурил. Высмоленная на бегу сигаретка организм не насытила.

Визит адвоката дал Кораблёву благовидный повод закончить производственное общение с Борей Винниченко. На унылом закате своей следственной карьеры Борюсик стал невыносим. Великий путаник, косноязычный демагог и трудолюбивый неряха, он каждую ситуацию заводил в такие дебри, что волосы становились дыбом. Бревна в своём глазу Винниченко не замечал. Не соглашался, что пришла пора ему сменить род занятий на более безопасный для общества.

Сейчас он домучивал «сто пятую-вторую»[155]. Единственная сложность дела заключалась в его областной подсудности. Тем не менее, Боря вновь замудрился, что повлекло продление срока следствия до десяти месяцев. За волокиту Винниченко поплатился пятнадцатью процентами квартальной премии. Кораблёву за ослабление надзора подрезали десять процентов. За трое суток до истечения срока Боря с грехом пополам завершил ознакомление с материалами дела. Это при том, что обвиняемых звали «Никак» и «Никто», а их положняковых[156] защитников — «Всё по барабану» и «По хрену дрозды»!

Проверяя по диагонали многостраничное обвинительное заключение, Кораблёв исчерпал запас ненормативной лексики, отнюдь не бедный. Исправлял лишь явные несуразности. Много в тексте было нагромождено лишнего.

— Распечатай обвиниловку четырнадцатым шрифтом через два интервала. Прямо сейчас! С утра на первой электричке дуй в губернию!

С недавних пор расследование дел облподсудности стало вдвойне геморройным. Основные процессуальные документы теперь согласовывались с вышестоящей прокуратурой.

Винниченко с треском поскрёб заросший подбородок, заодно взъерошил лохматые усы.

— Через два интервала? — прищурился недоверчиво. — Это сколько ж, Сашк, бумаги понадобится?

Кораблёв, не тратя время на выяснение, куда Боря дел пачку великолепной офисной бумаги, выданную ему в понедельник, сунул руку в стол. Ухватив стопку листов, протянул широким жестом.

— Держи и ни в чём себе не отказывай. Скажи там Сизову, пускай заходит, раз припёрся!

Грубая реплика в адрес адвоката была не более, чем камуфляж. В отсутствие свидетелей Саша встретил его вполне дружелюбно.

— Откуда такой воинственный, Ростислав Андреевич? — поднялся из кресла.

— Наоборот, измученный. Из суда бегу, — Сизов быстро поставил на пол дипломат, заключая протянутую ему руку в две своих.

Рукопожатием «перчатка», символизирующим искренность и благие намерения, он удостаивал наиболее уважаемых лиц.

— Очередное дело нам разваливал? — с подколом улыбнулся Кораблёв.

— Какое там? Евгения Марковна слушает, она за красных. Мои вопросы снимает, а обвинению подсуживает. Не знаете, что ли, Евгению Марковну?

Саше показалось, что при упоминании имени-отчества председателя суда Сизов хитро подмигнул.

Кораблёв сделал каменное лицо. Лет пять назад после одной межведомственной посиделки, где все здорово накидались, у них с Молодцовой случился негаданный секс. Он, тогда холостяк и гуляка, был не против приятных встреч с женщиной бальзаковского возраста. Однако судья, протрезвев, отшила его, как цуцика. Позднее, правда, намекала на возобновление отношений, но к тому времени конфигурация личной жизни у Саши изменилась. Он готовился по любви вступить в брак. Свободная, обеспеченная и приятная во всех отношениях Евгения Марковна нашла себе другого бой-френда. Кораблёв этого человека знал, тайно ему завидовал, а на Молодцову дулся. Хотя оснований для ревности имел ноль.

— С чем пожаловал? — хозяин кабинета направил разговор в деловое русло.

Адвокат моментально сменил шутливый тон на официальный:

— Прошу ускорить рассмотрение моего ходатайства. Конечно, у следователя на рассмотрение — трое суток, но нельзя ли, ввиду чрезвычайности семейных обстоятельств моего подзащитного, сделать исключение…

— Ничего не понимаю. Какое ходатайство?

— Об изменении меры пресечения Левандовскому. Я ещё утром отдал Эле в канцелярию. Вам разве следователь не доложил? — Сизов сделал большие глаза.

Кораблёв, напротив, прищурился. Не первый раз Самандаров, получая от прокурора важную бумагу, не удосуживался ставить о ней в известность курирующего зама. Отмазку он всегда выдавал одинаковую — загруженность. Новый факт неприятно уколол, но Саша не подал виду. Сизову не следовало знать об их внутренних отношениях.

— Ростислав Андреич, а попробуй-ка меня убедить, с какого перепуга я должен отпускать махрового взяточника, активно противодействующего установлению истины? Мы арестовали-то его с трудом. Друг твой Глазов в выходные вволю над нами покуражился. Заседание откладывал, капризничал, пальцы гнул…

— Станислав Владиславович блюдёт букву закона. Отложил заседание, чтобы собрать данные о состоянии здоровья подозреваемого…

— Послушай, если я ещё замечу тебя в деле, которое рассматривает Глазов, дам помощнику команду заявить отвод. Ты, понимаешь ли, Ростислав, он — Станислав… Подозрительное созвучие!

Адвокат жизнерадостно хохотнул, давая понять, что шутка оценена по достоинству.

Отсмеявшись, просительно склонил голову к плечу:

— Может, Александр Михалыч, кофейком угостите?

Заядлый кофеман, он страдал без крепкой дозы чёрного растворимого, а лучше — молотого. Кораблёв имел аналогичное пристрастие.

— Давай хлебнём, — приподняв крышку, заглянул в электрочайник, щёлкнул коромыслом выключателя.

В Сашину бытность следователем Сизов частенько вечерами заглядывал к нему на огонёк. Попить кофе, подымить, потрещать за жизнь. При этом не халявничал, регулярно приносил банку разрекламированного «Nescafe» или какую-нибудь новинку типа «Jacobs» на пробу. Попутно — сахар, крекеры. Иногда выставлял на стол марочный коньячок.

После того, как Кораблёв пошёл на повышение, адвокат стал навещать его реже. Умный, он не хотел погубить отношения назойливостью и фамильярностью. По той же причине в одностороннем порядке перешёл на «вы». Элемент подобострастия в поведении человека, заметного на их орбите и старшего по возрасту, ласкал Сашино самолюбие.

В целом они общались приязненно. Каждый уважал в другом сильного спарринг-партнера. Сизов доставлял прокурорскому следствию много хлопот, но ниже пояса никогда не бил.

Иногда обоих заносило, они яростно цапались. В такие моменты Кораблёв за глаза называл адвоката «Лысым хером» и грозил напустить на него Самандарова, с рубоповских времён мечтавшего его порвать. Эмоциональный Саша быстро выпускал пар в свисток. Сизов, тоже мужик горячий, обуздывал себя рациональными соображениями. Первый шаг к примирению обычно делал он. В данный период они сосуществовали мирно.

Осторожно отхлёбывая густой обжигающий напиток, адвокат аргументировал свою позицию. Выражение лица и интонация были просительными, он давил на милосердие.

— Девчонке — двадцать лет, она совсем потерялась. Папа — в тюрьме, мама — одной ногой в могиле. Мы же русские люди…

Кораблёв, выпив полчашки кофе, со вкусом закурил. Судя по его сосредоточенному виду, доводы собеседника мимо не пролетали.

— Я понимаю, в нашей ситуации надо ставить вопрос о залоге, — Сизов плавно разматывал мысль. — Но сейчас нам нечего предложить. Меры приняты, мы активно ищем деньги для залога, но нужно время…

— У Левандовского денег нет?! — с возмущением усомнился зампрокурора.

— Нету! — адвокат всплеснул руками. — Миф какой-то раздули про миллионы главного архитектора! Поверь, Михалыч, супружница его, когда в здравии была, только авансик мне внесла. Пять тысяч всего… Это при таком колоссальном объёме работы…

— А-а-а, вот где они, пять тыщ фээсбэшных баксов!

— Алексаандр Михалыч! — Сизов запел укоризненно. — Получай я гонорары в баксах, какой резон мне набирать уйму дел? Сплю по четыре часа! Ну, подумай сам… Разреши, закурю?

— Кури, — Саша кивнул милостиво.

— Благодарю. То, что следователь предлагает и ФСБ… Слушай, это несерьёзно… Признательные показания плюс доллары в обмен на возможность навестить в реанимации раненую!

Кораблёв не дал понять, что и об условиях сделки он слышит впервые. Про себя отметил: «Действительно, ересь. Неуж Самандаров с Яковлевым думают, что архитектор клюнет на такой дикий размен?»

— А ты, значит, хочешь, чтоб мы его за красивые глазки освободили? Так не бывает. Что-то вы должны нам в клюв положить, — сильно затянувшись, Саша округлил рот и неуловимо резким толчком губ выбросил колечко дыма.

Адвокат внимательно проследил за его плавным движением, сопровождавшимся медленным таянием.

— В понедельник облсуд рассмотрит нашу жалобу на арест, — дождавшись, когда колечко, деформировавшись, с ускорением вытянется в открытую фрамугу, сообщил он серьёзно. — При сложившихся обстоятельствах шанс её удовлетворения велик.

Кораблёв подумал, что до следующей недели кое-кому следует дожить, но озвучивать такую мысль посчитал кощунственным.

Сизов высказал её сам:

— Завтра может быть поздно.

— Ваше предложение?

— Если следствие так настаивает, мой клиент может признать получение взятки, которую он не брал. Ну-у, клянётся он мне, что в глаза не видел этих чёртовых баксов… Зна-аю, знаю, Михалыч, чего ты сейчас думаешь… Что меня там не было, а Левандовский поклянется в чём угодно… Твоё право нам не верить…

— Показания он даст в твоём присутствии?

— Александр Михалыч, ну как я могу на такое пойти, зная, что это самооговор? План следующий. Левандовский от меня отказывается. Вы назначаете по «пятьдесят первой»[157] кого-нибудь из своих, скажем так, приспешников. Щеглова, к примеру…

— Пустой разговор, Ростислав Андреич. В отсутствие предмета взятки цена такой признанке…

Зампрокурора пошевелил пальцами, подыскивая определение, которое наиболее точно отразило бы никудышность товара, навяливаемого защитой. Мелодичной импортной трелью залился телефон. Сделав гибкое движение кистью, Саша подхватил с аппарата трубку.

— Слушаю вас.

— Александр Михайлович! — энергичный, с крапинкой укоризны голос принадлежал начальнику КМ. — Мы тут все собрались по убийству на Фурманова, как договаривались!

— А сколько времени?! — Кораблёв метнул взгляд на часы. — Уже семь?! Вадим Львович, извините. Закрутился. Начинайте без меня. Сейчас прилечу.

Сизов смотрел снизу вверх по-собачьи просительно:

— Какое будет ваше решение? — короткий период обоюдного общения на «ты» он счёл истекшим.

— Буду думать, — Кораблёв обошёл приставной стол, с усилием закрыл рассохшуюся скрипучую раму.

— Спасибо, Александр Михалыч. Спасибо, что не отфутболили, — рьяно поднявшись со стула, адвокат в знак признания склонил голову.

В полированной лысине отразился тусклый блик солнца, клонившегося к острым крышам частного сектора.

Саша понимал, что по человеческим меркам просьба обоснована, но принять решение единолично не мог. Следовало выслушать мнение Яковлева.

Уже на улице, когда Кораблёв открывал дверцу своего серебристого годовалого симпатяги «Hyundai Accent», в ладони ожил сотовый. На просторном экране высветилась надпись «Любимая».

— Ты где?! — не здороваясь, требовательно вопросила «Любимая», едва абонент принял вызов.

Четыре года супружества не примирили Олю со спецификой Сашиной работы. С его переработками, поздними возвращениями и ночными выездами на происшествия. Когда у мужа баланс «семья/ работа» кренился в сторону последней, Оля не устраивала скандалов. Она искусно создавала дома атмосферу психологического дискомфорта, вынуждавшую вторую половину срочно корректировать вектор своего поведения.

— Случилось чего? — не в характере Кораблёва было оправдываться по любому поводу.

Миллион раз Оля ему объясняла, что отвечать вопросом на вопрос — дурной тон, однако наставления её отлетали, как от стенки горох. Сейчас материнская тревога за здоровье ребёнка перевесила привычку воспитывать.

— Антошка куксится. Жалуется на горлышко.

— С чего бы? На улице теплынь.

— Добрая баба Капа, когда из садика забрала, мороженым накормила.

Недовольство свекровью носило перманентный характер. Контрдовод о том, что Олины родители, переехав в областной центр, с ребёнком почти не помогают, вертелся на языке. Саша его попридержал.

— Мои действия? — спросил с ровной интонацией.

— Купи в аптеке «Доктор Мом».

— Там у нас на кухне целый пузырёк «Бромгексина».

— Он не помогает и от него сыпь появляется.

— Понял, сделаю.

— Скорей приезжай.

— Я в милицию хотел заскочить на полчасика. Совещание у нас по свежему убийству.

— Тебе что важней — здоровье ребёнка или какое-то убийство? — не давая шанса возразить, Оля резко дала отбой.

Кораблёв устало вздохнул, нашёл в телефоне контакт «Львович» и нажал на вызов. Отмазку придумывать нужды не было, имелась уважительная причина.

27 мая 2004 года. Четверг.

11.00–11.15

Маштаков привыкал к новому напряжённому графику. В понедельник он устроился охранником в сетевой магазин «Грошик». Протекцию ему составила кадровая текучка, обусловленная смешной зарплатой. Материальный фактор Миху не остановил, не в его положении было привередничать.

«Грошик» функционировал с девяти утра до двадцати двух без перерыва на обед. Благодаря множеству событий последних дней третья рабочая смена казалась Маштакову сто третьей. Попутно изумляло забытое ощущение некой стабильности. Из суеверия он опасался строить прогнозы, но без краткосрочных уже не мог обойтись. К примеру, как путный, прикидывал планы на выходной, обещанный начальством в обозримом будущем.

На должность с мудрёным названием «мерчендайзер» его не взяли из-за отсутствия опыта в сфере торговли. Втайне он этому радовался. Обилие в магазине разнообразных товаров реально ошарашивало. Наука их размещения по секциям и стеллажам казалась непостижимой. Обязанности охранника были гораздо проще.

Миха не комплексовал по поводу того, что знакомые увидят его собирающим пластмассовые красные корзинки или катающим по залу дребезжащие тележки, оставленные, где попало, покупателями.

С той глубины, на которую он погрузился, давняя прокурорская жизнь виделась невзаправдашней. Фрагмент существования в ментовской шкуре помнился лучше. Но здесь как раз не было ничего зазорного. Бывшему оперу — прямая дорога в охранники. На что ещё он способен?

Людское мельтешение не напрягало бы вовсе, не будь большинство лиц озабоченными, в любой миг готовыми к конфликту.

От бутылок со спиртным Маштаков абстрагировался. Представлял их разноцветные шпалеры выстроенными для бутафорского парада. Лейб-гвардейская показуха…

А вот засилье слабого пола в трудовом коллективе волновало. Миха отвык от такого общества. Особая сложность заключалась в том, что каждая особь казалась легкодоступной. Впечатление создавало вольное поведение самочек, манеры которых соседствовали с вульгарностью. Независимо от возраста все они курили. Не парясь, сыпали табуированной лексикой, и это возбуждало Маштакова особенно. Дурман дерзкой дешёвой косметики, остро приправленный запахами терпкого пота, кружил голову.

В качестве антидота Миха вколол себе слоновью дозу отстранённости. Разговаривал скупо, сухо и строго по рабочим вопросам. В результате острые на язычок кассирши окрестили его «Зомби».

Короткий предобеденный штиль наступал в одиннадцать часов. Пользуясь затишьем, Маштаков, выходя на крыльцо перекурить, захватил купленную утром газету «Уездное обозрение». Изданию теперь не подходило снисходительное название «газетка». Номер растолстел до трёх пухлых блоков в шестьдесят страниц. Большую часть занимала реклама и объявления «куплю-продам».

Учреждённая в середине девяностых газета поднялась на скандальных материалах. Тогда в моде была разгромная критика всех и вся. Крепко попадало и милиции. Местечковая акула пера Вероника Голянкина, подвизавшаяся на криминалке, назначила мальчиками для битья дюжину не полюбившихся ей сотрудников УВД. Попавший в их число Миха в полной мере испытал прелести публичной порки. Интересно, в какие водах нынче плавает писучая дилетантка Голянкина? Обломала её житуха, или всё такая же она безбашенная?

Пошуршав листами, Маштаков нашёл раздел уголовной хроники. Когда-то он не мыслил себя вне событий, хлёстко расписанных тут. Был одним из тех, кто разматывал преступления. Сейчас проглядывал страницу равнодушно. Приступ полицейской ностальгии, накрывший его при встрече с Рязанцевым, более не повторялся.

Взгляд примагнитил набранный жирным шрифтом заголовок: «Помогите следствию!» Просканировав заметку, а затем вычитав столбец добуквенно, Миха ощутил заполошное сердцебиение и дурноту. Речь шла о разбойном нападении на муниципальный Фонд жилищного строительства, где до недавнего времени работала его сестра. Бандиты скрылись на автомобиле иностранной марки тёмного цвета. Сообщалось также, что одна из сотрудниц организации убита, а вторая тяжело ранена.

Не подведи начальство Светку под увольнение, одной из жертв значилась бы она.

Маштаков знал, как нечаянный шаг в сторону переворачивает людские судьбы. Губит, уродует или, как сейчас, отводит беду. Вспомнились злющие Светкины слова про её колдовской, будто бы, глаз, про то, как суку-начальницу накажет Бог. По ходу, наказал… Искренние проклятия — оружие мощное, но обоюдоострое. Действует по принципу бумеранга.

Импульс личного мотива обострил работу мозга. Прочитанное сопоставилось с недавно виденным. Умозаключение требовалось срочно донести до компетентного человека.

Миха сложил газету и вернулся в торговый зал. Там молоденькая продавец-кассир Катя, неправильно пробившая товар, нажимала кнопку вызова менеджера, чтобы сделать возврат. Последующую одноходовку Маштаков представлял хорошо, и она шла ему в масть.

Быстро миновав запирающуюся на ключ стеклянную витрину с элитным алкоголем, он открыл дверь в подсобное помещение. Со стороны кабинета менеджера слышалось движение. Миха ускорил шаг.

— Вера Платоновна, разрешите позвонить, — обратился с улыбкой.

Старший менеджер — усердно молодящаяся брюнетка на грани полтоса — задумалась. Инструкция запрещала другим работникам находиться в кабинете в её отсутствие. Вместе с тем, она симпатизировала новому охраннику. Причиной благосклонности стало то, что при заполнении анкеты в графе «семейное положение» он указал: «разведён».

— Всё квартиру ищешь? — женщина разговаривала в нос, с гнусавинкой.

О цели звонков подчинённого она знала. Накануне переговоры велись при ней.

— Вариантик нарисовался, — Маштаков взмахнул свёрнутой в трубку газетой.

— Звони, только быстро, — менеджер оставила дверь широко открытой.

— Спасибо большое, Вера Платоновна! — в необходимых случаях лукавый Миха руководствовался девизом благородного Дона Кихота Ламанчского.

«Ничто не обходится нам так дёшево и не ценится так дорого, как вежливость!»

Кабинет представлял собой конурку без окон. Минимум мебели (офисный шкаф-пенал, металлический ящик, однотумбовый стол и пара стульев) создавал немыслимую тесноту. На монитор компьютера были выведены изображения видеокамер. Стену, отделанную белым пластиком, украшал плакат с обольстительно улыбающимся Майклом Джексоном.

Номерами телефонов, указанными в заметке «Помогите следствию», Миха не воспользовался. Пятизначную комбинацию цифр набрал по памяти.

Ценивший своё служебное время абонент назвался, сняв трубку:

— Птицын.

— Это Маштаков, — Миха старался, чтобы ускоренный темп речи не влиял на её внятность, — долго не могу говорить. В газетке пишут — на Фурманова иномарка засветилась. Можно верить?

— Да.

— Двадцатого мая в полдень на «бугорках» я видел тёмно-зелёную иномарку. Пятидверный хетчбек. Номер не запомнил, регион не наш. Около неё паслось трое крутых, возраст от тридцати до сорока. Один точно — Пандус, второго могу описать, третьего не разглядел. Интересует?

— Да. Как пересечёмся?

— Работаю до десяти. Отлучиться не могу. Если устроит, сегодня в десять пятнадцать буду на Пугачёва во дворе магазина «Жигули», — оба умели столковываться в условиях цейтнота.

На щёлканье каблуков по бетонному полу подсобки Маштаков отреагировал прибавлением громкости:

— Не-ет, с частичными удобствами лишка вы просите!

— Шифруешься, — понимающе хмыкнул Птицын, а по сути добавил: — До встречи.

Менеджер, будучи истинным руководителем, не могла спокойно взирать на безделье подчинённого.

— Там снова бомжара приполз попрошайничать. Турни его, Михаил, а то покупатели жалуются.

— Будет сделано, Вера Платоновна, — заверил Маштаков и подчёркнуто аккуратно, чтобы не нарушить деловой беспорядок на столе, вернул телефонную трубку на место.

Отправляясь на разбор с бомжом, он не испытывал никаких стыдных комплексов. Работёнка была вполне по профилю — обеспечение правопорядка. Ему доводилось пробавляться куда более черновыми ремёслами.

Светке звонить Миха посчитал ненужным. Представлял, какую бурю эмоций вызовет новость. Странно, что до сих пор сестрица не узнала о случившемся по сарафанному радио. Как никак, двое суток прошло, срок изрядный…

28 мая 2004 года. Пятница.

09.00–13.00

Совещание по резонансному убийству прошло не то, чтобы совсем формально, но как-то без огонька. Следователь прокуратуры изложил фабулу дела, перечислил назначенные экспертизы. Участковые отчитались по результатам поквартирного обхода. Оперативники озвучили свои наработки. Начальник КМ дежурно покритиковал за недостаточную активность убойщиков. Сообща наметили новые мероприятия, которые секретчица Лариса старательно записала в специальный журнал. Напротив каждого пункта значился ответственный за исполнение.

Рубоповцам была поручена отработка членов ОПГ. В прежние времена они поставили бы Острожскую братву на уши. Подтянули бы коллег из облуправления, при необходимости заказали бы СОБР.

Аппендикс у кабинетов «шестого» отдела уже кишел бы хлопцами ярко выраженной бандитской наружности, томящимися в ожидании вызова к хватким операм и дотошным следакам.

Крутые пацанские тачки нашли бы вынужденное пристанище на штрафстоянке. История приобретения каждой подверглась бы муторной проверке.

По адресам наиболее одиозных фигурантов прокатилась бы волна обысков, которые всегда чреваты последствиями.

Даже если бы не удалось установить причастность подучётного контингента к конкретному преступлению, комплекс мероприятий возымел бы профилактическое действие. По городу пошли бы круги, непременно всплыла бы интересная информация.

Сейчас в рубоповском закутке царила тишь да гладь. Следственное подразделение УРОПД давно расформировано. Штат отдела сокращён с пяти оперативников до трёх. В придачу скоро год, как вакантна ставка милиционера-водителя.

А самое главное, изменилась общая атмосфера. Коммерциализация РУБОПа, стартовавшая в центральном аппарате в конце девяностых, неуклонно распространялась на территории. Идейные бессребреники выдавливались в другие службы или на улицу. На руководящих постах утверждались офицеры, правильно понимающие текущий момент.

Ставка делалась на оборотливый молодняк. Вновь принятых сотрудников борьба с преступностью интересовала постольку поскольку. Главным стимулом для них являлось бабло. В столице опер считался беспонтовым, если через год работы не мог купить себе достойную иномарку, а через три — хату. Источники финансирования находились различные. Самыми распространенными были всевозможные фонды, создаваемые под эгидой РУБОПа. Освобождённые от бандитского оброка коммерсы регулярно отстёгивали борцам с оргпреступностью. Те сделались новой крышей, обладавшей большими возможностями, нежели уголовный криминалитет.

Докатились свежие веяния и до Андреевской области. Острожский отдел благодаря традициям держался дольше остальных. Уход на пенсию Дениса Давыдова ознаменовал падение бастиона. После майских праздников подполковник залёг в госпиталь, где проходил обследование для ВВК.

Свято место пусто не бывает. В подразделение прибыл новый начальник. До приказа об увольнении Давыдова он титуловался «и.о.» Современным требованиям преемник отвечал по всем статьям. Двадцати пяти лет отроду, он имел мохнатую руку наверху, был амбициозен и прагматичен, умел быть благодарным. Его скромное звание «старший лейтенант» и малый опыт оперативной работы не смутили высокопоставленных чинов, принявших кадровое решение.

Свою деятельность «и.о. царя» начал не с анализа криминогенной обстановки в городе, не с изучения дел оперучёта и знакомства с руководством правоохранительных органов, а с обустройства семейного гнездышка. Сегодня он заказывал эксклюзивную кухонную мебель для купленной квартиры. В решение насущного вопроса ему помогал старший опер Асмолов, спец по шкурным делам.

В рубоповских апартаментах, давно требующих ремонта, в одиночестве куковал Паша Комаров. На трудовые подвиги его не тянуло, но там, где у человека совесть, болт у майора не вырос. Накануне он повидался с парочкой ранее судимых. Потрепались о разном, в том числе о налёте на Фонд. Оба стремящихся[158] осуждающе цинка нули[159]: «Беспредел. Это не наши заделали». С чистой совестью, красивым почерком Паша написал две справки. Они были пустые, однако не туфтовые.

Комаров находился, что называется, в тонусе. Во вторник в новом салоне он снял на автоматах тысячу рублей. На выигрыш купил сыну МРЗ-плеер, который тот давно выпрашивал. Подарок ждал до выходного. После того, как Паша съехал из дома, с Ванькой он виделся не часто. Следующие два вечера Комаров тоже играл. Один раз слил три сотни, а в четверг ушёл при своих.

Майор благодушно курил, хвалил себя за разумное поведение и прикидывал, как скоротать денёк. Его мысли будто услышал начальник КМ, позвонивший по внутреннему. Попросил спуститься к нему. Лёгкий на ногу Паша ждать себя не заставил.

— Присаживайся, — полковник указал на место за приставным столом.

Жесту предшествовали крепкое рукопожатие и испытующий взгляд. Внешний вид рубоповца Птицын счёл удовлетворительным. Его чуткий нос не уловил перегара.

Комаров, обретя в своём азартном пристрастии равновесие, сбавил обороты в плане бухла. Для настроения выцеживал за вечер литр пива и подвязывал.

— Получена информация, что к убийству возможно причастен Пандус, — начальник криминальной объяснил причину вызова. — Его ищет розыск, но твоя помощь, Павел, будет нелишней.

— Без проблем, — другого ответа не предполагалось.

— Ты со Смоленцевым как?

— С Димкой? Не по корешам, но у нас с ним ровно.

— Выдерни его и побеседуй. Напомни прошлые напряги из-за Пандуса, когда они с Рубайло пытались у него половину бизнеса отжать. Как ему досталось, когда Рубайло у его мастерской грохнули. Вполне он мог пойти за соучастие. Мы тогда его пожалели. Димке нужно внушить, что Пандус — угроза его стабильности. Пусть поможет, подсветит связи. А то, как Пандус освободился, мы ничего о нём путью не знаем. А он в городе крутится и при этом общественно-полезным трудом не занимается. Ферштейн?

— Сделаю, Вадим Львович.

— Будь добр. Гляжу, ты опять один на рабочем месте. А остальные ваши профессионалы где?

— На территории, — Паша летучим жестом огладил эспаньолку, скрывая презрительную усмешку.

Смоленцев на телефонный звонок ответил и в течение получаса подъехал в милицию.

— Вызывали? — заглядывая в рубоповский кабинет, задал он не самый умный вопрос.

— Заходи, Дмитрий. Как жизнь молодая?! — мажорно приветствовал его Комаров.

— Да нормально вроде, — Смоленцев отозвался с опаской.

После отсидки он вёл добропорядочный образ жизни. Восемь лет нигде не светился. Тем не менее, позитива от вызова в «шестой» отдел не ожидал.

Смоленцев был одним из осколков криминальной бригады, орудовавшей в городе во второй половине восьмидесятых. Костяк её составляли спортсмены. В основном группировка промышляла вымогательствами, но не чуралась грабежей и разбоев. Долгое время подвиги сходили им с рук. Потерпевшие боялись заявлять. И милиция ещё не поднаторела в борьбе с оргпреступностью. Когда в активе кодлы появились мокрые дела, ею, наконец, занялись серьёзно. Навалились всем правоохранительным гуртом. Лютовал областной угрозыск, следствие вели важняки прокуратуры области, даже КГБ руку приложил.

Повязали всех, кроме гаишника Калинина, значившегося идейным вдохновителем шараги. До сих пор Мишка числился в розыске, два жму-ра повисли на нём.

Дело рассматривал облсуд. Процесс был показательным, выездным. Под него большой зал Острожского суда оборудовали клеткой, окна забрали решётками. Подсудимых конвоировали вооружённые до зубов угрюмые омоновцы. В зале дежурили оперативники в штатском. По тем временам подобные строгости изумляли. Народ привык, что подсудимый сидит за барьерчиком, а рядом с ним ёрзает беспечного вида сержант в сбитой набекрень фураге.

Сроки товарищи судьи нарезали длинные, не посмотрели, что ребятишки ранее не судимые. Им ещё повезло, что в те годы не было достаточной судебной практики по бандитизму. А то вменили бы «семьдесят седьмую»[160] и на рыло бы вышло не по десятке, а по пятнашке.

У Смоленцева букет подобрался скромнее, чем у остальных. Один доказанный эпизод вымогательства, хранение огнестрельного оружия и укрывательство убийства. Оттого и впаяли ему меньше подельников — семь лет усиленного режима.

О тех событиях Паша знал от Вадима Львовича, который в ту пору пахал в должности зонального опера. Участие в посадке бригады принимал активное, но отнюдь не на первых ролях выступал.

Смоленцев держался скованно. Движения его были порывисты, чрезмерны и неточны. Опускаясь на шаткий стул, чуть на пол не загремел.

Забросив спорт, он с возрастом раздался вширь. Из-за невысокого роста казался громоздким квадратом. Стричься под машинку перестал, длину волос имел среднюю, обнаружилось, что он блондин. Здоровый цвет лица свидетельствовал об отсутствии дружбы со стаканом.

Он, вообще, посолиднел. Наглядные символы благополучия остались, но габариты обвесов умерились. Вместо граненой цепуры на крепкой шее — скромная цепочка белого золота. Ей под стать тонкий браслет на запястье правой руки. На другой руке — кварцевые часы, тоже на стильном браслете. Одежда удобная и сплошь «фирма». Фиолетовая футболка с шёлковой вышивкой «Adidas» на грудном кармашке, просторные тёмные брюки из «жатки», новенькие кроссовки.

Выложенные на стол кулаки по-прежнему увесисты. Ногти острижены до мяса, но чёрные ободки видны отчётливо, машинное масло въелось в плоть. Кожа на руках потрескавшаяся, грубая, темнели отметины от заживших ссадин. Человек внимательный из этого делал вывод, что Димка до сих пор не чурается работы по специальности. Мастер по автомобильным движкам он классный. И сильный диагност.

Смоленцев озирался. Крайний раз он гостил в ментовке в двухтысячном, когда возле его автосервиса мочканули Серёгу Рубайло.[161] Крутили Димку опера группы по тяжким — Титов с Маштаковым, и сюда тоже поднимали. Мурыжили благо, но беспредела не чинили. Сулили кучу проблем, первой из которых была: «Закроем бизнес».

Выяснив, что Диман к мокрухе ни ухом, ни рылом, дали ему пендаля под задний мост. Реальный убийца по фамилии Павельев, случайно затесавшийся на стрелку, оказался прытким малым. Пытался даже свалить за бугор по чужой ксиве, но в «Домодедово» угорел при прохождении паспортного контроля. Судили его в Остроге, процесс прошёл незаметно, интерес к делу никем не подогревался. Огрёб психопат Павельев восемь или девять лет и сейчас пыхтел где-то на строгаче.

Эту историю Паша Комаров, помня утренние наставления Птицына, и разворошил. Воспоминания тронули Смоленцева за живое. Сперва он охотно кивал, слушал, потом незаметно для себя втянулся в диалог. Осуждал покойника Рубайло за сгубившую его безбашенность, а про Пандуса говорил — Славке обязательно нужен поводырь.

— Закуривай, — предложил Паша в нужный момент.

Смоленцев достал красивую красно-белую коробочку «Lucky Strike», подвинул оперу.

— Угощайся, если хочешь.

Комаров не стал играть в бедного, но принципиального мента, смахнул мятую пачку своего «Петра» обратно в ящик стола. С удовольствием задымил хорошей сигаретой, попутно подковырнув:

— Любимая марка гангстеров!

Выставил на середину фаянсовую пепельницу в виде маленького унитаза. Смоленцев оценил прикол, хохотнул. Курил он нервно, истерзал зубами фильтр. Раздавив окурок в миниатюрном толчке, вздохнул тяжко и, морщась, недовольный собой, заговорил:

— Славян подкатывал по зиме. Тележил за ту канитель. Дескать, не наезд тогда был, это он за братанскую идею вписался. Бляха, — Смоленцев скривил рот. — Задолбал он, падла, со своими правильными понятиями. Сороковник не за горами, а он всё блатует…

Майор соглашался с каждым словом, ненавязчиво поощрял к продолжению рассказа.

— Ну, я говорю: «Кто старое помянет…». Но и кентоваться, сказал, с ним не буду. Какая дружба у правильного с барыгой? По понятиям-то, Паш, я голимый барыга. Денег занял ему децл. Без отдачи… И больше мы не пересекались. Краем уха слыхал — схлестнулся Славка с Малеевской отморозью… С нарколыгами… Делов ихних не знаю, не спрашивай…

— А кто там на Малеевке остался-то, — Паша не вопрос задал, а рассуждал безразлично, вроде, как от нечего делать. — Там на посёлке кто сидит, кто сторчался вконец…

По выражению лица Смоленцева было понятно, что он готов высказать свои соображения.

Но тут нараспах отворилась дверь, и в кабинет по-хозяйски ввалился крупный молодой русак, прикинутый в льняной двубортный костюмчик оливкового цвета. Приталенный силуэт пиджака подчёркивал достоинства фигуры — просторный разворот плеч и поджарые бёдра.

Укороченный рукав позволял оценить наручные «Patek Philippe» в корпусе из полированной гипоаллергенной стали на кожаном ремешке. Лёгкая помятость костюма, считающаяся хорошим тоном в деловых кругах, выдавала брендовость вещи и её ценник.

Высоко задравший голову красавец запнулся длинноносой туфлей за торчащий неряшливый клок линолеума и рискованно запрыгал на одной ноге. С координацией у него был ажур, поэтому равновесие он удержал.

Выглядело его появление забавно. Паша Комаров сумел сохранить серьёзный вид, а вот Смоленцев прыснул, чего делать не стоило. И.о. начальника РУБОПа Булкин был чертовски самолюбив.

— Хули ты лыбу тянешь?! — справился он тоном, добра не сулящим.

Вопрос, судя по синтаксису, относился к категории риторических, однако старлей подобной зауми не знал. И потому молчание белобрысого крепыша расценил, как продолжение издёвки.

Заходя в помещение, он ухватил суть фразы Комарова, понял, что здесь не приятельский разговор происходит, а опрос клиента.

— Называй фамилии, басмач! Чё язык в жопу засунул?!

Паша Комаров заиграл желваками. Булкин нарушил все каноны общения оперативного работника с интересантом. Не разобравшись, бесцеремонно вторгся в чужой базар, на корню погубил нарождавшийся контакт. Озвучить свои мысли при постороннем (а, как ни крути, таковым был Смоленцев) Паша не мог. Он попытался деликатно загладить чужой промах.

— Дмитрий всё понял. Он парень неплохой…

— Угу, только ссытся и глухой!

С этими словами Булкин пластично скользнул вперёд и навесил Смоленцеву подзатыльник. В меру сильный и беспредельно унизительный. Удар встопорщил на затылке попугайский хохолок.

Димка без раздумий вскочил, с грохотом роняя стул. Ярость ударила ему в башку, отключая инстинкт самосохранения.

Булкин, словно этого и добивался, торжествующе осклабился.

Паша боком успел вклиниться между ними. Спиной прижал Смоленцева к столу, взглядом ловил мечущиеся бешеные глаза Булкина.

— Олег, завязывай! — потребовал, а Смоленцеву, не оборачиваясь, приказал. — Дмитрий, вали на коридор!

Оставшись одни, рубоповцы разглядывали друг друга озадаченно, словно впервые увиделись. Каждый думал о визави нелестно, но пока антипатия не достигла градуса, нужного для начала стычки. Пашутормо-зили путы субординации, а Булкин не мог игнорировать возраст и опыт майора. Разница у них измерялась в червонец, а червонец — это срок.

Вечно тянуться молчание не могло, каким-то образом ситуация должна была разрешиться. Появление в кабинете третьего коллеги по борьбе с оргпреступностью случилось весьма кстати.

Асмолов всю неделю пребывал в отменном настроении. Предвкушал радужные перспективы. И.о. начальника обещал выбить для него подполковничью должность «о/у по особо важным делам», что давало шанс в ближайшее время получить следующее звание. В «майорах» он перехаживал.

— А чего Димон Смоленцев, как приживала, под дверью трётся? — высокий бабий голос диссонировал с внушительными габаритами Асмолова. — Кстати, Олег, — он многозначительно прищурился, но в следующую секунду спохватился, делая поправку на присутствие Комарова, — Олег Игоревич, вот у кого можно тонировку сделать. Штатовская плёнка, пять лет гарантии…

Разговаривая, Асмолов помахивал расслабленными кистями — сушил. По дороге опер завернул в сортир, потому и явились они с Булкиным порознь.

— Он чё, типа, автослесарь? — и. о начальника явно обрадовался поводу уклониться от объяснений с Комаровым.

— У Димона сервис нехилый на Эстакаде. Я к нему периодически ныряю. Так как, закинуть насчёт тонировочки?

— Много возьмёт?

— Договори-имся! — щекастая будка Асмолова расплылась с залихватской снисходительностью.

Булкин устроился за столом у окна. Это место традиционно занимал начальник подразделения. Когда-то здесь рулил Вадим Львович Птицын, его сменил Давыдов. Своих вещичек ещё, кстати, не забравший.

В багетной рамке под стеклом стояла картинка из сказки про Мальчиша-Кибальчиша. Связанного крест-накрест толстыми веревками Мальчиша в будёновке со звездой окружили трое здоровенных буржуинов с засученными рукавами. Громилы в рогатых касках выпытывали у Мальчиша военную тайну.

Хохмач Давыдов использовал рисунок в качестве наглядной агитации при беседах с бандитами.

— Хочешь, как этот пацанчик закончить? — щёлкал ногтем по Мальчишу, отказывавшемуся сотрудничать со следствием.

Булкин повертел рамку в руках, хмыкнул и небрежно кинул на подоконник, лицом вниз. Раздалось характерное стеклянное звяканье. Освободившийся на столе угол и.о. начальника тщательно протёр листком бумаги.

Затем, как ни в чём не бывало, поинтересовался, чем Паша занимается и каких добился результатов. Майор ответил, что работает по налёту на жилищный Фонд.

— Поклёвка была, но теперь вряд ли подсеку, — он смотрел немигающе.

Его взгляд и укоризненная интонация Булкина не смутили. Напротив, он разразился тирадой, носившей, судя по всему, программный характер:

— Пора вам, мужики, завязывать глядеть в рот Птицыну! Харэ плясать под его дудку! Мало ли кем и где он работал! У нас свои бугры. Вообще, с какого бодуна мы должны этой мокрухой заниматься? Чё, есть данные, что её орггруппа заделала? Современная задача РУБОПа — выявлять преступления, совершенные в составе организованной группы лиц. Всё остальное — по бороде! С понедельника мы плотно подключаемся к управленческой разработке. Будем пасти на трассе «чекистов». Наверху решили — делать на них «преступное сообщество»[162]. Тема перспективная…

Месяц назад от Давыдова Паша слышал про такую задумку, но воспринял её как анекдот. «Чекистами» именовались жулики, торговавшие на автодороге Москва-Уфа бланками с атрибутами юридических лиц и оттисками мастичных печатей. В понятии старых рубоповцев, к которым Комаров себя обоснованно причислял, гробить время на такую шелупонь было западло. Их уровень — сплочённые и вооружённые бандюки, совершающие наиболее дерзкие преступления.

Продажа пустых гостиничных бланков, поддельных талонов на бензин и ГСМ, бесспорно, также являлась криминалом. «Чеки» приобретали командировочные для оправдания несуществующих расходов.

Но масштабная разработка этой линии силами специализированного управления казалась Паше профанацией. Словосочетание «преступное сообщество «чекистов» на слух воспринималось издевательски. Зато в отчётах статья 210 УК РФ будет выглядеть солидно. Редко какой регион может похвастать постановкой на учёт данного преступления!

«Очковтирательством занимаемся, а реальная работа встала!» — насупился Комаров.

В конце прошлого года управление приказало прекратить дело оперативной разработки «Слуга народа». Теперь Каток мог спать спокойно. Его телефоны сняли с прослушки, информация о проделках Сергея Альбертовича более не аккумулировалась и не систематизировалась в корках толстого ОПД, а само дело ждало списание в архив.

Паша уже получил по шапке за то, что до сих пор не составил внутреннюю опись документов и не привёл бумаги в порядок. Всё меньше желания у него оставалось служить в обновлённом РУБОПе. Особенно после ухода Давыдова и явления щелкопёра в итальянском костюмчике.

Булкин, очистив рабочее место от пожиток предшественника, объявил план на вечер:

— Пятница-развратница плюс день погранца! Надо оттянуться по полной! Андрей Сергеевич проставляется!

Принадлежность Асмолова к славным погранвойскам демонстрировала фуражка с зелёным околышем, красовавшаяся на сейфе.

Булкин радовался военному празднику, как офигенный ветеран. На деле он был типичным представителем нового поколения ментуры, в армии не служившего. Уже несколько лет выпускники ведомственных ВУЗов получали отсрочку от призыва. Так МВД решало вопрос дефицита кадров.

В предвкушении пьянки Асмолов потирал мясные ладони:

— Базару нет, шеф! Пахан, отмазки не принимаются!

Комаров кивнул в знак согласия. Откажешься — окрысятся на пару. Какой-никакой, а коллектив.

«Посижу часок, двести граммов накачу, потом слетаю поиграть, пивком догонюсь, и по лебедям. К кому нынче сподручней закатиться? К Ленке или к Виолетте? Лучше, конечно, к Ленке, но у неё вроде муж собирался на побывку с вахты припереться».

Про томившегося в коридоре «приживалу» Смоленцева майор не забыл. Подгадав момент, вышел разрулить ситуацию. Увёл Димку в конец коридора. Здесь у заколоченного туалета функционировала стихийная курилка. На трубе отопления, зацепленная крышкой, висела жестянка из-под консервов, набитая бычками и пеплом.

Комаров дал прикурить Смоленцеву от своей сигареты. Тот пыхнул, промычал благодарно. Крепко затянулся и задал крупный вопрос.

— А чего, Паш, не тебя заместо Владимирыча ставят, а этого мудозвона?

— У меня верхнего образования нету. Да и не хочу я в начальники. Сплошной гемор, — Комаров с преувеличенным вниманием разглядывал жирного наглого голубя, расхаживавшего по ржавому сливу окна.

Смоленцев недоверчиво качнул головой и изрёк со значением:

— Тут без протяжа не обошлось!

Разубеждать собеседника рубоповец не стал. Он думал, как бы вопреки своим благоразумным замыслам не пойти вразнос. И решил, что ствол, который был у него на постоянном ношении, лучше сдать в оружейку, а удостоверение оставить в сейфе.

28 мая 2004 года.

Пятница. 17.00–18.00.

Прошедшая неделя выдалась для Катаева напряжённой. Несмотря на то, что не все замыслы удалось реализовать, разница забитых и пропущенных мячей была положительной.

К однозначному успеху Сергей Альбертович относил получение желанного портфеля в Законодательном Собрании. На заказанном в типографии комплекте визитных карточек к прежним регалиям добавилась надпись: «Заместитель председателя комитета по промышленной политике, малому и среднему бизнесу». Формат визитки вынудил сократить ряд сфер, курируемых её обладателем: «инвестиции, инновации и стратегическое планирование». Но и в их отсутствие должность звучала подобно торжественной кантате.

Впрочем, понты — дело десятое. Приоритетом являлись возможности, которые предоставлял завоёванный пост. Машина заработала, не тратя времени на раскачку. На рассмотрение комитета поступил законопроект, устанавливающий для субъектов предпринимательства рассрочку оплаты при приобретении муниципальной собственности. Группа уважаемых бизнесменов гарантировала Катаеву признательность за скорейшее прохождение законодательного акта.

Близились к концу отделочные работы в коттедже, возведённом Сергеем Альбертовичем в областном центре. Наступал этап обустройства ландшафта. Таким образом, приобрела реальные очертания затея совместить новоселье с надвигающимся юбилеем. Катаеву не терпелось переехать в жилище, соответствующее его нынешнему статусу. Вычурный особняк в Остроге, стилизованный под рыцарский замок, безнадёжно устарел. Десять лет назад он казался верхом совершенства, но сейчас колол глаза безвкусной уездной претенциозностью. Принимая гостей, Катаев испытывал дискомфорт. Раздражающий фактор подлежал скорейшей коррекции.

Произошла динамика по ряду каверзных вопросов, которые следовало решить, прежде чем они обернутся проблемами.

Первым номером значилась угроза, исходящая от Клыча. Для её консервации в Мордовию убыл начальник СБ Пшеничный. Командировке предшествовал энергозатратный разговор, длившийся почти час. Бывший опер не верил в успех мероприятия. Говорил, что подходов к руководству колонии, где отбывал наказание Клыч, найти не удалось, в связи с чем поездка носит характер авантюры. Выдвинул условие — достойный бонус в случае его задержания за попытку передачи взятки. Сверх того — материальная поддержка семьи в течение всего срока нахождения под стражей.

Сергей Альбертович, поразмышляв, нашёл требования обоснованными. Риск действительно имелся. Цифру возмещения установили компромиссную. Оба умели торговаться.

Но и после этого Пшеничный не воспрял духом. Катаеву пришлось расходовать дополнительное время на мотивацию вояжа.

Сегодня утром безопасник прозвонился, доложил о положительном итоге. Хрипатый голос звучал горделиво. Сергей Альбертович поблагодарил за работу и пожелал благополучного возвращения.

На минуту стало жаль потраченных денег.

«Театр абсурда! Я подмазываю пенитенциарную систему, чтобы она выполняла свои прямые обязанности — держала до конца срока закоренелого преступника. Судимого хрен знает сколько раз, в том числе, за убийство!»

Катаев отмахнулся от неуместного приступа скаредности. Плохая примета — чахнуть над бабками во время игры. В молодости Сергей Альбертович серьёзно бурил[163]. Кружащего голову ощущения, когда начинает идти масть, не забыл. Знал — фарт нужно крепко держать за хвост. Сорвав один кон, карты бросает только барашка[164]. Настоящий игрок повышает ставки.

Удача на Мордовском фронте определила вектор поведения в споре за ДСК. Катаев решил, что метать бисер перед свиньями довольно. Намерение провести ещё одну встречу с упрямцем Савелием отмёл. От сотрясения воздуха пора было переходить к делу.

«Всё новое — хорошо забытое старое», — думал Сергей Альбертович, готовя послание конкуренту.

Передать месседж предстояло людям со стороны. От исполнителя Катаева отделяло три уровня. Приводным ремнём был Олежка Рожнов. Согласно новому штатному расписанию он именовался директором по персоналу. С титулом «вице-президент по безопасности» Рог расстался с большим сожалением. Он любил всё яркое и блестящее.

Внешне Рожнов не изменился. Саженного роста длиннорукий орангутанг с бочкообразной грудью. Причёска — жёсткий пепельный ёжик. Недружелюбный взгляд из-под мощных надбровий. Вмятая переносица напоминает о боксёрском прошлом. Выдвинутый подбородок с глубоким разрезом — из тех, что в беллетристике именуются волевыми.

Собственно, Сергей Альбертович держал Рога подле себя, чтобы не расслаблялись бизнес-партнёры. Пусть они прикидывают на досуге, какими личными качествами должен обладать дрессировщик, умудрившийся приручить такого зверюгу.

Вооружённый глаз всё же мог разглядеть эволюцию в облике Рога. Меньше стало блатной шелухи в его лексиконе. Он свёл лазером татуированный перстень на безымянном пальце. Жука-скарабея, воровской оберег, Олежка набил по первой ходке, которую тянул за вымогательство и хулиганку. Рубец, оставшийся на фаланге, приходилось маскировать широким обручальным кольцом.

Пресловутую обручалку Рожнов теребил, выслушивая инструкции босса, как всегда, подробнейшие.

— Никакой конкретики, — внушал Катаев. — На дворе двадцать первый век. В каждой мобилке — диктофон, на каждом углу набор юного шпиона продаётся. Не то, что упоминаний обо мне, намёков в мою сторону не должно быть.

— А не зря, босс, мы к Зингеру адресуемся? — Рог дождался момента, когда можно будет высказаться, не перебивая старшего. — Чего у меня своих пацанов нету для такого пустяка?

Сергей Альбертович сокрушённо вздохнул:

— Опять за рыбу деньги! Не серди меня, Олег. Я тебе уже объяснял — исполнитель никаким боком не должен касаться «Монолита»! И перестань, наконец, крутить «гайку»! Раздражает!

Рожнов радостно осклабился, подхватил с журнального стола сувенирный пиратский сундучок. Утвердив его на лопатообразной ладони, протянул шефу. Катаев, вникнув в смысл телодвижений подручного, боднул воздух породистой головой. Достал портмоне, вытащил из отделения для мелких банкнот сотню, пихнул в прорезь на крышке сундучка.

Эта была плата за «гайку». Сергей Альбертович, культивируя деловой имидж «Монолита», ввёл для сотрудников штрафы за употребление жаргона на работе. Правила распространялись и на первого руководителя. Собранные деньги плюсовались к представительским расходам.

Пряча улыбку, смотревшуюся оскалом на беспощадной физиономии, Рог вернул копилку на место и ответственно заверил:

— На выходных сделаем, босс.

У Катаева на выходные дни были свои виды. Он планировал с женой и дочкой съездить в Коломенское. Бывшая царская вотчина покорила его сердце много лет назад. Сергей Альбертович старался наведываться туда регулярно. Сейчас, в пору цветения яблонь, в Коломенском было особенно красиво. Что за прелесть, отринув суету, неспешно погулять по парку. С высокого берега полюбоваться чудными видами излучины Москвы-реки. Подумать о вечном, о том, что мы оставим после себя. В обязательном порядке посетить храм, прочесть молитву и поставить свечку перед чудотворной иконой Божьей матери.

На пленэре в мирной обстановке Катаев хотел доверительно поговорить с дочерью на тему продолжения учёбы. Соня заканчивала одиннадцатый класс. Против высшего образования она ничего не имела, но в достойный столичный ВУЗ поступать не желала. Задумала с подругой на пару подать документы в областной универ, заведение сомнительной репутации.

Сергей Альбертович готовил доводы о необходимости получения качественного образования.

— Утверждение «были бы корочки, а какие, неважно» в корне ошибочно. Сейчас работодатель стал гораздо требовательнее. Ты заблуждаешься, дочь, надеясь получить достаточную теоретическую базу в этом так называемом университете. «Так называемый» он, потому что это был и есть заштатный пединститут, к которому пристегнули доморощенный юрфак. Преподавательский состав здесь слаб, неостепенён, набран с бору по сосенке. Столичный ВУЗ с традициями имеет принципиально иной уровень. Да и атмосфера московская — особая! Круг общения, культурная среда — всё другое. Если бы у моих родителей имелась материальная возможность дать мне очное образование, тем паче, в столице, я бы не знаю, что сделал… Душу бы дьяволу продал!

Катаев так увлёкся, что не заметил, как заговорил вслух. Спохватившись, прикусил язык — дверь в приёмную была открыта. Впрочем, беспокоиться не стоило. Если вышколенная секретарь-референт и услышала эксцентричный монолог босса, она ни за что не подаст вида. Как ни разу не намекнула на тот давний случай, когда Сергей Альбертович под воздействием стресса и алкоголя пытался грубо овладеть ею в комнате отдыха.

Это вышло неожиданно для обоих. Катаев пуританином не был, но работу и секс хранил в отдельных корзинках. Данный принцип не нарушил ни разу, но туту него, что называется, сорвало крышу. Подобно прыщавому юнцу пубертатного периода, он испытал яростный прилив похоти, обуздать который не смог.

Воспоминания об инциденте вызывали жгучий стыд. Елена Станиславовна сперва не поняла смысла происходящего. Судя по её вопросительной реплике: «вам плохо?», она испугалась, что шефа хватанул какой-нибудь инфаркт или инсульт, и поэтому он обрушил её на диван. В следующие секунды его намерения прояснились. Навалившись всей массой, он рвал кверху узкую юбку женщины. Возня выглядела крайне неэстетично — раскрасневшиеся немолодые лица исказились, резкие движения причиняли боль, дыхание — сбившееся, горячечное. Массы усилий стоило Катаеву стянуть до колен скользкие колготки с трусами. Грузно съехав вниз, он припал лицом к обнажившемуся лону, забурился носом в мягких тёплых складках. Коротко подстриженные волоски кололи его чмокающие губы. Он словно хотел напиться из этого живого сосуда, пахнувшего разрезанным яблоком…

Елена Станиславовна заплакала — беззвучно, чтобы не привлечь внимания посторонних. Горькое хныканье произвело эффект ушата ледяной воды. Сергей Альбертович вскочил, не глядя в промокшее лицо референта, буркнул односложное извинение и вышел вон.

Чувствуя вину, Катаев не спешил её заглаживать. Какой бы идеальной сотрудницей ни была Елена Станиславовна, выказывать слабину не стоило. Иногда достаточно одной уступки, чтобы человек возомнил о себе лишнее.

Лишь два года спустя в ходе реорганизации предприятия он трансформировал должность «секретаря-референта» в «помощника гендиректора». На фоне общей реформы повышение выглядело естественно.

Тогда же Сергей Альбертович поинтересовался мнением подчинённой — не целесообразно ли ввести в штат отдельную должность секретаря. Ряд обязанностей — закупка канцтоваров, отправка исходящей документации, те же чай-кофе, явно не соответствовали опыту и квалификации Елены Станиславовны.

Женщина подумала и ответила без улыбки, что примеры мирного сосуществования двух хозяек на одной кухне ей неизвестны. Она справится сама, но возражать против денежной компенсации за совместительство не будет.

— Моё положение вам известно, Сергей Альбертович, — завершила без тени нажима.

Катаев кивнул, он знал о семейных неурядицах подчинённой. Увы, большинство русских мужиков пьющие или инфантильные. Муженёк Елены Станиславовны совмещал в себе оба дефекта.

Размышления на побочную тему отвлекли от производственной аналитики. Пришлось напрягать память, вспоминать, на чём остановился.

В номинации «неудача недели» лидировала заморочка с архитектором. Вопрос завис, рождая тягостную неопределенность. К гадалке не ходи, с Левандовским шёл активный торг. В обмен на свободу ему навязывалась дружба с органами. Свою лояльность следствию архитектор мог доказать, назвав другие факты мздоимства.

Гарантии, что он не запоет о делах с «Монолитом», отсутствовали. С чиновником на постоянной основе контактировал Рожнов. Озвучивал замыслы шефа, вёл переговоры, передавал документацию, заносил лавэ. Вломить архитектор мог только Олежку, но и такой расклад виделся неприемлемым. Слишком много вопросов было завязано на директоре по персоналу.

Дело Левандовского вёл Самандаров, цепкий и ядовитый, как энцефалитный клещ. В спарке с ним корпели фээсбэшники, возглавляемые майором Яковлевым. Репутация последнего также не нуждалась в комментариях. Он умел быть чрезвычайно убедительным, поэтому доводы отдельных умников, мол, архитектор не дурак, чтобы вешать на себя новые преступления, Катаев воспринимал с сомнением. Человеку, впервые оказавшемуся за решёткой, трудно игнорировать аргументы профессиональных манипуляторов.

— Для суда непринципиально, сколько у вас эпизодов! Статья-то одна! — при многократном повторении фразы эффект её воздействия возрастает.

Адвокат Сизов, защищавший Левандовского, уверял, будто ситуация под контролем. Он держал Сергея Альбертовича в курсе дела, но явно что-то утаивал. В течение последних лет Сизов регулярно представлял интересы «Наяды», а потом «Монолита» в судах общей юрисдикции и арбитраже. В каждом случае с ним заключался договор об оказании юридических услуг.

Защиту архитектора оплачивали его родственники. То есть, работало правило: «Дружба дружбой, а табачок врозь».

Во избежание непонимания адвокат объяснился с присущей ему дипломатичностью:

— Сергей Альбертович, если я ранее представлял интересы вашего предприятия и был доволен гонораром, а вы, надеюсь, моей работой, это не значит, что я обязан информировать вас о тактике защиты других клиентов. Кодекс профессиональной этики адвоката накладывает на меня обязанность по соблюдению конфиденциальности…

Катаев спорить с говоруном не стал и теперь жалел, что позволил повесить себе на уши лапшу.

«Этика! Кодекс чести! Что за беспардонная демагогия?! Твой намёк, лысый череп, я понял. Бабосиков хочешь?! Но я — не загулявший купчишка, чтоб направо-налево швыряться деньгами! Они трудно мне достаются».

Уровень недоверия к Сизову возрос после того, как на архитектора обрушилось новое испытание, а защитник продолжал утверждать, что у него всё в ёлку.

Тамара Левандовская приходилась дальней роднёй супруге Сергея Альбертовича. Они общались по крупным семейным поводам — юбилеи, свадьбы, похороны. Тамара соответствовала своей второй половине. Такая же малокалиберная, сухонькая, шустрая брюнетка цыганского типа. Сложно было её представить недвижной на медицинской кровати в отделении реанимации.

«Не за грехи ли отъявленного взяточника муженька выпало ей наказание? — подумалось Катаеву, — Дочь у них — студентка, немногим старше нашей Соньки. Врагу не пожелаешь такого».

Сергей Альбертович не имел привычки рефлексировать. Практический вывод, сделанный им, заключался в следующем. Нужно срочно обзавестись новым источником в органах.

«Завтра возвращается Пшеничный, пускай роет землю. Сколько ему говорилось — заведи нормальные связи в ментовке и прокуратуре. Особенно в прокуратуре! Хватит с шестёрками корефаниться! ФСБ ему не по зубам — согласен. Невыполнимого не спрашиваю. Но требовательность надо повышать. Поездка в Мордовию — наглядное тому доказательство. Поддайся я на его нытьё: «Ничего не выйдет, Сергей Альбертыч, это авантюра, Сергей Альбертыч», сейчас бы заказывали духовой оркестр для торжественной встречи Вовы Клыча. Или для другого какого повода… Тьфу, тьфу, тьфу! — заплевался через левое плечо Катаев, суеверно застучал костяшками пальцев по столешнице из массива дуба. — Не в ту сторону мысли пошли. Раскаркался!»

В приёмной между тем происходила какая-то активность. Сергей Альбертович относился к категории начальников, без ведома которого в хозяйстве не проскакивала мышь, поэтому он привычно навострил слух. Тишину нарушал директор по персоналу.

— Елена Станиславовна, гляньте курс доллара! — бодро громыхал он. — Да у меня чё-то интернет тормозит. Та-ак, это в Сбербанке… А в ВТБ какой? Черкните на листочке. Спасибочки.

— Олег Геннадьевич, зайди! — позвал Катаев, щелчком стряхивая пушинку с лацкана пиджака.

Свет в дверном проёме померк, заслонённый габаритами Рога.

— Дверку притвори за собой. Ты чего, валютными операциями надумал заняться?

— Малый бизнес в свободное время. Знакомая попросила поменять.

— А чего она в банке не меняет?

— Без понятия, — ответ сопровождался пожатием плеч пятьдесят восьмого размера, — может, с таможенными штампиками бакишки… Заценю на месте.

— На фальшак не влети.

— Тогда можно я детектор в бухгалтерии займу?

— Бери на здоровье. Симпатичная хоть знакомая? — Катаев подмигнул игриво. — Кристина не заревнует?

— Старуха. Но сисяндры во-от такие! — Рог обозначил параметры, достойные коровы-рекордистки. — Я ещё нужен, Сергей Альбертович?

— Денежку положи в сундук и можешь быть свободен.

— За что, босс?! Сисяндры — нормальное слово!

— Найди его в словаре Ожегова, который я тебе презентовал, и заберёшь свои сто рублей обратно. Но, поверь мне, Олег, этого не случится.

Рожнов с удручённым видом несправедливо наказанного сунул в копилку купюру и двинул на выход.

Напоминать о деликатном поручении Катаев не стал. Директор по персоналу прошёл школу, воспитавшую не одно поколение чемпионов по мнемонике.

Оставшись один, Сергей Альбертович грузно откинулся на спинку кресла, ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговку рубашки и начал выстраивать планы на вечер. Право на тихий отдых в кругу любимой семьи он заслужил сполна.

29 мая 2004 года. Суббота.

08.30–09.30

Небо помрачнело за считанные секунды. Многоярусные кучевые облака из живописных вдруг сделались зловеще-фиолетовыми. Гигантский кровоподтёк набряк стремительно в тропосфере. В очередной раз нырнувшее в облачность солнце возвращаться не спешило. Хрипато громыхнул первый раскат грома.

— Люблю грозу в начале мая! — по-мальчишески обрадовался оперуполномоченный Гайдук, но осёкся под строгим взглядом начальства, забормотал: — А в конце месяца недолюбливаю…

Синоптики, обещавшие в первой половине дня дожди с грозами, не ошиблись. Яковлев сидел мрачнее тучи, в которой сейчас вызревал объёмный электрический заряд. Непогода ставила операцию под угрозу срыва.

Место встречи объектов и без того сулило осложнения. Субботним утром площадь перед Первомайским рынком кишела народом и автотранспортом. У поста стационарного наблюдения имелся один плюс — долгая стоянка минивэна не привлекала внимания. А вот контролировать возможные пути подхода и отхода объектов в столпотворении было проблемно.

Яковлев никак не мог отвлечься от второстепенного. Как никогда, напрягал избыток неприглядных физиомордий. Асимметричных, злых, испитых, изборождённых ранними морщинами, одутловатых. Лица женщин из-за аляповато наложенной косметики смотрелись грубыми африканскими масками. В месиве дешёвой мятой одёжки исключением мелькнул опрятный костюм мужчины лет пятидесяти. Идеально отутюженные складки широких брюк падали на элегантные туфли. Майор поднял взор и содрогнулся. Аккуратность одеяния дезавуировалась внешностью. Подбородок мужчины представлял собой уродливое жабо из жира, выложенное по груди. Попытка задекорировать дефект бородой могла обмануть лишь слепца.

Отгоняя мешающее работе обострённое восприятие, Яковлев энергично растёр виски. Надлежало отключить в настройках индивидуализацию людей из массовки, видеть их ходячими безликими манекенами и только.

Мысль позабавила майора: «Ещё бы джойстик, чтобы управлять ими, как в компьютерной игре!»

Небеса продолжали чернильно мрачнеть, иллюзорное ощущение позднего вечера ширилось. Лобовуху комитетского «Соболя» тяжеловесно клюнуло несколько примерочных капель. Возможность повлиять на капризы природы отсутствовала. Равно, как и на поступки объектов наблюдения.

В оперативном мероприятии была задействована управленческая наружка. Наряд имел стандартную комплектацию — три автомобиля и шесть разведчиков, включая бригадира.

Главного специалиста управления архитектуры Шаталову вёл один экипаж. Второй объект наблюдения, признанный более каверзным, работали двумя машинами. Пока всё проходило в штатном режиме.

Шаталова по домашнему телефону вызвала радио-такси «Мастер». Сразу после звонка спустилась из квартиры к подъезду. Оттуда по мобильному перезвонила диспетчеру. Торопила, заметно нервничала. Наконец, переваливаясь по ухабистым останкам асфальта, положенного ещё в эпоху застоя, к дому подъехала «девятка» цвета перезревшей вишни. Судя по всему, таксист был незнаком женщине. В оговорённое место, к рынку, она прибыла за десять минут до назначенного времени. Осталась ждать в автомашине. Закурила, предварительно опустив стекло. На выставленном наружу пухлом локте зияла глубокая ямка-манок. Ветер, крепнувший с каждой минутой, фонариком надувал короткий рукав платья.

Поведение объекта № 21 говорило, что контакт планируется короткий. Обмен валюты, затем возвращение домой на том же такси.

«Олега Геннадьевича», связь архитекторши, фээсбэшники вычислили не сразу. Сим-карта менялы была зарегистрирована на некую Матрёшкину Глафиру Игнатьевну, 1921 года рождения. Поданным паспортного стола бабушка Матрёшкина умерла пять лет назад. Несмотря на примитивизм шифровки, оперативникам пришлось попотеть, прежде чем они выяснили, кто пользуется симкой покойницы.

Технари отследили грубое местоположение аппарата «О.Г». В четверг его звонки привязывались к трём базовым станциям сотового оператора МТС. Две находились в городе, третья — близ посёлка Терентьево. Интересант активно перемещался по району.

Неизвестно, сколько бы гадали, не озари Яковлева догадка. Олег Геннадьевич в привязке к Терентьевскому леспромхозу, одному из филиалов «Монолита». Да это ж, всего скорей, Рожнов! Катаевский прихвостень Рог!

Бандитский окрас фигуранта рекомендовал взаимодействие с РУБОПом. Взвесив «за» и «против», майор не рискнул обратиться к коллегам. Что за перец тамошний новый командир, ещё предстояло выяснить.

Установка[165] тянулась сутки с гаком. Судебное разрешение на прослушку телефонов Рожнова получить не успели, посему работали от адреса. Рог проживал в центре города, в элитной многоэтажке на улице Коммунистической.

Личность второго объекта усложняла задачу. Активный участник ОПГ отличался дерзким нравом, был неоднократно судим, в том числе за тяжкие преступления. Спортивное звание «кандидат в мастера спорта по боксу» в настоящее время Рожнов вряд ли бы смог подтвердить, но физическую форму он поддерживал. Не исключалось, что он может быть вооружён. С учётом перечисленных факторов группу захвата усилили за счёт оперсостава управления.

«Если таксёр случайный, то обмен произойдёт в тачке Рога», — умозаключение виделось Яковлеву единственно верным.

При взгляде под другим углом логика не казалась безупречной.

«На руках у Шаталовой кругленькая сумма. И она преспокойно сидит в машине. Выходит, водиле она доверяет? И дымит, смотри, как у себя дома. Не факт, совсем не факт, что водитель левый».

— Наблюдай за таксистом, — велел майор Гайдуку. — При захвате блокируешь его. Выбери кратчайший маршрут движения.

Лейтенант оттянул край занавески, прижался носом к стеклу.

— Отлипни и отодвинься! — властно отреагировал на его активность Куренной, важняк из облуправления.

Когда Гайдук повиновался, старший товарищ пояснил авторитетно:

— Всегда наблюдай из глубины салона. Если используешь оптику, подстраивайся под «световой туннель», чтобы бликами себя не демаскировать.

Яковлев подумал: «Что за бредятина с умным видом проповедуется! Какой на фиг «световой туннель», когда с минуты на минуту ливень вдарит?!»

Поправлять областника он не стал. И без того отношения между ними сложились натянутые. Неприязнь объяснялась просто. Оба стояли в резерве на повышение, претендуя на должность начальника отдела экономической безопасности.

Куренной считал конкурента выскочкой. В тридцать три года — майор, замнач крупного территориального подразделения! Заслуги Яковлева: ряд грамотных реализаций, личный героизм при задержании особо опасных преступников, отмеченный государственной наградой, командировку в Чечню, — полагал недостаточными.

Яковлев наметил для себя черту, после которой принципиальный разговор с Куренным будет неизбежен. А пока воспринимал придирки, как критику опытного работника облаппарата. Но безропотным не был. Со справедливыми замечаниями соглашался, незаслуженные оспаривал.

В задержании архитектора участвовали двое сотрудников управления. Именовалось это оказанием практической помощи. Рапорт Куренного получился негативным. Ответственность за фактический провал операции он возлагал на её руководителя, проявившего непрофессионализм на стадии подготовки.

В целом доводы Куренного были признаны обоснованными, однако начальник УФСБ дал Яковлеву шанс для реабилитации. Майор старался его не упустить.

С трёхминутным опозданием на площади показалась чёрная «Audi А4» Рожнова. Безалаберность человека, назубок знающего правила поведения на стрелках, говорила, что Шаталову он ставит ниже себя. Наружаны[166] докладывали о спокойном поведении объекта. По дороге он тормознул у киоска «Роспечати», купил сигарет, на проверку это не походило. «Audi» встала напротив входа в рынок. С решётки радиатора щерились четыре хромированных кольца. Госномер был, разумеется, понтовый. АД 666 Д.

Примерно это пятно под объект № 2 Яковлев и намечал. Выбор при парковке у Рога был невелик. От минивэна, в котором таилась группа захвата, его ухоженную немочку отделяло метров тридцать.

Остановившись на самом проходе, Рожнов создал помеху циркулировавшим взад-вперёд людским потокам. Место казалось не самым удобным для противозаконной денежной операции.

— Он может предложить контакту отъехать. Будь готов к маневру, — предупредил Яковлев водителя.

Тот повернул ключ в замке зажигания, завёл двигатель. Майор, имевший позывной «первый», по рации продублировал вводную для других групп. Любая импровизация путала карты. Надежда оставалась на тонированные стёкла в «аудюхе» Рога и его бурость.

Подал голос Шульгин, традиционно сидевший «на ушах»:

— У «Модели» входящий звонок с номера «Быка».

Старший опер именовал объекты согласно присвоенным псевдонимам. В салоне было битком, и Витю затёрли в дальний угол. После ночного приступа он выглядел «не айс»[167]. Но виду не подавал, сказал, что в норме. Потихоньку отхлёбывал из бутылочки минералку без газа.

— Сделай громкую! — Яковлев поднял руку. — Всем внимание.

— Алё! Ну чё, я приехал. Вы где? — динамик, похрипывая, начал трансляцию телефонного разговора.

— Я тоже здесь, — тревожная интонация Шаталовой контрастировала с развязным голосом Рога.

— Видите меня?

— Вижу.

— Ну так подходи, — Рог сбился на «ты». — Чё тянуть-то, в натуре?

— Иду, — архитекторша нажала «отбой».

В этот миг небо раскололось и блеснуло ослепительно белым. Работавшая портативная радиостанция заскрежетала помехами. Секунду помедлив, тяжёлым калибром саданул гром.

— «Второй», берёшь «Модель» на выходе после обмена. Подтверди, как понял, — Яковлев раздавал последние указания.

— Хр-р… вас понял, беру «Модель».

— «Третий», продёрни, сколько сможешь, вперёд. Помогаешь нам вязать «Быка».

— Вас… хр… понял, «первый»… хр-р…

Синхронно переговорам оперативников Шаталова покидала такси. Прикрыла дверцу, обернулась с недовольным лицом, хлопнула ещё раз, сильнее.

«Всё-таки водила левый. Свой не стал бы в ответственный момент вопить: «Не закрыла!», — мозг Яковлева препарировал каждую мелочь.

Идти на шпильках по колдобинам, халтурно засыпанным крупным грязным гравием, Шаталовой было не комильфо. Одной рукой она прижимала к волнующимся грудям сумочку, второй тянула книзу подол платья, не позволяя ему вспорхнуть.

«Эх, женщины, — дежурно пожалел слабый пол майор. — На первом месте — красота. Здесь джинсы нужны и кроссы с устойчивой подошвой».

Шаталова уселась в «Audi» на сиденье рядом с водителем. И тотчас, словно по хозяйской отмашке сверху, хлынул дождина. Отвесная сплошная стена воды опрокинулась на город. Объект наблюдения исчез за извергнувшимся водопадом. Такси «Мастер» также скрылось из виду.

Яковлев демонстрировал полное спокойствие, активно уговаривая себя: «Скоро утихнет, обязательно утихнет, а пока хлещет, никуда Натаха наша не денется».

В ненастье он узрел свой плюс. Ливнем с площади смыло массовку. Теперь им не придётся продираться сквозь толпу.

Народ разбегался по щелям, набился под ржавый навес кособокой троллейбусной остановки. Под ту же крышу жалась бродячая дворняга, вымокшая до рыжих сосулек. Головастую страхолюдину, у которой один бок был то ли драным, то ли лишайным, гнали прочь. Она отбегала и возвращалась, вновь просила милости.

На углу девушка безуспешно боролась с вывернувшимся наизнанку зонтом, спицы которого растопырились пятернёю скелета, наглядного пособия по анатомии.

Пацанчик лет двенадцати, скинув обувь и закатав до колен брюки, брёл по щиколотку в бурлящей воде, против течения причём.

Вспухшая за считанные минуты грязная река неслась по проезжей части, по тротуарам. Рабочий микрорайон «Малеевка» располагался на крутом склоне высокого холма. Ниже петлёй его ограничивала река.

Сколько Яковлев себя помнил, городские власти не переставали талдычить о необходимости обустройства ливневой канализации. Всякий сильный дождь делал из улиц Венецию. Стремительные воды неслись недолго, но ущерб причинить успевали. Прежде всего размывали асфальт, и без того прочностью не отличавшийся. Но дальше разговоров о проекте ливнёвки дело не сдвигалось. Управление архитектуры заламывало за проектную документацию сумму, неподъёмную для муниципального бюджета.

«Сколько от этой гниды Левандовского вреда!» — злоба к тщедушному козлобородому существу, которого и человеком-то язык не поворачивался назвать, переполняла Яковлева.

Ливень иссяк так же внезапно, как начался. Его последыш — мелкий накрапывающий дождишка — внимания не заслуживал.

У «Audi» отворилась левая передняя дверца. Нога в изящной туфельке зависла над рябью водоёма, в который превратилась площадь. Тщетно нога выискивала сухое место.

«Добросит её до такси, чтоб по лужам не шлёпала», — мысленно Яковлев торил новые маршруты для штурмовой группы.

Качеств джентльмена Рог не проявил. Шаталова обречённо ступила наружу, сразу зачерпнув туфлей с верхом.

Дождавшись, когда женщина оттопыренной попой толкнёт назад дверь и сделает пару семенящих шажков в сторону вишнёвой «девятки», Яковлев утопил на рации клавишу РТТ[168] и отчётливо произнёс в микрофон:

— Крепим!

Четверо мужчин выскочили из «Соболя», двое — из серой «Волги», залезшей на бордюр газончика у магазина «Хозтовары», ещё парочка вылетела из «Форда», припаркованного ближе к пересечению улиц Шмидта и Фрунзе. Каждый имел свою цель. Экипажи наружки в задержании не участвовали. Им, засекреченным по уши, строжайше воспрещалось светиться.

С учётом того, что дождь вновь наддал, бегущие мужчины, если особо не приглядываться, выглядели натурально. С понтом, сахарные, растаять боятся.

Легендируемый предлог для сближения был приемлем, подвигавшуюся навстречу Шаталову не обманул, архитекторша узрела опасность. Однако было поздно, да и куда бы она делась на своих шпильках. Грудастую птичку сцапали.

Гайдук волок из-за руля обалдевшего от такой борзости таксиста, оказавшегося лысым пожилым дядькой, можно сказать, дедком.

Основные силы брали Рожнова. Перед капотом начавшей движение «Audi» вырос крепкий мужик. Его жилетка на липучках показалась Рогу странной, а поведение — дебильным. Здоровяк растопырил руки, как чучело на огороде. Выжав педаль тормоза, Рог обозвал камикадзе мудаком. Удостоить более хлёсткими эпитетами не успел. Внезапно рывком распахнулась дверка, и чьи-то сильные руки вцепились ему в плечо.

Лучший результат в забеге на короткую дистанцию показал важняк Куренной. Вытащить водителя наружу ему не удалось, только развернуть лицом к себе.

У Рога сработал боксерский рефлекс, доведённый годами тренировок до автоматизма. Левая рука пробила нападавшего по корпусу, безошибочно найдя область печени. Резкого и точного удара, нанесённого всего в четверть силы, хватило, чтобы Куренной рухнул на колени, утратив способность передвигаться. На ринге в такой ситуации рефери начинает отсчёт до восьми, в уличной драке вырубленного добивают.

Ни того, ни другого не произошло. КМС по боксу в полутяжёлом весе, Рожнов, переменившись в лице, покорно задирал в гору длинные гиб-боньи руки и, втянув башку в плечи, медленно-медленно вылезал из тачки. Унизительная поза демонстрировала полную покорность, объяснявшуюся просто — владелец «Audi» идентифицировал Яковлева, пришедшего к финишу вторым.

— Я думал — гопники! Тиму-ур, я не знал, гадом буду! — скособоченным ртом Рог выталкивал отрывистые фразы.

Яковлев на пару с экипированным в кевларовый бронежилет оперативником (минуту назад тормозившим авто) повернули задержанного рылом к машине. Обыскав, удостоверились, что он чист. С наручниками вышел конфуз, на широченных мосластых запястьях не защёлкивались браслеты.

Действуя по отработанному алгоритму, шустро подкатил «Соболь», расплёскивая на стороны грязные брызги. Рожнова затолкали в салон. Усадили на заднее сиденье, по бокам втиснулись сотрудники, зафиксировали руки. Напротив сел Витя Шульгин, направил ствол пистолета злодею в живот.

— Не дёргаться! — дал Рогу напутствие Яковлев прежде, чем задвинуть боковую дверь.

Только теперь майор оглянулся на Куренного. Уперев ладони в мокрые колени, важняк трудно восстанавливал дыхание. Мучительная гримаса, исказившая пунцовое лицо, выдавала боль, которую он испытывал.

Подле него хлопотал острожский оперок Иванов, недавно переведённый из Бурятии. Маленький, крепенький, раскосый старлей был воспитан в почтении к старшим.

— Пётр Богданович, может, всё-таки вызвать «скорую»?

— Отвали, — сквозь зубы раздражённо процедил Куренной.

Убедившись, что угроза жизни и здоровью товарища подполковника отсутствует, а урон, нанесённый его самолюбию, залечит лишь время, Яковлев нетерпеливо крутнулся к «аудюхе». Забурился в салон, оставив снаружи только джинсовую задницу с кожаным коричневым лейблом фирмы «Levi's». Справа на ремне топырилась кобура с табельным ПМ, его майор сегодня не обнажал.

Руки его проворно расстегнули молнию на сумке, засунутой меж передних сидений. Залезли внутрь, переворошили содержимое, которым оказались кеды исполинского размера и спортивная форма.

«В качалку собрался, атлет херов! Где доллары?!» — в голове Яковлева бушевал торнадо.

Майор суетно шарил под сиденьями — пусто. Пришлось улечься на живот, протиснуться дальше. В бардачке обнаружилась нейлоновая сумочка со многими отделениями. Боковой карман топорщился и на ощупь был твёрд. С хрустом отодрав липучку козырька, Яковлев увидел пучок желтовато-зелёных банкнот, стянутый посередине резинкой. Не касаясь пальцами, вытряхнул пачку больше, чем наполовину. Номинал определил по физиономии длинноволосого мужчины, презрительно поджавшего тонкие губы.

— С возвращением, сэр Франклин!

«Сотенные! То, что доктор прописал!» — пришлось сделать усилие над собой, чтобы не завопить от радости.

— Понятых, живо! — скомандовал майор буряту Иванову. — Хорош шланговать!

Осматривать автомобиль и изымать валюту следовало, не отходя от кассы. Приглашать в понятые людей с улицы противоречило конторским обычаям. Сегодня роль лиц, не заинтересованных в исходе дела, отводилась охранникам Первомайского рынка.

Глядя на вывеску над входом в крытый павильон, Яковлев неожиданно озадачился проблемой, далёкой от сфер его деятельности.

«Почему рынок — колхозный? Никаких колхозов давно в помине нет!».

29 мая 2004 года. Суббота.

08.00–09.30

Не отработав и недели, Миха решил квартирный вопрос. Везение он объяснял законом парных случаев.

Менеджер Вера Платоновна, положившая глаз на бесхозного мужика, принесла ему готовый вариант на блюдечке. Пустующая однушка располагалась в пяти минутах ходьбы от магазина.

— Угловая, зато этаж крайний! — подмигнула менеджер.

С учётом протекции хозяйка просила по-божески, три тысячи рублей в месяц. В качестве предоплаты — тысячу. Её одолжила Вера Платоновна.

— Чуть чего, из зарплаты вычту, — предупредила без обиняков.

Заселиться Маштаков решил в субботу с утра. Благо начальство разрешило ради такого дела припоздать. В восемь ноль-ноль он вошёл в подъезд хрущёвской пятиэтажки по улице Циолковского.

Бабулька в туго подпоясанном дерматиновом плаще, из-под которого виднелся подол трикотажной ночнушки, караулила потенциального квартиранта у двери. Ощупала его с головы до ног слезящимися глазками. На правом мутнело бельмо.

— Ну, смотри хоромы, — произнесла сурово. — Если глянутся, проведу вводный инструктаж.

Маштаков прошёлся по квартире. Аттестация, данная «хоромам» Верой Платоновной, носила объективный характер.

— Старьё, но не притон, жить можно. Зимой там ветродуй, но до зимы чего-нибудь придумаем.

Широкий проём из прихожей в комнату, в народе метко прозванный «хайлом», первозданно зиял. Почему-то не стали хозяева его закрывать. На низком потолке меж лежавших уступом плит бугрился шов, грубо заделанный цементным раствором. Бледно-пегие обои с выцветшим геометрическим рисунком отстали по углам и закрутились неряшливыми свитками. В люстре из пяти плафонов уцелели два. После того, как Миха щёлкнул выключателем, один рожок тускло забрезжил.

— Будет тёмно, купишь лампочек, да ввернешь, — откомментировала его действия хозяйка.

— Нет проблем, — прозвучало в ответ.

Треть комнаты занимал пружинный диван-книжка в разложенном состоянии. Болотного цвета обивка была вытерта, но не до дыр, и засалена в меру.

— Диван не собирай, спинка падает.

— Понял.

Ещё из мебели наличествовали пара крепких с виду венских стульев, полированный платяной шкаф и продавленное кресло, из сиденья которого торчал жёлтый ноздреватый поролон.

Шестиметровая кухонька оснащена всем необходимым. Раритетного вида двухконфорочная плита «Тула», ей под стать — газовая колонка «Дарина» на стене. Над покоцанной раковиной навис кран в известковых разводах. Из-под столика с исцарапанным пластиковым покрытием выглядывала деревянная табуретка.

Санузел, как положено, был совместным. Заглянув в сливной бачок, Маштаков обнаружил там паутину и лежавший на боку пластмассовый поплавок.

— Вода-то перекрыта, — объяснила хозяйка. — Щас я вентиль поверну.

Крутнула и тотчас в унитазе зажурчал ржавый ручеек, а на кухне из крана бойко застучала капель.

— Ты мужик, уделаешь, чай, — старуха не смутилась.

— Авансик возьмите, — Миха протянул две пятисотки.

Хозяйка в раздумье пожевала впалым фиолетовым ртом. Запах корвалола, густо исходивший от неё, одурманивал.

— Вера Платоновна сказала — тысяча, — напомнил Маштаков.

— Ох, уж эта Верка-пионерка, — осуждающе вздохнула старуха, но деньги приняла, сжала в кулачке, покрытом пигментными пятнами. — Десятого числа остальные две тыщи отдашь. Это, значить, за июнь месяц. А дальше, кажного десятого будешь платить.

Инструктаж на девяносто процентов состоял из запрещений: не пьянствовать, не шуметь, компании не водить, бумагу в унитаз не кидать.

Ограничения по части женщин устанавливались щадящие:

— Когда бабу приведешь, аккуратней с диваном, одна ножка дрягается, не сломите.

— За свет, сколько нажжёшь, тебе платить! — помолчав, хозяйка вспомнила важное.

— Это всё твоё добро, что ль? — ткнула пальцем в сумку, оставленную в прихожей. — Немного ты нажил, парень, а ведь не молоденький. Жена, что ль, турнула?

— Угу, — кивнул Миха.

Ему, напротив, казалось, что он обрастает добром не по дням, а по часам. Пока добирался сюда пешкодралом, багаж оттянул руки. Гардероб пополнился шмотками, подаренными сестрой с мужниного плеча. Ощущать себя зажиточным было непривычно.

Бабулька обитала в соседнем доме, на первом этаже которого функционировала детская поликлиника.

— Не потеряй, другого нету, — наказала, вручая ключ на грязном шёлковом шнурке.

С трудом Миха дотерпел, когда домохозяйка отчалит. Времени было в обрез. Пока шаркающие шаги удалялись вниз по лестнице, он осмотрел входную дверь. Замок имелся один — врезной, сувальдный, устойчивый к взлому. Но открывалась дверь внутрь, выбить её можно было одним ударом ноги. Однако в таком случае не избежать шума, а хозяйка разрекламировала бдительность соседей, которые при малейшем шухере вызывают милицию. Если она не сочиняла, данное обстоятельство можно было записать в плюс.

Наконец лязгнул ригель кодового замка двери подъезда.

Маштаков быстро прошагал в комнату, прихватив сумку. Сверху в ней лежали одолженные у зятя инструменты. Молоток, стамеска и лом-гвоздодёр. Предназначались они для обустройства тайника. Место под него Миха придумал.

Сперва он отодвинул от стены диван. Делал это осторожно, памятуя о шаткой ножке. Груз был тяжеленный, пришлось покряхтеть. Затем пролез в образовавшееся пространство. Распинал ногой клубки пыли в углу.

Присев на корточки, вбил сплющенный конец гвоздодёра под плинтус, рычагом надавил вниз. С изуверским скрипом плинтус отделился от пола. Под слоем краски виднелась рифлёная шляпка. Маштаков поддел её раздвоенной лопаткой гвоздодёра. Раздался натужный кряк и наружу медленно вылез кривой гвоздь-сотка.

Дальше дело застопорилось. Битых полчаса Миха воевал с плинтусами. Один демонтировал целиком, а другой наискось обломал. Иначе не получалось. Попутно разодрал до крови руку.

Настал черёд половой доски. Оторвав крайнюю, Маштаков сунул ладонь под настил, разгрёб строительный мусор, оставленный там полвека назад ударниками соцтруда. Расстояние между досками и цементной стяжкой равнялось высоте лаги, имевшей сечение в пять сантиметров.

Миху это устраивало. Перекатившись через диван, хрустнувший пружинами, он уселся по-турецки на полу возле открытой сумки.

Кулёк, для которого готовился схрон, лежал под одеждой. Вчера пришлось подсуетиться, чтобы незаметно достать его с чердака. Домовитый зять собрался в выходные подремонтировать крышу. Хотя треснувший лист шифера располагался не над тайником, рисковать не стоило.

Вечером взрослые весьма кстати отлучились, а племяннику Маштаков заговорил зубы. Надобность слазить на чердак объяснил тем, будто слышал, как ночью там скреблась крыса. Уже смеркалось, и мальчик не заметил объёмистого пакета за пазухой дяди Миши, когда тот спустился по лестнице на землю.

Чтобы свёрток уместился под досками, его содержимое надлежало переупаковать. Обрезав стамеской шпагат, Миха развернул грубую мешковину. Она скрывала несколько предметов. Один, завёрнутый в кусок ткани, формой напоминал пистолет. Им он и являлся. То был маленький бельгийский браунинг, удобный в скрытом ношении.

Маштаков осмотрел его. Озабоченно потёр пальцем ствол, где померещилась ржавчина. Пятно на воронении оказалось обычной грязью, однако пистолет настоятельно требовал чистки и смазки. Выщелкнув магазин, Миха убедился, что он по-прежнему наполовину полон. Три тусклых латунных цилиндрика с круглыми головками выглядели игрушечными. Да и сам браунинг, помещавшийся на раскрытой ладони, походил на детский пугач. Тем не менее, это было надёжное боевое оружие, проверенное в деле. Маштаков вернул обойму в рукоять, убедился, что предохранитель включен, и как можно туже обмотал бельгийца тряпкой.

Другой пакет, завёрнутый в лоскут почище, имел плоскую форму. В нём пряталась помятая картонная книжечка с полустёртой надписью «Воинский билетъ» на обложке. Здесь же таился тёмный железный крест на колодке, вылинявшей и изветшалой до такой степени, что с трудом угадывались её цвета — чёрный, жёлтый и белый. В центре креста находилось миниатюрное изображение бородатого старца в церковном облачении. Девиз, выгравированный вокруг лика, гласил: «Верой спасётся Россия». Надпись также соответствовала правилам дореволюционной орфографии. Орден Святителя Николая Чудотворца, учреждённый в 1920 году последним главкомом Русской армии Врангелем, вручался за воинские подвиги в борьбе с большевиками. Сейчас он, несомненно, представлял собой ценный раритет фалеристики.

Миха освободил от синей провощённой бумаги третий предмет. Нужды в этом не было, но он не удержался — драгметаллы наделены притягательной силой. Небольшой по размеру слиток был увесист той особенной тяжестью, что присуща исключительно золоту. Целиковый, он тянул на девять кэгэ. Сейчас он был ополовинен, причём явно не в ювелирной мастерской. Косоватый отпил имел неровности и засечки, тогда как остальные поверхности бруска гладко отливали благородной желтизной. На верхней грани стояло клеймо в виде двуглавого орла с короной. Стоимости слитка Маштаков не представлял даже приблизительно.

Каждая из этих штуковин имела свою драматическую историю. Разархивировать их Маштаков не хотел. Воспоминания могли выбить из колеи, а ему требовалось быть в тонусе.

Упаковав «штуковины» порознь в пластиковые пакеты, Миха плюхнулся животом на диван и засунул их как можно дальше под настил. Вернул на место доску. Присандалил старыми гвоздями плинтуса. Старался, чтобы вышло крепко и незаметно. Но, как ни изгаляйся, поломанные деревяшки не срастишь. Утешился мыслью, что случайно хозяйка махину дивана не отодвинет, а если кто-то мудрый вздумает вести целенаправленные поиски, никакой камуфляж не спасёт.

Пока возился в тесноте, страдал от недостатка света. И это несмотря на наличие двух окон в угловой комнате! На улице как-то аномально потемнело.

Маштаков надеялся, что произведённый им шум не насторожит бдительных пенсионерок, живущих по соседству.

Внимательно оглядев комнату, внёс последние штрихи — выровнял диван-кровать по половице, собрал в карман щепки, спрятал инструменты. Хмыкнув, извлёк из сумки гантели, положил на виду. Вроде нехитрый трюк с ними удался, Светка ничего не заподозрила.

Закрыл входную дверь, проверил, как её держит замок, и покатился с пятого на первый, прыгая через щербатые ступеньки.

На улице обнаружил наводнение. Повсюду стояли лужи, изукрашенные пенистыми ядовито-зелёными разводами. Преграждая выход из подъезда, полноводно бурлил мутный ручей. На асфальте валялись варварски обломленные ветки тополя с глянцевыми умытыми листочками. Не судьба им оказалась вырасти до взрослого размера.

Оказывается, пока он возился с тайником, город накрыло ливнем. Вот чем объяснялась внезапная темнота за окошком. А грохотал гром, не стройка!

Ни близкое расстояние, ни лихие прыжки через лужи не спасли — в магазин Маштаков прибежал с ногами, промоченными насквозь.

С ходу собрал разбросанные пластмассовые корзинки, воздвиг из них высокую башню на столе у турникета.

Остроносая кассирша Катя, увидев охранника, завопила: «Иди к Вере, она тебя обыскалась!»

Миха не пошёл, побежал через зал в кабинет старшего менеджера. Та, с новой причёской, встретила упрёком:

— На сколько мы договаривались, Михаил?

— Извините, Вера Платоновна, больше не повторится, — бурно вздымавшаяся грудь охранника демонстрировала, что сюда мчался он быстрее лани.

— Ну, всё нормально хоть прошло? — начальство меняло гнев на милость.

— Даже отлично. Огромное вам спасибо.

— Не булькает. Я правильно понимаю, Михаил, вечером я звана на новоселье?

Женщина повернулась в профиль, показывая достоинства креативной стрижки — объёмный приподнятый затылок и острые удлинённые пряди волос на висках. Возраст, разумеется, не обманешь, но иллюзия омоложения наблюдалась.

— Так точно, Вера Платоновна! — на неожиданное заявление Маштаков отреагировал, как на само собой разумеющееся.

— Насчет угощения не парься, я соберу покушать. Ты, как я помню, в завязке?

— Угу.

— Молодчик. Если я в твоём присутствии винца выпью, тебя не напряжёт?

— Воодушевит.

— Смешно. Ой, а чего у тебя с рукой?

— Где? — Миха обнаружил засохшие бурые помарки на правой ладони. — Ерунда, поцарапал.

— Давай, обработаю и пластырем заклею, — менеджер достала из стола аптечку.

— Не стоит беспокоиться.

— А я, как лицо, ответственное за ТБ[169], говорю: «стоит». Попадёт инфекция, разнесёт руку, как работать будешь?

Завладев его кистью, женщина смоченной в спирте ваткой стёрла следы крови. На открывшуюся ссадину, довольно глубокую, подула. Руки у неё были маленькие, горячие и ловкие.

Маштаков стиснул зубы. Желание, дремавшее в нём, как медведь в берлоге, заворочалось, пробуждаясь. Зная себя, он понимал, что дотерпеть до конца рабочей смены будет непросто.

29 мая 2004 года. Суббота.

10.00–11.00

Ликование, охватившее Яковлева, длилось недолго.

— Чего ты шепчешь, Витя? Говори членораздельно! Кто нас здесь подслушает?

Но старший опер всё равно сбегал к двери, выглянул в приёмную, вернулся и с вытаращенными глазами огорошил:

— Доллары не те, Эдуардыч!

— Что значит не те? — Яковлев грешным делом подумал, что болезнь ударила Шульгину в голову. — Сумма меньше? Значит, не всё она притащила менять.

— Хрен с ней, с суммой! — старший опер сократил дистанцию до предела, заставив Яковлева отодвинуться со стулом вместе. — На этих сотках морды маленькие, а у нас были большие. У нас новые баксы были! Врубаешься?! Потом, тут много с таможенными штампами, а наши все чистенькие были. А, главное, номера не бьют!

Последний аргумент заставил призадуматься. Кому, как не Вите Шульгину было знать номера банкнот, использовавшихся в оперативном эксперименте. Именно он составлял акт осмотра и пометки предметов для проведения ОРМ. В настоящий момент листок, испещрённый многозначными числами, волновался у него в руке.

Яковлев зажмурился и хлопнул ладонью по столу с такой силой, что на стене вздрогнул портрет Дзержинского. Выжженный по дереву железный Феликс, как талисман, кочевал за майором по всем его кабинетам, включая командировки.

— С нашей темой связь обязана быть! — распахнувшись, васильковые глаза Яковлева источали одержимость. — Конспирация при встрече! Рог — правая рука Катаева! Всё это неспроста! Таких совпадений не бывает! Разгадка где-то рядом. И мы её отыщем! Подними-ка, Виктор, законодательство. Чем нынче караются незаконные валютные операции? А я с мадам потолкую.

Майор вновь ринулся в бой. Архитекторшей занимался оперуполномоченный Гайдук, кабинет которого находился в конце коридора.

Замедлив шаг, Яковлев по дороге ухватил суть событий, развивавшихся в другом служебном помещении. Туда набились сотрудники облуправления, крутизна. Приоткрытая дверь позволяла видеть по-хозяйски усевшегося на столе Куренного. Кулак его давил мускулистую ляжку, обтянутую тонкой материей брюк, на коленях ещё не просохших.

Важняк драконил клиента, как матадор — быка:

— Или ты, родной, думаешь за причинение телесников старшему офицеру Федеральной службы безопасности отделаться лёгким испугом?!

Ответная реплика Рожнова, усаженного в дальний угол, прозвучала глухо:

— Говорить буду только в присутствии своего адвоката.

Монотонность интонации свидетельствовала, что фраза произносится не первый раз и не второй.

Рог — орех с бронированной скорлупой. Но от попытки расколоть его отказываться нельзя. Тактику Куренной избрал верную — клевать, пока горячо, сулить вплоть до пожизненного за полученную плюху. Может, и развяжется язык у бандюгана. С конторой он раньше не пересекался, возможности её знает понаслышке. А народная молва по старой памяти наделяет Комитет безграничными полномочиями.

В угловой кабинетик майор вошёл, лучезарно улыбающийся, со словами:

— Рожнов полный расклад дал. Сравним, Наталья Викторовна, с вашими показаниями.

Гайдук обозначил намерение уступить место за столом. Яковлев покровительственно его остановил:

— Продолжайте, Артём Богданович, а я послушаю.

Отставил свободный стул к окну, чтобы в сектор обзора попали и опер, и подозреваемая. Присел, закинул ногу на ногу, вперился в Шаталову.

Та после променада под дождём выглядела неказисто. Сырые волосы слиплись жидкими сиротскими косичками. Платье, до нитки промокнув, облепило изобильный бюст. Рельефно проступили кружева на чашках бюстгальтера. Чувствуя себя неловко, женщина переплела на груди руки. Как будто арбузные прелести поддаются маскировке!

Лейтенант Гайдук инициативой владел, вопросы ставил грамотно и однозначно работал на результат. Но режим жёсткого цейтнота не позволял расставлять хитрые силки и ожидать, пока в них угодит дичь. Да и соседство с туалетом, распространявшим специфический душок, не располагало к долгим посиделкам.

Яковлев форсировал общение. Реакция на его колкий выпад оказалась предсказуемой. Снова хлынули в два ручья дешёвые бабьи слёзы.

— Хватит болото разводить! Надоело! — майор открыл служебную книжку, отчеркнул ногтем нужную запись.

Сверяясь с ней, набрал комбинацию цифр на клавиатуре мобильника.

— Николай Иванович?

— Слушаю вас, — громкая связь выдала густой баритон, насторожившийся от звонка с незнакомого номера.

Шаталова, умоляя взглядом, трагически зашептала:

— Не говорите мужу, я всё расскажу…

Обладавший отличной реакцией Яковлев без запинки предложил Николаю Ивановичу кредит «Райффайзенбанка» под пятнадцать процентов годовых. Абонента данная тема не заинтересовала, он отключился, буркнув: «заколебали».

— Одно слово неправды — перезваниваю и предлагаю более выгодные условия кредитования, — ледяным тоном объявил комитетчик.

Шаталова уразумела, что шутки кончились. Профессионально выключив слёзы, она приступила к докладу, получившемуся достаточно информативным.

Обмененные три тысячи долларов США принадлежали Левандовскому. Он отдал их ей на хранение в октябре прошлого года. Сказал, что умный хозяин яйца в одну корзинку не складывает. По её соображениям, основным источником побочных доходов главного архитектора является концерн «Монолит». Рожнов Олег Геннадьевич, занимающий там важный пост, регулярно посещает Левандовского. Спектр вопросов, решаемых ими, широк — выделение земли, согласование проектов, выдача разрешений на строительство. В отсутствие главного Рожнов общается с его замом Темляком. Конкретика Шаталовой неведома, но про один факт, относящийся к 2000 году, она рассказать может. Тогда Левандовский, перебрав лишнего, хвалился, что получил через Рожнова двадцать одну тысячу долларов за изготовление проектно-сметной документации для автозаправок московской компании «Чёрное золото», бизнес-партнёром которой в Остроге является «Монолит». В ту пору личные отношения Шаталовой и Левандовского находились на пике. С крупного куша любовник (обычно скуповатый) подарил ей перстень с бриллиантом и браслетик-цепочку. Перстень сейчас у Натальи Викторовны на пальце, а браслет лежит дома в шкатулке, у него сломалась застёжка.

«Драгоценности изымем сегодня же. Вкупе с показаниями мадам они подтвердят наличие у Левандовского крупных денежных сумм», — Яковлев сделал помету в блокноте.

— У вас сигареты не будет, Тимур Эдуардович? — Шаталова прервалась. — Извините за наглость, но мои промокли. Благодарю…

Несколько раз истово затянувшись, она возобновила повествование. Обменять долларовую заначку на рубли велел адвокат Сизов.

— Якобы Вале на залог срочно деньги понадобились. А может, себе в карман. Знаете, наверное, какие у этого Сизова ставки? Пять тысяч рублей — судодень! Он же насоветовал обратиться к Рожнову. В банк ходить запретил, там спрашивают паспорт…

«Надо поднимать следователя, — определился майор. — Пускай закрепляет показания на видео. Эх, и взовьётся Самандаров, когда услышит, какие козни Сизов следствию строит. Рафа давно на говнистого Ростика ножик точит».

— Артем Богданович, запишите всё, что Наталья Викторовна поведала.

Гайдук вопросительно двинул по столешнице два бланка — объяснения и протокола допроса свидетеля.

Яковлев пристукнул пальцем по второму:

— Чего зря бумагу переводить? Отдельное поручение следователя у нас имеется.

Эту фразу он произнёс больше для Шаталовой, укрепляя её уверенность, будто колода в их руках. Опасаясь спугнуть добычу, майор не стал педалировать тему насчёт долларов, исчезнувших неделю назад. Пусть сначала титястая подпишется под тем, что наговорила. А потом разговор продолжится.

Объём работы по забрезжившему эпизоду намечался колоссальный. Выходные опять летели псу под хвост. По данному поводу Яковлев, впрочем, горевал меньше всего. Он знал, за что пашет.

29 мая 2004 года. Суббота.

07.00. -19.30

Катаев в очередной раз убеждался, что количество дебилоидов в его окружении зашкаливает. А как ещё можно назвать людей, творящих идиотские и абсолютно непрогнозируемые поступки?

В идеале от таких следует безжалостно избавляться, однако жизнь — путаный клубок. Слишком многое связывало Сергея Альбертовича с накосячившим вдругорядь Олежкой Рожновым, чтобы указать ему на дверь. Такая крепкая вязка, как у них, рвётся только с мясом, а Катаев плохо переносил боль.

Аналогичная реакция была у него и на капризы любимой дочки.

Затее отца скататься в Коломенское Сонька подчинилась молча, но бровки насупила. В дороге, разглядывая сгущавшиеся тучи, принялась вредничать, издевательски удивляться: «Что за мода у некоторых на экстремальный отдых?»

Двигавшийся по встречному курсу грозовой фронт краем зацепил их в Балашихе. Ливень заставил прижаться к обочине трассы и ползти со скоростью улитки. Суматошно метавшиеся по лобовому стеклу дворники с обязанностями не справлялись, видимость стремилась к нулю. К счастью катаклизм бушевал не более пяти минут.

Москва встречала переменной облачностью. Солнышко нет-нет, да и проглядывало сквозь слоистые волны облаков.

Оставив «Grand Cherokee» в одном из парковочных карманов на проспекте Андропова, дружное семейство Катаевых направилось в парк. В бешеном ритме столицы Коломенское выглядело островком спокойствия и умиротворения. Сравнительно ранний час первого выходного дня и капризы природы сделали благодатный оазис малолюдным. После дождя райское благоуханье цветущих яблонь распространялось неистово. Намокшие ветви, сплошь осыпанные белым цветом, клонились к земле. Юная листва блестела мириадами крошечных хрусталиков влаги. Звонкий щебет птиц внушал оптимизм, пернатые давали благоприятный прогноз погоды.

Сергей Альбертович начал беседу с дочерью издалека. Соня сперва кротко кивала родительским напутствиям, протестных рожиц не строила. Но, лишь речь коснулась выбора института, взвилась на дыбы. Пытаясь приструнить строптивую дщерь, Катаев скатился на менторский тон и в ответ получил дерзость. Тогда он возвысил голос, дабы напомнить, кто в семье главный. Уровень сопротивления от этого возрос в арифметической прогрессии.

— Скажи спасибо, папочка, что я с вами потащилась в ваше долбаное Коломенское! У меня, к твоему сведению, свои планы были!

Жена вела себя пассивно, её миротворческие реплики типа: «Ребята, давайте жить дружно», тонули в разгоравшейся перебранке.

Ситуация едва не дошла до крайней фазы:

— Дай мне денег, я поеду домой на автобусе!

Настроение было испорчено. Соня демонстративно заткнула уши наушниками плеера. Повисло тягостное молчание. Уязвлённый pater familias[170] обдумывал выход из конфликта и почти нащупал его, но тут в барсетке грянула ария князя Игоря из одноименной оперы.

— Ни сна, ни отдыха измученной душе!

На дисплее телефона высветилась надпись «Крис Рожнова». Катаев озадаченно помял подбородок. Что-то стряслось в славном городе Остроге. Понапрасну девчонка беспокоить не будет.

— Сергей Альбертович! — вырвался наружу тревожный голосок. — Олег пропал! В девять отъехал на полчаса и пропал. Не отвечает по обоим сотикам. Сигнал проходит, а трубку не берёт.

В милицию смышлёная Кристина уже звонила. Дежурный сообщил, что её муж в УВД не доставлялся и ДТП с его участием не зарегистрировано.

— Может, у него какие планы возникли? Типа там, пивка попить с пацанами? — для себя Катаев предположил, что Олежка выполняет деликатное поручение по Савелию.

Хотя там у него были чисто организаторские функции, трёх часов времени не требующие.

— Да нет, Сергей Альбертович! Какое пиво? Мы собирались на комплекс ехать к его матери. Позавчера ей операцию на почках сделали, камни удаляли…

Катаев вспомнил про операцию. Данное обстоятельство исключало загул. Олежка к матушке относился трепетно.

— В больнице его не было? — следующий вопрос был задан для проформы.

— Не было, я свекрови звонила. Что посоветуете, Сергей Альбертович? У меня предчувствие плохое. Такое же, как в двухтысячном, когда Олежу посадили, — Кристина заскулила обиженным щеночком.

— Прежде всего, успокойся. Сейчас другой расклад. Подумай, где ещё пошукать, а я сделаю пару звонков нужным людям.

Первым Катаев напряг Пшеничного. Задание, как ни крути, выходило по его линии. Безопасник соображал туго, в пять утра он вернулся из командировки, отсыпался. Когда врубился, пробурчал: «Начинаю розыскные мероприятия».

Не исключено, что, положив трубу, бывший опер перевернулся на другой бок и снова захрапел.

Сергей Альбертович набрал номер адвоката Сизова. Звонил ему на всякий пожарный, не видя других вариантов.

Бодрячок Сизов, отозвавшийся с первого гудка, оказался сущим кудесником. Оборвал абонента на половине фразы.

— Да-да, я уже еду выяснять, в чём дело!

Катаев с трудом сдержал удивление. Изумляться, откуда адвокат разнюхал о проблеме, показалось несолидным.

— Где он?

— Э-э-э, на Ворошилова…

— Всё-таки в милиции? Как его угораздило?

— Э-э-э, не совсем в милиции. Двумя кварталами ближе к выезду из города, — Сизов изъяснялся на птичьем языке.

Сергея Альбертовича осенило:

— Я правильно понимаю, такое двухэтажное серое здание? Возле него голубые ёлки посажены?!

— В точку! Извините, больше не могу говорить, подъехал. По результату отзвонюсь.

Катаев заозирался в поисках скамейки. Задрожавшие вдруг ноги могли подвести.

«Олег в ФСБ. Сцапали внезапно, в выходной день, значит, основания имеют веские. Неужели пидарюга Левандовский поплыл? Дал расклад на Олежку? И смотри-ка, парня хлопнули, когда меня нет в городе. Продуманные, черти… То есть, сейчас его разводят, чтобы он сдал меня. Я возвращаюсь в город, и меня принимают тёпленького. Так, что ли? Спокуха, Серж, спокуха. Депутата ЗС с ходу, как простого смертного, не упакуешь».

Дисциплинировав хоровод мыслей, Катаев выдал звонок Пшеничному, а потом — Кристине. Инфу довёл в различной концентрации. Кристинке разбавил посильнее, чтоб не паниковала. Начальнику СБ сказал: «Провентилируйте тему по своим каналам, насколько это возможно».

Как говорится — доверяй, но проверяй. Недавние тёрки с адвокатом вызывали сомнения в его полной откровенности.

По мелочам дёргать себя не велел, о принципиальной же динамике наказал сообщать не мешкая.

Нацепив маску жизнелюба, Сергей Альбертович вернулся к своим. Женушка для порядка поинтересовалась, всё ли в порядке.

— Рабочие вопросы, без которых жизнь пресна! — Катаев обнял супругу за мягкие плечи и увлёк по дорожке в сторону Москвы-реки.

Дочь поплелась следом. Руки — глубоко в карманах, во рту — жвачка. Сергею Альбертовичу стало обидно, что девчонке наплевать с высокой колокольни на папу.

«А пересели тебя, красотка, в коммуналку, в семейку хронов, завопила бы, как резаная: «Роди меня обратно».

Через два часа, показавшиеся високосным годом, проявился адвокат Сизов. Сказал, что Рожнов задержан за административное правонарушение. Протокол инициировали жильцы «серого дома». Олег виновным себя не считает. Юридически ситуация достаточно спорная, как говорится, фифти-фифти. Жители «серого дома» настроены серьёзно.

Сизов петлял травленным зайцем, привычно опасался прослушки.

— Остальное при встрече. Дайте знать, когда вернётесь.

— А меня часом не собираются привлечь в качестве свидетеля правонарушения?

— Никаких предпосылок, — твёрдо заверил адвокат.

У Катаева немного отлегло от сердца. Они перекусили в кафешке на территории парка и тронулись в обратный путь. Заставляя себя не нарушать скоростной режим, Сергей Альбертович устремил бушующую внутреннюю энергию на благое дело. Пытался помириться с дочерью. Ближе к финишу удалось вытянуть из упрямицы обещание дополнительно подумать насчёт выбора ВУЗа.

Благополучно доставив родных домой, Катаев покатил в офис. Новости, озвученные без купюр, обескуражили.

Сперва выложил всё, что смог разузнать Пшеничный. Рог сидел по мелкому хулиганству в «обезьяннике»[171]. Оформил его участковый на основании рапортов фээсбэшников. Ознакомиться с протоколом не удалось, дежурный спецприёмника дорожил работой. Но по старой памяти шепнул, что задержали гражданина за бучу возле Первомайского рынка.

Безопасник отправился на Малеевку, поводил там жалом и от знакомого азера вызнал подробности. Утром на рынке случился большой кипеж. Одетые по гражданке люди, в бронежилетах и с оружием, повязали молодого амбала на пару с таксистом.

Сергей Альбертович поблагодарил Пшеничного. Начальник СБ выглядел плоховато. Ладно бы только морда лица опухла, он был глумной, косноязычил. Приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его бубнёж. Он порывался рассказать о поездке в Мордовию, однако Катаев ограничился самым кратким отчётом.

— Подробности отложим на более удобное время. Вашей работой я доволен. Не в службу, Иван Николаевич, сварите кофе. Побольше и покрепче. Мы оба устали с дороги, надо хорошенько взбодриться.

Сергей Альбертович, понимая серьёзность ситуации, не спешил с выводами. Пока в уравнении было слишком много неизвестных, чтобы правильно его решить.

«Группа захвата в бронежилетах это, конечно, серьёзно. С другой стороны, обычно человека суют в обезьянник, когда против него нет весомых улик. Ментовский приёмчик, не фээсбэшный. И что это за таксист? Напрашивается вывод, что Олег крутил левую тему. Чего он там вчера буровил насчёт курса долларов? Обмен какой-то затевал. Не тут ли собака порылась?»

Через полчаса к воротам на такси подъехал Сизов.

— Чёрный без сахара сделайте Ростиславу Андреевичу, — вкусы адвоката Катаев знал.

Пшеничный скроил сердитую мину, переводившуюся как: «Чего я должен шестерить перед плешивым», но кофе принёс.

Вынужденное лакейство безопасник компенсировал возможностью присутствовать при встрече. Прежде босс общался с Сизовым конфиденциально.

Адвокат шумно хлебнул из чашки, закурил и сообщил, что за ним от милиции увязался хвост, серебристый «Форд универсал».

Катаев вопросительно глянул на Пшеничного. Тот сделал жест, означавший: «Может быть». А сам подумал: «Нехай подёргаются дилетанты. Если работает наружка фейсов, хрен с два ты её срисуешь».

Информация юриста внесла в палитру новые краски. Все мазки, как на подбор, ложились оттенками чёрного.

В полдень Сизову позвонил замначальника отдела ФСБ. Он сообщил, что доставленный к ним для беседы Рожнов отказывается разговаривать без адвоката.

— Я в чём был, так и помчался, — Сизов извинился за свой «адидасовский» прикид. — На двери домофон, я представляюсь. Дежурный не открывает. Я постоял и снова жму на кнопку, говорю: «Мне назначено». Кое-как пустили, но не дальше конурки при входе. Знаете, у них там внизу есть кабинет для посетителей?

Обращение осталось без ответа, хотя и Катаеву, и Пшеничному в разное время по различным поводам довелось помаяться в упомянутом отстойнике. Вспоминать об обстоятельствах посещения «серого дома» оба не любили.

— В итоге спускается ко мне молодой сотрудник. Такой неформал, с хвостиком сзади, — юрист хихикнул. — Говорит: «Произошла ошибка, извините за беспокойство, мы вас не задерживаем». Я ему: «Но где мой клиент?» Он молчит, глаза прячет. Я дублирую свой вопрос. Ноль — по фазе! «Покиньте режимное учреждение», — он мне заявляет. Я ему: «Будучи человеком законопослушным, я, естественно, уйду. Но скрыть от жены Рожнова случившееся не имею права. Я посоветую ей незамедлительно обратиться с письменным заявлением в милицию о пропаже супруга, в котором будет указано, что к случившемуся, возможно, причастен орган ФСБ». После таких слов, как я и думал, Хвостик побежал наверх докладывать. А ещё чашечку можно, Иван Николаевич? Кофе у вас изумительный…

Катаева говорливость адвоката раздражала. Человек бизнеса, он привык к лаконичным докладам. Однако Сергей Альбертович не прерывал краснобая. Делал он это не из уважения к нему и не из опасений испортить отношения. Просто рассудил, что важна не только фактура, но и атмосфера, которой она окутана. ФСБ — игрок, ходы которого трудно просчитать.

Собственно, и Пшеничный был оставлен в кабинете в связи с эксклюзивностью ситуации. Пусть сыскарь даст свою оценку услышанному, в том числе, нюансам.

— Благодарю вас, — принимая ароматно парящую чашку, адвокат отвесил вежливый полупоклон. — На чём я остановился? На моём долгом ожидании… Итак, я слышу шаги на лестнице. На сей раз меня удостоил визитом сам Яковлев. Вид у него пресердитый. Я спрашиваю: «А чего так, Тимур Эдуардович? Вы же сами меня пригласили». Он признал, что Олег у них был, а сейчас его якобы увезли в милицию для привлечения к ответственности за мелкое хулиганство. Этих сведений мне хватило за глаза. Я пошёл в УВД, там система проще. Конечно, попытались милиционеры с подачи Комитета мозги запудрить, но это же, хе-хе, затея бессмысленная. Ордерная книжка у меня всегда с собой. Я на коленке выписываю ордер на представление интересов Олега Геннадьевича и с ним, как с флагом, иду в атаку. Хе-хе. Короче, встретился с Олегом в КАЗе и даже сумел пролистать материал. Протокол составлен по статье 20.1 — мелкое хулиганство. Свидетелями проходят только сотрудники ФСБ, гражданских свидетелей нет. Ну, это отдельная песня. В понедельник мировой судья начнёт рассматривать дело, Олег заявит ходатайство о моём допуске. Посмотрим, что там можно сделать. Теперь, что поведал мне Олег, — Сизов сделал интригующую паузу.

— Продолжайте, — терпение у Катаева иссякало.

Дальнейший рассказ адвоката заставил гендиректора «Монолита» побледнеть, а потом густо побагроветь и выстрелить хлёстким словом:

— Долбо…б!

Аттестовать иначе Рога он не мог. Цензурная лексика не в состоянии отразить всего идиотизма крохоборского поступка подчинённого.

Мутить за спиной босса валютные макли[172], чтобы наварить пару сотен бакинских?! Он же, дебилоид, знал прекрасно, что Шаталова с архитектором в близких. Разве можно было светиться возле Левандовского?!

— Что грозит моему оболтусу?

— Статья 15.25 КоАП[173]. Штраф в размере суммы незаконной валютной операции, — взгляд адвоката оставался безмятежным.

На деле Сизов испытывал дискомфорт. Ведь именно он надоумил Шаталову менять доллары через Рожнова. Сделано это было из меркантильных соображений. Платежеспособность Левандовского вызывала беспокойство. Полученный задаток не покрывал усилий по защите вип-клиента.

А Катаев корил себя за то, что не выяснил у Рога детали его затеи.

«Подсказка лежала на поверхности. Знакомая с огромными сиськами!»

— У Рожнова в ФСБ спрашивали, откуда он знает Шаталову?

— Да, он сказал, что познакомился с ней в администрации, когда оформлял гараж.

«Даже, если Шаталова подтвердит эту шнягу, что маловероятно, Яковлев не отстанет. Коготок увяз, всей птичке кирдык», — Сергей Альбертович смотрел на вещи реально.

У адвоката в кармане нежно запел телефон. Он преобразился в лице, заворковал.

— Слушаю, мамуля. Через пять минут буду, мамуля. Минеральную воду забыли? Я по дороге куплю, не волнуйся.

«Мамуля», победительница конкурса «Краса Острога-1995», была на шестнадцать лет моложе Сизова. Данное обстоятельство обязывало его быть лапочкой.

— Извините, господа, вынужден вас покинуть. Домашнее торжество, а я закружился.

Катаеву не понравилось, что адвокат бросает их. Типа, прокукарекал, а там — хоть не рассветай.

«С другой стороны, он наёмный работник. Чего ему за наши проблемы убиваться? Свой номер он отработал добросовестно, невзирая на выходной день».

Логика, однако, не развеяла досады.

Когда Сизов ушёл, Сергей Альбертович пихнул в сундук-копилку сиреневую пятисотку:

— За мой французский!

Пшеничный не удосужился оценить юмор начальства. Глубоко зевнул, накрыв усатую пасть ладонью.

— Что предпримем, Иван Николаевич? — Катаев рассчитывал на дельный совет.

— Надо установить контакт с женщиной. Выяснить, на какую тему её вертели.

— Как это лучше сделать?

— По телефону нельзя. Они её сто пудов слушают, у конторы с этим просто. И за адресом могут наблюдать. Лучше на улице перехватить.

— Организуйте мероприятия по вашему усмотрению, Иван Николаевич. Лично не занимайтесь, поручите Ковальчуку. В последнее время от вашего протеже мало отдачи. Он справится?

— Я заинструктирую.

— Надеюсь на вас, Иван Николаевич. Будьте уверены, я умею быть благодарным.

По грубой физии безопасника пробежала тень смущения. За четыре года работы на Катаева подобных лестных слов он удостоился впервые.

Изнанка одной удачной командировки Мордовия.

Посёлок Сосновый

27–28 мая 2004 года. Четверг-пятница.

На выходе из офиса Пшеничный поплевал через плечо. Когда всё складывается гладко, поневоле ждёшь подвоха. Особенно, если знаешь за собой вину. Босс — мужик крутой, не дай Бог докопается, что его нахлобучили!

Командировочное задание начальник СБ выполнил на свой плутовской манер. Не в таком виде, как отчитался.

В Мордовию он поехал на карагандинском поезде. Расписание было удобным — ночь в пути, а рано утром прибываешь на станцию Потьма. На перроне поезд поджидала шеренга бомбил. Расспрашивать, как добираться, не пришлось. Водилы наперебой предлагали домчать с ветерком до любой зоны Дубравлага[174]. Тариф зависел от километража. До посёлка Соснового, где находилось учреждение ЖХ-395/7, просили триста рублей.

Выбрав бомбилу с наиболее внушающим доверие обличьем, Пшеничный продолжил путь. Ехали почти час и всё хвойным лесом.

Водитель предположил, что хрипатый плечистый усач — опер, прибывший колоть зека на старое преступление.

— На свиданку-то народ с котулями[175] едет! Багажник хрен закроешь! — с хохотком объяснял водила, довольный тем, что день с утра задался.

Молчаливый пассажир огладил лежавшую на коленях спортивную сумку. Разубеждать говоруна не стал.

В дороге Пшеничный посулил накинуть сотню, если мастер в штабе колонии замолвит словечко, чтобы его приняли без очереди.

— Говно вопрос! — обрадовался парень. — У меня сеструха в спец-части работает! Готовь шоколадку! Не припас? Не беда, по дороге в лабаз заскочим.

Ловчила устроил выход не абы на кого, а на начальника оперчасти. О таком везении Пшеничный и не мечтал.

Правда, «кум» — долговязый майор с медно-рыжим жёстким ёжиком волос, встретил гостя неприветливо.

— Чё надо?

От Людки из спецчасти он уже знал, что по кой-то ляд припёрся ментяра с Андреевской области.

Пшеничный в ожидании слов: «ваше удостоверение» лихорадочно подбирал оптимальный вариант ответа. Но майор молча вращал рачьими глазами. На покрасневших белках виднелась сеточка кровеносных сосудов — верный признак высокого артериального давления. Причина недуга, скорее всего, крылась во вчерашних излишествах.

Расстегнув молнию висевшей на плече сумки, посетитель со скромным достоинством вынул квадратную бутылку виски. Презент на стол поставил с умом, загораживая спиной вход.

— Б-богато, — сглотнул вязкую слюну майор и указал на дверь. — Вертушок поверни по часовой.

Пшеничный крутнул защёлку и, проявляя деликатность, отвернулся. Знал, как не в жилу, когда при опохмелке смотрят под руку. Донеслись сдавленные звуки и матерок. Благородный шотландский напиток трудно приживался в измученном организме россиянина.

— Всё, поворачивайся, избушка, к Ивану передом, — «кум», вроде, ожил.

Безопасник обернулся. Бутылки на столе и след простыл. На впалых майорских щеках расцветал земляничный румянец, рихтуя сыпь пацанских конопушек.

Пшеничный объяснил цель визита. Вначале, разумеется, упомянул своё ментовское прошлое. Бывший убойщик, капитан милиции, рассчитываю на содействие…

— Руководство концерна поручило мне навести справки об одном чёрте, который у вас чалится. Он представляет экономическую угрозу нашему бизнесу, поэтому мы хотим узнать о его планах. Мне достаточно беседы с кем-нибудь из руководства. С вами, например, товарищ майор.

Прелесть туманной просьбы заключалась в том, что она ни к чему не обязывала должностное лицо.

Начальник оперчасти повертел в руках солидное удостоверение посетителя, вернул. Раздумчиво пожал костлявыми плечами.

— Отчего ж не поговорить с хорошим человеком?

Укрепляя репутацию, Пшеничный извлёк из сумки вторую бутылку. На сей раз марочного коньяку.

— Уважаю армянский, — пятизвёздочный «Арарат» отправился в недра сейфа следом за литровкой «Chivas Regal». — Как вас звать-величать, уважаемый?

— Иван.

— Смотри-ка — тёзка! А ты думаешь, чего я тебе велел к Ивану передом встать?!

«Кум» согласился потележить, но не прямо сейчас. Он должен был идти в зону, разбирать одну поганку.

— Погуляй, свежим воздухом дыхни, а в тринадцать ноль-ноль возвращайся. Я дневального предупрежу, чтоб тебя не тормозил.

Долгие четыре часа Пшеничный убивал время. Купил в магазине любительской колбаски, хлеба и сока. На лавке у почты жевал, курил одну за другой. Понежиться на солнышке мешало кусачее комарьё.

«Здоровые они здесь какие», — пришлёпнув очередного кровопийцу, безопасник брезгливо отряхивал с ладони чёрно-красную кашицу.

Как договаривались, ровно в час пополудни он был в штабе и, тем не менее, заслужил упрёк принимающей стороны:

— Где ты лазаешь, Иван? Достопримечательности изучал?

Поляна была накрыта. Бутылка водки «Деревенька», крупно порезанное пахучее сало, солёные огурчики-помидорчики, пухлые румяные пирожки.

Начавший причащаться до истечения срока кодировки Пшеничный побаивался, как бы чего не вышло. Врач, когда заколдовывал, предупредил — выпьешь, последствия могут быть вплоть до инсульта. Правда, опыты, поставленные в майские праздники, прошли успешно. Но пока он экспериментировал сухим винцом и пивом. К водке примеривался впервые после трёхлетнего перерыва.

Неуверенное поведение гостя «кум» расценил по-своему:

— Ты чего, тёзка, половинишь? Думаешь — палёнка? Это наша саранская водовка, на солодовом спирте! Недавно её начали производить, ещё не научились подделывать.

Безопасник допил стопку, торопливо зажевал салом. Крепости и горечи не ощутил, а вот звонкие молоточки в висках застучали.

Прежде, чем добрались до главного вопроса, пришлось выслушивать майорскую историю про то, как он улаживал поганку.

— Слетелись, бляха, правозащитники. Разбирать коллективную жалобу жуликов на хавчик. Дескать, первое и второе в столовке готовят из одной кислой капусты, а в супе шматки свиной кожи с щетиной плавают. Почему я разруливал? Хозяин в отпуске, зам по БОР — на больничном, режимник — в запое, ну, Иван Сергеич вторую неделю — ответственный от руководства. Говорю глисту очкастому очень вежливо и аргументировано: «Перечень продуктов утверждён ГУИНом. Свежая капуста ещё не выросла. Не сезон! Соответственно, блюда готовятся из квашеной». Тут один сучонок из отрицаловки[176] трясёт куском шкурки с салом. Я его за клешню цоп: «И где щетина?» А правозащитник: «То есть, наличие свиной кожи в супе вы не отрицаете?» Тьфу, бляха-муха! Поубивал бы! Ну, чего ты, Ваня, как неродной? Давай-ка накатим за взаимодействие родов войск!

В «куме» проглядывался бывший вояка, судя по гладкой речи, выпускник политического училища.

Пить приходилось вровень. Отмазки не принимались, а сачкануть не позволяли скромные габариты помещения. Всё было на виду.

Майор выслушал причину, заставившую гостя проделать путь в семьсот километров. На старые дрожжи он быстро поплыл и дал волю языку.

— За короткий промежуток времени вопрос з/к Калачёва встаёт на повестке третий раз! — загибать пальцы «кум» начал с мизинца, украшенного длинным, любовно отшлифованным ногтем. — Сперва коллега с вашей «шестёрки» прозвонился, разведывал насчёт УДО. Потом транзитник один кручёный возник, теперь вот ты, Николаич, собственной персоной. Чем же так знаменит з/к Калачёв?

Насчёт телефонного звонка Пшеничный знал. По его просьбе с Мордовией связывался начальник оперчасти Терентьевской колонии строгого режима Кафтанов. Кстати, третий Иван в этой истории! Иван Иванович! А вот что за пассажир приезжал по душу Клыча? С какого он боку припёка?

Удивления безопасник не выказал. Подтвердив, что Вова Калачёв та ещё устрица, ловко перевёл разговор на поведение осужденного в период отбывания наказания.

— Особых проблем он нам не доставляет. Трудоустроен на швейке. В общественной жизни участие принимает от случаю к случаю. Можно сказать, из-под палки. Связь с родственниками поддерживает путём переписки. О! Перед Новым годом жена к нему приезжала на длительную свиданку. Молодуха! Блонда! Чего ещё интересного? Нижегородская братва его греет, но так, знаешь, не особо наваристо. В отряде у него всё ровно. У нас ведь красная зона, особо не заблатуешь. В СДП[177], понятное дело, ему не по масти вступать. Мы, Николаич, особо не напрягаем рецидивов во избежание бучи. В общем, шёл он плавненько на досрочное. Нынче, ты ж знаешь, гуманизм. Это раньше по УДО выйти, как по лотерейному билету «Урал»[178] с коляской выиграть. А теперь — жулик на год уши прижмёт, взыскания не получает, старые у него тем временем погашаются, и пожалуйте — бриться! И по понятиям не за-падло стало откидываться до звонка. Чегой-то мы снова с тобой тормозим, Николаич? Непоррядок…

В поллитровке оставалось не больше ста капель. Пшеничный, уверенный в жестах и построении фраз, но с затуманившимися мозгами, тщился изобрести повод, который бы избавил его от продолжения банкета.

— Хорошо шифруешься, — «кум» подмигнул заговорщически. — Ты ведь за Герой приехал проверить? По-омню, он обещал инспекцию по результатам своей миссии… Вы что там думаете, Иван Сергеич за базар не отвечает?

«Ге-ера… Что за Гера такой? Какая-такая инспекция?!»

Вопросы без ответов роились. И тут на экс-убойщика снизошло алкогольное озарение. Он отзеркалил хитрована собутыльника. Взъерошил густые усы, звонко прищёлкнул ногтями по верхней челюсти.

— Зубастый Гера?

— О-о-о! — «кум» покатился со смеху. — Меня хрен обманешь! Я насквозь вижу! Чище рентгена! Точно! Как цыган, зубастый!

Из Острога с такими приметами сюда мог наведаться один-единственный Гера. Зингер! Жёлтые фиксы из бериллиевой бронзы были его визиткой. До сих пор он не заменил их цивильными протезами, пугая коммерсов уркаганским оскалом. «Клавиши»[179] под червонное золото Гера вставил в лагере, когда тянул срок за вооружённый разбой. Долговечность кустарных протезов удивляла, Зингер носил их лет пятнадцать, не меньше.

Интерес Геры был понятен. После посадки Клыча он, как штатный зам, рулил бизнесом группировки. В немногочисленной, но дееспособной бригаде считался бугром. Человек быстро привыкает к власти и деньгам, полученное на сохранение возвращает, как правило, с неохотой.

«У них какие-то внутренние заморочки», — удачно разгадав шараду, Пшеничный радовался своей сообразительности.

Не столько разум тут подсуропил, сколько фарт.

Чтобы узнать детали, пришлось выцедить ещё пару пузатых стопок. Насилуемое запретным продуктом естество протестовало — чесалась спина, знобило. Жарким полымем занялись уши. Казалось, будто они распухли до ослиных габаритов, хотя в зеркале выглядели стандартного размера.

Окончательно раскиснув, майор проболтался, вернее, признался посвящённому (пробалтываются посторонним), что конвертик, переданный Германом, своё дело сделал.

— Только не думай, что я всё себе захапал. Не я один решаю.

Пшеничный, приняв правила игры, с умным видом подтвердил (теперь уж чего скрывать?), что и в самом деле приехал выяснить, выполнено ли джентльменское соглашение.

— Толково, — одобрил «кум». — Не зря город ваш наречён подходяще… Острог! Это по-нашенски!

Чтобы не сотрясать воздух, майор вручил гостю постановление судьи об отказе в удовлетворении ходатайства об условно-досрочном освобождении осужденного Калачёва Владимира Дементьевича.

— Копию катнём для отчёта? — небрежно поинтересовался безопасник.

— Бери эту. Не хочу светиться под мухой. Заложит бабьё… Потом скажу в спецчасти, ещё одну в суде запросят, не переломятся толстожопые…

«Пруха», — радовался Пшеничный, вчетверо складывая документе фиолетовой гербовой печатью и живыми подписями.

Товарищеские посиделки с перерывом на короткий отрубон продолжались дотемна.

Наутро Пшеничный еле сполз с кровати гостиницы, куда его поселил новый друган. Башка представляла собой неподъёмную отливку чугуна, а сердечко, напротив, трепетало угодившим в силок воробьём. Зачерствевшие извилины тупили. Как о постороннем дяде подумалось: «Живой, и ладно».

И тут ужалила мысль: «Где судебный документ?! Потерял?!»

Рука судорожно цапнула нагрудный карман, под вельветом хрустнула бумага. Пшеничный отрывисто выдохнул, смежил набрякшие веки. Задание можно было считать выполненным на двести процентов.

«Сразу отдавать ксиву, датированную двадцатым мая, нельзя. Получится, что телега впереди лошади едет. Только я им денежку занёс, они мне тут же хлоп — готовое решение в зубы, будто караулили. Так не бывает. Надо выждать недельку, число исправить на более позднее, и скинуть ксиву с какого-нибудь левого факса на наш офисный факс. Исходящий номер, он меленькими циферками пропечатан, его сроду никто не читает. Оборвать по нему спецом. Елену Станиславовну предупредить, что жду супер-пупер важный факс из Мордовии, постороннему глазу не предназначенный. На подлиннике надпись сделать чужой рукой: «Для Пшеничного И.Н.» Ленуха сразу мне на руки отдаст, я — морду утюгом — и к боссу: «Вот, Сергей Альбертович, как обещал — подтверждение».

Ополоснув под краном отёкшее лицо, надсадно отхаркавшись, прокашлявшись, почистив зубы, безопасник мобилизовал волю и заставил себя побриться. На обратной дороге предстояла пересадка в Москве. Неопрятный внешний вид мог привлечь внимание вокзальных ментов.

Бритьё способствует приведению серого вещества в порядок. Выскабливая одноразовым станком подбородок, Пшеничный пришёл к выводу, что будет полным идиотом, если вернёт Катаеву тысячу долларов, предназначавшуюся в качестве взятки.

Мотивация нарисовалась железобетонная — моральное возмещение за риск здоровьем.

«Сколько пришлось выжрать водяры! Страшно вспомнить!»

При документально подтверждённом результате шанс опровергнуть слова о том, что деньги достигли адресата, равнялся нулю.

Но рассказ о том, как именно решался вопрос насчёт Клыча, следовало заготовить самый обстоятельный. Вдруг босс захочет услышать подробности. Тогда общими фразами не отделаешься. Понадобятся детальки — кто как на кого смотрел, чего говорил и так далее.

Дорога предстояла неблизкая, время покумекать будет. Тем более, завязка истории, в которой бутылки с элитным алкоголем бесследно исчезали в волшебном сейфе начальника оперчасти, имелась реальная.

Докрасна растирая грудь и плечи жёстким вафельным полотенцем, Пшеничный вышел из санузла в комнату. Кровь взыграла в жилах, росла уверенность — поступает он верно.

«Это не крысятничество! Не из общего возьму. Здесь у каждого свой карман. Только у одних тощий, а у другого от халявных бабок разбух, не грех облегчить. Платите, как полагается! Как в Америке!»

Похожими доводами безопасник оправдывал свои коммерческие шалости в бытность службы в МВД. Следствие и суд расценили их, как мошенничество с использованием служебного положения.

«Лишь бы конопатый не прибежал с похмелкой. Во сколько, интересно, у них столовая открывается? Надо горячего похлебать».

Здесь сработала ассоциативная память. Ярко вспомнился рассказ «кума» насчёт щетинистой свинячьей кожи, плавающей в кастрюле с баландой, и утроба мощно содрогнулась. Едва успел страдалец достичь унитаза, а то пришлось бы подтирать за собой.

29 мая 2004 года. Суббота.

19.35–22.00

Сотовый Ковальчука отвечал серией унылых гудков. Через определённое время входящий вызов автоматом сбрасывался.

Не будь Пшеничный умучен недавним пьянством и последующей муторной поездкой в плацкарте РЖД, он давно бы взбеленился. А так негодовал пассивно. В кабинете босса потенциал его напрягся, а теперь сдулся. Заряд любой батарейки ограничен.

Повторный вызов абонента, и вновь динамик прерывисто загудел. Ту-у-у… ту-у… ту-у-у…

«Припух Юрец. Два выходных ему подавай, как белому человеку».

На домашнем телефоне включился автоответчик. Оставлять сообщение начальник СБ не стал. Увидит хороняка определившийся номер, перезвонит. А не перезвонит, пусть пеняет на себя.

Оставался вариант — искать подчинённого на фазенде.

Скататься на окраину города проблемы не представляло, Пшеничный был на колёсах. Шеф с барского плеча позволил взять из гаража новёхонькую «Chevrolet Niva». Таким образом, разрешилась интрига, какому подразделению достанется недавно купленный внедорожник. Другим претендентом шёл Терентьевский леспромхоз.

Машинально дублируя вызовы, Пшеничный размышлял о своём. Констатировал, что желаемого расслабона после просушки сорокоградусная не принесла. Только густо затуманила голову, ввергла в дурное отупение, не отпускавшее вторые сутки.

На бойкое алёканье Ковальчука начальник СБ отреагировал с опозданием.

— Чего шхеришься, шахтёр? — укорил вместо «здорово».

— Да я на огороде. Не слышал звонка, — отговорки предлагались из детсадовского репертуара.

— Надо поработать.

— Бли-ин, Алка хай поднимет!

— Ты, типа, незаменимый садовод?

— Теплицу с тестягой кроем. И так уж дотянули до конца мая. Ещё яблони в грозу поломало. Опилить надо ветки, варом замазать. До завтра не терпит?

— Нет. Выходи к обувной фабрике, Мичурин, я тебя там подберу.

— Ваня, тогда сам скажи Алке, что это по работе, а то подумает — на бл. дки подрываю…

— Тебя, как маленького, отпрашивать надо.

Алка, не дослушав, визгливо завелась: «Думала — из милиции ушёл, будет домашними делами заниматься! Фигушки! Хоть бы деньги нормальные у вас там платили!»

Сюжет был заимствован из сказки про золотую рыбку. Три оперские зарплаты получал в «Монолите» Юрец, а жинке его голосистой всё мало казалось. Хочется ей стать столбовою дворянкой, про разбитое корыто она не задумывается.

Чужой пример наглядно доказывал преимущества вольной жизни.

«И аллах с ними, с алиментами! Зато мозг никто не выносит».

Пшеничный обитал в двухкомнатной квартире с разделёнными лицевыми счетами. По факту — в коммуналке. Он занимал спаленку площадью десять квадратов, а бывшая жена с дочкой — зал. Комнаты были изолированные, двери в них запирались на ключ. На кухне рядком гудело два холодильника, у зеркала в прихожей висел график уборки мест общего пользования.

Ковальчук, узнав, что на вечер ему доверяется «Chevrolet Niva», приободрился.

— Значит, тачка нам досталась! Круто!

Разумеется, Пшеничный отметил, что Юрцу работа, как таковая, по барабану. Непосредственный начальник из дальней командировки воротился, а он, собака, даже ради приличия не спросил, удачной ли вышла поездка.

«По уму обязан был доложить обстановку по нашей линии! Как в армии: «Во время вашего отсутствия происшествий не случилось!»

Ковальчук злорадно ухмыльнулся, заслышав, что серьёзно влетел Рожнов. Начальник СБ также не испытывал симпатий к директору по персоналу, но понимал, что варятся они в общем котелке. Проблемы Рога легко могут икнуться сопредельным службам.

А вот при упоминании ФСБ Юрец заёрзал, как на иголках.

Пшеничный инструктировал, хищно сощурившись, снимал реакцию. Видя, что приятель включил начальника, Ковальчук насупленными бровями и ртом, сжатым в гузку, старательно изображал предельное внимание.

— Повтори, — под конец сказал Пшеничный.

Кривясь, как от кислого, Юра повторил цэухи.

— И не надо мне одолжение делать! Понял?! — не спустил ухмылки Пшеничный. — Альбертыч тобой недоволен. Одно моё слово, и опять пойдёшь куда-нибудь ворота открывать!

Ковальчук добросил его на улицу Машиностроителей, высадил около магазина «Продукты».

Главный минус личной свободы заключался в проблеме регулярного питания. Её приходилось решать самому. По будням Пшеничный обедал в столовке энергомеханического колледжа. Ужин стряпал на скорую руку. Жарил яичницу, варил сосиски или сардельки. Раньше в качестве гарнира у него хорошо шла лапша быстрого приготовления. Потом на неё стал обижаться желудок и от бомж-пакетов пришлось отказаться. Когда дома не было бывшей, ему кухарила дочка-шестиклассница.

Сегодня Пшеничный решил купить пельменей. У прилавка задумался, не взять ли чекушку. Затею решительно отмёл: «Лучше кефирчику, он хорошо оттягивает. Пожру, завалюсь на диван, позырю телек, пока не отрублюсь. Может, хоть сегодня дадут выспаться».

Ковальчук, возвращаясь с Машинки в центр, дулся на Пшеничного: «Выступает, как путный. Забыл уже, как в ментуре кафтан прожёг. Как коммерсов на бабло разводил вместо того, чтоб убийства раскрывать. Отделение под монастырь крохоборством своим подвёл».

Вводные Юра начал выполнять с наиболее реальной. Подрулил к милиции, взбежал на крылечко КПП. Куковавший на вахте сержант помнил экс-убойщика в лицо. Содействие от постового требовалось минимальное — соединить по внутренней связи с дежурной частью.

— Чья смена, братишка?

— Медведева.

Фишка легла криво. Медведев недолюбливал Ковальчука за один стародавний случай.

— Слушаю тебя, — голос оперативного дежурного, полагавшего, что его тревожит постовой, звучал властно.

— Здравия желаю, товарищ майор. Ковальчук беспокоит. Не забыли такого?

— Слушаю, — интонация не потеплела ни на градус.

— У вас там в КАЗе сидит такой Рожнов О.Г.

— И чего?

— Ну, мы с ним сейчас, Владимир Николаич, как бы в одном месте работаем…

— Короче, — дежурный нещадно торопил.

— Начальство поручило узнать, как он…

— Жалоб на условия содержания не заявляет. Чего ещё?

— А сейчас он где?

— То есть? — майор практически глумился над собеседником.

— Ну, в обезьяннике или, может, на выводе?

— Служебная информация. Отбой, — колюче сказал Медведев, водворяя трубку в гнездо на пульте.

Постовой слышал весь разговор. Теперь он заартачится, если попросить пустить во двор. Не рискнет нарываться на неприятности. Оперативный дежурный для него царь и Бог.

Юра поскрёб в затылке. Как считать, выполнил он первое задание или нет? Рассудил, что скорее выполнил.

Следующая часть поручения называлась: «Пойди туда, не знаю куда».

Место проживания сотрудницы управления архитектуры Шаталовой можно было разведать несколькими способами. Простейший — узнать адрес у её знакомых. Однако не то, что связей интересантки, дохлой зацепки Пшеничный не дал. На этом направлении — тупик.

Второй путь — пробить через адресное. В ПВС личный состав преобладал дамский, посему позиции там Юра сохранил. Но нынче суббота и в ПВС — шаром кати.

Установить домашний телефон оказалось куда легче. Справочное по «09» выдало одну-единственную Наталью Викторовну Шаталову. Пятизначный номер Ковальчук записал на пачке сигарет.

Звонил он по уличному автомату, который впору было в «Красную книгу» заносить. Ответивший мужской голос звенел от напряжения.

— Алло!

— Добрый вечер, — Юра расточал елей. — Будьте любезны, пригласите, пожалуйста, Наталью Викторовну к трубочке.

Он понимал, что общаясь с мужем, не избежать стандартного в таких случаях вопроса: «А кто её спрашивает?».

— Коллега, — пояснил миролюбиво.

— Фамилия у коллеги есть?! — на другом конце провода нарастало раздражение.

Установщик собрался назвать первую попавшуюся, не успел.

— Вы заколебали! — взорвался мужчина. — Целый день — то тюлень позвонит, то олень! Оставьте мою жену в покое! Не разрушайте нашу семью!

В мембране тяжеленной эбонитовой трубки зачастили басовитые гудки.

«Опять ни хрена непонятно. Но, скорее всего, Шаталовой дома нету. Иначе бы её мужик так не психовал».

На улице стемнело, и это значило, что пришло время браться за третье задание. В правом ряду Ковальчук медленно покатил по улице Ворошилова в сторону Текстильщика. Поравнялся с панельным зданием, строго высившимся среди развалюх частного сектора. По фасаду казённого дома за ажурной чугунной оградой растопырили пушистые ветки голубые толстушки-ели. Все окна верхнего этажа сияли электрическим светом.

Отсюда следовал однозначный вывод — в конторе аврал. Фейсы вваливают за всю мазуту, невзирая на выходной день и поздний час.

Юра знал про арест главного архитектора. Краем уха слышал, что «Монолит» водил с ним дела. Но данная тема его не касалась, и он в неё не вникал. Меньше знаешь, крепче спишь. Проблем лично для себя в связи с задержанием Рога Ковальчук не усматривал. Те полузаконные делишки, которые ему приходилось эпизодически проворачивать в интересах барина-хозяина, не должны заинтересовать ФСБ. Для серьёзного ведомства они были перхотью.

Достигнув окраины города, Юра развернулся. Назад предусмотрительно двинул по улице Абельмана, лежавшей параллельно Ворошилова. Старая, плохо освещённая часть города пустовала. После грозы народ по домам отсиживался.

На обочине у «Прощального» магазина всплеснула рукой девушка. Юра притормозил, оценивая фигуру и мордашку. Параметры соответствовали ГОСТу[180].

— Мне до Эстакады, — милая улыбка подкупала.

— Садитесь, — в местном «Гарлеме» Ковальчук ничего не забыл, но причин, мешавших угодить симпатяге, не видел.

«Вечер свободный, бензин халявный!»

Натянув подол юбки, девчонка аккуратно усаживалась на командирском сиденье. Как ни осторожничала, всё равно засветила упругие гладкие ляжки.

«Телятинка, самый смак!»

Юра включил «Европу плюс». Негромкая инструменталка располагала к приятной трепотне. Разговор вязался легко. Познакомившись, они одновременно перешли на «ты».

Кареглазый, прикинутый в фирменную джинсу Ковальчук располагал к себе.

Сегодня к нему прилагался бонус в виде тачки, смотревшейся в комплектации GLS вполне достойно. Литые диски колёс, тонированные стёкла, противотуманные фары. Искусственная кожа, которой был отделан салон, по внешнему виду не отличалась от натуральной. Да и вообще, благодаря продвинутому дизайну многие воспринимали новое поколение «Нивы», как иномарку. Маленький такой джипарик!

Обаяшку Вику подвела подруга. Они собирались в ночной клуб, но подружка якобы заболела, хотя вчера в институте на физкультуре скакала, как коза. Разговорчивость пассажирки объяснялась просто. Перед выходом в люди она пропустила для драйва пару слабоалкогольных коктейлей.

Теперь Вика возлагала надежды на другую однокурсницу. За ней она и тащилась на другой конец Острога. Проблема была в том, что приятельницу предстояло ещё уговаривать, она чуралась шумных заведений.

Изобиловавший намёками разговор возбуждал. Девчонка явно искала приключений. Юра в уме калькулировал свои финансовые возможности. Они были ограничены, но на бутылку импортного шампанского, большую шоколадку, сигареты и упаковку презервативов хватало за глаза.

31 мая 2004. Понедельник.

07.30–10.30

В понедельник Кораблёв приехал на работу раньше обычного. Сегодня был первый день исполнения им обязанностей прокурора, ушедшего в отпуск. Торжественность момента подчёркивалась новым бежевым костюмом приталенного силуэта, белоснежной рубашкой и нарядным атласным галстуком, завязанным идеально. Офисный стиль завершали классические туфли «Оксфорд» с закрытой шнуровкой. Выйдя из машины, Саша полирнул губкой их округлые мыски и полюбовался матовым отливом обуви.

— Вы прямо, как жених, Ляксандр Михалыч, — сделала ему комплимент уборщица Тамара Николаевна.

Она жила по соседству и приходила наводить марафет в учреждении задолго до начала рабочего дня. Усердие семидесятилетней бабульки стимулировал куцый, но стабильный довесок зарплаты к мизерной пенсии. Тамара Николаевна трудилась в межрайпрокуратуре с незапамятных времён. Ей доверялся ключ от входной двери. Она была обучена снимать прокурорский кабинет и приёмную с охранной сигнализации. Связку ключей от кабинетов брала в канцелярии. Так сложилось издревле. Рассчитанная на русское «авось» практика делала безопасность здания уязвимой. Злодей, вознамерившийся похитить уголовные дела или пустить красного петуха, мог элементарно попасть внутрь на плечах старенькой уборщицы. Заходила она ещё по темноте через заднее крыльцо. Неподалёку кособочился мусорный бак, за которым было удобно спрятаться.

Кораблёв не раз обращал внимание Аркадьича на стрёмную ситуацию, но тот благодушно отмахивался: «Не каркай, и всё хорошо будет».

На дурные мысли натолкнуло ночное происшествие. В половине третьего Сашу разбудили переливы городского телефона. С началом очередной дежурной недели Кораблёв переезжал с супружеского ложа в зал и плотно закупоривал межкомнатные двери. У Оли была аллергия на тревожные звонки.

— Александр Михалыч, дежурный Граблин. У нас тут, эта, поджог автомобиля. Ваш следователь поедет?

Кораблёв давно научился при внезапных побудках мгновенно включать мозг. Проблемы имелись с его последующим отключением.

Ясным и строгим голосом он вопросил:

— А при чём тут следователь прокуратуры?

— Ну, как это? Поджоги-то ваши, — наглость компенсировала Граблину отсутствие базовых знаний и недостаток опыта.

В дежурные он перевёлся полгода назад из службы участковых, где также не блистал.

— Граблин, у вас в дежурке уголовно-процессуальный кодекс есть?

Капитан протяжно вздохнул, седалищем чувствуя подвох.

— Что вы молчите? Говорите.

— Был где-то…

— Он у вас не «где-то» должен быть, а под рукой! Раскрытый на статье 151, определяющей подследственность преступлений. Причём не рваный-старый, а со всеми изменениями и дополнениями. К вашему сведению, скоро уже два года, как поджоги отдали обратно милиции!

— Да-а? — голос дежурного источал недоверие. — А мне сказали, ваша статья… Что всегда ваши выезжали…

Кораблёв сцепил зубы. От дальнейшей нотации останавливал инстинкт самосохранения. Поднимешь себе нервы, потом вовсе не уснёшь.

— Что сгорело? Где?

— Так, эта, джип на Тургенева. Принадлежит предпринимателю Савельеву.

— Поджигатель задержан?

— Откуда?! — капитан искренне подивился над наивностью прокурорского.

— Значит, с возбуждением дела беспокоить до утра не будете?

— Наверное.

— И на том спасибо. Учите матчасть, Граблин. Завтра, когда будете отдыхать после суток, я вас таким же макаром подниму и устрою зачёт на знание УПК.

Рабочий день у заместителя прокурора традиционно начинался с большой чашки крепчайшего кофе и сигареты. Пока никто не дёргал, Саша выверял задачи на день. Пометки делал в настольном перекидном планинге. Недавно вошедший в обиход деловой аксессуар облегчал контроль текучки.

Первым пунктом значилось: «обвинение Левандовскому». Вопросительный знак в конце строки Кораблёв жирно заштриховал, переправив на восклицательный.

Истекали десятые сутки с момента задержания архитектора. Арестован он был в качестве подозреваемого. Закон допускал подобное в исключительных случаях. Если сегодня не будет предъявлено обвинение, мера пресечения подлежала отмене.

Саша, разумеется, уже знал о динамике, произошедшей по делу в выходные. Валютные махинации Шаталовой дали новый импульс расследованию. Правда, доллары оказались другие, пропажа не нашлась. Зато всплыл новый эпизод взяточничества Левандовского. Давний, с душком, но зато в крупном размере. Забрезжила перспектива прищучить самого Катаева.

Оба дня пахал, как вол, Самандаров, закреплял доказательства. Из ключевого свидетеля он выжал по максимуму. Подробнейший допрос Шаталовой с применением видеозаписи длился четыре часа. Женщина добровольно выдала драгоценности, приобретённые её любовником на деньги, добытые преступным путём.

В глубине пустого здания сильно хлопнула дверь, раздалась торопливая дробь шагов.

«А я милого узнаю по походке», — усмехнулся Кораблёв.

Как угорелый, по прокуратуре носился только один человек. Скрип тугой пружины, и он ворвался в кабинет, изрядно запыхавшийся.

— Александр Михайлович, я думаю, кроме обыска в администрации, надо провести безотлагательные обыска в квартире и гараже Рожнова! Может, снова патрон какой найдём. Олежка у нас любитель пострелять.

— Здравствуйте, Рафаил Ильич, — игнорируя тираду следователя, и.о. прокурора протянул ему руку.

Самандаров не сразу сообразил, в чём каверза.

— А-а, да! Здрасьте, Александр Михайлович! — пожатие его было стремительным, по принципу «сунул-вынул».

Заряженный на главную цель, следователь не парился второстепенными мелочами.

— Присядьте, — Кораблёв указал на стул.

— Я постою! — Рафа пританцовывал от нетерпения.

На его брюках бросались в глаза двойные стрелки. Военная косточка Самандаров, конечно же, дружил с утюгом, однако тщательная глажка одежды требует личного времени или заботливой жены. Ни тем, ни другим следователь не располагал.

— Присядьте, — Кораблёв сделал интонацию твёрже. Не умей он настаивать на своём, не сидел бы сейчас в этом кресле под резным двуглавым орлом.

Рафаил скорчил недовольную мину, но всё же опустился на краешек стула, готовый в любую секунду умчаться.

— Бросайте свои рубоповские привычки, Рафаил Ильич. В прошлый раз боеприпасы у Рожнова в суде отлетели. Жулики в ладоши били — вундеркинд Сизов отбил двести двадцать вторую статью! Мне не нужны сомнительные довески.

— Там на судью выход был, Александр Михайлович. Судья лысому подыграл. Мне потом один знающий человек шепнул. Чего смешного? Если не верите, я вам могу встречу устроить. Правда, не с самим человеком, а с братом его двоюродным, Вовкой, когда он в отпуск приедет. Вован на Камчатке вахтенным методом работает, три месяца через два…

С утра у Саши были крепкие нервы. Поэтому он только улыбнулся над трепотнёй всезнайки.

— Не надо меня, Рафаил Ильич, ни с кем сводить. Давайте лучше наше дело обсудим.

— Как скажете.

— Обыск в управлении архитектуры проводим. На него разрешения суда не надо. Изымаем документацию по автозаправкам «Чёрного золота». Факт передачи денег это не докажет, но изготовление проектов подтвердит. Сами поедете или фээсбэшникам поручите?

— Конечно, поручу, пускай изымут. А я дежурное обвиненьице предъявлю нашему другу.

— Постановление готово?

— Да. То есть, почти. Начал. Да чего там особо писать, Александр Михайлович?

— Принесите на дискете, я посмотрю, — Кораблёв гнул своё.

— Чего его смотреть-то, дежурное? Понял, понял. Через пять минут принесу. Так как с обысками у Рога?

— Что именно мы хотим у него найти? Рабочие записи о том, как три года назад он передавал Левандовскому взятку?

— Фото, видео, другие документы, доказывающие связь Рога с главным архитектором.

— Убедили. Формальные основания можно натянуть. Рожнова кто защищает?

— Ростик в субботу примчался, как угорелый. Задницу рвал на британский флаг.

— Итак, Левандовского и Рожнова у вас защищает один адвокат. В их показаниях нет противоречий, позволяющих отвести Сизова от одного из подзащитных?

— Мы ж Рожнова по взятке не допрашивали! — Самандаров изумлённо выпучил глаза. — Чтоб информация не утекла.

Кораблёв пропустил мимо ушей пояснение следователя. Опыт руководящей работы научил его не признаваться подчинённым даже в малейших ошибках. Иначе не заметишь, как по копейке растратишь авторитет.

С веской интонацией и.о. прокурора ставил задачу:

— Всесторонне продумайте возможность отвода Сизова. Никто другой не навредит нам так, как он.

С озабоченным видом вернулся к общей перспективе дела:

— Не развалится в итоге вся эта конструкция? По первому эпизоду — денег нет, признания нет, оперативка сомнительная. Второй эпизод вилами на воде написан. Шанс расколоть Рожнова мизерный.

— Вытянем, Александр Михайлович! Не первый раз замужем! — Рафа не видел смысла тратить время на сотрясение воздуха. — Разрешите идти?

Удирая, он зацепил плечом дверной косяк.

Кораблёв пошире открыл облезлую фрамугу, стимулируя приток свежего воздуха. На улице было куда теплее, чем в кабинете, выходящем на северную сторону. Солнце заглядывало сюда редко.

Над жестяным карнизом окна порхала пара ярких бабочек лимонниц. Саша невольно залюбовался изяществом их брачного танца.

Эстетику момента нарушил грубый стук в дверь. Нелёгкая принесла кого-то бесцеремонного за час до официального начала рабочего дня.

— Кто там? — спросил Кораблёв с досадой.

В следующую секунду выяснилось, что это милицейский водитель, доставивший сводку о происшествиях.

— Там в канцелярии нету никого! Кому сводку отдать? — человека, которого обременили несвойственными обязанностями, переполняло праведное раздражение.

Объяснять режим работы прокуратуры Саша не стал. Лишние знания случайному курьеру ни к чему. Его логика проста — коли он пришёл, в адресе должны быть люди.

Отпечатанный на матричном принтере список происшествий занимал одну страницу. Сутки в целом прошли спокойно. По выходным граждане обращаются в милицию в крайних случаях.

Кораблёв нашёл сообщение «Поджог». Сгорел автомобиль «Nissan Х-Trail» на неохраняемой стоянке у дома № 25 по улице Тургенева. Об умышленном характере возгорания говорила пустая ёмкость из-под уайт-спирита, обнаруженная рядом с останками авто.

Уничтоженный огнём внедорожник принадлежал Савельеву Л.Ю. Личность пострадавшего объясняла усиленный состав группы, выезжавшей на место происшествия. Кроме обязательных в таких случаях следователя, опера, эксперта и инспектора ОГПН[181], были подняты начальник ОУР Калёнов и замнач КМ Борзов.

Савельев был в городе личностью заметной. Крупный предприниматель, давний спонсор милиции, он отличался экстравагантностью. Оставив после развода огромный коттедж бывшей жене, купил трёшку в обычном многоквартирном доме.

Кораблёв обвёл сообщение красным маркером. Этот поджог не мог произойти случайно. В городе снова заваривалась бандитская поганка. Относительно спокойный период жизни заканчивался.

Несмотря на дружбу с Савелием, доблестная милиция была в своём репертуаре. Дело по дежурным суткам следователь не возбудил. Наработки оставили материалом, прикрывшись шаблонной фразой «размер ущерба устанавливается». Пусть кратковременно, но зажали глухарёк в угоду её величеству Статистике.

«Двухгодовалый «Nissan Х-Trail» не меньше «лимона» стоит. Малозначительностью тут и не пахнет! Нечего тянуть с возбуждением! След остынет!»

Саша посмотрел на часы. В УВД в это время проходит приём-сдача дежурства. Старая и новая смена пыхтят на ковре у начальства. Все дела и материалы, наработанные за сутки, громоздятся на столе Сомова. В руки тех, кто реально займётся раскрытием преступлений, они попадут не раньше одиннадцати. Трафик документов из большого кабинета к исполнителям через канцелярии и инстанции тернист. Любые попытки извне убыстрить его заканчивались пшиком. Перспектив к модернизации громоздкой машины не предвиделось.

В девять часов посыпались звонки, крёстным ходом пошёл народ.

Особенно рьяно допекали из областной прокуратуры. Растеряхи из УСО[182] не могли найти докладную по наркотикам, требовали срочно выслать её факсом. Десять листов! Телефонная связь после страшной субботней грозы была отвратная, то и дело обрывалась. Упорная Эля для отправления каждого листка набирала межгород по новой.

Параллельно на мобильный принялись названивать общенадзорники:

— Не можем дозвониться до вашей канцелярии, всё время занято! Освобождайте линию, принимайте срочное задание. Сведения представьте до обеда!

И ни одного не пошлёшь. Каждый зональник с двумя маленькими звёздочками на погонах ссылался на руководство, сулил неприятности в случае неисполнения указаний.

Затем пошла чехарда с судами. График поддержания гособви-нения был расписан в пятницу, однако полетели непредвиденные вводные.

Секретарь судьи Базаровой утверждала, что своевременно направляла требование:

— Не знаю, куда оно пропало! У нас лишение родительских прав! Назначено с участием прокурора. Стороны уже явились! Присылайте кого-нибудь скорее, Антонина Георгиевна ругается!

Составлявший график старпом Веткин ответственно заявил, что потерять ничего не мог. Веткин давно вёл здоровый образ жизни, находился в превосходной спортивной форме, оснований усомниться в его словах не имелось.

— Ладно, Михалыч, не парься. У меня продолжение разбоя у Глазова. Стас полчаса подождёт, не облезет. Я войду к Базаровой в дело. Начнём слушать, допросим ответчицу, попрошу перерывчик до обеда. Вернусь к Глазову, а там посмотрим.

— Александр Николаевич, буду должен, — искренне сказал Кораблёв.

С утра Веткин был первым человеком, не грузившим и.о. прокурора проблемами, а напротив — бравший на себя обязательство решить одну из них.

31 мая 2004. Понедельник.

08.30–09.30

Давыдова не покидало ощущение, что события последнего месяца происходят с кем-то другим. Странное восприятие началось после того, как его рапорту об увольнении был дан ход.

Никто подполковника на пенсию не выпроваживал. Напротив, начальство активно уговаривало остаться. Рубоповские шишки сватали в управление.

— Надоело на земле пахать, Денис Владимирович? Понимаем! Поработай в аппарате. В какое подразделение пойдёшь? Вон в отделе по подрыву экономической основы преступных сообществ вакансия открылась…

Кадровик областного УВД предложил должность начальника КМ в Григорьевске.

— Служебную квартиру получите по приезде. Через год пробьём нормальное жильё. Какая пенсия может быть в тридцать восемь лет? У вас ещё всё впереди!

Давыдов благодарил, но последовательно отказывался, пока от него не отстали.

Систему он покидал не по идейным соображениям. Разумеется, он видел, как гниёт с головы родной РУБОП, и переживал по этому поводу. Тем не менее, ситуация пока не достигла критической отметки. Пару-тройку лет побарахтаться, не замаравшись, он бы ещё смог. И той кромешной усталости, именуемой «выработался», он также не испытывал.

Мотив его исхода на гражданку заключался в банальном безденежье.

Признав отцовство ребёнка, родившегося у Маши Шишкиной, Давыдов взвалил на себя заботу о второй семье. Неофициальные алименты выплачивал регулярно. После декрета Маша в милицию не вернулась. С родителями она находилась в затяжном конфликте, помощи от них принципиально не принимала. Денис помог ей устроиться юрисконсультом в центр занятости. Зарплату там платили маленькую, зато режим работы был щадящий, от дома недалеко и ясли — под боком.

От законного брака рубоповец имел двоих девчонок. Старшей через два года предстояло поступать в институт, младшая перешла во второй класс. Жена трудилась в библиотеке, её вклад в семейный бюджет был символическим.

Мало-помалу подполковник увяз в долгах. Поймав себя на идее подхалтурить на одной полузаконной коммерческой теме, он реально испугался. Знал — курвятся именно так. Достаточно ступить на наклонную плоскость, и покатишься колбасой.

И тут ему поступило чертовски заманчивое предложение. Начальник службы экономической безопасности на механическом заводе! По меркам простого смертного деньги там сулили фантастические. Упускать такой шанс было нельзя.

Решение единогласно одобрили родные и близкие. В их числе была и Маша, любовные отношения с которой после двухлетнего перерыва возобновились. Её опыт совместной жизни с одним очкастым программистом вышел неудачным. Помешанный на компьютере ботаник оказался не парой бывшей милицейской следачке, наделённой бойким характером.

На новое место работы Денис выходил с первого июня. Устраивать себе каникулы он не стал. Хватило трёх недель, что бил баклуши в госпитале, проходя обследование для ВВК. Внушал себе: «Займусь делом, загружу мозги, депрессуха развеется».

Несмотря на рациональный подход к вопросу, на душе скребли кошки. От мысли, что сегодня последний день службы в МВД, у рубоповца предательски влажнели глаза. Мокрое проявление эмоций было для него нонсенсом.

Давыдов прогулочным шагом шёл в направлении УВД. Спешить было некуда, и он наслаждался свежестью утра, солнечной погодой. Пересекая по диагонали парк, сделал открытие, что здесь обитают пернатые. Вывод следовал из звонкого щебета, раздававшегося в кронах деревьев.

Передвижение пешком всегда казалось подполковнику нерациональной тратой времени. Куда можно успеть самоходом? Служебный автомобиль ему доверили на первом году работы в розыске. Штатных водил не хватало, а тут свой гонщик, настоящий ас. «Рули, Шумахер!» Он и рад был по уши. Дополнительных обязанностей — помыть машину, заправить, отремонтировать по мелочи — не замечал. Перейдя в РУБОП, вообще, сделался кентавром на колёсах. Милиция, как все бюджетники, хранили верность отечественному автопрому. С годами менялись только модели ВАЗа и степень раздолбанности доставшегося в пользование «жигуля». О собственном авто Денис даже не мечтал. Теперь конфигурация чудесным образом менялась. С учётом грядущих заработков он начал строить планы, какую иномарку возьмёт.

«Если всё срастётся, после Нового года обзаведусь колёсами!»

Периферийным зрением Давыдов засёк активность в скверике у посадской бани. Бросил цепкий взгляд вправо и осклабился удовлетворённо. Жестикуляция невысокого худощавого брюнета лет сорока пяти предназначалась ему. Подполковник замедлил шаг. Мужчина, обратив на себя внимание, умоляюще глядел на рубоповца, вздев кверху указательный палец. Денис свернул в проулок.

— Одну минуту, так и быть, уделю.

Брюнет расплылся, осчастливленный. Тускло блеснули жёлтые фиксы зоновской работы.

— Пасёшь меня, Гера? — рубоповец прищурился строго.

— Скажете тоже, Денис Владимирыч, — огорчился фиксатый. — Пасё-ошь! Ехал по делам, гляжу — уважаемый человек без охраны гуляет. Решил вот поздороваться.

— Лапшу кому-нибудь другому вешай. В такую рань, Гера, ты дрыхнешь без задних ног, — подполковник внимательно огляделся.

Центр города, белый день, кругом люди, но бережёного, как известно, Бог бережёт. Особенно при спонтанной встрече с лидером ОПГ. Нахождение гангстера на оперативной связи держало его на довольно коротком поводке, но полностью ручным не делало.

Герман Митрохин по кличке Зингер верховодил бригадой, которой до посадки рулил Клыч. Удивительно, как за минувшие четыре года Гера не загремел на зону. При том, что в силу своего шебутного нрава, проблемы с законом он имел регулярные. То его на шесть месяцев лишили прав за вождение автомобиля в пьяном виде. То он на почве ревности начистил клюв соседу, который обратился в суд. Долго тянулась тяжба, в итоге отрицавший свою вину Зингер перегорел, возместил терпиле моральный вред. Дело закончилось примирением. В другой раз в гараже у него нашли краденые запчасти. Кололи на приобретение имущества, заведомо добытого преступным путём. Не доказали. А прошлой осенью Геру тормозили за незаконную порубку леса в Ивановской области, и снова он отделался лёгким испугом.

Всякий раз попав в блудную, Митрохин бежал за помощью к куратору. Лицедей Давыдов реагировал творчески. Иногда выручал реально. Чаще, понимая, что кручёный агент вывернется сам, лишь создавал видимость помощи. Зингер верил в реальность покровительства и не оставался в долгу.

Авторитетный блатарь старой закваски, он варился в гуще криминала, имел связи в соседних регионах. Слитая им за годы сотрудничества информация помогла раскрыть не один десяток тяжких преступлений. Контролируемое лидерство Зингера в ОПГ отвечало стратегическим интересам оперативной службы.

На современном этапе группировка в основном занималась легальным бизнесом. Имела в собственности шиномонтаж, охраняемую стоянку на полсотни парковочных мест, сдавала в аренду торговые площади.

Оброк, собираемый Митрохиным с привокзальных бомбил, конечно нельзя было отнести к законной деятельности. Но частные извозчики, промышлявшие, кроме основной деятельности, бутлегерством и сутенерством, воспринимали поборы бандитской крыши как норму. За всё время ни одной жалобы от этой братии не поступило.

Безусловно, за Зингером числились грехи, Давыдову неведомые, но даже с их учётом он был куда меньшим злом, чем временно изолированный социопат Клыч.

Подполковник углубился в сквер. Сосредоточенно закуривая «Marlboro Lights», Гера проследовал за ним. Цветущий куст сирени укрыл их от любопытных глаз.

— Денис Владимирыч, я чё хочу спросить-то, — Зингер со всхлипом затянулся сигареткой. — Вы на пенсион уходите, дело хорошее, а со мной-то чё будет?

— Передам тебя Комарову, — Давыдов озвучил давно решённое.

— Зашибись, чтоб он меня на автоматах проиграл, — пагубная страсть опера не составляла для Геры секрета.

— Дыми в другую сторону, — отмахнулся некурящий рубоповец.

Возразить по сути ему было нечего.

— Я тут книжку одну читал, — с преувеличенно серьёзным видом сообщил Митрохин.

— Ни фига себе! А я думал, ты букварь ещё в первом классе скурил! — Герино заявление рассмешило Давыдова, на щеках у него проткнулись озорные ямочки.

Зингер притворился, что подначка его не задела.

— Писатель такой есть — Корецкий или Дворецкий… Красной масти, полкан. Кухню вашу знает от и до. Короче, он там расписал, как опер один, когда из ментуры сваливал, секретное дело своего человека похерил. Чтоб не спалили его эти, как их, оборотни в погонах…

— В книжках всё просто, — улыбка сошла с лица подполковника.

Опасения Митрохина имели под собой почву. Передача агента из одних рук в другие болезненна в психологическом плане. У нового курирующего оперативника свои требования и амбиции. Кроме того, пертурбация грозила засветкой.

Комаров — опытный, честный опер, но кто знает, сколько он продержится на плаву при обновлённом руководстве… Вадим Львович Птицын не бросит Пашку, возьмёт под своё крыло. Но при переводе в уголовный розыск все дела оперучёта Комарову придётся сдать. Сумеет ли очередной рубоповский куратор сберечь конфиденциальность ценного «барабана»[183]?

В агентурном деле Митрохин фигурировал под псевдонимом «Абакум». Настоящая фамилия имелась в специальной карточке, хранившейся отдельно под грифом «совсекретно». Только фамилия. Ни особых примет, ни, тем более, фотки осведомителя документ не содержал.

На ум Давыдову пришёл вариант, как спрятать концы в воду. Подобных комбинаций раньше он не проворачивал, но нет предела совершенству.

«А оно мне, отставнику, надо?» — разум остудил кураж.

Вслух подполковник многозначительно произнёс:

— Посмотрим на твоё поведение, Гера.

Зингер повеселел, прицельным щелчком отправил окурок в урну и заверил, что будет хорошо себя вести.

— Владимирыч, тут базар один катался. За двойную мокруху в районе «Вечного огня». Ну, где двух баб мочканули. Интересно тебе, или лучше по полтинничку за пенсион накатим? «Рябинка» вон открылась, — сочтя официальную часть встречи оконченной, Митрохин перешёл на «ты».

Он откровенно балагурил. Знал, что Давыдов за один стол с ним не сядет. И не только потому, что трезвенник по жизни.

— Говори, — пренебречь такой информацией рубоповец не мог.

— Тяжелик[184] заделал Валера Жидких. Помнишь такую гориллу плешивую? Он у себя в Ярике попал на бабки. Решил заделать делюгу на малой, бляха, родине. Шукал по городу подельников. Сыскал двоих махновцев. Кого — не ведаю, не пытай.

— Жидких планировал нахлобучить конкретно офис на Фурманова?

— А чё же ещё?! — изумился Зингер. — Другой мясни не было.

Как ни странно, в его вывернутой логике просматривался резон.

— Откуда дровишки? — Давыдов накинул вопрос из разряда обязательных.

Происхождение информации определяло степень её достоверности.

— Молодятина моя на хвосте притащила. Боксё-орики… Кружат по городу, собирают всякую байду. За чё купил, Владимирыч… Может, параша[185].

В действительности надуло от Костяна Молоткова. Нарколыга, поднимая авторитет, хлестался в кельдыме[186] на Малеевке, что Валерон Жидких подписал его на крупное дело.

Будучи прошаренным агентом, Гера знал, что всю наличность выкладывать на блюдечке не стоит. Мент в любом случае заставит разнюхивать дальше. Всегда надо иметь заначку, чтоб в нужный час её грамотно сцедить. Если, конечно, слив этот не выйдет тебе боком.

Зингером руководили природные инстинкты, не здравый смысл. Жидких был гораздо опаснее и авторитетнее Молоткова, а вломил Гера его. Ливером почуял — надо именно так.

Задав уточняющие вопросы, получив на них расплывчатые ответы, рубоповец подвёл черту:

— Проверим. Выйдет в цвет, за мной не заржавеет.

— Как на родного надеюсь, Владимирыч. До отдела тебя подбросить? Чё ты, в натуре, ноги бьёшь, как бродяга?

— А угореть не боишься, Гера? Или тоже на пенсию собрался?

— Я тебя у пожарки высажу. Ни одна холера не срисует.

Подполковник двинул по аллее в сторону шумного проспекта. Валкая походка добавляла его громоздкой фигуре сходство с медведем, вставшим на задние лапы.

— Корецкий, Корецкий тому писателю фамилия! — закричал вслед Зингер. — Почитай, Владимирыч, на досуге!

Когда рубоповец скрылся из виду, Митрохин вытащил из кармана понтовый «Samsung» в корпусе «слайдер», набрал номер одного из своих боксёриков и велел ему пулей мчаться на шиномонтаж. Гера уже знал, что ночью пацаны сработали на совесть. Тачка Савелия пылала, как олимпийский факел. Жалко, бензина в баке мало оказалось, не бабахнуло. У парней нужно было выспросить подробности, а потом пересечься с Рогом, получить вторую половину честно отработанного гонорара.

31 мая 2004. Понедельник.

09.45–11.30

На двери, обитой потёртым дерматином, красовалась нулёвая пластиковая табличка. Серебряная аппликация на благородном вишнёвом фоне извещала, что в кабинете № 255 прописался «Начальник отдела по борьбе с организованной преступностью Булкин О.И.» Табличка была богатая, а обивка старомодная, в нескольких местах изрезанная чьими-то шаловливыми ручонками. Из прорех неряшливо торчали лохмотья утеплителя. От времени они успели посереть и загрязниться, один клочок был оплавлен и скукоженно затвердел.

Давыдов потянул за ручку, дверь не подалась. Пихнул в скважину ключ, он не провернулся. Вывод следовал простой — новый хозяин кабинета сменил замок.

Подполковник дёрнулся в соседнюю дверь, её хлябанье выдало, что она заперта изнутри на шпингалет.

На требовательный стук открыл Асмолов с заспанным лицом. Руку он протянул барственно, пухлой ладонью вниз. За что и поплатился. Денис мощно сдавил его расслабленную лапу.

— Ты чего?! Силу некуда девать? — заскулил опер.

Оставив ноющую реплику без внимания, Давыдов прошагал к тамбуру, соединявшему кабинеты. Здесь его поджидал очередной сюрприз. Внутренняя дверь также обзавелась замком, который был закрыт.

— Что за хренотень? — с кривой усмешкой подполковник обернулся к Асмолову.

— Олег Игоревич замок врезал.

— Рукастый он парень, гляжу.

— Да он не сам, старшина ему мастера подогнал.

— Ну, во-от, опять облом. А я хотел его попросить дома у меня кран починить. Где он есть?

— В области вопрос с бензином решает.

— Теперь это так называется, — Давыдов понимающе кивнул. — А Паша где?

— Его Птицын припахал. Ночью у Савелия «Nissan» сожгли. Материал розыску подписали, а Птицын опять РУБОП нагибает. Сколько можно самодурствовать? При чём тут мы?

И эти тезисы не стал комментировать Денис. Слишком озабочен был другим. Залез в шкаф, в железном скарбе нашёл топорик. Молча втиснул лезвие в притвор, надавил на рукоять. Раздался отрывистый треск, дверь отжалась. Удалось обойтись минимальным вредом — чуть погнулся ригель замка, да от косяка откололась острая щепка.

Асмолов встревожился:

— Зачем ломать-то, Денис Владимирович?

— Крайняя необходимость, — подполковник блеснул юридическим термином, свидетельствующим, что высшее образование получено им не зря. — У меня в сейфе секретка, до обеда её нужно сдать.

С порога кабинета, бывшего до последних дней вторым домом, Давыдов узрел перемены. На стене появился портрет Президента в форме подводника. Под ним кривовато висел красно-белый вымпел московского «Спартака». Визуально помещение увеличилось за счёт того, что исчез стол Комарова.

«Куда он делся? В большом кабинете ничего не прибавилось», — озадачился подполковник.

Стоявший возле окна двухтумбовый стол был девственно чист. Пожитки его бывшего владельца громоздились в коробке из-под болгарского вина, небрежно задвинутой в угол. Из картонки косо торчал резной письменный прибор, сувенирная продукция учреждения ОТ-1\6.

Денис подобрал рисунок с Мальчишем-Кибальчишем, пленённым буржуинами. Стекло под багетом треснуло извилистой дельтой, один из осколков грозил выпасть.

— И снаряды есть, да стрелки побиты. И винтовки есть, да бойцов мало[187], — продекламировал Давыдов, торжественно водворяя рамку на край стола.

Плюхнувшись на стул, он утвердил локти на столешнице, шевельнул лопатками. Затем дотошно проверил целость пластилиновой печати на сейфе. Удостоверившись, что никакая собака здесь не порылась, отпер дверцу и вынул толстущую канцелярскую книгу в непонятного цвета обложке, затрёпанной до мягкости замши. Это был его знаменитый «талмуд», рабочие записи в котором велись с незапамятных времён. Денис сосредоточенно принялся листать книжку с середины. Отыскав нужную запись, делал закладку. Потом, ориентируясь на бумажный ёжик, на стандартном листе стал набрасывать справку.

Про секретку подполковник сказал, чтобы не возбухал Асмолов. На самом деле всю документацию он передал по акту до того, как залечь в госпиталь. Тогда же расстался с табельным оружием и карточкой-заместителем[188]. Осталось сдать в отдел кадров служебное удостоверение, жетон с личным номером и пломбир[189].

Закончив с писаниной, Давыдов позвонил по внутренней связи:

— Здравия желаю, Вадим Львович. Примите по старой памяти без очереди?

— Привет, Денис. Заходи, — голос начальника КМ звучал тускло.

С «талмудом» под мышкой Давыдов прошёл в смежный кабинет. Асмолов резался на компьютере в покер.

— Сегодня у тебя, Андрюха, праздник, — объявил подполковник.

— Чего это? — насторожился Асмолов.

— Не надо ныкаться, что в комп играешь. Свобода, блин!

Майор отмолчался. Давыдов по факту уже не был ему начальством, однако он продолжал его побаиваться.

— Пашкин верстак где? — строго спросил Денис.

— Девкам в дознание утащили. Зачем нам лишний? Старый штат по любому не восстановят.

Пепельница-унитаз на столе возле двери оповещала, что новое рабочее место Комарова находится здесь. На самом ходу, на сквозняке.

— Зато должность тебе крутую подгонят, — остроглазый Денис из-под газеты «Спорт-экспресс» за уголок вытянул вишнёвую табличку. — «О/у по особо важным делам». Не торопишься с «важняком»? Курочка ещё в гнезде…

— Чего ты тут роешься? — майор покраснел и спрятал табличку подальше, в нижний ящик.

Давыдова охватило острое чувство досады, что он уходит, а лентяй Асмолов остаётся.

«Рубикон позади», — одёрнул себя подполковник и ускорил шаг.

Приёмная, разделявшая кабинеты начальника милиции и его первого заместителя, непривычно пустовала. Даже секретарь, пользуясь затишьем, куда-то выскочила.

Птицын сидел, откинувшись на спинку кресла. Фирменная щеголеватость полковника плохо гармонировала с вялостью и рассеянным взглядом, направленным в экран телевизора, где шёл детский кино-журнал «Ералаш».

Здороваясь с Давыдовым, начальник КМ попытался встряхнуться:

— Как дембельское настроение?

— Если честно, не понимаю, Вадим Львович, — признался Денис, но жаловаться не стал, наоборот включил бодряка. — Вот информашку занятную по убийству принёс.

Расположившись за приставным столом, он озвучил сведения, полученные от агента.

— Стыкуется с нашей информацией об участии в этом преступлении Пандуса, — сообщил Птицын. — Жидких его давняя связь. Братаны! Тебе «Абакум» на ушко шепнул?

— Он самый.

— Источник заслуживает доверия. Как мыслишь, всё он сказал, что знает?

— Естественно, нет. Через пару дней надо ещё за вымя подёргать.

— Комаров его теперь будет опекать?

— Без вариантов.

— Объясни Павлу, как общаться с «Абакумом». Как бы он нам не захороводил парня.

— Дам подробнейшие инструкции, Вадим Львович. А по Славке Пандусу глухо?

— В известных адресах его нет. Отрабатываем связи по городу.

— Лешего на мызе проверяли?

— В первую очередь. Божится, что не видел Пандуса с прошлой осени. Разрешил осмотреть дом, хозпостройки. Везде пусто. Понаблюдать бы, конечно, за домом, но там на Бутовой не выставиться[190]. Частный сектор, тупик.

— Я помню, — кивнул рубоповец. — А мобильник есть у Лешего?

— Нашим сказал, что нет. Доказать обратное не можем. Он — волк-одиночка. Сотовый Пандуса, который мы знаем, три недели молчит. Сегодня должны привезти распечатку его звонков, поглядим, с кем он последнее время общался. Это ты по Жидких справку-меморандум сварганил?

— На скорую руку, — Давыдов протянул полковнику исписанный листок. — С родичами он контачит редко, лёжки у него там нет.

— Родители у него порядочные. Оба инженеры.

— Сейчас уже на пенсии. Вот устойчивая связь — Врублёвская Жанна Витольдовна, 1948 гэрэ. Хозяйка кафе «Лада». Видели, что он её навещает. Приходит поздно, сваливает рано утром. Похоже, ночует.

— Интересно. А по Ярославлю что на него?

— Крохи. Мы Жидких специально не разрабатывали, так фиксировали, что всплывало. Состоит на учёте в ОПГ «Дельта», имеет кличку «Залётный». Живёт на съёмных квартирах, адресов нет. По транспорту данные устаревшие — ВАЗ-2109 цвета «изумруд», регзнак там я указал… Но эту «девятку» он давно поменял. Надо адмпрактику поднять по линии ГИБДД. Такие перцы по правилам не ездят. Сто пудов его тормозили. По протоколам тачка проявится.

— Спасибо, Денис. Большое подспорье. Агентурную записку Комаров оформит?

— Вадим Львович, вы распорядитесь инфой сами. Не хочу своим отдавать. Пашка напишет, а весь жар Булкин с Асмоловым загребут. Напёрсточники!

— Видишь, Денис, какие последствия от твоего скоропалительного ухода. Остава-айся.

— Поздно, Вадим Львович. Приказ подписан.

— Очень жаль. Но это твой выбор. Значит, Жидких? Валера — прошаренный чёрт, трудно с ним будет, — в ходе беседы Птицын преобразился, в глазах появился блеск. — Тогда в восемьдесят девятом не удалось ему жмуров доказать. На Мишку Калинина братва стрелки перевела. Как думаешь, Денис, он живой, Мишка-то?

— Чтобы пятнадцать лет на нелегале жить, мозги нужны. А какие мозги у гаишника? У него в голове — кость.

Сменили тему, поговорили о новой жизни Давыдова — под кем он будет ходить на заводе, какую делянку ему нарежут. Не осталась в стороне и обещанная зарплата.

— Дополнительные карманы пришивай для миллионов!

Птицын поймал себя на ревности: «Дениске предложили место, а обо мне и не вспомнили!»

Гендиректор градообразующего предприятия хорошо знал начальника КМ. В одной компании ездили на охоту. Регулярно встречались на торжествах городской номенклатуры. Можно сказать, приятельствовали. Не раз и не два полковник оказывал содействие по вопросам, с которыми обращалась заводская верхушка.

На душе у Птицына засаднило. Показалось несущественным, что в данный момент он не собирается уходить на пенсию, планируя доработать до круглого «полтинника».

Сыскной азарт, охвативший полковника при обсуждении убийства, испарился. Снова он затосковал, стал неразговорчивым.

— Проблемы, Вадим Львович? — деликатно поинтересовался Давыдов.

Рубоповец был в курсе последних событий. В ведомственном госпитале кампания, развязанная прокуратурой против милиции под предлогом борьбы с укрывательством преступлений, обсуждалась активно.

— Разберёмся, — Птицын выдал коронное словцо.

Прозвучало оно, впрочем, неубедительно. Скверное предчувствие исподволь овладевало полковником.

31 мая 2004. Понедельник.

17.00–19.00

Ближе к вечеру респектабельный вид и.о. прокурора пожух. Кораблёв расстегнул тугой ворот парадной рубашки, а узел дивного галстука шоколадного цвета ослабил и небрежно сбил на сторону. Обутые первый раз «оксфорды» натёрли ступни. В итоге Саша стащил их и сидел разутый, упираясь большими пальцами в стельки туфель. Ёрзать старался поменьше, но всё равно пятками смял задники дорогущей обувки. Неподобающий вид маскировала просторная столешница. Когда физиология понуждала к вылазке в «два ноля», Кораблёв, используя линейку вместо обувной ложки, втискивал ноги в тесные колодки и, прихрамывая, отправлялся в путь — недолгий, но томительный.

Вырваться на обед не удалось. Работоспособность Саша поддерживал чёрным кофе и куревом. Незаметно опустевшая пачка «Винстона» улетела в корзину для мусора, и Кораблёв тут же распечатал новую.

Вкус в пересохшем рту стоял вяжущий, от никотиновой горечи остро щипало язык. Эрзац-топливо, впрочем, помогало слабо. Не иначе, наступил передоз.

«Если старт такой проблемный, что будет дальше?» — периодически навещала тревожная мысль.

Как прорвало с утра плотину, так людской поток не иссякал. Ни на минуту Саша не оставался один. Обеденный перерыв просидел со следователем Максимовым. Сообща ломали головы над окончательной редакцией обвинения по запутанному делу о групповом изнасиловании. Четверо бухих идиотов сотворили с тремя искательницами приключений столько разнообразных непотребств, что для квалификации их действий не хватало юридических терминов.

И каждый посетитель требовал повышенного внимания, настаивал на срочном решении своих проблем. Будто в прокурорском арсенале имелась волшебная палочка.

Гражданин, сидевший в данный момент визави, глядел с такой укоризной, словно Кораблёв глубоко провинился перед ним. Но у этого, хоть, повод для визита был серьёзный. Его не соседи с верхнего этажа пролили, у него убили жену.

Дело о нападении на фонд жилищного строительства буксовало. Почти неделя прошла, а реальных подозреваемых, таких, чтобы сунуть по «сотке»[191] в камеру, на горизонте не наблюдалось. В их отсутствие беседа носила абстрактный характер. Говорить потерпевшему о большом объёме проведённых следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий было бесполезно. К тому же субъект попался такой, которого общими фразами не убаюкаешь. Десять минут Саша терпеливо выслушивал его претензии на ход следствия.

— Игнорируется версия, что к организации убийства причастна бывший бухгалтер фонда Силантьева Светлана, два месяца назад уволенная за нарушения финансовой дисциплины, — складная речь мужчины, уместно вкраплённые в неё причастные обороты, отсутствие слов-паразитов выдавали человека, искушённого в риторике.

Род занятий посетителя был Кораблёву неизвестен, уточнять его показалось неуместным.

— У Силантьевой налицо мотив. Тем не менее, следователь не желает её отрабатывать.

Когда нахватавшиеся верхушек дилетанты с умным видом начинают вещать о мотивах преступления, терпению профессионала наступает предел.

Делая скидку на траур собеседника, Кораблёв прервал его монолог максимально корректно:

— У нас имеются более перспективные версии. Если они не подтвердятся, мы проверим ваши доводы, Виктор Андреевич. Вы, пожалуйста, изложите их следователю.

— Он отказывается со мною общаться, — эту реплику мужчина произнёс, как чревовещатель, не разжимая малокровных губ.

— Не может быть!

— Сегодня даже не пустил меня на порог. Якобы ему некогда.

И.о. прокурора стремительно набрал номер Февралёва.

— Слушаю вас, — из трубки откликнулся бархатный баритон, подходящий актёру в роли вальяжного царского сановника, а не молодому парню двадцати пяти лет.

— Кирилл Сергеевич, потерпевший Грязнов жалуется, что вы его не приняли.

— Александр Михайлович! — следователя несправедливый упрёк взволновал. — Я важного свидетеля допрашиваю! Бабушку, которая из окна видела преступников. Она плохо себя чувствует, Владимир Борисович Сутулов еле-еле уговорил её ко мне приехать. Владимир Борисович машину специально не отпускает, чтобы сразу, как закончим, отвезти бабушку домой. А Грязнова я попросил подождать. Мы с ним на час договаривались, а он в половине пятого пришёл.

— Сделайте перерыв, Кирилл Сергеевич, и побеседуйте с потерпевшим, — властная интонация Кораблёва не допускала возражений.

Грязнов едва заметно кивнул:

— Я схожу к вашему Февралёву. Одно уточнение — я не жаловался. Жалуются дети воспитательнице в яслях. Я высказал претензию на действия должностного лица.

Вместо ответа Кораблёв безошибочно распахнул уголовно-процессуальный кодекс и ногтем отчеркнул статью 124, озаглавленную: «Порядок рассмотрения жалобы прокурором».

— Жалоба — понятие юридическое.

Мужчина желчно искривил рот, его слабый утиный подбородок ячеисто сморщился.

— Следователь вас ожидает, — объявил разговор оконченным Саша.

— Не надо меня отфутболивать. У вас приёмный день. Я понимаю разницу между компетенцией следователя и прокурора. У меня ещё ряд вопросов именно к вам. Я вправе их задать? — Грязнов выпрямил спину и сложил руки перед собой, одна на другую.

— Слушаю, — других вариантов ответа ситуация не предполагала.

— На каком основании у нас дома проводился обыск?

— Не обыск, а осмотр. Следователь осмотрел личные вещи и документы вашей покойной супруги для обнаружения информации, которая может нам помочь.

— Допустим. Почему до сих пор не возвращён электронный блокнот Виолетты?

— Следователь осмотрит его и вернёт.

— Когда?

— Через разумное время. Я скажу Февралёву, чтобы не затягивал. У вас всё?

— Нет не всё. Я прошу заменить следователя по делу.

— Чем он вас не устраивает?

— Слишком молод. Кроме того, его подход к расследованию мне видится поверхностным.

— Виктор Андреевич, это следователь по особо важным делам! Должность свою он получил заслуженно. И пусть его возраст вас не смущает.

Теряя терпение, Грязнов нервно захрустел пальцами.

— Правильно мне знающие люди советовали — найми адвоката.

— Кто советовал? — заданный по инерции вопрос был совершенно ненужным.

Объяснялся он усталостью от затянувшейся пикировки. По той же причине Кораблёв позволил вовлечь себя в бессмысленный спор, пожравший полчаса драгоценного времени и отнявший уйму энергии.

Мужчина удалился со скорбным выражением лица. Он доказал себе, что прокуратуре его трагедия глубоко безразлична.

Оставшись один, Саша, гневно пыхтя сигаретой, заметался из угла в угол, уродуя задники туфель. В окно он видел медленно удалявшуюся сухопарую фигуру Грязнова. Выправка, которую он демонстрировал в прокуратуре, исчезла. Спина сгорбилась, плетьми повисли длинные руки. Чёрные рубашка и брюки мрачно выделялись на фоне летних одежд других прохожих. Неугодного следователя потерпевший визитом не удостоил.

Кораблёв разозлился ещё пуще: «Какого же хрена ты мне здесь мозг выносил?! Горе у тебя? Ну, ступай домой или на кладбище, скорби там тихонько, водки выпей. Зачем мешать занятым людям?»

Наконецу Саши дошли руки до папки с почтой, давным-давно принесённой завканцелярией. Своей толщиной пачуга бумаг внушала трепет. Каждую из них надлежало прочесть хотя бы по диагонали, осмыслить и расписать для исполнения сотрудникам. Здесь же ожидали подписи исходящие документы. Многие касались участков прокурорского надзора, от которых следственник Кораблёв был далёк.

«Сидеть придётся до упора», — программировал он себя, начиная тасовать документы. В одну стопку клал наиболее срочные, в другую — те, что могли подождать. Первая кучка росла быстро, во вторую легло от силы пять бумажек. Войдя в ритм, Кораблёв вдруг остолбенел и обеими руками вцепился в один листок. Ровные строчки, отпечатанные на лазерном принтере шрифтом «Times New Roman», заплясали перед глазами. Смысл текста дошёл с трудом.

Заместитель Острожского межрайпрокурора советник юстиции Хоробрых А.Л. возбудил уголовное дело по части 1 статьи 285 УК РФ в отношении начальника УВД по городу Острогу полковника милиции Сомова Е.Н. Постановление датировалось сегодняшним числом. Документ был копией, предназначенной для надзорного производства.

Сюрприз оказался не единственным. Следующая бумажка имела аналогичное содержание, отличаясь только должностью и фамилией лица, угодившего под статью. В ней фигурировал начальник криминальной милиции Птицын В.Л.

Кораблёв экстренно сунул в зубы очередную сигарету. Так хватаются за спасительный валидол при сердечном недомогании. На голове оцепенела кожа и осязаемо зашевелились волосы. Пыточный обруч сдавил череп. Накатил приступ дурноты. Едва подкуренную сигарету Саша с отвращением раскрошил в пепельнице.

Такой подлянки он не ждал. Момент для удара в спину интриган выбрал идеальный — первый день ухода в отпуск Аркадьича. Переходный период всегда сопровождался организационной сумятицей.

Возбуждённые исподтишка дела Органчик принял к своему производству. Этим ходом он убивал двух зайцев. Лишал Кораблёва довода, что все следователи перегружены и некому вести расследование. А во-вторых, получал исходную возможность без помех работать на судебную перспективу.

Конечно, исполняющий обязанности прокурора мог отменить решение Хоробрых. Такая мысль пришла Саше на ум, когда шум в висках поутих. Но для грамотного ответного хода требовались сами уголовные дела, копий постановлений об их возбуждении было недостаточно. Наивно надеяться, что буквоед Хоробрых допустил грубый процессуальный ляп, позволяющий признать документ незаконным. Тем не менее, Кораблёв тщательно вычитал оба постановления. Как он и думал, придраться оказалось не к чему.

В Сашиной власти также было изъять дела у Хоробрых и передать их одному из следаков. Тогда расследование примет контролируемый характер. Но для реквизиции требовались убедительные основания. Наличие у Органчика личной неприязни к милиции невозможно было подтвердить документально. Другие доводы в голову не приходили.

Если перекрыть Хоробрых кислород, он обязательно ринется жаловаться. Учитывая текущую конъюнктуру, скорее всего ему удастся найти поддержку наверху. Новому прокурору области срочно требовался подвиг, а тут принципиальный сотрудник с «земли» добыл два ментовских скальпа. Причём не каких-нибудь зелёных летёх[192] завалил, а матёрых полковников, с подачи которых укрывались тяжкие преступления!

Кораблёв набрал по городскому Органчика, терпеливо послушал длинные гудки. Дав отбой, звякнул в канцелярию.

— Эля, где Хоробрых?! Немедленно ко мне его!

— Алексаандр Михалыч! — укоризненно пропела Эля. — Время-то — полседьмого.

Хоробрых единственный из Острожской прокуратуры чтил Трудовой кодекс. Покидал службу ровно в восемнадцать ноль-ноль.

Шлёпая трубкой о ладонь, Саша прикидывал варианты ответной реакции на каверзу с делами.

— Александр Михалыч, я ещё нужна? — донеслось из динамика сквозь потрескивания. — Мне за ребёнком к свекрови ехать.

— А? Что говоришь? Иди, конечно…

Звонок на мобильник отпадал. Дистанционно такие вопросы не решаются, а вернуться на работу Органчик сто пудов откажется. Бесплодный разговор будет очередной плюхой в ворота и.о. прокурора. Поэтому суетиться не следовало.

Мысли потекли в другом направлении, и обнаружился пунктик, на котором Хоробрых мог огрести за свою ретивость.

О возбуждении дел подобной категории нужно было незамедлительно информировать область. В свою очередь областники докладывали в Генпрокуратуру. Сейчас в разгар антимилицейской кампании срочность реляции имела особенное значение.

Но и здесь Органчик прикрыл свою задницу. В почте обнаружилось спецдонесение на имя первого заместителя прокурора области Насущнова. Документ был подписан Хоробрых. По своей должности он имел право отправлять бумаги в адрес заместителей прокурора области. А вот уже руководителю корреспонденция с «земли» отправлялась исключительно за подписью прокурора или лица, исполняющего его обязанности.

Доходил слух, что новый шеф, повышая уровень исполнительской дисциплины, заявил, что впредь все документы, адресованные руководству облпрокуратуры, должны подписываться прокурорами. Но пока регламент официально изменён не был, и больше устного упрёка Хоробрых не заслуживал. Опытный аппаратчик, он знал, как пройти между струйками дождя и не намокнуть.

Высмолив ещё одну сигарету, Кораблёв решил поставить ситуацию на паузу.

«Утро вечера мудренее. Прочитаю на свежую голову дела, оценю перспективу. Разбор полётов неизбежен, но говорить с Органчиком надо предметно и без эмоций. Посмотрю, какой у него настрой. Может, он сам не рад, что прокукарекал. Товарищам полковникам расклад тоже завтра объясню. Пусть наберутся терпения, не первый год замужем. Постепенно вырулим тему в нужном направлении. Хоробрых паскудит в одиночку, опереться ему не на кого. Дальше написания грозных бумажек дело не пойдёт. Чего он реально может, крыса кабинетная? Задержать Евгения Николаевича с Львовичем у него кишка тонка. Чисто технически такое неисполнимо без силового или оперативного сопровождения. А вяло текущее следствие не страшно».

Доводов набралось много, все они выглядели логичными. И, тем не менее, умный Саша понимал, что элементарно заговаривает себе зубы, боясь признаться в малодушии. За десять с половиной лет службы в прокуратуре он познал систему досконально. Противиться её безжалостному катку было равносильно самоубийству.

01 июня 2004.

Вторник 09.30–10.30

Лишь на выходе из актового зала Сомов заметил непорядок в своём гардеробе. Краснеть по таким пустякам он разучился давно. Вполголоса матюгнувшись, полковник зажал подмышкой ежедневник и коротким вжикающим движением застегнул молнию на гульфике форменных брюк.

«Хорошо ещё, штаны не забыл надеть!» — хмыкнул, украдкой косясь по сторонам.

В два часа ночи у дочери отошли воды и начались схватки, хотя до назначенного врачом срока оставалась неделя. Самостоятельно везти Ксюху в больницу не решились, вызвали «скорую». Разговаривая с диспетчером, Сомов членораздельно представился. Знал — результат любого дела зависит от мотивации исполнителя. Должностью козырял не зря, бригада прилетела, как на крыльях. Просидели с супружницей в приёмном отделении до утра, изволновались и зазябли. В шесть часов к ним спустился дежурный врач. Сообщил, что схватки прекратились, роженица уснула, состояние её удовлетворительное, родственникам целесообразно отдохнуть. Упрямица-жена осталась в роддоме, а Сомов уехал домой. Принял душ, побрился, наскоро перекусил и заспешил в родное УВД.

К утренней «сходке» успел минута в минуту. Во время совещания отвлёкся на служебные вопросы, учинил разнос дежурной смене, халтурно отработавшей ножевое в баре «Лель».

По дороге в кабинет вернулись семейные проблемы. Тревога за дочку переполняла грудь. Ну по какой причине у Ксюхи, умницы-красавицы, золотой медалистки, всё идёт наперекосяк?

Жена грешила на сглаз. Полковник сперва подтрунивал над бабьим суеверием, но, когда беды стали множиться, прикусил язык. Послушно свозил жену в Кинешму к одной ведунье, славящейся умением снимать порчу. Рассудил, что хуже от поездки не будет. Хотя в двадцать первом веке дико верить в знахарок.

Чёрная полоса началась четыре года назад. Ничто её не предвещало. Ксения училась на факультете английского языка Санкт-Петербургского университета, куда поступила без денег и блата. Мама с папой не хотели отпускать ребёнка так далеко, но отговорить не смогли. В итоге рассудили со вздохом — время сейчас такое, без качественного образования никуда. Тем более, Питер, культурная столица. Когда ещё девчонка поживёт насыщенной жизнью, как не в студенческой молодости?

Первый курс Ксюша отучилась играючи, а на втором среди зимы её подвело здоровье. Расхворалась по женской части так серьёзно, что пришлось брать академической отпуск. Лежала в стационаре в Питере, кризис прошёл, перевезли домой. Под мамкиным крылышком оклемалась. Летом поехала в санаторий в Крым.

Восстановилась в ВУЗе, одолела второй курс. Теперь учёба шла не гладко. С натугой Ксюха вылезала из трясины долгов, хвосты тащила от сессии к сессии. Заявила с печальным видом, что, возможно, ошиблась в выборе профессии. Правда, летом на домашних борщах и пирожках снова приободрилась, учиться уехала с мажорным настроем. Родители вздохнули с облегчением, но, как оказалось, преждевременно.

У Ксюхи случилась любовь, трогательные подробности которой она доверила мамочке. Сомова лирика не интересовала, ему важна была фактура. Ухажёр оказался ровесником дочери, студентом факультета автосервиса. Оказывается, и на такие специальности нынче обучают в университетах. Полковник-то по старинке думал, что для автослесаря достаточно ПТУ закончить. Ладно, это не его сивых усов дело. Парень стремится доходную профессию получить, уже похвально. Беспокоило Сомова другое. Родом ухажёр был с Краснодарского края, а у южан другой менталитет. Сомнения полковник оставил при себе, жену не стал волновать.

Третий курс дочь закончила с одной задолженностью.

— Осенью пересдам, — заверила с обезоруживающей улыбкой.

Учёбу обсуждать было несподручно, приехала Ксюша не одна. Привезла жениха на смотрины, разместила в своей комнате. Сомова двусмысленная ситуация напрягла, но проявлять строгость к дочери он опасался. Нагляден был пример со старшим сыном, которого в детстве он держал в ежовых рукавицах. Воспитал мужиком, но от себя отвернул. Живёт и работает Санёк в Якутии. За год ровно три весточки от него приходит телеграфом — на Новый год и на родительские дни рождения.

Жених не понравился базарным «гэканьем», распальцовкой и тем, что обращался с Ксенией, как с куклой. Улучив минуту, Сомов поговорил с ним по-мужски. Велел хорошенько заботиться о дочери, предупредил, ежели чего — рука у него, старого опера, тяжёлая. Попутно накинул вопрос насчёт свадьбы-женитьбы.

Начинка у парня оказалась гнилая. Махом наябедничал Ксюхе, и та пришла разбираться, зачем лезут в её личную жизнь. Прямолинейность дочери смутила полковника, он пустился в пространные объяснения, чуть ли не извинялся.

Молодёжь уехала на Кубань, с тамошними родителями знакомиться. Они фермерствовали в большой станице Кущевской. Судя по прикиду и кошельку женишка в своём бизнесе преуспевали.

Сомовы переживали насчёт этой поездки, но Бог миловал. Дочь вернулась счастливая, такая же в Питер умчалась. Четвёртый курс вышел неровным, потому что пресловутая личная жизнь засбоила. Видно, женишка на его автосервисном факультете не обучили правильно делать баланс-схождение. Молодые ссорились часто, однако мирились быстро. Следующие каникулы, чтобы отдохнуть друг от друга, провели порознь.

Беда случилось на выпускном курсе. Ксюха сообщила матери две новости, обе плохие. Она забеременела и рассталась с Толиком. Тот, по ходу, свинтил, узнав про залёт подруги. Выяснилось, что он год, как отчислен из универа за неуспеваемость. В итоге недоделанный жених загремел в армию. Куда-то далеко в Забайкалье его загнали. Оттуда он звонил Ксюхе и писал, но она не отвечала.

Беременность изначально протекала с осложнениями. Пришлось ложиться на сохранение. Последовал новый академ, причём с несколькими долгами за четвёртый курс.

«Учёба — дело десятое! — отмахивался полковник. — Лишь бы роды прошли благополучно. А там всё образуется. Не сошёлся свет клином на долговязом кукурузнике! Встретит ещё Ксюха своего принца».

Сомова подмывало узнать, как дела в роддоме. От звонка жене он стоически воздерживался, телефоны задвинул на дальний край стола. Напомнил себе об уговоре — малейшая динамика, и Люба тотчас позвонит. Было кому оповестить и кроме супруги. С утра пораньше нач-мил подключил к теме главврача с завотделением.

— Евгений Николаевич, не волнуйся, дорогой! — заверили в один голос эскулапы. — Сделаем всё возможное и невозможное.

Тактичный стук в дверь вернул в реальность.

— Да-да, — Сомов отозвался густым начальственным баском.

— Товарищ полковник, разрешите, — инспектор штаба принёс статистику раскрываемости преступлений за пять месяцев.

Всё правильно, на календаре первое июня. Нужно бабки подбивать. ИЦ[193] закроет базу завтра, а сейчас по всей области менты скребут по сусекам, выцарапывают из прокуратуры карточки на дела, запихнутые в суд в последние дни. Эти конвульсии на общей картине отразятся мало, расклад уже понятен.

Острожская милиция по раскрываемости находилась внизу турнирной таблицы, но всё же не в аутсайдерах. В мае удалось на четыре процента подтянуть квартирные кражи. Ушло в суд большое дело по группе гастролёров. Хвост вытащили, зато увяз хобот. Сползли вниз по «сто пятьдесят восьмым»[194] по линии МОБ.

Какой мудрила в министерстве додумался разбить раскрываемость по службам?! Теперь оперу по барабану воровство из сараев, а участковому не идёт в зачёт задержание квартирного крадуна. А ведь раньше всей хеврой работали на один карман. Было время, служба участковых инспекторов подчинялась начальнику уголовного розыска[195]. Раскрываемость тогда давали реальную, а не дутую, как сейчас.

Неожиданно загундосил один из мобильников. Сомов вздрогнул, цапнул оживший телефон. Вышло так, что резким движением он подкинул мобилку вверх. Кое-как умудрился поймать. Со стороны казалось, что он жонглирует, скорчив потешную гримасу. В итоге «Samsung» увесисто тюкнул по столу. Но не сломался и даже не отключился. Хорошие телефоны китайцы делают, крепкие.

Психовал, оказывается, напрасно. Звонила не жена, а бизнесмен Савельев, старый приятель.

— Евгений Николаич, отвлеку на минуту?

— Валяй.

— Я по своему драндулету. Меня вчера майор из РУБОПа допрашивал, а сегодня на три часа следователь вызывает. Это не накладка? Всё что знал, я добросовестно рассказал. Добавить нечего.

— Опер свою задачу решает, следователь свою. Надо явиться.

— Концов всё равно нет, а я драгоценное время теряю. Сам виноват — не надо было бросать машину, где попало.

— Лёня, так положено.

— Как всё у вас забюрократизировано! Ладно, утрамбую график. Ещё вопрос, Евгений Николаич. Майор этот, Павел, спрашивал про врагов, про конкурентов. Вы серьёзно? Это ж явно шпана какая-то малолетняя отличилась.

— Свидетель взрослого видел.

— У меня нет врагов, — удивительно, как Савельев умудрился стать богатым человеком, не расставшись с розовыми очками.

— А конфликт из-за ДСК с Катаевым?

— Серёжа давно вырос из бандитских подгузников. Такие приёмы сейчас не работают. Евгений Николаич, а следователь может перенести допрос на завтра?

— Фамилия следователя?

— Сейчас посмотрю, на клочке она мне записала. Николаич, мысль возникла попутная — заказать в типографии визиток на всех твоих орлов. Скромных, без позументов. Хотя бы по сотне каждому. А то несолидно для государевых людей на бумажках… Куда ж я её задевал? О, нашёл! Старший следователь Полякова Светлана Артуровна.

— Она тебе перезвонит.

— Спасибо огромное! Ко мне вопросы есть?

— Пока нет. Не занимай линию, срочный звонок жду. Созвонимся.

На месте не сиделось. Новое кожаное кресло вдруг стало неудобным, вместо хвалёной эргономики кругом выпирали бугры. Массируя поясницу, Сомов прошёл в комнату отдыха, расположенную позади кабинета. Впрочем, комната — громкое название для узкого чулана, обставленного мебелью эпохи застоя. Диван «Сунгирь» с истёртой обивкой унылого цвета. Громоздкий телевизор «Рекорд» в фанерном корпусе, облицованном текстурной бумагой. Двухкамерный холодильник «Ока», каждые пять минут трясущийся, как эпилептик. Вся эта архаика, бывшая когда-то жутким дефицитом и покупавшаяся по блату, в разные годы привезена сюда из дома.

Полковник достал из холодильника бутылку минеральной воды. Налил в стакан, жадно отхлебнул. Колючая газировка шибанула в нос.

Из кабинета донёсся проворный стук каблуков.

— Татьяна Ивановна, что-то срочное?

— Почта из прокуратуры, Евгений Николаевич.

Сомов досадливо покривился. Ждать хороших вестей с улицы Советской не приходилось. Снова небось щелкопёры отменили пачку отказных, возбудили десяток вечных глухарей, да накатали представление с требованием привлечь половину УВД к дисциплинарной ответственности.

«Сколько можно глумиться над людьми?!»

Полковник вернулся в кабинет. После визита секретаря осталось амбре лесного ландыша. Усаживаясь поудобнее в кресле, Сомов хотел выдать Татьяне Ивановне комплимент по поводу её духов, однако рука зависла над клавишей селектора.

Документ, лежавший сверху в ровной стопке бумаг, был адресован ему и начинался необычно.

«В порядке части 4 статьи 147 УПК РФ уведомляю, что 31.05.2004 в отношении Вас мною возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного частью 1 статьи 285 УК РФ».

Далее разъяснялся порядок обжалования принятого решения и перечислялись права подозреваемого.

«Это кто подозреваемый?! Я, что ли?» — полковник ошарашено вертел в руках писульку.

Автором вздорного послания значился заместитель межрайпрокурора Хоробрых А.Л. Строгая личная подпись советника юстиции дублировала фамилию. Каждая буковка в ней была тщательно прописана и снабжена фасонистыми засечками.

Вторая бумага, тождественная по тексту, предназначалась Птицыну В.Л. Адресат в ней именовался не по должности, а пренебрежительным казённым сокращением «гр-н».

Руки сделались чужими. Набрать номер начальника КМ удалось не сразу.

— Вадим, срочно зайди. Очки захвати.

Птицын материализовался, как джинн из лампы. Сомов обратил внимание, как осунулся за последние дни его первый зам. В другой ситуации полковник обязательно справился бы о здоровье, но сейчас протянул уведомление молча.

Начальник КМ водрузил на нос очки в стальной оправе и углубился в чтение. По мере осмысления прочитанного он мрачнел. Лоб избороздили морщины, губы сжались в тугой кружок, дрогнул подбородок, щёки приобрели землистый оттенок.

— У меня, Вадим, такая же параша! — гневно тряхнул своей бумажкой Сомов. — Ничего, встанем спиной к спине, как викинги! Отобьёмся сообща!

С Птицыным, меж тем, происходило странное. Лицо главного сыщика приобрело плаксивое выражение. Таким Сомов никогда его не видел. Сделав ногой судорожное лягающее движение, Птицын кулем осел на пол и с мучительным стоном завалился набок, притянув к животу согнутые в коленях ноги.

— Да что с тобой? — первой реакцией начальника УВД оказалась растерянность.

Вопрос остался без ответа и полковник реально испугался. Зычный выкрик «Татья-ана!» прорвался сквозь двойную дверь. Характер возгласа дал понять, что случилось экстраординарное. Секретарь примчалась, выбив стремительную дробь каблучками. Ахнула, увидев распростёртого на полу Птицына.

— Обрызгай водой! — полковник ткнул пальцем в графин, а сам сграбастал трубку прямой связи с дежуркой.

Рапорт старшего смены оборвал на полуслове.

— Срочно «скорую» ко мне в кабинет! Начальник КМ Птицын потерял сознание. Николаич, друже, активируй их, чтоб неслись, как метеоры! И нашу врачиху пулей сюда!

Доктор Комлева прибежала с чемоданчиком, когда Сомов на пару с секретарём под локти приподнимали очнувшегося Птицына. Львович оказался неимоверно тяжёлым. Оторвать его от пола не удавалось.

— Прекратите тормошить! — с порога скомандовала доктор. — Аккуратно кладите обратно. Во-от так. Есть что под голову? Найдите!

Она знала о проблемах Птицына с давлением. Начальник криминальной периодически обращался в медпункт за помощью. Сколько раз заходил, столько же раз Комлева рекомендовала ему обследоваться у кардиолога.

Секретарь принесла из комнаты отдыха гобеленовую думку. Подсунула под голову. Докторша со словами: «Так высоко не надо», сделала по-своему. Обойтись без шпильки у неё не получилось даже в кризисный момент. При полном отсутствии причин для вражды женщины не выносили друг друга на дух.

Они были противоположностями и внешне. Татьяна Сергеевна в свои пятьдесят со спины казалась девчонкой — худенькая, щуплая, лёгкая на ногу. Комлева была дамой крупной, изобиловала телесами.

Габариты, впрочем, не отражались на сноровке. Она проворно расстегнула больному рубашку. Его лоб, шея, грудь блестели от пота. Измерила тонометром артериальное давление. Оно оказалось низким, приём нитроглицерина исключался. Накапала пустырника, ловко влила в рот с ложечки. Для разжижения крови дала таблетку аспирина. Задала несколько вопросов о самочувствии.

— Холодно, — с детской интонацией пожаловался Птицын.

— Разговаривает. Значит, не инсульт. Уже лучше, — удовлетворенно кивнула Комлева, оборачиваясь к полковнику. — Что со «скорой», Евгений Николаевич?

Сомов вновь сдернул с рычагов трубку, продублировал вопрос дежурному. Тот ответил: «выехали».

— Пусть наберёт «03» и переключит на нас, — доктор разговаривала в приказном тоне.

Начальник УВД повиновался беспрекословно.

Через несколько секунд Комлева разговаривала с диспетчером:

— Подозрения на инфаркт. Сильная боль за грудиной. Распространяется на левую руку и плечо. Целесообразен выезд кардиобригады.

С неуместной бравурностью на столе заиграл мобильник. На дисплее высветилась надпись «Любаша».

— Да, — робко произнёс Сомов в микрофон, думая, что ещё одной дурной вести не переживёт.

— Пляши, дед! — на всю коломенскую закричала жена. — Внук родился! Четыре кило! Богатырь!

— Тише, тише, мать, — смутился Сомов.

Принимая вызов, он нечаянно нажал на громкую связь и, растерявшись, не мог сообразить, как её отключить.

Женщины устремили любопытные взоры на зардевшегося полковника. Все трое не знали, как отреагировать на радостную новость в ситуации, не подходящей для поздравлений.

— О, чёрт! — громко сказала доктор. — Снова сознание теряет.

У Птицына зрачки ушли под верхние веки. Выкатившиеся синеватые белки, испещрённые прожилками, производили жуткое впечатление.

С улицы донёсся долгожданный вой спецсигнала «скорой помощи».

01 июня 2004. Вторник

10.30–11.30

На выезде из двора Калёнов тормознул, прижимаясь к гаражному боксу. Навстречу с блажной сиреной ломилась белая «Газель» с красными полосами и крестами по бортам. Вид «скорой» Рому не удивил. Лепилы[196] в гости к ментам наведывались регулярно. Их пациентами были «суточники» из спецприёмника и арестанты, содержащиеся в ИВС. По твёрдому убеждению Калёнова лучшим лекарством для этих симулянтов была двойная порция «дубинала» по почкам.

Тому, что «скорая помощь» летит, как на пожар, Рома не придал значения. Он был человеком приземлённым и не имел способностей к аналитике. Начальником уголовного розыска стал благодаря дефициту кадров.

После повышения Сан Саныча Борзова розыском рулил Титов. С обязанностями он справлялся, но коренным начальником Лёху не утверждали из-за отсутствия верхнего образования. Его стремления получить диплом потерпели фиаско. Учиться на заочке у Тита не хватало времени, нервов и, по большому счёту, желания. Птицын держал его в качестве «и. о», до последнего, но в конце концов терпение областного руководства иссякло. В одно прекрасное утро пришёл факс с требованием в суточный срок представить кандидатуру на должность начальника ОУР. Между строк читалось: «Не будет подходящего кандидата, пришлём варяга».

На тот момент Калёнов был единственным запасным вариантом. «Лучший из худших», — иронизировал Птицын в узком кругу. В этой шутке, как и в каждой, имелась только доля шутки.

С образованием у Ромы был порядок, стаж оперработы достаточный. Хуже обстояло дело с кругозором и дисциплиной. Кроме того, при раскрытии преступлений он не чурался мордобоя. Жалобы на него так и сыпались. Часть удавалось гасить на корню, но некоторые достигали прокуратуры, и тогда начинались муторные разборы. Завершались они отказными постановлениями, но все понимали — бесконечно везти архаровцу не может. Траты времени и ресурсов, необходимые для того, чтобы утрясти очередную кляузу, раз от разу возрастали. Минусы начинали перевешивать плюсы.

Птицын предположил, что, став начальником, Калёнов будет работать головой, а не кулаками. Сперва надежды оправдывались, но затем всё вернулось на круги своя. Рома вновь стал ходить в прокуратуру, как на работу. Вадим Львович профилактировал, как мог. Понимал — рванёт под начальником розыска, резонанс выйдет громкий. Неизменно пострадает начальник КМ. Получив взбучку, Калёнов обещал не приближаться к жулику ближе, чем на метр, но проходил месяц-другой, и снова он сидел в кабинете у Птицына, виновато уронив модно подстриженную голову. Сейчас Рома висел буквально на липочке.

Другая проблема заключалась в том, что за два года руководящей работы в Калёнове так и не открылись качества организатора. Старший опер оказался для него потолком. Рулить парой зональников он мог, а верховодить тридцатью оперативниками у него не получалось.

Каждый сыщик — с характером и на понтах, с набором вредных привычек. Чтобы держать такую публику в узде, требовался непререкаемый авторитет. Его у Калёнова недоставало. В отделе преобладала молодёжь, но были мужики старше Ромы по возрасту и сроку службы. Зазор надлежало сгладить политесом, но дипломат из Калёнова был никакой. На любое слово поперёк он реагировал буйно. Вспыхивали конфликты. Открытый огонь Птицын тушил с помощью своего деятельного зама Сан Саныча, но в недрах службы тлела межличностная неприязнь. Расцвела групповщина, без пяти минут вражда. Неурядицы отрицательно сказывались на показателях работы.

Вадим Львович дал подчинённому последний шанс реабилитироваться. Срок установил до конца полугодия. То есть, Рома должен был обеспечить результат за оставшийся месяц. Птицын объяснил ему ходы, которые могли подтянуть раскрываемость грабежей и разбоев. Калёнов с прилежным видом слушал, кивал и даже что-то записывал, однако делать решил по-своему. Подумал — проще совершить подвиг, чем заниматься рутиной.

И, как по заказу, его источник надыбал цветную информацию по нападению на Фонд. Выслушав агента по телефону, Рома скоренько провёл утреннюю «сходку», позаимствовал у водителя ключи от служебной «Нивы» и отправился на встречу.

Условленное место находилось неподалёку. Калёнов свернул с улицы Ворошилова на Абельмана, перед бульваром «Стометровка» ушёл направо, проехал через арку четырёхэтажного дома, построенного в стиле советского монументального классицизма, и оказался в тихом переулке, граничащем с парком Льва Толстого. Отсюда с крутой возвышенности открывался чудный вид на излучину Клязьмы. А вот ближний план пейзажа ужасал. Старый парк находился в состоянии заброшенном и крайне загаженном. Кирпичные столбы ограды частью были разрушены до основания, частью рискованно кренились, угрожая в любой момент обрушиться. Металлическая изгородь проржавела, копьеобразные наконечники за редким исключением отломаны, встречались прутья, завязанные амбалами-вандалами в узлы. Сквозь ограду виднелись груды мусора, окружившие облезлый памятник классику русской литературы, опознать которого можно было лишь по окладистой бороде. Тихое место отдыха давно превратилось в пристанище пьяного блуда и подзаборной наркомании. Нормальный человек внутрь не совался. За одичавшим садом высилась стройная колокольня церкви Иоанна Воина, реанимированной из торговой базы райпотребсоюза[197].

Калёнов в три приёма развернулся в теснине улочки и встал передом к арке, беря под контроль единственный цивилизованный путь подхода и отхода.

Вскоре в поле зрения объявился высокий длинноволосый мужчина в джинсовом прикиде. Он поспешал, но вдруг замер, как вкопанный, размашисто перекрестился на церковный купол, поклонился с большим достоинством и только после этого продолжил путь. Приблизившись к «Ниве», открыл пассажирскую дверь и забрался внутрь. Нескладный с виду, он действовал ловко.

— Моё почтение, Роман Александрович. Всякий раз, оказываясь на этом месте, поражаюсь цинизму коммуняк, разбивших парк на костях. Здесь ведь кладбище было церковное…

— Давай по делу, Семён, — Калёнов знал, что всех баек агента не переслушаешь.

— Извольте, — легко согласился мужчина и изящным жестом достал из нагрудного кармана золотой перстень с крупным рубином. — Вуаля!

Начальник розыска принял украшение в раскрытую ладонь.

— Здесь надо вооружённым глазом, — Семён протягивал лупу, — десятикратное увеличение. Перстенёк в левую руку возьмите, а лупу — в противоположную. Гравировка лазерная, читается легко.

Сквозь выпуклую линзу Калёнов разглядел на внутреннем ободке чёрные прописные буквы.

— Не понимаю, чего написано.

— «Aiea jasta est», — подсказал Семён. — Что в переводе с латинского означает «Жребий брошен». Заказчик мыслил об институте брака нетривиально.

Розыскник нашёл в своём блокноте выведенную крупными печатными буквами фразу. Она совпадала с гравировкой. Безо всяких сомнений, он держал перстень, свинченный убийцей с пальца бухгалтерши Грязновой. Это была большая удача. Если ещё агент назовёт того, кто принёс палёную цацку, в деле случится прорыв. Рома испытующе воззрился на Семёна.

Тот вздохнул сокрушенно, скребя в затылке:

— Александрыч, клиент отмороженный на весь котелок.

— Не тяни кота за яйца. При любом раскладе, ара, ты не при делах.

— Вверяю вам, Роман Александрович, не токмо деловую репутацию, но и самую жизнь. «Гайку» мне толкнул младший Молотков. Боже милостивый, во что он превратился!

Далее последовал рассказ, как в «Антикварную лавку» накануне забрёл Костя Молотков, обдолбанный, как зомби. Он выложил на прилавок перстень. Сказал, якобы вещь чистая, якобы он её у кого-то выиграл в карты. Семён сделал вид, что поверил. Хотя, будучи игроком с дореволюционным стажем, знал, что ни в один приличный катран[198] Костю не пустят. А там, куда у него есть абонемент, такие нарядные цацки не играют. Семён отстегнул Молоткову пять «штук», как с куста, и тот хлопнул дверью, на прощанье посулив отрезать язык, если барыга вздумает им шлёпать.

В этой истории пара моментов была ложью. Костя приходил не в понедельник, а в пятницу. Все выходные Семён чах над перстнем. Его душила жаба. Он знал настоящую цену вещи, но гравировка привязывала её к кровавому преступлению. Велик был риск спалиться при перепродаже. С учётом его нынешней ситуации это было крайне нежелательно. И Молоткову скупщик заплатил не пять тысяч рублей, а три. Отчитываясь перед куратором, он по привычке умножил расходы. На возмещение ущерба государством Семён не надеялся, просто набивал себе цену.

Выслушав свободный рассказ, Калёнов атаковал агента вопросами. Его интересовали любые подробности по Молоткову. Привычки, связи, родня, бабы, лёжки, притоны, источники существования, наличие оружия. Семён растерялся от напора розыскника.

— Да я его до этого и видел-то раза два. Всегда с брательником Бобом.

Вот описание внешности и одежды фигуранта Калёнов получил качественное, у Сени был глаз-алмаз.

Выжав собеседника насухо, начальник розыска задумался. Козырную улику следовало обналичить. Законный путь — изъятие перстня выемкой и допрос Семёна в качестве свидетеля — не рассматривался. Ценный источник он не стал бы палить даже для раскрытия убийства президента Кеннеди.

Голову Рома ломал недолго. Решение нашлось элементарное. Не зря учёные люди говорят, что самый короткий путь между двумя точками — прямая. Гордясь своей смекалкой, Калёнов со вкусом закурил.

Пока сыщик молчал, Сеня настраивался, чтобы естественно, не выказывая беспокойства, поинтересоваться, решается ли его проблема. Инициатива, проявленная им в рискованнейшем деле, объяснялась личным мотивом.

Ценителю старины Семёну Чердакову в течение многих лет удавалось блюсти невинность в специфических отношениях с органами. Свои грешки он заглаживал, оказывая негласную помощь на факультативной основе. Вольготная жизнь закончилась после того, как уголовный розыск возглавил Калёнов. Ретивый Рома закатал Чердакова в корки по всем правилам совсекретного делопроизводства. Псевдо ему присвоил «Старьёвщик», чем изначально определил характер взаимоотношений курирующего офицера и «дятла»[199].

— Роман Александрович, порадуете многодетного отца хорошей новостью в международный день защиты детей? — вопрос Семён облёк в шутливую форму.

Цели он добился, улыбку, пусть и снисходительную, из майора выжал.

Чердаков действительно был обременён большой семьёй. Троих ребятишек настругал, дав им экзотические имена — Орфей, Эвридика и Ариадна. Воспитывал он детвору оригинально, упор делал на домашнее образование, младших водил в православную гимназию. Был главным добытчиком в семействе, и потому февральский инцидент больно ударил по его карману.

Тогда в его лавочку с обыском нагрянули управленческие опера из отдела «Антиквариат». Парни изъяли весь церковный инвентарь и бывшие в наличии иконы. Среди досок имелась одна ценная «мамка»[200] восемнадцатого века, украденная из сельского храма. Сыскари накрыли межрегиональную группу, промышлявшую по церквам, и теперь отрабатывали сбыт. С «мамкой» Сеня распрощался навеки. Но это было полбеды. Над ним нависла статья 175 УК РФ — приобретение имущества, добытого преступным путем. А ещё он очковал, что оперативники и остальное добро замылят под предлогом проверки законности его происхождения.

На этих струнах играл Калёнов. Не будь стимула, вряд ли бы Сенька отсемафорил по Молоткову.

— Дело твоё сложное, ара, но решить его можно, — с пафосным видом изрёк Рома, щелчком выбил из пачки новую сигарету, дождался, пока Чердаков поднесёт огня, и продолжил великодушно: — Рухлядь твою следак вернёт. Прямо сегодня иди к нему после обеда. Уболтал я его. Насчёт сто семьдесят пятой он пока не определился. Прокуратуры боится, но до конца недели я туда занырну, порешаю с кем нужно.

Начальник УР исполнял моно-спектакль. В реале следователь Озеров уже месяц теребил его. Канючил, чтобы скупщик забирал своё барахло, загромоздившее кабинет. Также Озеров давно вынес отсекающее постановление об отсутствии в действиях добросовестного приобретателя Чердакова С.А. состава преступления.

Семён рассыпался в благодарностях, уверяя, что в долгу не останется. Прежде чем отпустить агента, Калёнов поинтересовался, не заглядывал ли в лавку Маштаков.

— Больше не объявлялся. Но чую — скоро наведается. Он в прошлый раз намекнул — есть у него что-то под реализацию. Неужели и такой идейный мент скурвился? — в голосе Чердакова сквозило сомнение.

— Был идейный, теперь мутный. Хрен знает, где он три года ошивался. Короче, если объявится с товаром, звони сразу. И не вздумай кружить, ара. Врубился?! — майор разговаривал жёстко.

К бывшему сослуживцу он испытывал жгучую неприязнь. Прежде, когда вместе работали, отношения были не дружескими, но ровными. Рома даже сочувствовал хронической маштаковской непрухе. Теперь иначе рассуждал — алконавт сам виноват в том, что бездарно просадил жизнь. Лестные отзывы о сыщицких талантах Маштакова майор считал необъективными. Его роль в схватке с вооружёнными бандитами на посту ГИБДД раздула жёлтая пресса.

— Киллера живым надо было брать. Укокошить много ума не надо. Выпулил в него всю обойму со страху! Чуть ли не в спину! За такое под суд отдают, а не ордена вешают.

Финальное пике Маштакова в марте 2001 года и его увольнение по компрометирующим основаниям Калёнов воспринял, как заслуженную кару.

— Бог — не фраер. Правду видит!

В ту пору Рома встречался с Олесей Семёркиной, которую Маштаков годом раньше испортил. Позабыв о жене и двух дочерях, старый козёл задурил голову молодой дознавательнице. «Метла» у него подвешена, этот факт стоило признать. Связь с Олесей Маштаков скрывал, но шила в мешке не утаишь, особенно в ментуре. Семёркина раскусила Маштакова довольно быстро, но тот успел снять сливки.

На конфетно-букетном этапе Олесиным прошлым Калёнов не заморачивался. Когда подруга залетела, он сделал ей предложение. И без этого собирался узаконить отношения, беременность подстегнула. Пришло время семьёй обзаводиться, отделяться от родителей, тридцатник на горизонте маячил. Они поженились, родился здоровенький малыш. Жили в квартире, доставшейся Олесе по наследству от прабабушки.

Рома не зря носил прозвище «Мачо», через его руки прошло много девчонок. Свой сексуальный опыт он считал в порядке вещей, а Олеську после года брака начал изводить ревностью. Та сто раз пожалела, что призналась в связи с женатым. Лучше бы придумала романтическую первую любовь, одноклассника на выпускном вечере.

С появлением в городе Маштакова у Калёнова возник свежий объект для вымещения комплекса. К жене все возможные воспитательные методы он уже применил. Разводиться Рома не собирался. Вешать на себя хомут алиментов на ребёнка, который будет расти в чужой семье, его не прельщало. Однозначно Олеська в матерях-одиночках не засидится. Дивчина она видная, при должности, практически с образованием, к тому же с отдельной жилплощадью.

Талдычить одно и тоже Калёнову надоело:

— Чем тебя старик раскупоривал? Пальцем, что ли? У него от бухла баян не играет! Чего косоротишься? А ты думаешь, с какого рожна жена-то его бросила?

Поколачивать даже символически Олесю он опасался — слишком разные весовые категории. Девчонка в милиции служит, знает, как себя защитить. Родители у неё, хоть и от сохи, но заботливые. Отец — трудяга и непьюшка, до всего ему есть дело.

Поэтому явление народу палёного мента было очень кстати. Оно открывало перспективы восстановления справедливости проверенным способом. Дело по алиментам на экс-коллегу ушло в суд. Вину он признал полностью. Вскорости, значит, заработает судимость. Санкция за алименты плёвая, лишака там нет, дадут исправработы. Но с учётом того, что Маштаков мутит какую-то тему со старыми вещами, наказание ему можно будет заменить на реальное лишение свободы. Происхождение царских денег, которые он сплавил Сеньке, было стопудово незаконным. Что он, коллекционер, что ли? Явно где-то скоммуниздил хрусты. И способ сбыта проверенный. Сунул старому знакомцу мелочёвку, и теперь ждёт, не поднимется ли шухер. Если прокатит, притаранит серьёзную вещь. Деньги ему нужны позарез. Там такой должище скопился перед судебными приставами, мама не горюй!

01 июня 2004. Вторник 11.45–12.30

Вернувшись в УВД, начальник розыска перебил текучку на потом и занялся документированием. Первая половина агентурной записки сочинилась легко. Согласно информации, полученной от агента «Старьёвщик», к совершению особо тяжкого преступления на улице Фурманова причастен неоднократно судимый гр-н Молотков Константин Борисович, 1976 гр. Фигурант предложил агенту купить у него перстень жёлтого металла с крупным рубином. Приметы ювелирного изделия совпадают с описанием и фото украшения, похищенного струпа бухгалтера Грязновой В.И. Купить перстень «Старьёвщик» не смог по причине отсутствия у него нужной суммы наличности. Молотков хранит украденное в адресе таком-то, где проживает со своими родителями…

Не ставя точки в конце предложения, Калёнов сердито зарычал. Почти страницу исписал, аж рука заныла от нелюбимого занятия, а получается туфта.

Заштамповать бумагу в журнале учёта агентурных сообщений он мог самостоятельно. Форс-мажор! Начальник КМ в реанимации, его заместитель Борзов — на совещании в прокуратуре штаны протирает, а инфа срочная.

Но липу неизбежно выявит вышестоящий профессиональный глаз. Откуда «Старьёвщик» может знать, где Молотков хранит перстень? Маленькое украшение — не двухкамерный холодильник, который в глаза бросится, лишь за порог переступишь. И что это за агент, спец по скупке, у которого нет налички на приобретение вещи, представляющей оперинтерес? Говно это, не агент! Или двурушник. А может, не агент горбатого лепит?

— Устрой мне, майор, контрольную встречу со своим барабаном, — потребует замначальника УУР, курирующий резонансное дело.

Волкодаву такого ранга лапшу на уши не повесишь.

Калёнов позвонил убойщикам. Трубку снял Рязанцев. Он-то и был нужен.

— Андрей, зайти срочно.

Рязанцев отрабатывал на причастность к убийству Пандуса. Версия родилась из информашки средней паршивости, но с учётом свежих сведений в ней обнаружилось рациональное зерно. Пандус якобы действовал в группе с судимыми, проживающими в микрорайоне Малеевка. Именно там согласно справке паспортного стола был прописан Молотков.

Скороход Рязанцев закоулки старого здания УВД и длинный коридор корпуса, именовавшегося главным, преодолел за считанные минуты.

— Разрешите, товарищ майор? — о субординации он никогда не забывал.

— Залетай!

Оба поддерживали спортивную форму, рукопожатие вышло по-настоящему мужским.

— Новости по Вадиму Львовичу?

В глазах Рязанцева плескалась искренняя тревога.

«Капитально он предан Папе, — подумал Калёнов. — Парень толковый, но слишком бесхитростный. Одно слово — солдат».

— Знаю столько же, сколько и ты, Андрюха. Состояние стабильно тяжёлое. Я по другому поводу тебя дёрнул. У меня инфа по огнестрелу на Фурманова. Давай заценим, как она с твоими наработками бьётся. Если в цвет, лучшее лекарство Папе будет, когда оклемается.

Рязанцев кивнул, соглашаясь. Можно битый час охать, от этого полковнику лучше не станет. Сейчас всё зависело от главного на небесах и частично — от отечественной медицины.

Убойщик доложил свои наработки. Жилмассив на рабочей окраине он прошерстил вдоль и поперёк. Такой ухарь, как Молотков Константин, его внимания не избежал.

Лишь только прозвучала фамилия интересанта, Калёнов вздёрнул кверху указательный палец:

— С этого места поподробней. Мой человек говорит, что младший Молоток — участник нападения. Сейчас он пытается сбыть тёмный товар.

— Я к нему в адрес два раза заезжал. С ранья и к полуночи. Дома он не был с двадцать четвёртого мая, трётся по притонам. Все говорят — сторчался Костян.

— И мой человек его ужаленным видел, — начальник УР смёл с глаз косую чёлку. — Точняк, в хате его не было?

— Мать идёт на контакт. Оба раза разрешала осмотреть квартиру. Первый этаж, угловая хрущёвка, двушка. В маленькой комнате муж её лежит парализованный. Мебели не так много. Человеку схорониться негде. По твоей информации, какие вещи у Молоткова на руках?

— Системный блок от компьютера, — Калёнова осенило, как выписать агентурную записку, чтобы не вышел перебор, — и ещё это, перстень с рубином.

— Ну, системник есть, где спрятать. Потом у них подвал. Там много хлама, я в нём не рылся. Перстень, наверное, он уже толкнул по дешёвке. Ходовая вещица.

— А я чего говорю! Надо срочно обыск проводить.

Информации логично дополняли одна другую. Существенно было, что происходили они из независимых источников.

Сперва Маштаков сообщил Птицыну, что видел Пандуса в компании, приехавшей на иномарке, похожей на засветившуюся на месте преступления.

Затем владелец автосервиса Смоленцев намекнул Комарову, будто Славка Пандус хороводится с Малеевскими нарколыгами.

Трудяга Рязанцев личным сыском установил, что в круг лиц, ранее судимых, употребляющих наркотики, проживающих в микрорайоне имени Малеева и Кангина, входит Молотков К.Б.

И, наконец, свежайшая инфа Калёнова — Костя Молотков предложил его осведомителю перстень с убийства.

В таких случаях говорят: «Круг замкнулся». Подобных совпадений практика не знает. Ещё следовало учесть, что Пандус с Молотковым одновременно легли на грунт в аккурат после нападения на Фонд. Возникал закономерный вопрос: «Зачем им гаситься, если они не при делах?»

За той простотой, с которой складывался пазл, стоял труд, помноженный на квалификацию. Результат дался не по взмаху волшебной палочки. Каждый из поделившихся сведениями имел для откровения персональный мотив.

Глаза у Рязанцева разгорелись. Он застыл в напряжённой позе, как легавая собака перед причуянной дичью. Начальника розыска тоже охватил драйв загонщика.

Обсудили, как обосновать обыск в жилище Молоткова. Пазл пазлом, однако все данные носили негласный характер. Часть из них раскрывать было преждевременно, другую — нельзя светить вовсе. Конечно, можно допросить в качестве свидетеля Маштакова, он не откажется, но его показания не выводили на Костяна.

В итоге решили от каждой службы черкнуть по короткому рапорту. Есть, мол, инфа на Молоткова, а дома у него — склад краденого добра из Фонда. Получится, как любит говорить Вадим Львович Птицын, «простенько и со вкусом».

Для успокоения совести Калёнов позвонил следователю прокуратуры. Накинул за обыск без судебного решения.

— Безотлагательный! — на это слово майор напирал, полагая, что родом оно из умной книжки под названием «Уголовно-процессуальный кодекс».

Интеллигент Февралёв испытывал неловкость от того, что, отказывая в просьбе, вынужден разъяснять элементарное:

— Роман Александрович, данный случай нельзя отнести к нетерпящим отлагательства. Дневное время, рабочий день. Прокурор и дежурный судья на месте. Что нам мешает соблюсти букву закона?

— Пока вошкаемся, шмотки могут уйти. Кирилл, может, мне Кораблёву звякнуть?

— Позвоните, он у себя. Совещание закончилось.

— Ла-адно, подумаю, — заключительная фраза прозвучала нарочито небрежно.

На самом деле Калёнов всё уже придумал. Звонить и.о. прокурора было пустым занятием. Февралёв озвучил позицию своего начальства.

Рязанцев хорошо знал требования прокурорского следствия. К рапортам в обязательном порядке нужно прикладывать ксерокопию паспортной формы фигуранта и справку, что он зарегистрирован в адресе, где планируется обыск.

— Откуда мне знать, что такой человек существует в природе? — с насмешливым видом всегда спрашивал Кораблёв.

Сыщики считали это блажью, говорили — в других районах таких требований нет, но их доводы не проходили. Рязанцев имел отличное от коллег мнение. Полагал, что по сути зампрокурора прав. Сколько раз оперативники путали данные граждан или ошибались в адресах. Косяки на почве халявного подхода порождали жалобы и служебные проверки со всеми вытекающими последствиями.

Убойщик чесанул к себе, а Калёнов закурил, сцепил руки на стриженом затылке и начал рискованно раскачиваться на стуле. Так у него лучше работала соображалка. Одновременно майор озирал свои апартаменты.

Вытянутый кабинет двумя окошками глазел на огород частного дома. На летние каникулы к хозяевам приезжала внучка-акселератка. Загорая в символическом купальнике на раскладушке, она отвлекала стражей правопорядка от работы.

Шатким перпендикуляром к столу примыкала приставка. За ней и на выстроенных вдоль стены стульях теснились опера во время утренних и вечерних сходок. Стулья были разных мастей, но на подбор — ширпотреб с протёртыми, лоснящимися сиденьями, хлипкие, на скорую руку скреплённые гвоздями. В покрытую лаком суковатую берёзу гвоздь входит плохо, особенно, если его забивать гантелей. Возле каждой шляпки червячками кривилась пара гвоздков, вбить которые не удалось.

На стене — деревянная решётчатая конструкция. Она пятнистая, потому что обожжена паяльной лампой. В советские времена такие уродцы были популярны в красных уголках колхозов. К решётке прикноплены «шахматки» дежурств и отпусков личного состава, обе прошлогодние.

Став начальником, Калёнов пытался блюсти графики, но быстро запутался из-за обилия вводных. Сотрудники постоянно уходили в очередные и учебные отпуска, на больничные, убывали в командировки, переводились в другие службы, увольнялись…

Теперь все учёты Рома вёл на листочках. Хаос был неизбежен в обоих случаях.

Здесь же на доске объявлений красовались почётные грамоты за спортивные достижения отдела. Некоторые висели со времён царя Гороха. Выцветшие на солнце, волнисто покоробившиеся, они не поддавались прочтению. Ярким глянцевым пятном выделялся диплом победителя в соревнованиях по гиревому спорту, вручённый майору милиции Калёнову Р.А.

На облупленном подоконнике, фиксируя открытую внутрь фрамугу, стоял гранёный кувшин. Муть толстенного стекла не позволяла разглядеть — полон он или пуст.

Торец кабинета занимала мебельная стенка из ДСП[201], изготовленная шефами с механического завода. Двери висели криво-косо. Пока их удавалось прикрывать, чтобы не вываливался наружу служебный хлам, избавиться от которого не доходили руки у четвёртого или пятого начальника угрозыска.

Из глубокой ниши выпирал пыльный экран телевизора «Рекорд-В312», доставшегося с барского плеча Птицына. У агрегата села трубка, изображение он производил абстрактное, но звук был отличный. Когда Рома заступал на сутки ответственным от руководства, он слушал по телеку ночные передачи, типа «Фабрики звёзд»…

Качельный скрип вдруг резко умолк. Раз! Под тяжестью тела бедолага-стул вдарил задними ножками, как копытами, в бетонный пол. Линолеум на этом месте давно протёрся.

Схватив чистый лист, Рома начал торопливо писать новую агентурную записку.

— Как вы говорите, товарищ полковник? Простенько, но со вкусом? Извольте! И дай вам Бог здоровья!

01 июня 2004. Вторник

16.30–18.00

С учётом того, что на обыск поехал лично начальник ОУР, проблемы с транспортом не возникло. Покатили, как баре, на новой белой «Ниве».

Водитель Палыч брюзжал под нос. Если хорошенько прислушаться, можно было разобрать, что недоволен он Романом Александрычем, который «легулирует» под себя сиденье, а в обратное положение не «вертает».

Развалившийся на командирском месте Калёнов не обращал внимания на ветерана. Закинув локоть на спинку, он дразнил сидевшего позади Рязанцева.

— Андрюха, ты реальный образец для подражания. Не пьёшь, не куришь, не бьёшь, налево не ходишь. Спортсмен, семьянин, студент! Чё скажешь насчёт присвоения тебе почётного псевдо «Правильный»?

Старлей на подколы не вёлся. Когда-то они с Ромой занимались рукопашкой в одной секции. Теперь Рязанцев в спортзале политеха по вторникам и четвергам тягает железо, а Калёнов там же стучит в волейбольчик, но не каждую неделю. Причина понятная — забот у начальства невпроворот, сплошные совещания.

По соседству с Рязанцевым на упругом сиденье ёрзал о/у Сердюк, питомец Калёнова и верный его нукер. Он решил вставить свои пять копеек, за что немедленно поплатился. Убойщик плечом прижал юмориста к двери, как курёнка.

— Посиди, крутой, месяц на СИЗО. Общим этапом пару раз скатайся. Глядишь, тоже научишься хорошему поведению.

Сердюк шкодливо примолк. А у Рязанцева от нахлынувших дурных воспоминаний замутился взор.

На Калёнова это сработало, как судейская команда «стоп», останавливающая поединок. Он уселся прямо и быстро нашёл другой объект для подначек.

— Палыч, мы так и будем за мусоровозом тащиться? Обгоня-ай!

Водитель, не разжимая сухих губ, ответил:

— Здесь двойная сплошная.

Рязанцев загрузился. После прекращения уголовного дела срок нахождения под стражей ему засчитали в выслугу[202]. Помимо зарплаты выплатили матпомощь в размере тысячи рублей.

Лихие рубаки вроде Сан Саныча Борзова, командовавшего в ту пору розыском, подбивали обратиться в суд с иском за моральный вред.

— Проси миллион!

Отсоветовал Маштаков. Он знал надзорный орган изнутри.

— Не буди лихо, пока оно тихо, Андрейка. Прокуратура для защиты мундира тут же возобновит следствие и что-нибудь в твоих действиях усмотрит. Год будут мордовать, пока не согласишься на прекращение по нереабилитирующим основаниям. Но тогда тебя уволят из ментуры.

Вспоминая давний разговор, Рязанцев подумал, что Николаич после того, как взял гантели, больше не объявлялся.

Подъезжали к цели. У дома номер одиннадцать по улице Камо заканчивался троллейбусный маршрут.

— Окошки куда выходят? — Калёнов спросил, не оборачиваясь.

— Зал и кухня — во двор, спальня — на остановку, — сориентировал убойщик.

— Палыч, блокируешь путь отхода на остановку. Как злодей выскочит, гаси его монтажкой! — скороговоркой частил Калёнов, расстёгивая под мышкой липучку оперативной кобуры.

— Чего ж не сказали, чтоб я вооружился? — водитель воспринимал стёб молодого начальника за чистую монету. — Раньше так не работали.

— Это точно. Серёга, подстрахуй Палыча. За крайним окном секи. Мы с Андреем проверим хату. Если чисто, свистнем. Ну, с Богом! — как ни хорохорился Калёнов, а скрыть мандраж не мог.

Причина для волнения имелась достаточная. В квартире они вполне могли нарваться на вооружённого беспредельщика, переступившего через кровь.

«Нива» скромно приютилась у торца пятиэтажки. Калёнов с Рязанцевым гуськом двинули под окнами, игнорируя цветочки в палисаднике.

Код замка на подъездной двери убойщик помнил. Одним касанием растопыренных пальцев нажал три кнопки. Раздался щелчок.

Начальник УР одобрительно кивнул:

— Шаришь, ара.

И боком скользнул в подъезд. Внутри было полутемно и прохладно. Первая квартира располагалась, как и положено, слева на площадке. Калёнов, крадучись, поднялся на несколько ступеней выше по лестничному маршу. Вынул пистолет, твёрдо упёрся правой ногой, изготовившись для броска.

Рязанцев встал перед дверью. Большим пальцем утопил кнопку звонка, прислушался к звукам внутри. Запоздало себя упрекнул: «Торо-опимся, блин. Надо было сперва жалом поводить».

Вчера, воспринимая Молоткова, как сторчавшегося доходягу, он заходил сюда без опаски, один и без оружия.

Донеслось шарканье шлепанцев и бабье причитание: «Опять кого-то принесло».

В левой руке убойщик напоказ держал свёрнутые трубой бумаги на обыск. Рабочая рука касалась рукояти табельного ПМ, который опер носил в поясной кобуре под выправленной футболкой.

— Кто?!

— Зоя Фроловна, это опять из милиции. Откройте, пожалуйста.

— Осподи, сколько можно шастать? — лязгнуло железо, тяжёлая дверь скрипуче приотворилась.

В щель протиснулся гибкий, как угорь, Калёнов. Ствол он прятал за спиной.

— Разрешите, — сказал утвердительно.

— Куда прёшься? — хозяйка возражала слабо.

— У нас разрешение суда на обыск, Зоя Фроловна, — Рязанцев корпусом настойчиво оттирал хозяйку к вешалке, получая доступ в прихожую.

Калёнов двинул вглубь квартиры. Напарнику для проверки оставил совмещённый санузел и кухню, где на плите булькало в большой эмалированной кастрюле.

— Чисто, — майор обернулся шмелём.

— И у меня, — отозвался Рязанцев.

Уже не шифруясь, Калёнов зачехлял пистолет в сбрую. Хозяйка всплеснула руками.

— Вона как! С револьверами врываются! Инвалидку боитеся, молодчики?! — сквозь хроническую замотанность рвалось отчаяние.

Майор имел ответ по существу, но отвлекаться на второстепенное не стал. Он интенсивно кубатурил, как ловчее реализовать свою задумку.

Достал мобильник, вызвал Сердюка:

— Чеши сюда, ара! По дороге понятных зацепи.

Уровень опасности упал, и Рязанцева накрыл ужасный запах, царящий в жилище. В нём смешались миазмы тяжёлой болезни, старческой немощи, едких человеческих выделений, пищи, состряпанной на самом дешёвом растительном масле, и ещё десяток удручающих компонентов. Сверху всё было орошено густым амбре аптеки, неподвластным проветриванию.

В маленькой комнате лежал овощем после инсульта хозяин Борис Борисович. В прошлом — первый парень на посёлке, кузнец, передовик соцтруда и пятиборец. Приводя в начале восьмидесятых в заводскую секцию бокса сыновей-погодков, он вообразить не мог, что десять лет спустя его золотые пацаны прямиком с ринга, очертя головы, ринутся бандитствовать.

Не спрашивая разрешения, Рязанцев отдёрнул тюль и распахнул форточку в зале. Внимательно огляделся, адаптируясь. Для каждого неблагополучного жилья обязательна хоть одна примета счастливого прошлого. Таковой здесь была цветная фотография, висевшая в рамке над продавленным диваном.

Братаны, прикинутые в фирменный «адидас», стояли в обнимку. Короткие стрижки, подбородки — шершавые булыжники, мощные надбровные дуги, специфически приплюснутые переносицы. Интеллекта наблюдался дефицит, но злобы на окружающий мир не было. На мускулистых шеях — медали на шёлковых лентах. Старший Молотков, полный тёзка отца, торжествующе задрал вверх руку с блестящим спортивным кубком.

Сейчас Боб тянет срок за вооружённый групповой разбой. Суд нарезал ему одиннадцать лет строгого режима. Ни мать, ни, тем более, отец его не дождутся.

Рядом с фоткой — потемневшая медная чеканка с олимпийским медвежонком. Изделие однозначно кустарной работы, знаменитая мишки-на улыбка выглядела виноватой.

Калёнов озабоченно принюхался:

— Выкипает, что ли? Горелым запахло.

Сигнал сработал, хозяйка прытко ухромала на кухню.

— Пригляди за ней, — майор подал знак убойщику.

Дисциплинированный Рязанцев повиновался. На шестиметровой кухоньке он выяснил, что действий по уничтожению улик женщина не совершает. Повернув коричневый вертушок на плите, она убавила газ. Вытерла руки замызганным фартуком.

— Кажите бумажки. Печать есть на них? — сурово обратилась к Рязанцеву.

Оставленный в зале без присмотра Калёнов клювом не щёлкал. Тридцати секунд хватило майору, чтобы красиво пристроить улику.

В прихожей Сердюк привычно компостировал мозги понятым:

— Десять минут, не больше. Форма-альность!

Граждане, знавшие на соседском деле зловещую репутацию братьев Молотковых, энтузиазма не проявляли.

— У меня кошак некормленый, — пытался отмазаться лохматый дядька в трико с вытянутыми коленками и синей майке-алкоголичке.

— Голодание полезно, — сообщил ему Сердюк и повертел башкой, снимая реакцию со своей шутки.

Никого она, плоская, не рассмешила.

Вторая понятая — опрятно одетая женщина средних лет, шатенка плотного сложения, обратилась напрямую к хозяйке:

— Зоя, если хочешь, я подписывать ничего не буду.

— Чего уж там? — скорбно вздохнула Молоткова, — Оставайся, Танюша. Канитель знакомая. Раньше начнут, раньше отстанут. Чего хоть ищете, уважаемые? Золото-бриллианты? Так мы их с отцом не нажили, по двадцати годов на вредном производстве отработав.

Рязанцев вслух зачитал постановление судьи о разрешении производства обыска. По мере прочтения лицо хозяйки меняло оскорблённое выражение на растерянное, жалкое. Она-то думала, что милиция нагрянула в поисках наркотиков, к которым пристрастился сын. Безжалостно звучавшие казённые формулировки, будто её Костик подозревается в убийстве женщины при нападении на какой-то фонд, били обухом по темени. Зоя Фроловна Молоткова вытаращила глаза, шлёпала губами и протестующее трясла головой, словно пыталась отогнать морок.

— Сердюк, иди в спальню. Начинай там с большого шкафа. Я в кладовке пошарю. Ну, а ты, Андрей, здесь глянь, — начальник розыска обвёл рукой проходную комнату.

В зале, где сейчас все находились, спрятать системный блок от компьютера было негде. Поместиться под диваном он не мог однозначно.

«Рома отличиться хочет, — догадался Рязанцев, — Инфа его, всё по чесноку».

Оперативники разошлись по помещениям. Хозяйка оправилась от шока и организовала призор за незваными гостями. Соседку Татьяну попросила надсматривать за живчиком Калёновым. Сама встала в проёме между спальней и залом, держа в поле зрения Сердюка, который с брезгливой миной отворил дверцу шифоньера, и Рязанцева, опустившегося на одно колено перед диваном. Косматый сосед, любитель кошек, остался на входе в зал. «Хайло», непременный атрибут хрущёвской планировки, у Молотковых было заделано толково и оборудовано дверной коробкой.

В диван-кровати, под ним и за ним предметов, представляющих интерес для следствия, ожидаемо не оказалось. Рязанцев упруго поднялся, переместился в правый угол, заглянул за кресло. Голяк.

Оставался жёлтый полированный сервант, занимавший простенок между дверьми кладовой и спальни. Такой же красавец имелся у родителей Андрея. Фантастически тяжёлый, еле смогли его с батей передвинуть, когда полы красили.

Сервант имел два разновеликих отсека. Левый был узкий, с вертикальной дверцей, из замочной скважины которой торчал ключ с круглым ушком. Повернув его, Рязанцев открыл дверь. Имущества на полках обнаружилось негусто. На верхней — пухлые фолианты семейных фотоальбомов с травмированными переплётами. Убойщик проверил рукой нижнюю полку, там всё было мягкое.

— Панталоны мои примерь! — бдевшая за ним Молоткова в качестве защитной реакции выбрала язвительность.

Она напрасно играла на публику. Нижнее бельё здесь не хранилось. Наличествовали предметы женского гардероба, много лет назад вышедшие из моды. В сером ворохе выделялась ядовито-зелёного цвета водолазка из эластичного материала в диагональный рубчик.

Аккуратно прикрыв дверку, Рязанцев выпрямился. В отсеке для посуды раздвижные стёкла отсутствовали, но сохранилось зеркало на задней стенке. Оно отразило озабоченную физиономию оперативника.

У родителей в зеркальном отделении буфета, как на параде, красовались атрибуты достатка, любовно расставленные, надраенные до блеска. Чайный сервиз на шесть персон, хрустальная резная ладья, вокруг неё — почётный караул из дюжины изящных рюмок, стеклянные фигурки и прочая сувенирная мелочь, создающая особую атмосферу уюта.

Витрина молотковского серванта давно утратила парадность. Самым ценным предметом была однорукая фарфоровая статуэтка хозяйки Медной горы. Чашки, бокалы, блюдца происходили из разных наборов, встречались щербатые и даже треснутые. Жёлтый пластмассовый вазончик до половины заполняла всякая всячина. Пуговицы, клёпки, крючки, запонки, пластмассовая бижутерия, катушки ниток, набор иголок «Ассорти № 25» в бумажной упаковке, здоровый напёрсток, выглядевший бронированным…

То ли из любопытства, то ли для проформы Рязанцев дотянулся до вазона, взял его и легонько встряхнул. Хозяйка не сводила с него глаз-буравчиков. Явно собиралась сказать очередную колкость, но осеклась. Покопавшись в фурнитурном ералаше, старлей выудил увесистый перстень с крупным гранёным камнем благородного густо-красного цвета.

На ум Рязанцеву пришло: «Вот что значит, когда говорят — инородное тело».

— Это ваше? — хрипло спросил он Молоткову.

Та вновь потеряла дар речи. По-рыбьи заплямкала широким мокрогубым ртом.

— Граждане понятые, подойдите. Роман Александрович, вас тоже прошу.

Спектр реакции на ценную находку получился широким. От оцепенения до азартного матерка.

Калёнов вёл себя натурально. Удивления выказал в меру. Искали-то не наобум, а по его информации. А вот зависть на покривившемся лице начальника УР проявилась явственно. Результативная подача его, но гол забил не он!

Азбучного лицедейства хватило, чтобы у Рязанцева отпали сомнения относительно чистоты эксперимента. Всё же майор старался не поднимать глаз, чтобы не выдать ликования.

Сердюк был не в теме и потому радовался искренне. Гоготал, как гусь на пруду.

Убойщик сравнил находку с описанием перстня, похищенного с пальца застреленной бухгалтерши.

— В цвет!

Сгрудившись у окна, опера пытались разобрать надпись на внутреннем ободке. Без лупы прочесть не смогли, но само наличие надписи окрыляло. Вертели украшение в руках, пока не спохватились — следователь же будет назначать по нему экспертизы. Искать отпечатки пальцев преступника, потожировые выделения, микрочастицы, ещё какие-нибудь невидимые следы… Нанизали перстень на карандаш и стали обращаться с ним, как с чрезвычайно хрупкой вещью, упаковали в пластиковый пакет.

Протокол обыска составлял Сердюк, обладавший каллиграфическим почерком, и самый молодой.

Документ уже подписывали понятые, и тут спохватился Рязанцев. Вытащил из серванта зелёную кофту. Встряхнул, расправляя. Один рукав был грубо откромсан выше локтя.

— Запиши в изъятое, Сергей.

Калёнов выходил на улицу покурить и как раз возвратился. Фразу убойщика он услышал, снисходительно ей улыбнулся. Замысел был понятен. Андрейке хочется отметиться в результативном обыске. Дескать, и ОРЧ не лыком шита!

«Да, пусть изымает», — подумал майор, но для порядку спросил:

— Оно тебе надо? Следак разноется: «Зачем лишнее тряпьё изъяли?»

Рязанцев шагнул к начальнику УР, понизил голос до шёпота:

— Тощий бандос был в маске зелёного цвета. А тут одного рукава не хватает. Может, маску из этой кофтёнки смастырили?

— Не возражаю. Давайте, мужики, закругляться. Пора на базу. Там, без меня, наверное, анархия — мать порядка расцвела, — эйфория от разовой удачи отпускала Калёнова, он с тоской вспомнил о множестве проблем, оставшихся в управлении.

01 июня 2004. Вторник

18.30–20.00

Вечернее совещание в уголовном розыске всегда малолюднее утренней «сходки». Часть сотрудников не отпустили с территории дела, ушлые откосили под видом работы. Сегодня Калёнов не стал выяснять причины отсутствия. Гнал галопом по Европам, на самом финише споткнулся об одну хроническую проблему.

Старший опер с «южной правой» зоны гневно пенял на начальницу следствия, отказавшуюся брать на возбуждение материал по краже резервуара для воды в садоводческом товариществе.

— Говорит: «В упор не вижу состава. Похоже на самоуправство, но нету данных за существенность вреда. Отказывайте пока, а там посмотрим».

— Умная какая! — Калёнова от возмущения аж передёрнуло. — Отка-азывайте… Чё сами-то не откажут?! Белые руки боятся замарать?! Их-то прокуратура за укрывательство не плющит…

Майор принялся, не отходя от кассы, названивать в следственный отдел, но ни Людмилу Гавриловну, ни её замшу Юрьеву не застал. Крайним остался старший опер.

— Ты, Кобылянский, говённого вопроса решить не можешь! Начальник на твоей земле пашет, двойную мокруху поднимает, а ты, ара, ржавую цистерну найти не можешь! Чё глаза выпучил? Фурманова — твоя земля? Малеевка — твоя земля? Есть у тебя, ара, информация по огнестрелу? Ника-ак нет? — издевательски передразнил Калёнов растерявшегося Феликса Кобылянского. — Ладно, ещё не спрашиваешь, чё за огнестрел! Ищи свою цистерну! Не иголка в стоге! Найдёшь, следствие у тебя материал с руками оторвёт. Ясен перец — глухари никому не нужны!

Распустив подчинённых, Рома уселся за дополнение к сводке. Мало совершить подвиг, нужно его грамотно подать наверх. Сообщение, над которым корпел майор, не было информацией о раскрытии резонансного убийства, однако из него следовало, что победа на данном участке фронта не за горами.

«В результате комплекса оперативно-розыскных мероприятий, проведённых начальником ОУР Калёновым Р.А., объективно установлено участие в убийстве Грязновой В.И., покушении на убийство Левандовской Т.А. и разбойном нападении на муниципальный Фонд «Развитие жилищного строительства» гр-на Молоткова Константина Борисовича, 1976 г.р. Решается вопрос об объявлении Молоткова К.Б. в федеральный розыск и его заочном аресте. К проведению ОРМ привлекались: о/у ОУР Сердюк С.Т., о/у ОРЧ № 1 Рязанцев А.В., водитель ОУР Лялин В.П.»

Переписав информацию набело, Рома остался доволен результатом.

— Простенько и со вкусом, — присловье привязалось, как репей.

Чтобы дежурный включил дополнение в сводку, требовалась виза руководства. Калёнов двинул по тихим этажам в поисках припозднившегося компетентного лица.

Проблем не возникло. Замнач КМ Борзов, теперь и.о. начальника, оказался на рабочем месте. Он обрадовался успеху розыска, подписал бумагу, не читая.

— Хоть, один хороший повод появился! — хлебосольно вынул из стола ополовиненную бутылку «Дербента» и два гранёных стакана. — Наливай, именинник!

Сан Саныч квасил вторую неделю. Расслабон объяснял затянувшимся стрессом после выхода из отпуска. Каждый божий день обещал Птицыну завязать. После утреннего ЧП стало ясно, что день трезвости у товарища подполковника наступит не сегодня. И, скорее всего, не завтра.

Калёнов не стал отказываться. Для любого уважающего себя опера выпить за раскрытие — святое дело.

Чокнулись, махнули. Коньяк попался злой, на вкус — гадкий. Сетовать на букет офицеры не стали. Принципиален был градус, а он существовал.

— Не палёнка, не мохай! — с перекошенным багровым лицом успокоил Сан Саныч.

Рома торопливо зажёвывал лимонным печеньем, пачку которого начальство презентовало в качестве закуси.

Борзов за последние годы раздался вширь до размера «XXXL»[203] и обрюзг. Заплывшие веки сузили глаза в щёлки. Прежнего удалого молодца, фаната сыска, можно было распознать, когда Сан Саныч воодушевлялся какой-то креативной идеей. Тогда вновь шало блистали золотые фиксы, сиял синий смышлёный взор.

Заместитель устраивал Птицына на все сто. Он не интриговал, не подсиживал, не спорил, поручения выполнял усердно. Собственные шкурные дела вёл осмотрительно. Имел достаточный авторитет среди оперсостава, а память — вообще феноменальную. За преданность, уравненную с порядочностью, Вадим Львович прощал Борзову национальные слабости. Впрочем, когда Саныч раскочегаривался, полковник устраивал ему встряску.

Во время длительного отсутствия Птицына (отпуск, больничный) Борзов рулил криминальной милицией с огоньком. В нём просыпалась инициатива. По-хорошему, его давно следовало отпустить в самостоятельное плавание, пока он не заплесневел на вторых ролях.

— Обмоем ножки шефского внука! — с обеда причащавшийся в одиночку Борзов соскучился по компании.

— Саныч, разреши в дежурку сгоняю? Отдам бумажку, — Калёнов привстал. — Чё-то я поплыл после первой. Целый день не жравши.

— Эх, молодёжь! Ну, беги. Пусть о твоих славных подвигах возвестят королевские трубадуры!

Рома полетел в дежурную часть. За пультом сидел Медведев, понимавший всё с полуслова.

— Сделаю, — заверил майор, не прекращая инструктировать по рации патрульный экипаж, работавший по свежему уличному грабежу.

Лишь теперь Калёнов ощутил удовлетворение от добросовестно выполненной работы. Утром на стол генералу ляжет суточная сводка о происшествиях по области. Позитива в ней всегда меньше, чем негатива. Каждый мало-мальский успех на счету. Поэтому удача начальника Острожского уголовного розыска не останется без внимания. Простая русская, хорошо запоминающаяся фамилия отложится в нужной ячейке тренированной памяти большого босса.

Калёнов отсутствовал от силы пять минут, а втык всё равно получил.

— Тебя только за смертью посылать! — сердито тряс брыластыми щеками Борзов.

Обмыли ножки, и без паузы подполковник разлил остатки.

— За здоровье Львовича.

— Как он?

— Вроде получше. По состоянию на семнадцать часов пришёл в себя. Ночь покажет, как карта ляжет.

— Из реанимации не перевели?

— Сутки продержат по любому.

Борзов, смяв ладонью лоснящийся подбородок, пристально уставился на Калёнова. Тот протестующе замотал головой.

— Саныч, чё хочешь делай, я в лавку не побегу. Нам обоим хватит. Завтра тяжёлый день.

— Я тебе, Ромуальд, по огроме-енному секрету поведаю новость. А ты после сам решишь, стоит под неё квакнуть или нет. Ну так как?

— Слушаю.

И подполковник, напустив на себя таинственный вид, полушёпотом рассказал об уголовных делах, возбужденных прокуратурой в отношении Сомова и Птицына.

— Ты думал, просто так Львовича инфаркт шарахнул?! И шеф целый день в молчанку играет. Ни слова мне не сказал, хотя за внучонка по рюмахе мы с ним дёрнули.

— Где же тогда утекло?

— Девчонки из учёта шепнули. Им статкарточки передали. Там — фабула с фамилиями.

— Какой следак будет расследовать?

— Следа-ак! Самолично советник юстиции Кащей на тропу войны вышел. Сам дел навозбуждал, сам следствие ведёт. Я сразу Кораблёву прозвонился. Конечно, узнай я раньше, я б лично у него спросил. Чтоб он мне в глаза посмотрел. Я ж целый час у него на совещании просидел. Из пустого в порожнее переливали. Прикинь, Ром, ни одна падла не обмолвилась…

— Ну, и чё Кораблёв?

— Факт подтвердил, а потом, как проститутка, хвостом закрутил. «Конфигурация неоднозначная, будем всесторонне разбираться». Фа-фа, ля-ля, три рубля… Тьфу!

— А ты его, Саныч, превозносил всю дорогу. «Александр Михалыч такой, Александр Михалыч сякой». Все они, суки прокурорские, одинаковые.

— Ситуация до боли напоминает классический сюжет, — гибким жестом экскурсовода Борзов указал на репродукцию полотна Репина «Арест пропагандиста», висевшую рядом с настенными часами.

На картине мрачные грузные жандармы крутили руки гражданину в кумачовой рубахе. Одухотворённый взгляд революционера источал готовность погибнуть за правое дело.

— Как тебе новость? — подполковник сощурился совершенно по-китайски.

— Саныч, я вспомнил. У меня в заначке есть пузырь шампанского.

— Дорогой ты мой человек! Ро-омыч! Как там у Пушкина? «Как мысли чёрные к тебе придут, откупори шампанского бутылку…».[204] Бегай, а я попридержу место, — со стуком Борзов выставил табличку из оргстекла «Стол заказан».

Общепитовский реквизит он умыкнул в ресторане «Космос» во времена горбачёвской перестройки. Сан Саныч начал откровенно куражиться, что было верным признаком опьянения средней степени.

В коридоре Калёнов замедлил шаг. Ситуация требовала осмысления. События завертелись так, что тема его профнепригодности теряла актуальность. Попавшему сперва под следствие, а затем на больничную койку Птицыну однозначно было не до начальника розыска. Испытательный срок продлился на неопределённое время. Счётчик обнулён.

«Ещё поработаем! Что Бог ни делает, всё к лучшему», — даже под пыткой Рома не признался бы в том, что испытывает огромное облегчение.

02 июня 2004.

Среда 10.00–21.00

По нападению на Фонд имелась ещё одна оперативная информация, от агента «Абакума». Новоявленный пенсионер Давыдов подарил её Птицыну, дополнив рубоповскими наработками. Вадим Львович успел распорядиться гостинцем до того, как его подкосил недуг. Отдал в ОРЧ, прагматично рассудив, что жадничать не стоит. У розыска на проверку всех версий не хватит рук. Чего убойщикам тыкаться вслепую?

«В конце концов, на один карман работаем, — подумал. — Нездоровая конкуренция только вредит».

Сутулов к помощи отнёсся скептически. Типа, ничего путного от чужого дяди не дождёшься. Тем не менее, формально меры принял. В среду утром нанёс визит заведующей кафе «Лада» Врублёвской, значившейся связью ранее судимого Жидких, который по информации был организатором преступления. Беседа заняла ровно пять минут.

Из кафе Сутулов отправился к следователю прокуратуры. Пристроившись на углу стола, с умным видом строчил справку о проделанной работе.

Параллельно кубатурил: «Птицына нету, мозг выносить некому. Молодой вчера на пару с Калёновым отличился, сегодня продолжает рыть по Молоткову. ОРЧ рулит! Отпишусь и позвоню нашим в управление. Обставлюсь и поеду в гараж, ворота покрашу. А то скоро насквозь проржавеют».

Старший убойщик писал и комментировал информашку, скормленную ему начальником КМ:

— Ла…лажа! Т-там ста-аруха, с-сорок в-восьмого г-г…года. Это ско-колько ей лет?

— Пятьдесят пять или пятьдесят шесть, — моментально ответил важняк Февралёв. — В зависимости от того, когда у неё день рождения.

— Я, и г-говорю, ста-аруха! И она — л-лю… любовница Жи…Жидких?! Да-а, он се…себе ма-а…манекенщиц в ш-ше…шеренгу в-выстроит д-д… д-десять штук. На, Кирилл, ка-атни копию на ксе…ксе…ксероксе. С-спра-авку Ря-а-азанцеву в ОПД о-отдам, а к-копию — те…тебе в д-дело. Б-буханка п-п…потолще будет!

Февралёв взял листок, пробежал глазами текст и сделал открытие. Не зря он в институте носил прозвище «Мегамозг», а в прокуратуре — «Академик».

— Врублёвская Жанна Витольдовна? Такая есть в списке дольщиков.

Бумаги у «Академика» были прилежно раскассированы. Документы, изъятые в офисе Фонда жилищного строительства, лежали в картонной папке с завязками. Быстро пролистав списки, следователь жёлтым маркером по линейке выделил нужную фамилию.

— Вот. Второй подъезд, четвёртый этаж. Квартира номер сорок три. Двухкомнатная. Оплата внесена полностью.

Сутулов дотянулся до своей справки и вороватым движением завладел ею. С учётом новой вводной инфа Птицына выглядела по-другому. Если Врублёвская — близкая связь Жидких, то она — идеальная наводчица.

— Че…чего ж ты м-м…молчал, Кирилл, что э…эта т-тётка в-в т-твоём спи-иске? — убойщик профессионально перевёл стрелки с больной головы на здоровую.

Следователь в недоумении развёл руками и забавно пошевелил рыжеватыми подстриженными усиками:

— Владимир Борисович, да я впервые слышу о Жидких и его связи с Врублёвской!

— Ла-адно, к-крайних и…искать не б-будем. Э…это П-пти…Птицын лю-убитель… Г-говори, чего д-делать.

— Врублёвскую надо допросить.

— В-вы…выпиши по-овестку. С-сейчас я её, профуру, при…приволоку. И ещё это, Кирилл, о-обыск у неё в-в хате.

— Тогда свидетеля целесообразно доставить к пятнадцати часам. Я подготовлю документы, отнесу в суд, попрошу рассмотреть побыстрее…

— Ч-чего н-н…ноги бить? У на-ас с-служебная м-машина на це-це-лый д-день!

Сутулов, когда хотел, мог работать. Строптивую Врублёвскую он доставил в прокуратуру всего с получасовой задержкой. О её приближении возвестил визг в фойе. Судя на накалу страстей, диалог двух глухих начался давно.

— Я вам в сотый раз повторяю, что никакого Жидкова не знаю!

— М-мне н-не на-адо ничего г-г…го-оворить. С-следователю ска-аже-те п-под про-отокол. П-проходите, мы п-пришли, — оперативник нараспашку открыл дверь в кабинет, подмигивая Февралёву.

В помещение вплыла яркая дама. При внушительных габаритах толстухой она не выглядела. В ней присутствовала пышная воздушность.

Лицо гостьи цветом напоминало сметану, а пористой фактурой — творожную массу. Коричневые родинки походили на вкрапления изюма. Брови были выщипаны в виде тонюсеньких коромысел. Загнутые кверху накладные ресницы хлопали, как опахала. Карминово-красный рот казался испачканным свежей кровью. Из льняных волос сооружена объёмная башня, зафиксированная лаком. Массивный золотой гарнитур с бриллиантами (серьги, колье, браслет, кольца) наглядно демонстрировал уровень благосостояния. Серая юбка облегала отставленную назад, волнующуюся при движении широкую корму. Модная кофточка имела глубокое декольте, в котором, словно на прилавке, были выложены увесистые груди, похожие на продолговатые дыни. Интимный товар символически декорировала прозрачная гипюровая вставка.

Февралёв смутился, заелозил взглядом, но сумел взять себя в руки.

Звучным баритоном представился и учтиво предложил присесть. Манеры следователя вкупе с его особо важным чином произвели на Врублёвскую впечатление. Притихнув, она послушно опустилась на стул и огляделась.

Интерьер в кабинете был скромным, но опрятным. Полузадёрнутые кремовые шторы волновал ветерок, приносивший прохладу через открытую фрамугу. У окна на тумбочке красовалось цветущее «денежное дерево». В письменном приборе на столе стояла иконка. Обстановка оздоровилась благодаря длительному отсутствию соседа. Баламут Гена Каблуков наслаждался отпуском. За две недели его отсутствия выветрился табачный смрад. На Гениной половине Февралёв провёл субботник. Разбросанные вещдоки обрели долгожданное пристанище в картонной коробке из-под телевизора.

По-хозяйски расположившись за вакантным столом, Сутулов разворачивал свежий номер «Уездного обозрения».

Следователь объявил Врублёвской цель вызова. Женщина слушала настороженно, ожидая неминуемого подвоха. Предупреждение об уголовной ответственности за дачу ложных показаний её озадачило. Она спросила, какой срок за это дают. Февралёв подробно разъяснил санкцию статьи.

— Штраф до восьмидесяти тысяч рублей, исправительные работы до двух лет или арест до трёх месяцев.

— Восемьдесят тыщ! — нервически хохотнула Врублёвская. — Придётся правду говорить, ха-ха… Я и так с этой квартирой, будь она неладна, в долгах, как в шелках.

На вопросы, касающиеся её участия в долевом строительстве, свидетель отвечала охотно. Февралёв стучал по клавиатуре, как заводной, едва успевал записывать.

По прокурорским меркам у важняка был довольно приличный «Pentium». Трубчатый монитор с диагональю семнадцать дюймов занимал много места на столе, зато изображение выдавал чёткое. А ещё Февралёв — счастливый обладатель лазерного принтера «Xerox Phaser». Из следователей такой имелся только у него и у проныры Самандарова. Аппарат оставлял чёрные полосы по краям листа, но с допотопным матричным его не сравнить.

У Врублёвской возник вопрос: не грозят ли дольщикам в связи с нападением на Фонд неблагоприятные последствия?

— Они, часом, не закроются? Наша секция по графику в третьем квартале сдаётся. У меня покупатель на квартиру, ну, в которой я сейчас живу, согласен ждать только до ноябрьских праздников.

Следователь вдумчиво отвечал, что, по всей логике, Фонд продолжит свою деятельность. Документация в сохранности, сумма похищенных денег некритична для функционирования организации.

— Конечно, муниципалитет должен принять на работу новый штат сотрудников…

Врублёвская разглядела в Февралёве кабинетного интеллигентика и успокоилась. Таких чистоплюев она не страшилась. Как-никак, тридцать пять лет отпахала в общепите. Начинала карьеру буфетчицей в привокзальном шалмане.

Дошли до персоны Жидких. Врублёвская по новой недоумённо переспросила, исказив фамилию.

— Жанна Витольдовна, мне кажется, я разговариваю членораздельно, — укорил следователь. — Не Жидков. Жидких. Фамилия сибирского происхождения.

— Такого не знаю.

— Может, вам фамилия ничего не говорит? Может, вы знаете его, как Валерия? Молодой мужчина, высокого роста, крепкого телосложения, стрижётся наголо.

Глаза у Врублёвской подёрнулись пеленой.

— Не понимаю, о ком речь.

— Я располагаю данными, опровергающими ваши слова, Жанна Витольдовна. Причём, вы не просто знакомы с Валерием Жидких, вы состоите с ним в близких отношениях, — Февралёв провёл ладонью по листу, испещрённому корявыми строчками.

Это была новая справка Сутулова. Её содержание кардинально отличалось от той, что убойщик измельчил в клочья и выбросил в урну. Документ гласил, будто в ходе ОРМ получены достоверные сведения о связи между Жидких и Врублёвской.

— Соседи видели, как он заходил к вам квартиру. Проводил у вас ночь, а утром уезжал, — следователь старался говорить максимально веско.

— Они свечку, что ли, держали? Какие-такие соседи? Нелька, что ли, из семьдесят пятой? Она пускай сперва со своими хахалями разберётся…

Лицо, шея, открытые плечи женщины расцвели неровными багровыми пятнами.

— Что вы себе позволяете, молодой человек!? Вы же паспорт мой видали! Этот ваш Валера мне в сыновья годится! Какая гря-азь! Бо-оже праведный…

Врублёвская задавила важняка оголтелым бабьим натиском. Против него оказались бессильными все известные Февралёву тактические приёмы допроса. Не пригодились ни «снятие напряжения», ни «отвлечение внимания», ни «использование слабых мест личности».

Кручёный Сутулов мог бы помочь следователю, но он был слишком занят. Отколупывал с ладоней засохшую коричневую краску. Воспользовавшись трёхчасовым «окном», убойщик всё-таки сгонял в гараж, где отшкурил и покрасил одну воротину. Делал второпях, поэтому испачкался.

— П-падла! — громко воскликнул он.

Врублёвская оглянулась с театральным возмущением. Подполковник маневра не заметил. Он озабоченно скрёб ногтем пятно, обнаруженное на брюках.

— К-кирилл, у те…тебя а-ацетона или б-б…б-бензина н-нету?

Услышав отрицательный ответ, Сутулов отправился на поиски чистящих средств, сетуя:

— Н-новые ш-шта-аны!

Февралёв предпринял несколько попыток обуздать вставшую на дыбы свидетельницу. Они с треском провалились. Конкретика, уличающая Врублёвскую во лжи, у следствия отсутствовала.

Важняк распечатал протокол допроса, вручил его Жанне Витольдовне. Та оседлала напудренный нос очками в золотой оправе и приступила к штудированию текста. То и дело она прерывала чтение, начинала многословно негодовать. Придиралась к каждой строчке, несмотря на то, что щепетильный Февралёв записал всё слово в слово. Кое-как подписала документ. Следователь поторопился убрать его от греха подальше.

— Я могу идти? — дужки бровок грозно сошлись у наморщенной переносицы.

— Минуточку, — важняк зачитал постановление на обыск.

Врублёвская обомлела, выронила из рук красную сумку фирмы «Chloe». Замешательство, впрочем, длилось секунды.

— Я подам жалобу главному прокурору области! — женщина пошла в контратаку.

Дорогу ей преградил вовремя вернувшийся Сутулов.

— П-проведём о-обыск, п-по…потом жа…жалуйтесь н-на… на-а з-здо-ровье, — объявил он с издевательской усмешечкой.

Врублёвская успела оценить вязкость оперативника во время привода в прокуратуру. И посему попыток прорвать заслон не делала.

Февралёв с Сутуловым начали обсуждать техническую сторону следственного действия.

При слове «понятые» Врублёвская напряглась, как струна:

— Соседей не надо! Умоляю!

— Тогда «суточников» из спецприёмника? — предложил важняк.

— Они в-во…в-вонючие. В-в…вшестером в «шаху» н-не за-а-алезем. А-а д-две ходки д-делать — на…нажористо, — предложенный вариант Сутулов отверг.

— Одолжу у Васи Максимова практиканта, — Февралёв шмыгнул за дверь.

— В-второго п-понят-того н-на м-ме…месте на-а…на-айдём, — заключил Сутулов, а в сторону Врублёвской, предупреждая возмущение, бросил: — В-вы на-а сотру-удничество не и-идёте, с ка-акого п-п…перепугу м-мы ва…вам б-будем у-у…у-угождать?!

Следующую шпильку мстительный убойщик подпустил на улице.

Февралёв учтиво распахнул переднюю дверь бежевой «ВАЗ-2106», приглашая женщину садиться.

— Она н-н…на-азад с-с-с…сядет, — тоном, не терпящим возражений, объявил Сутулов.

Врублевская, тяжко кряхтя, пролезла через тесный салон к задней левой двери, которая, как у всех оперативных машин, была заблокирована для предотвращения побега.

Двинули в северную часть, к военному городку. Подполковник ругал водителя Серёжу, называл знатным овощеводом, умудрившимся по дороге «собрать все помидоры». Действительно, на каждом перекрестке они останавливались на запрещающий сигнал светофора. Водитель, прикомандированный из ППС, отвечал дерзко. Валтузить на убойный отдел его не прельщало. График работы был непривычный, тачка — чермет, старший опер — косноязычный придира. Половина того, что он говорил, было не разобрать, а переспрашивать Серёже не позволяла гордость.

Тормознули у крайнего подъезда панельного дома. Благодаря жёлтой мозаичной плитке, которой были отделаны здешние девятиэтажки, микрорайон в народе окрестили «Лимончиками».

— П-п…п-поднимайтесь, — Сутулов на первом этаже отстал.

Звонок в квартиру номер семьдесят пять не работал, пришлось барабанить в дверь. Открыла тётя с испитым худосочным лицом, наряженная в старый ситцевый халатик.

— Вас Неля з-зовут? — белозубо улыбнулся Сутулов.

— Допустим, — женщина ответила не без кокетства.

Чисто одетый нестарый мужик показался ей интересным, она гадала, каким ветром его занесло.

— Мы из м-милиции. П-помогите нам.

— Вот ещё, — Неля фыркнула, коря себя за недогадливость.

— О-обыск п-п…проводим в в-восемьдесят пя-атой. П-побудьте п-по… понятой.

Глаза у женщины проснулись. Она решительно запахнула ворот халата, пряча то, что давно уже не вызывало интереса у противоположного пола.

— Почапали.

— Д-дверь за…закрывать не бу-удешь?

— Здрасьте! А вы здесь на что?! В школе-то на литературе как учили? Родная милиция меня бережёт![205]

При виде радостной Нельки Врублёвская поняла, что чашу унижения ей придётся испить до дна. Оказывается, когда в кабинете на эмоциях она озвучивала догадки насчёт болтливых соседей, заика-опер мотал на ус. Запомнил, где обитают недруги Жанны Витольдовны.

Протестовать было бесполезно. По дороге Сутулов уведомил, что в случае неповиновения применит спецсредство — наручники.

Нелька жадно озиралась в чужой квартире. Дом оказался полной чашей. Какого добра тут только не было!

За десять лет житья по соседству Врублёвская не пускала её дальше прихожей. Прежде Неля регулярно наведывалась занять деньжат или соли со спичками стрельнуть. Долги она перестала возвращать ещё в прошлом веке. В кредите доверия ей было отказано навсегда. Как тут Нельке не возненавидеть зажиточную соседку?

Сейчас, разглядывая шикарную обстановку, она укреплялась в справедливости своей классовой ненависти.

«На пасху стольник просила в долг. А она меня на три буквы послала. В светлое Христово воскресенье! Боженька — не фраер, правду видит. Воздал твари по заслугам!»

Понятой-студент скромно жался в углу. Воспитание не позволило ему шастать по коврам в грязных ботинках. Он разулся на входе и теперь стеснялся дырки на носке, в которую вылезал большой палец. Студент был взрослый, семейный, из заочников, работал охранником в банке. К прохождению преддипломной практики относился ответственно.

Февралёв пристроился на краешке кресла возле журнального стола. Не теряя минуты, стал оформлять протокол, подложив под первый экземпляр копирку. Об его ногу, сладострастно урча, принялся тереться пушистый кот дымчато-серой масти.

Сутулов находился в родной стихии. Вводная была предельно понятной — доказать знакомство хозяйки с конкретным человеком. Окинув взглядом гостиную стенку, опер узрел цель. На полке над телевизором стояла шеренга толстых альбомчиков в ламинированных обложках.

Листал Сутулов сноровисто, фиксируя внимание на мужиках.

— Ага! — защипнув за край, победно выудил из пластикового кармашка цветную фотку.

На снимке расфуфыренную Врублёвскую обнимал за плечи коротко стриженый атлет. В расстёгнутом вороте его рубахи виднелась толстая гранёная цепура.

Время мало изменило Валеру Жидких. Когда в конце восьмидесятых раскручивали их шарагу, Сутулов был опером на «северной зоне». Фабричный район «Текстильщик», где спортсмены мочканули двоих судимых, к его «земле» относился. Тогда ещё не водилось ни убойных отделов, ни РУБОПа. По всем преступлениям вваливал уголовный розыск. Дело было громкое, банковали сыщики из облуправления. Территориалы черновую работу выполняли. Пока не подняли «двойник», неделю толком не спали, питались всухомятку.

Сутулов участвовал в задержании братьев Жидких. Грамотно организованное мероприятие обошлось без догонялок, потасовок и стрельбы. Старший Жидких в отличие от подельников оставил впечатление вменяемого парня.

— Д-дружно п-пе…реходим в с-спальню, — возвестил убойщик, толкая дверь во вторую комнату.

Там он начал с прикроватной тумбочки. Склонился, выдвинул верхний ящик и глумливо зыркнул на хозяйку. В ящике лежал фаллоимитатор цвета варёной колбасы. Калибр его был внушителен. На мощном, слегка изогнутом стволе выделялись вздувшиеся вены. Ядрёная головка имела эллипсоидную форму.

Убойщик торжествовал. Триумф вышел полный. Врублёвская подалась вперёд так отчаянно, будто амбразуру холёным телом хотела заслонить.

— Я всё расскажу. Не губите, — шепнула умоляюще.

Выполнив задачу «от сих до сих», Сутулов утратил служебное рвение. С отсутствующим видом пошарил в туалетном столике, одним глазом заглянул в шифоньер. Проформы ради записал в блокнот номер системного блока компьютера. Честно говоря, необходимость в этом отсутствовала, потому что корпус здешнего системника был светло-серый, а у похищенного в Фонде — чёрный.

Февралёв дописал протокол. В графе «изъято» значилась одна позиция. «Цветная фотография формата 10x15 с изображением Врублёвской Ж.В. и молодого мужчины, предположительно Жидких В.А.»

Фаллоимитатора понятые не увидели. Делая крупное одолжение, Сутулов предупредил Жанну Витольдовну, что посадит за соучастие, если хоть на грамм она соврёт.

— Пока мы не покинули жилище, мы имеем право возобновить обыск, — к месту вставил следователь, почёсывая за ухом полюбившего его кота.

Интуитивно Сутулов выбрал верную тактику. Продолжи они шмонать квартиру, настроение Врублёвской, скорее всего, изменилось бы на сто восемьдесят градусов.

Понятые были отпущены с оговорками. Нельку попросили сидеть дома, её помощь могла понадобиться снова. А практиканту было велено наслаждаться вечерней прохладой на лавочке возле подъезда.

У предусмотрительного Февралёва при себе имелись бланки на все случаи жизни. Протокол допроса свидетеля в том числе.

Врублёвская начала рассказывать о своём знакомстве с Валерием Жидких. Стыдливо пряча глаза и пунцовея, признала интим. Деликатный момент просила как-нибудь обойти в протоколе.

Следователь пояснил, что все случаи, когда Жидких ночевал у Жанны Витольдовны, подлежат тщательному документированию. В этой связи любое другое объяснение их отношений будет выглядеть неправдоподобным.

Женщина скорбно вздохнула и продолжила давать показания. Через полчаса сделали перерыв. Хозяйка уединилась в туалете. Вернувшись, предложила чаю. Февралёв пожал узкими плечами, а Сутулов охотно согласился. Разлив по красивым чашкам ароматный напиток кирпичного цвета, Врублёвская достала из бара коньяк.

— Ребята, капнуть вам в чаёк по пять капель? Между прочим, отличный средство для повышения иммунитета.

Следователь отказался, а убойщик сказал, что ему и десять капель можно плеснуть, он не обидится.

Допрос возобновился. Врублёвская назвала номер мобильного телефона Жидких. Сказала, что они перезваниваются примерно раз в неделю, чаще звонит она.

— Его адреса в Ярославле я не знаю. Честно! Как-то намекнула, что хочу приехать в гости, город посмотреть, но Валера отказал. Категорично так, — чашка с золотым ободком быстро пустела, женщина становилась всё разговорчивее.

Данные об автомобиле любовника она сообщила исчерпывающие:

— «BMW 316», кузов хетчбек. Цвет «зелёный металлик». Госномер Е767КХ 76. Блатная серия. ЕКХ — еду, как хочу!

Плавно перешли к основному вопросу.

— Да, я ему говорила, что участвую в долевом строительстве. У нас доверительные отношения. Просила подстраховать, когда отвозила деньги в ихний офис на Фурманова. Сумма была крупная, пятьсот тысяч. Одна не рискнула… Когда это было? В конце апреля. Я могу уточнить, в приходнике стоит дата. Да, Валера заходил со мной в офис, внутрь. Нет, специально о Фонде он никогда не расспрашивал, — казавшаяся откровенной Врублёвская, тем не менее, контролировала свою речь.

Ни словом не обмолвилась, что любовник выведывал у неё режим инкассации.

— Так вы думаете, это Валера ограбил офис? О-ой! — ужаснулась. — А мне он ничего не сделает? Я получаюсь важный свидетель…

В конце допроса Жанна Витольдовна вернулась к теме, которая в данный момент волновала её больше остальных. Прижав к бюсту унизанные перстнями руки, буквально взмолилась, чтобы «ребята» сохранили в тайне деликатную находку, обнаруженную в её спальне.

— У Валеры не всегда получалось… Ну, вы понимаете… И он сказал, чтобы я купила в «Интим-салоне» эту штучку… Ой, я чуть со стыда не сгорела, когда покупала…

Сутулов не напрасно отпахал двадцатник в уголовном розыске. Знал — крючок разгибать нельзя, улов сорвётся. Попросил у следователя лист бумаги и продиктовал Врублёвской расписку, что она добровольно выдала органам правопорядка принадлежащий ей искусственный половой член розового цвета. Формулировка вышла идиотской и юридически ничтожной. Разумеется, подполковник это понимал. Ему важно было привязать мадам к компромату. Конструктивное общение с Жанной Витольдовной только начиналось.

03 июня 2004.

Четверг 08.00–08.45

Заслушивание по делу Кораблёв устроил рано утром. Пока свежей была голова и не погребла под собой текучка.

Следователь докладывал бойко, но при этом позёвывал. Когда он сладко зевнул в третий раз, и.о. прокурора не выдержал.

— Кирилл, во сколько ты вчера закончил с Врублёвской?

— В де-евять, — непроизвольно распахнувшийся рот Февралёв деликатно прикрыл ладонью.

— Спать во сколько лёг?

— Около полуночи, — важняк догадался, куда клонит начальство.

— И не выспался? Янек шести тебе велел придти, к восьми часам. Как в школу. Меня ночью дежурный Граблин два раза поднимал по разной ерунде, я ж не клюю носом.

— Извините, Александр Михайлович. Больше не повторится, — заверил Февралёв и снова лязгнул челюстью.

Кораблёв воспринял такое поведение, как неуважение к старшему, и высказал ряд упрёков по организации расследования. В частности, до сих пор не была назначена половина из запланированных экспертиз.

Следователь виновато молчал. Кораблёв закурил вторую с начала мини-совещания сигарету. То, что подчинённый не выносит табачного дыма, его не заботило.

Порывисто затянувшись, и.о. прокурора раздумчиво произнёс:

— Значит, у нас обозначилась перспективная группа из гангстеров со стажем. Жидких, Пандус и Молотков. В наличии пока ни единого фигуранта.

— Александр Михайлович, оперативники просят их в розыск объявить. Тогда, говорят, все службы будут искать.

— Всех троих?

— Да.

— Вот тебе, Кирилл, наглядный пример милицейской наглости. С большу-ущей натяжкой можно согласиться, что есть основания для объявления в розыск Молоткова. Перстень — улика довольно серьёзная. Хотя, скажет он: «На улице нашёл», чем будем крыть в отсутствие другой доказухи?

— Меру пресечения ему избрать — подписку о невыезде?

— Опять лезешь поперёд батьки, — поморщился Кораблёв. — Ты понял, о чём я веду речь?

— Да. В отношении Жидких и Пандуса мало доказательств.

— Следователь не должен позволять операм собой манипулировать! Ситуацию надо просчитывать наперёд. Представь — вечером тебе приволокут всю троицу. Ты, конечно, добросовестно просидишь до утра, закроешь их на сорок восемь часов. А куда деваться? То, что эти отморозки не напишут явку с повинной, можешь не сомневаться. Дальше чего?! Опера — в парнях, по их критериям убийство раскрыто, а у тебя начнётся гемор. Ты станешь заложником ситуации — бандитов надо арестовывать, выпускать нельзя, вообще всё развалится. На чём их будем закрывать?

Февралёв слушал нотацию с очень внимательным видом.

Озвучиваемые постулаты он усвоил давно, но проявлять индифферентность было нельзя. Тогда Александр Михайлович разгневается не на шутку.

А так он выговорился, раздавил в пепельнице окурок и благополучно вернулся к прерванной мысли.

— Разумеется, подписку избирай. Какая другая мера пресечения подходит бандиту и убийце?!

Злой сарказм исполняющего обязанности межрайпрокурора был адресован законодателю. По новому УПК заочный арест допускался только при объявлении обвиняемого в международный розыск, а это принципиально другой уровень, не районного следствия. Но страна у нас большая. Если Молоткова по ориентировке задержат где-нибудь в Сибири, что с ним прикажете делать тамошним ментам? Выбор их действий ограничен — объявить под расписку избранную меру пресечения, обязать явкой к инициатору розыска и отпустить восвояси.

Раздача ценных указаний продолжилась:

— Срочно направь письменное поручение на установление места нахождения Жидких. Обозначь оперативникам конкретный срок командировки в Ярославль — до десятого июня. А то затянут, как обычно. Выпиши на Жидких принудительный привод. Пусть тащат его сюда. Дистанционно проверять на причастность — бестолковое занятие. Записал?

— Да, — Февралёв развернул открытый ежедневник, чтобы Кораблёв удостоверился, что его не дурят.

— Как идёт проверка следов рук по «Папилону»?

— Большинство следов оставлено потерпевшими, но есть два хороших отпечатка третьих лиц.

— Наши архаровцы судимые-пересудимые. Их пальцы сто пудов в «Папилоне» есть. Сегодня же факсом забей запрос на каждого из них. Записал? Молодец. Идём дальше. Что я у тебя ещё хотел спросить?

Следователь недоумённо вздёрнул плечи. Кораблёв был мастером обескураживать подчинённых, от их замешательства он подпитывался энергетически.

— Вспомнил. Как доблестная милиция себя ведёт? Нет претензий по поводу дел, возбужденных на их первых лиц?

— Александр Михайлович, я в основном с «мрошниками» контактирую, — Февралёв именовал убойщиков на старый манер. — Сутулову местные проблемы безразличны. Он даже ехидничает по поводу Птицына. Говорит: «Какой нежный оказался». Андрей Рязанцев этого вопроса не касается. Он замкнутый, общается только по работе.

— Будь с ними бдителен. Старайся не оставлять в кабинете без присмотра. Обстановка напряжённая. Рязанцев — опер добросовестный, но тоже себе на уме. Слышал, он привлекался к ответственности за избиение? Он тогда выкрутился, дело прекратили по «пять-два»[206], но ситуация там была спорная. Не расслабляйся, Кирилл. Идём дальше. На следующей неделе надо совместное совещание провести по этому убийству. Пусть коллеги не думают, что мы в связи с последними событиями какую-то вину за собой чувствуем. Наше дело правое. Вторник, восемнадцать часов. Записал?

— У них или у нас соберёмся?

— Как обычно, у них. У нас мне уединиться не дадут.

— Александр Михайлович! — спохватился следователь. — Чуть не забыл. Вчера Ростислав Андреевич Сизов сделал предложение…

— Руки и сердца? — Кораблёв хмыкнул, шутка показалась ему удачной, скромняга же Февралёв усмотрел в ней скабрезность, покраснел.

— Не совсем. Он говорит: «Выпустите под залог архитектора, и его жена даст развёрнутые показания».

— Она пришла в себя?

— Позавчера. Её перевели в хирургию.

— Ездил к ней?

— Не успел, Александр Михайлович. Вчера целый день Врублёвской занимался.

— Плохо. Отложи все дела, лети в комплекс. Доходчиво разъясни процессуальные обязанности потерпевшей, в том числе, в части дачи правдивых показаний. А Сизову передай — сопливых вовремя целуют. Обойдёмся без его подачек…

Раздался мелодичный голосок городского телефона. По длинной трели Кораблёв безошибочно распознал межгород. Трубку снял стремительно, произнёс в неё бодро.

— Слушаю вас.

— Привет, Александр Михалыч, — на проводе оказался первый заместитель прокурора области, — Сутра пораньше на службе государевой… государевой?

— Николай Николаевич, добрый день, — Кораблёв втянул живот и расправил грудь, как по команде «смирно». — Слушаю внимательно.

— Ты один?

— Сейчас буду один, — нетерпеливым жестом и.о. прокурора указал следователю на дверь.

Собиравший разложенные на столе документы Февралёв засуетился и с шелестом уронил их на пол. Присев на корточки, начал сгребать бумаги в кучку. Кораблёв в досаде замахал рукой: «потом, потом». С сомнением глядя на разлетевшиеся по кабинету протоколы, важняк попятился к выходу.

Хлопнула подпружиненная дверь, и Кораблёв выпалил в трубку:

— Слушаю, Николай Николаевич. Извините, что заставил ждать.

— Как там у тебя идёт расследование по милиционерам… милиционерам? По Сомову и другому полковнику, бывшему рубоповцу, фамилию его напомни…

— Птицын.

— Точно. Какие следственные действия провёл?

— Расследование в начальной стадии, Николай Николаевич…

— Активизируйся. Создай группу. Тянуть резину нельзя. Политический момент учитывай. Всё это не должно вылиться в затяжную войну с милицией. Виноваты должностные лица — предъявляй обвинения, направляй дела в суд. Невиновны — прекращай и пиши подробное объяснение, зачем затеял бучу. Понял меня?!

— Так точно.

— Дела на контроле у Генерального. Новый прокурор области возлагает на них большие надежды… надежды. Всем тебя в пример ставит. Остальные районы возбудили мелочёвку — на участковых, на рядовых оперативников… Всё, работай.

Трубку на аппарат Саша возвращал тягуче, как в замедленной киносъёмке. Легковесная пластмасса словно налилась ртутью. Бодрое настроение, с которым час назад он прикатил в прокуратуру, растаяло. Навалилась удручающая безнадёга.

От хлёстких эпитетов, которыми Саша наградил Хоробрых, выпустившего из бутылки злого джина, Органчик должен был икать, как заведённый. Густая ненормативная лексика создала иллюзию облегчения.

«Главное, не опускать руки. Тогда выкручусь», — уговаривал себя Кораблёв.

Буквально подскочив к открытому окну, он окликнул упомянутого Органчика, который степенно вышагивал по асфальтированной дорожке вдоль здания.

— Андрей Леонидович, срочно зайдите с делами по милиции!

Хоробрых услышал, однако скорости не прибавил. До официального начала рабочего дня оставалось десять минут. В личное время советник юстиции Хоробрых на служебные темы не общался из принципа.

Динамика в целом положительная

01–04 июня 2004 года.

Вторник-пятница.

Начальник до сих пор не вышел с больничного, и Яковлев пахал за себя и за того парня[207]. Приоритетное внимание он уделял делу архитектора, но и другие направления периодически подтягивал. В пятницу занялся вопросом, до которого всю неделю не доходили руки.

Оперуполномоченный Иванов, отвечавший за борьбу с терроризмом, поедал майора раскосыми глазами. Он недавно перевёлся из Бурятии и рвался в бой, чтобы на новом месте подтвердить свою профпригодность.

— Сергей, запиши данные на одного человечка. Маштаков Михаил Николаевич. 19.02.1965, уроженец города Заволжск Ивановской области. Проживает без регистрации: Острог, улица Орджоникидзе, семнадцать. Работает охранником в сетевом магазине «Грошик» на проспекте Ленина. Бывший сотрудник прокуратуры, милиции, бывший военный дознаватель. Чем он интересен? Тем, что почти три года неизвестно где пропадал, а в мае месяце материализовался из ниоткуда. Где был, не поясняет. Лепит ерунду — память ему якобы отшибло. На теле у него следы огнестрельных ранений, и сам он смахивает на прожжённого вояку. Я в Чечне насмотрелся на контрактников, которые из командировок не вылазят. Дикие гуси!

— Есть основания заподозрить в причастности к НВФ[208], товарищ майор? — предположил Иванов, пользуясь паузой, сделанной Яковлевым, чтобы прикурить сигарету.

— Зришь в корень.

— По приказу в отношении таких лиц проводится полный комплекс оперативно-технических мероприятий.

— Начни с установок по местам жительства и работы. Сделай аккуратный заход через ментуру. Пусть участковый его пощупает. Повод есть — у Маштакова скоро суд за уклонение от алиментов.

— Может, договориться с судьёй, чтобы ему дали реально?

— В этой статье нет лишения свободы, я смотрел. Насчёт судьи — мысль. Пусть наказание будет построже. Лишняя подпорка не повредит. Я договорился в милиции, Сергей, тебе дадут ознакомиться с розыскным делом, которое заводилось, когда Маштаков числился пропавшим. Вряд ли коллеги копали глубоко, но ближайшие связи, думаю, они выявили. Обратишься к замначальника КМ Борзову. Знаешь такого? Вот заодно и познакомишься. Личность колоритная. Предупреди его, чтоб о нашем интересе помалкивал. Действуй аккуратно, клиент из категории хитро выделанных. Интуиция мне подсказывает, что у него есть оружие. Удачи!

О том, что Маштаков четыре года назад спас жизни им с Витей Шульгиным, Яковлев умолчал. Рассудил — информация, не относящаяся к предмету проверки, может увести сотрудника в сторону.

Поставив задачу ретивому буряту, майор вернулся к основной проблеме. Динамика по Левандовскому в целом была положительной.

Вопрос с пропавшими деньгами решить пока не удалось. Его острота купировалась изъятием крупной суммы долларов у Рожнова. Конечно, три тысячи баксов меньше, чем пять, их не сдашь в бухгалтерию в счёт возмещения ущерба, но с ними ситуация перестала выглядеть провалом. Изъятая у Рога валюта была добыта преступным путём и подлежала конфискации, а значит, рано или поздно она пополнит государственный карман.

Генерал велел приостановить служебную проверку до окончания расследования уголовного дела. Яковлев перевёл дыхание, но расслабляться не стал.

Большие надежды им возлагались на предъявление обвинения. Ключевое процессуальное действие Левандовский и адвокат Сизов пережили трудно. У обоих теплилась надежда, что в отсутствии предмета взятки следствие не решится на шаг, после которого обратный путь заказан. Вину по части 2 статьи 290 УК РФ архитектор не признал, от дачи показаний отказался.

События происходили в понедельник в первой половине дня. Вечером Яковлев навестил Левандовского, беседовал с ним. Точнее, общение происходило в форме монолога фээсбэшника, длившегося почти час.

На сей раз абонент работал на приём. Его жалобу на арест областной суд оставил без удовлетворения. Близкий отъезд в следственный изолятор пугал архитектора. В местном ИВС он адаптировался. Содержали его в щадящих условиях — не более трёх человек в камере. Это при том, что остальные хаты были забиты под завязку. После выведения из ВКР[209] агента, соседей к Левандовскому подбирали спокойных, угоревших за экономические преступления.

Несмотря на своё знаменитое упорство, архитектор, как говорят блатные, «сидел на измене». Мятущееся выражение измождённого лица выдавало обуревавшие его сомнения. Колебался он всерьёз, однако не сломался.

— Мне не в чем признаваться! — проблеял, разглядывая паутину в верхнем углу допросной.

С таким настроем он отчалил в СИЗО-1. Дожидаться планового этапа Яковлев с Самандаровым не стали. Во вторник отправили обвиняемого спецэтапом на комитетском «Соболе» под охраной оперативников ФСБ. Тем пришлось осваивать азы конвойной службы. Благо, было кому подсказать. Замнач ИВС Капустин инструктировал чекистов в охотку.

— Тут, бляха-муха, не просто выдернул жулика из подвала и тупо покатил в Андреевск. Без документации тюрьма не примет. Везёте одно рыло, то есть, путевой журнал не нужен. А вот попутный список конвоируемых составить обязаны в двух экземплярах! Держите бланки…

На тюрьме архитектора ждали. Энтузиаст Капустин сэкономил Яковлеву полдня, самостоятельно сгоняв в следственный изолятор. Тамошний «кум» пообещал сделать всё по масти.

Наполняемость в учреждении в разы превышала нормы, установленные законом. Раздельное содержание первоходов и рецидивов было физически невозможным. Надзирающий прокурор входил в положение администрации, закрывая глаза на различные ухищрения. Часть ранее судимых приписывалась к категории лиц, положительно характеризующихся. Их помещали в камеры к несудимым, где было просторнее. Под сурдинку в означенную группу попадала агентура.

Капустинский человек бил копытом в предвкушении хорошей шабашки. Стимул Братушка имел реальный — в случае успеха разработки ему была обещана «трёха» вместо «пятерика». Привлекался он за грабёж с насилием. Агент верил в могущество конторы, на которую работал впервые, и к делу подошёл творчески. Он замутил хитрую комбинацию. По её результатам им с архитектором предстояло стать лепшими[210] кентами.

В среду снова погнали «Соболь» в Андреевск. Когда заказывали полиграф в областном УВД, милицейское начальство поставило обязательное условие — специалиста с дорогостоящей аппаратурой привезти и увезти.

С полиграфологом взаимодействовал старший опер Шульгин. Он вызвал в отдел с разницей в час Мунтяна, Шаталову и Темляка.

Работать с Гришей Мунтяном спец отказался.

— Он недавно употребил крепкий алкоголь.

Гриша клялся мамой, что долгих два дня не брал в рот капли.

— Это его обычное состояние, — вписался за подопечного Шульгин.

Полиграфолог был неумолим. Обладатель редкой профессии, он понимал свою уникальность. В отличие от обычных ментов не испытывал ни малейшего пиетета перед фээсбэшниками.

— Нет смысла проводить исследование при неадекватности психофизиологических реакций опрашиваемого лица, — через губу разъяснил он, когда Шульгин стал настаивать.

Старший опер пообещал устроить Грише курс принудительного лечения от зелёного змия и отправил его просыхать.

Зато с Шаталовой всё прошло идеально. По результатам продолжительной беседы полиграфолог сообщил:

— На все вопросы Наталья Викторовна ответила правдиво. Местонахождение пропавших денег ей неизвестно. Обстоятельства получения взяток Левандовским от представителей компании «Чёрное золото» изложены ей следствию в полном объёме. Подробное заключение направлю инициатору в запечатанном конверте по мере готовности. Пять минут перекур, и приглашайте третьего.

Борис Дмитриевич Темляк явился с адвокатом. Подтянутый и свежий, в элегантном сером костюме и при галстуке. Аккуратно подстриженные виски мужчины серебрились благородной сединой.

До начала опроса каждому испытуемому предлагается дать письменное согласие на применение полиграфа.

Темляк на подобное обращение достал из папки листок с машинописным текстом и, не поднимая глаз, монотонно, как пономарь, зачитал его вслух:

— Нами изучена практика использования детектора лжи при расследовании уголовных дел. В связи с отсутствием научно обоснованных методик данному институту даётся неоднозначная оценка. Многими видными учёными результаты тестов подвергаются аргументированной критике. Исчерпывающий перечень доказательств уголовного судопроизводства дан в статье 74 УПК РФ. Беседа с использованием детектора лжи указанной нормой не предусмотрена. На основании изложенного от прохождения проверки отказываюсь. Число. Подпись.

Пока Темляк бубнил, адвокат Догадин, вытянув яркие влажные губы, активно кивал бородкой, соглашаясь с каждым произносимым словом. Реакция выдавала в нём автора оглашаемого юридического перла.

— Вы же сами мне говорили, что готовы пройти проверку! — возмутился Шульгин.

Темляк взглянул на адвоката. Тот приосанился и, напирая на «о», произнёс:

— Наши мотивы подробно изложены в документе, подлинник которого передаём вам. Соблаговолите расписаться в получении на втором экземпляре. Я выражаю надежду в том, что позиция моего доверителя не повлечёт за собой ущемление его законных прав и интересов.

Несмотря на внешний лоск, Темляк выглядел удручённым. Он давно уже не хохмил и не хамил. Его чрезвычайно беспокоило изъятие документации по автозаправкам «Чёрного золота». Данный проект вёл лично он.

Тревога чиновника проявлялась в телефонных переговорах. Как любой темнила-дилетант, на девяносто девять процентов уверенный, что его слушают, он фильтровал речь, изъяснялся полунамёками и всё равно давал богатую пищу для размышлений.

Из последних сводок одна встретилась особенно содержательная.

Темляк жаловался собеседнику, которого именовал «Андреичем», что не может спать ночами, после того, как гости опустошили его закрома. Просил совета, не следует ли ему согласовать свою позицию с «Альбертычем» или, может, сразу позвонить московской родне, предупредить о неблагоприятном прогнозе погоды.

«Андреич» успокаивал, убеждал не торопиться, говорил: «Синоптики постоянно ошибаются», обещал, что сам проведёт необходимые переговоры.

Не составило труда догадаться, что «Альбертыч» — это Катаев.

Чуть посложнее оказалась задача по установлению личности «Андреича». Им оказался адвокат Сизов. Попутно выяснив номер его очередной секретной мобилы, фээсбэшники удостоверились, что Ростислав Андреевич активно координирует действия основных фигурантов по делу. Ведя рискованную игру, Сизов, очевидно, уповал на адвокатский иммунитет.

Резолюция, наложенная Яковлевым на сводке, гласила: «т. Шульгину В.П. Аудиозапись сохранить с перспективой рассекречивания и передачи следователю».

Темляк в отсутствие начальника исполнял его обязанности. Привыкший не бросать слов на ветер Яковлев через доверенных лиц запустил информашку о том, что уважаемый Борис Дмитриевич увлекается порнографией. Будто похабные фотки, обнаруженные в ходе обыска на его рабочем компьютере, заставили краснеть даже видавших виды оперативников, не говоря о понятых. Коллектив управления архитектуры на две трети состоял из женщин, слух распространился молниеносно. Подробности, которыми он оброс, шокировали. Намекали даже, что вскоре Темляк отправится вслед за своим шефом, только по другой статье, за совращение малолетних. На какой авторитет мог рассчитывать и.о. главного архитектора в подобной обстановке? От стыда ему хотелось провалиться сквозь землю.

Яковлев рассчитывал, что психологический прессинг быстрее подвигнет фигуранта к сотрудничеству.

В четверг в область на электричке мотался Шульгин. Вернулся сияющий, как новенький юбилейный рубль. Он привёз расшифровку разговора Мунтяна с Левандовским в момент передачи взятки. Не напрасно технари десять дней корпели над оперативной видеозаписью, улучшая качество звука, удаляя помехи.

— Много говоришь. Ходи, — таким оказался закадровый шёпот архитектора перед тем, как Гриша сделал проворный выпад рукой.

Ранее на допросе Мунтян пояснил, что содержание этой фразы он не разобрал, но воспринял её, как команду. Тем более, что сопровождалась она красноречивым жестом. Хозяин кабинета пальцем указал на угол стола. Туда Гриша метнул конверт с деньгами. Увесистый пакет шмякнулся на столешницу, Левандовский без промедления смахнул его ладонью то ли в выдвинутый ящик, то ли на пол.

Фразочка всплыла удачная. Интерпретировать её, как официальное общение должностного лица с гражданином не позволит самая буйная фантазия. Копилка доказательств пополнилась лишним доводом.

Параллельно собиралась фактура по новому эпизоду коррупционной деятельности архитектора. Нейтрализация Рожнова, посредника в передаче взяток от бизнес-структуры «Чёрное золото», играла на руку оперативникам. За мелкое хулиганство Рог получил восемь суток административного ареста. Спецприёмник, конечно не ИВС, информация здесь текла в обе стороны, но, по крайней мере, интересант находился под рукой и призором.

Тему Левандовского с ним пока не поднимали. Для предметного разговора недостаточно имелось конкретики. Ходить по доске могли всего одной фигурой, Шаталовой. Реакция Рожнова на угрозы вражеской пешки была предсказуемой — глухая оборона.

Сутки истекали в воскресенье. На повестке дня остро стоял вопрос: «что дальше». Яковлев агитировал прокуратуру задержать Рога в качестве подозреваемого и выходить в суд с арестом.

— Нельзя терять темп! — убеждал майор.

Самандаров, имевший давние счёты с Олежкой, не прочь был пободаться. В открытую следователь фээсбэшников не поддерживал, говорил с деланным безразличием: «Пусть начальство решает».

Начальство стояло непоколебимо, как утёс:

— Это авантюра, Тимур. Работайте с «Чёрным золотом». Обещайте им проблемы с бизнесом, создавайте проблемы. Склоняйте к явке с повинной. От ответственности за дачу взятки их человека мы освободим по примечанию[211] в обмен на показания на Рожнова или Катаева. А лучше на обоих! А вы, Рафаил Ильич, не подзуживайте за моей спиной. У вас в понедельник стражный срок истекает по насильнику Зятькову. Обвинительное заключение в какой стадии находится? Думаю, там конь не валялся!

Яковлев понимал, что по большому счёту прокурор прав.

— Задачу уяснил, Александр Михайлович. Буду через генерала выходить на московских коллег. Отсюда нам «Чёрное золото» не прижать. Руки коротки.

В конце разговора майор предпринял попытку реванша:

— С Рожновым не всё так плохо. На него в перспективе триста восемнадцатая есть. Управление готовит материалы для передачи в прокуратуру области.

— По вашему подполковнику, которого он вырубил?

— Ну, не вырубил, ударил исподтишка, — несмотря на служебные разногласия с Куренным, Яковлев заступился за коллегу.

— Там не будет состава насилия в отношении представителя власти, — категорично заявил Кораблёв. — Подполковник был в гражданке, не представился, удостоверения не предъявил…

— Значит, можно безнаказанно колошматить офицеров ФСБ?

— Кто сказал? На такой случай в уголовном кодексе статья 116 имеется. Побои, дело частного обвинения. Разъясним пострадавшему порядок обращения к мировому судье…

— Наши советовались в областной прокуратуре, там другое мнение, — Яковлев упрямствовал уже из принципа.

Он знал, что в управлении не хотят давать инциденту официальный ход. В случае направления материала в прокуратуру нужно информировать Москву вплоть до Директора[212]. Наверху могли расценить случившееся, как непрофессионализм.

Яковлев смирился с мыслью, что без капитальной разработки Рога не обойтись. Кое-какие подготовительные мероприятия он уже провёл. Глупо было упускать то, что само шло в руки.

После водворения Рожнова в КАЗ[213] туда наведался оперуполномоченный Иванов. Он попросил дежурного показать вещи, изъятые у задержанного. Прапорщик выложил на стол брезентовый мешочек с биркой. Вытряхнув из него содержимое, Иванов сгрёб к себе пузатенькую кожаную ключницу и мобильник «Sony Ericsson К700», бестселлер продаж текущего года.

— Через час верну, — как о само собой разумеющемся сообщил фэ-эсбэшник.

Видя на пожёванном лице прапора сомнение, Иванов добавил:

— Не говори об этом никому, не надо.

Знаменитая фраза Саида из «Белого солнца пустыни», с которой тот снял карабин с плеча остолбеневшего от такой наглости басмача, пришлась к месту. Смуглый и невозмутимый опер смахивал на упомянутого персонажа культового истерна.

Для изготовления дубликатов ключей и копирования информации, содержавшейся в телефоне, потребовалось больше часа времени. К спецприёмнику успела прорваться Кристина Рожнова. Наученная адвокатом, она требовала сию минуту отдать ей личные вещи мужа. Старослужащий дежурный видел и не таких. Угрюмо процедив: «В выходные никому ничего не вертаем», он захлопнул железную дверь и лязгнул изнутри засовом. А вскоре и Иванов подоспел.

Яковлев подумал, что Рог, будучи активным участником ОПГ, обязан стоять на технике у РУБОПа. Взаимодействие могло сэкономить уйму времени.

Давыдова майор поймал на проходных механического завода. Непривычен был облик рубоповца в солидном двубортном костюме, при «гавриле»[214], с пижонской барсеткой в руке.

— Звонок в пять часов звенит, сдавай пропуск и вали на все четыре стороны. Чудеса, да и только! — Денис смущённо улыбался.

Выслушав комитетчика, он сказал:

— Ничем не порадую. В конце прошлого года велено было прекратить дело на катаевскую группу. А телефоны Рога слушали в его рамках. С вашего разрешения, Тимур Эдуардович, я побегу? Ребёнка из яслей надо забрать.

Комитетчик хотел пошутить насчёт неотменённой статьи за двоежёнство, но промолчал. Давыдов относился к крайне малочисленному разряду ментов, заслуживающих уважения. По наблюдениям Яковлева данная популяция в России неуклонно вымирала.

04 июня 2004.

Пятница 17.00–18.30

Прежде чем покинуть офис, Елена Станиславовна заглянула в кабинет к боссу. Извинившись за беспокойство, спросила, может ли быть свободна.

Катаев оторвался от чтения документа, на секунду задумался, подкусив дужку снятых очков:

— С юбилеем мы всё утрясли?

— Подарок и приветственный адрес здесь, Сергей Альбертович, — женщина указала на журнальный столик.

— Никакого желания идти в пьющую компанию, — пожаловался Катаев. — Но это элемент обязательной программы.

Сегодня сороковой день рождения с размахом отмечал начальник милиции общественной безопасности Коробов. Упрочение неформальных отношений с органами играло крайне важную роль для бизнеса.

Елена Станиславовна сочувственно вздохнула, попрощалась до понедельника и вышла, оставив дверь в приёмную открытой.

Помощник гендиректора выглядела, как обычно, на высший балл. Со вкусом одетая, холёная, статная, гордая. Даму такого полёта положено встречать джентльмену на дорогом авто.

Елена Станиславовна шагала по улице в одиночестве. Её вторая половина, соблюдая персональный распорядок дня, в настоящее время валялась в пьяном отрубе. К девяти вечера «половина» продерёт опухшие зенки и поползёт в магазин за очередной бутылкой дешёвого портвейна. Если его не ссудила деньгами семидесятилетняя мать, шопинг придётся спонсировать бывшей жене. В противном случае терзаемый похмельем Игорёк не даст спать.

Способному инженеру-конструктору, барду, душе любой компании, виртуозу по части исполнения супружеского долга хватило неполных десяти лет, чтобы опуститься на дно. Не спасли ни кодировка, ни гипноз, ни «торпеда». Верится с трудом, а ведь в начале девяностых Игорь избирался депутатом городского совета, был публичным человеком.

Что интересно, из того созыва горсовета ни один не сделал карьеры. Правдоискатели, книжники, романтики, митинговые ораторы, вынесенные наверх демократической волной, все они затем выпали из обоймы. На следующих выборах их сменили ставленники оборонных заводов и своекорыстные деляги.

Пешеходная часть улицы Либерецкой находилась в плачевном состоянии. Жалея новенькие туфли «Made in Italy», Елена Станиславовна маневрировала меж многочисленных выбоин и провалов в асфальте. Крупный бугристый щебень, которым лечили тротуар, также представлял опасность для обуви. Асфальт не подметался, наверное, с прошлого века. Дворников в городе впору было заносить в Красную книгу. Редко где увидишь слабосильную бабульку, вооружённую чахлой метлой. Одна загадка коммунального хозяйства не поддавалась решению. На дворе — начало июня, а тротуар покрыт слоем песка, скрадывающем цокот каблуков. Происхождение песчаных россыпей на проезжей части понятно. В гололёд песок с солью сеяли громоздкие оранжевые машины спецавтохозяйства. Весной снег растаял, а песок остался, и дожди замесили его в грязную кашу…

Елена Станиславовна нервозно улыбнулась: «Иду на тайную встречу, которая неизвестно чем закончится, а думаю о ерунде».

Финишной точкой её маршрута был двухэтажный универсам на улице Чехова.

Позади магазина зиял неогороженный котлован. Что-то здесь планировали построить, вырыли здоровенную яму, вбили гидравлическим молотом сваи. Стройка замёрзла на многие годы. Из затопленного водой котлована ершился частый железобетонный частокол. На вершине одной из свай балансировал паренёк лет десяти. Он готовился перепрыгнуть на соседнюю сваю, из бочины которой криво торчал ржавый прут арматуры.

Елена Станиславовна отвернулась. Невозможно было смотреть на такой кошмар. И не крикнешь ведь, чтобы образумить сорванца. Испугается, сорвётся.

Царапнутое материнское сердце затосковало по своим мальчишкам.

Старший Алёша служит в армии под Питером. Пишет, что привык и подумывает остаться по контракту.

Младший Валя заканчивает первый курс экономического факультета в Ивановском университете. Сейчас у него летняя сессия. Сдал зачёты и один экзамен, остаётся ещё три. Готовится в общежитии, по телефону сказал: «Дома отец не даст заниматься».

Томительное чувство вины охватило Елену Станиславовну. Она не сумела обустроить надёжное гнездо для своих птенцов. Её вина. При первой возможности Алёша и Валя разлетелись.

«Нужно форсировать события. Брать в банке кредит, плюсовать к имеющимся сбережениям и покупать Игорю гостинку[215]. Пусть живёт, как хочет. Хватит мучить себя и нас».

Стартовый шаг был сделан в январе. Масса усилий потребовалась, чтобы привести Игоря в человеческий вид и свозить на такси в ЗАГС для оформления развода.

В универсам Елена Станиславовна зашла в боевом настроении. На первом этаже располагались продовольственные секции. Этот магазин она не любила. Всегда здесь очереди, продавцы грубые, товар часто несвежий.

Человек, назначивший встречу, дал ей короткую инструкцию: «Посмотрите, чтобы рядом никого не было с вашей работы».

Но Елена Станиславовна решила перестраховаться. Встала в очередь в рыбную секцию. В процессе мешкотного извилистого движения несколько раз оглянулась. В торговом зале было многолюдно и шумно, народ закупался на выходные.

— Женщина, говорите! — нетерпеливо потребовала продавщица.

Думавшая о своём Елена Станиславовна растерялась, пожала плечами, шагнула в сторону.

Стоявшая позади неё коренастая тётка, протискиваясь к прилавку, пихнула в бок:

— Нечего тут мечтать! Люди со смены. Полкило салаки свешайте мне, девушка! Свежая салака-то?

По широкой лестнице Елена Станиславовна поднялась на второй этаж. Здесь был устроен замысловатый лабиринт из промтоварных секций. Пройдя мимо крайней, торговавшей постельным бельём, она вошла в коридор подсобки. Вторая дверь направо вела в мастерскую, где изготовляли ключи для замков и домофонов, ремонтировали зонтики и кожгалантерею. В небольшом помещении хозяйничал типичный мастер Самоделкин[216] в синем рабочем халате. Возраст от полтинника до шестидесяти, сухой, как вобла, в очках со старомодной оправой, замотанной на переносице синей изолентой. Он что-то обтачивал надфилем в тисочках на верстаке. Обернулся на стук каблуков, вопросительно шевельнул щетинистым подбородком.

Вспомнив утренний инструктаж, Елена Вячеславовна выложила на стойку ключ, что давно грела в сжатом кулаке. «Самоделкин» рта не успел открыть, как из смежной комнаты выглянул замнач отдела ФСБ Яковлев.

— Проходите, пожалуйста, — сказал он радушно.

Женщина вошла в глухую каморку, выполнявшую функции склада и бытовки. Наморщила нос — запах стоял специфический, производственный.

— Извините за антураж, — оправдываясь, майор не выглядел виноватым. — В отдел ко мне вы отказались идти. Придётся потерпеть. Стул чистый, присаживайтесь.

— Благодарю, я постою, — Елена Вячеславовна теребила ремешок сумки, накинутый на плечо.

Жест демонстрировал нетерпение.

— Мне снова понадобилась ваша помощь, — улыбнулся Яковлев.

— Я полагала, что рассчиталась с вами сполна.

— Вы — моя золотая рыбка, а она три желания исполняет.

— А вы не злоупотребляете моим терпением?

— Ничуть. Полагаю, у нас сложились доверительные отношения.

Обмен репликами происходил в быстром темпе. Памятуя о женской эмоциональности, майор обходился общими фразами. Конкретика могла вызвать нежелательную реакцию.

— Скажите, что вы хотите на сей раз, а я подумаю.

— Просьба реальная. Мне нужен ключ от кабинета Катаева, чтобы снять с него дубликат.

— О! Ничего себе! — у Елены Станиславовны до предела распахнулись глаза. — За кого вы меня принимаете?!

— За прагматика, понимающего, что лучше оказать услугу, которая умрёт между нами, чем понести потери в случае отказа, — сценарий разговора был у Яковлева продуман, домашняя заготовка пришлась весьма кстати.

— Вы меня шантажируете? — голос женщины дрогнул.

— Разъясняю последствия отказа от сотрудничества.

Четыре года назад фээсбэшник поймал Елену Станиславовну на техническом проколе при отправке почтовой корреспонденции. Важное письмо, адресованное коммерческому партнеру «Наяды», она вложила в конверт, ушедший в налоговую инспекцию. Яковлев имел там оперативные позиции, письмо попало ему в руки. Используя допущенную оплошность, он склонил женщину к содействию. Елена Станиславовна сняла для него ксерокопию с анонимного послания, полученного прокурором Трелем, который водил тесную дружбу с Катаевым[217].

Тогда она могла отказаться. Негативные последствия за путаницу с почтой, конечно, наступили бы, но не критические. Яковлев использовал фактор внезапности, правильно выстроил беседу и добился нужного результата.

— Неужели вам доставит удовольствие, если меня вышвырнут на улицу? — горькая усмешка выдала заретушированную морщинку возле рта.

— Никакого. Но я вынужден буду проинформировать Катаева о наших с вами шалостях. Таковы правила игры.

— Не так просто выполнить вашу новую просьбу.

Майор, не меняя выражения лица, мысленно записал очко на свой счёт: «Принципиальное согласие получено, дело за технической стороной».

— Вы — личный секретарь-референт. Доверенное лицо шефа. Что вы так посмотрели?! Я что-то не так сказал?

— Всё так, — Елена Станиславовна отвела взгляд.

— Уверен, доступ к ключу вы имеете, — продолжил сеанс внушения Яковлев. — И сможете придумать, как незаметно вынести его из офиса, принести сюда, подождать десять минут, пока не будет изготовлен дубликат, и тихонько вернуть обратно. Повод вернуться в офис придумаете. На улице, мол, спохватились, будто забыли выключить компьютер или кофемашину. В выходные можно это провернуть?

— Нет! — категорично ответила женщина. — Без указания руководителя по выходным дням я не работаю.

— Тогда в понедельник. Не будем тянуть, — майор говорил, как о решённом. — Чего вы молчите?

Елена Станиславовна погрузилась в обременительные раздумья. То, что замышленная ФСБ каверза не ограничится снятием дубликата ключа, она отлично понимала. Для какой-то коварной цели Яковлев решил проникнуть в кабинет гендиректора «Монолита». Если факт её предательства вскроется, одним позорным увольнением не отделаться. Соприкасаясь только с легальной сферой деятельности Катаева, Елена Станиславовна знала о существовании и другого лика босса, криминального. На Сергея Альбертовича она работала семь лет. Должность получила без блата. Во второй половине девяностых Катаев выводил бизнес из тени, и ему понадобился квалифицированный секретарь со знанием ПК[218]. Елену Станиславовну порекомендовали в управлении экскаваторного завода. В ту пору «Наяда» арендовала у экскаваторщиков склад. Завод находился на стадии банкротства, и Елена Станиславовна приняла предложение. Сомнения у неё, конечно, были, но за прошедшие годы она ни разу не пожалела о сделанном шаге. На новом месте руководство достойно оценивало её добросовестный труд. Ставить под удар единственный источник существования семьи было рискованно. С другой стороны, угроза расковырять старую болячку выглядела реально…

Яковлев представлял, что творится в голове у собеседницы, и не торопил с ответом. В возникшей паузе он по достоинству оценил зрелую стать женщины, миловидное лицо русачки, тяжёлую кипу волос, отливающих медью.

«Если я ошибся в расчётах, и она спит с Катком, она меня пошлёт подальше. И тогда придётся расшибаться в лепёшку, чтобы она хоть этот разговор не слила».

Преждевременный шум вокруг депутата областного ЗС не входил в планы майора. Урегулирование конфликта потребует много времени, а оно в остром дефиците.

— Какое-то решение вам придётся принять, — Яковлев дружелюбно улыбнулся, включая мужское обаяние.

Приём не сработал, не та была ситуация, чтобы поддеть на флирт. Женщина встряхнула волнистой гривой, мобилизуясь.

— У меня условие. Я выполняю вашу просьбу, и вы обо мне забываете, — голос звучал надтреснуто.

— Я приму его с одной оговоркой, — комитетчик не стал хвататься за предложение, как за спасательный круг.

— С какой же? — Елена Станиславовна насторожилась.

— Если в будущем инициативу проявите вы, всегда буду рад выслушать.

— Такого не случится.

Майор продолжал сиять белозубой улыбкой:

— Пути Господни неисповедимы.

— Мне нужен конкретный ответ, — женщина отказывалась разделять его игривое настроение.

— Разумеется, ответ положительный. Вы помогаете, и я к вам больше не пристаю, — сказал Яковлев совершенно серьёзно, глядя в глаза потенциальной агентессе.

Разговор он записывал на цифровой диктофон для последующей вербовки.

Пришло время плотно заняться Катаевым. Кроме привлечения к негласному сотрудничеству Елены Станиславовны майор задумал оборудовать кабинеты Рожнова и Катаева спецтехникой.

Вопрос с Рогом находился в стадии решения. Ключи были готовы. Тайную тропу в «Монолит» оперативники нащупали. Острог — город маленький. В ЧОПе, охранявшем катаевский офис, работал свояк старшего опера Шульгина. Витя уболтал его разово помочь конторе во время ночного дежурства. В понедельник Шульгин съездит в управление, завизирует у генерала нужные бумаги.

С Катаевым дело обстояло сложнее, он пользовался депутатским иммунитетом. Нужно было выяснить порядок проведения оперативно-технических мероприятий в отношении таких субъектов. Яковлеву прежде не приходилось разрабатывать народных избранников. Важно было не напортачить.

Майор обсудил с новоиспечённой помощницей детали. Следующую встречу назначил на понедельник после восемнадцати часов здесь же. Елена Станиславовна разговаривала сухо, но без раздражения.

Когда она покинула бытовку, рукастый «Самоделкин» вернул ей ключ от квартиры в паре с блестящим дубликатом, который женщина не заказывала.

— С вас тридцать рублей, — обрадовал мастер.

Расплачиваясь, Елена Станиславовна подумала вдруг: «А так ли всемогуще это КГБ или, как там они теперь называются? ФСБ? Мою новую должность синеглазый лицедей не знает, а я ведь уже два года, не секретарь-референт. Так ли всё безнадёжно?»

06 июня 2004.

Воскресенье 08.00–14.00

Первый законный выходной пришёлся на воскресенье. День недели был для Маштакова непринципиален. Он наслаждался кратковременным бездельем и одиночеством в четырёх стенах.

Работа охранника в супермаркете — не самая пыльная, но утомительная. Двенадцать часов кряду на ногах, в людской толчее, конфликтных ситуаций в избытке. Встречи со знакомыми из колеи не выбивали, слишком мелкий повод по сравнению с недавно пережитым. Тем не менее, напрягало, когда наиболее бесцеремонные докучали расспросами, громко изумлялись его новым ремеслом, выражали фальшивое сочувствие.

Не удавалось уединиться и после смены. Изголодавшаяся по сексу Вера Платоновна требовала полноценной благодарности за свою доброту. Она навещала подчинённого ежевечерне и была неутомима. Ладно ещё, после полуночи отчаливала домой на такси. Сегодня Миху выручили критические дни партнёрши. Разговевшись, он перестал ощущать себя в женском коллективе озабоченным мартовским котом. А ещё после долгого воздержания он отметил у себя снижение либидо. Норматив в койке выполнял исправно, но как-то без огонька. И, надо сказать, сделанное открытие его не огорчило.

Куда больше Маштаков соскучился по печатному слову. В субботу, пожертвовав обедом, заскочил в книжный магазин. Глаза разбежались от множества новинок. Ориентируясь по авторам, Миха выбрал книжку Леонида Словина «Полночный детектив».

Интрига затянула с первых страниц. Частный сыщик вёл скрытое наблюдение за молодой девушкой. Анонимный заказчик, щедро оплативший слежку, цель задания до исполнителя не довёл. Каждый день разведки преподносил сюрпризы. Проводя долгие часы в автомобиле у дома объекта, агент почитывал зарубежные детективы и кратко их рецензировал. Этот удачный литературный приём Словин использовал не впервые. Третьим слоем сюжета шли истории из прошлой оперской жизни главного героя. Автор, отдавший уголовному розыску больше четверти века, знал предмет безукоризненно. Крутое повествование велось от первого лица, живые диалоги выпукло передавали характеры персонажей.

Маштаков проглотил бы повесть с вечера, но за окном стемнело, а искусственное освещение у него было скудное. Проснувшись утром, вспомнил про недочитанную книгу и обрадовался. Хорошо, когда есть занятие для души…

… Газовая колонка «Дарина» ревела, как раненый марал, однако вода шла чуть тёплая. К тому же шланг у душа был худой, и не в одном месте. Струйки из пластмассового рассекателя сочились чахлые. Но и такие условия помывки Миха счёл за счастье.

Чистый, бритый, благоухающий хвойным одеколоном, он принялся кухарить. Продукты были закуплены в «Грошике» с пятипроцентной скидкой, полагавшейся персоналу.

Нажарил сковороду картошки с луком. Вскрыл нарядную жестянку исландской селёдки. За милую душу умял всё со свежим чёрным хлебцем.

Затем, навалившись тугим животом на подоконник распахнутого окна, блаженно щурился на солнце, курил со смаком «Приму». С верхотуры пятого этажа смотрел бесплатный сериал про жизнь среднерусской провинции. Когда пошли повторы, переместился на диванчик, раскрыл книжку. Забытые ощущения собственной крыши над головой и мирной жизни приятно пьянили.

Накануне Маштаков получил аванс — полторы тысячи рублей. Это была «белая» зарплата, указанная в договоре. Ещё две «штуки», «серую» часть, если всё пойдёт нормально, он получит в середине месяца.

Деньги поделил на три равные кучки. Хотел частично вернуть долг Вере Платоновне, пятьсот рэ отдать квартирной хозяйке, а оставшиеся пять сотен закурковать на прожитьё.

Вера денежку не взяла.

— Натурой расплатишься! — засмеялась бесстыже. — Лучше бабе Шуре отдай тыщу. А то она мне каждый день названивает. Пускай до девятого числа успокоится. А там тебе, Мишутка, придётся для неё ещё тыщонку раздобыть. Помнишь уговор-то?

И на память Маштаков не жаловался, и Вере, несмотря на её навязчивость, был благодарен от души. Всю неделю добрая женщина подкармливала его домашними харчами.

Спокойно не лежалось, не сиделось. Миха предпринял попытку решить одну бытовую проблему, доставлявшую неудобства. Обследовал неработающий сливной бачок унитаза. Установил, что дедовский клапан с резиновой прокладкой подлежит замене. Соответствующая статья расходов в его дефицитном бюджете отсутствовала.

«Придётся и дальше обходиться народным способом. Из ведёрка сливать, благо оно в наличии».

К полудню Маштаков отлежал все бока на бугристом диване. Стены и низкий потолок начали давить. Сквознячок, добросовестно протягивавший комнату по диагонали, не освежал. Большая теплоотдача шла от нагревшейся плоской крыши, залитой битумом.

Сборы на прогулку были коротки. Проблема выбора гардероба не стояла. Единственные брюки надевались в пир, мир и в добрые люди. Рубахи — жёлтая и цвета хаки — вместе со сменой нижнего белья сушились над ванной после вчерашней постирушки. Короткий рукав линялой футболки лишь частично прикрыл татуировку на плече, и Миха досадливо поморщился. Но было, как говорится, без вариантов.

Как проворно не обряжался, слоисто-кучевые облака на небе оказались шустрее. Брызнул дождь. Вкрадчивая дробь, застучавшая по жестянке оконного отлива, обнадёживала, что продлятся осадки недолго.

Маштаков умел ждать, а тут заелозил от нетерпения. Хотя, торопиться ему было некуда до десяти утра понедельника. В указанное время он был вызван в качестве подсудимого к мировому судье участка № 26 Горобец. Может, предстоящее судилище и породило мандраж? Ежу понятно, что за алименты не посадят, но, чем меньше оставалось времени до судного часа, тем сильнее свербело на душе. Процедуру Михе предстояло пройти неприятную, особенно с учётом прокурорского и милицейского прошлого. Неприятную, это мягко сказано. Позорную…

Возникла насущная необходимость разговора по душам со старым приятелем, который выслушает, не перебивая, искренне посочувствует, даст дельный совет.

Пользуясь свободной минутой, Маштаков оторвал от катушки кусок нитки и добросовестно послюнявил кончики. Присев, приклеил нитку одним концом к ножке дивана, а другим — к трубе батареи. «Флажок» даст знать, если кому-то вздумается двигать диван, создавая угрозу заложенному под ним тайнику.

На выходе из подъезда Миха засмотрелся праздничным мостом радуги, перекинувшимся над крышами с Малеевки на Текстильщик. В яркой семицветной дуге присутствовало нечто детское, мультяшное. То, что поднимает настроение на уровне подсознания.

Улыбаясь, Маштаков подошёл к бабе Шуре, несшей караульную службу подле соседней пятиэтажки, в которой она проживала. Посту квартирной хозяйки был дневной, односменный[219]. На случай непогоды она имела старомодный длинный зонт, несколько спиц которого сломались и торчали горбом, препятствуя возвращению инвентаря в исходное положение.

— Разрешите, закрою, Александра Ивановна, — предложил помощь Миха.

Дурман корвалола, насквозь пропитавший старушку, перебивал аромат цветущей сирени. Маштаков задерживал дыхание, пока боролся с зонтом. Вернул побеждённое устройство с бонусом в придачу.

— Александра Ивановна, возьмите тысячу рублей за июнь. Ещё тысячу с получки отдам.

— Девятого числа! — сурово напомнила хозяйка, выдёргивая деньги из протянутой руки.

Скосив зрячий глаз в карман халата, зашуршала сотенными, громко шепча: «пять, шесть…»

Вместо «спасибо» сказала:

— Колонку правильно включаешь? Сперьва воду пускай, потом фитиль зажигай!

— Исключительно в такой последовательности, — заверил Миха, церемонно попрощался и двинул своим путём.

Странно, что баба Шура обошлась без наказа допоздна не загуливаться.

Улицы были пустоваты, народ ещё не вернулся в город с природы, с дач, из садов-огородов. Жаркий замусоренный асфальт, опрысканный дождиком, возвращал влагу душным испарением.

На перекрёстке Шмидта-Ленина Маштаков встал, как витязь на распутье. Вариантов имелось три, он пошёл направо, к Саше Веткину. Может, подскажет Александр свет Николаич, кого из помощников прокурора завтра назначили поддерживать обвинение по «делу века».

Миха отстал от текущего законодательства, но, квартируя у сестры, полазил в интернете, почитал новый УПК. Узнал много интересного, в частности, что теперь прокуратура поддерживает гособвинение по всем делам.

«Интересно, как они обеспечивают сто процентов? Раньше и сорок-то выдавали с трудом. Наверное, штаты расширили. Хорошо бы, Санька в моё дело пришёл. Всё меньше сора из избы выметется. Работает ли он? Может, давно на пенсион свинтил?»

Счастливчик Веткин с учётом института и службы на флоте выработал выслугу ещё пять лет назад и сразу начал мечтать об уходе на вольные хлеба. После развода он обитал в однокомнатной квартире на улице Строителей. Не раз они с Маштаковым душевно там сиживали. Вели долгие разговоры под водочку и пиво. В статусе холостяка Веткин научился классно готовить, на столе всегда присутствовали разносолы. Подвыпив, слушали музыку, пересматривали любимые фильмы. Точек пересечения приятели имели достаточно, чтобы частое общение не набило оскомины.

Вспоминая старые добрые времена, Миха ностальгировал по утраченному. Глаза защипало от солёной влаги.

«Правильно, что к Саньке пошёл. Он, мудрец, разложит всё по полочкам. Объяснит, какого пола твой сосед[220]. Хорошо бы, Горобец М.П. мужиком оказался. Бабы на судействе злющие, как мегеры. Тем более, дело по алиментам, каждая на себя ситуацию проецирует. И что это, вообще, за звери объявились в юридическом сообществе — мировые судьи? Давно ли они завелись? Чем промышляют? Небось, всякой мелочевкой, вроде моей…»

Когда вышел на финишную прямую, внутри шевельнулся червячок сомнения: «Только б не предложил Санька выпить за встречу. Поддамся, и все планы псу под хвост полетят».

Настроившись идти в глухой отказ, Маштаков озаботился практическим вопросом. Железная дверь подъезда, облепленная лохматыми обрывками объявлений, имела домофон. Номер нужной квартиры из головы вылетел напрочь. Визуально Миха помнил, что седьмой этаж, левое крыло, вторая дверь. Попробовал вычислить арифметическим путём, но отвыкшие от подобных операций мозги скрипели туго.

«Семью семь — сорок девять. Семьдесят два плюс сорок девять… Семьдесят два плюс сорок девять… Блин горелый, да сколько же получится…»

Выручил случай — дверь приотворилась. Из подъезда, преодолевая препятствие в виде порога, неуклюже выбиралась женщина с коляской. За подол её платья цеплялся второй ребёнок — девочка лет пяти.

— На-астя, ты большая, помогать должна, а не скулить! — на мужичка в бейсболке, услужливо придержавшего дверь, мамочка не взглянула.

Миха прошмыгнул внутрь. Воспользоваться лифтом не рискнул. Как-то раз по пьяному делу он застрял здесь до утра. Порысил бодрячком вверх, но быстро сдулся и пошёл вразвалку, цепляясь за перила. От мусоропровода несло тухлятиной, на шестом этаже из распахнутого загрузочного ковша торчали смятые цветные картонки из-под вина и тёмно-коричневые пластиковые пивные полторашки.

«Не Александр ли Николаич погулял в выходные?» — заулыбался Миха, ускоряя шаг.

Блок из двух квартир был отгорожен металлической перегородкой с грубыми швами сварки. Пальцем утопив пипку звонка, Маштаков чувствовал озноб радостного волнения. Повисла секундная пауза, и он обмер в тревоге: «А вдруг дома нет». Настрой на встречу со старинным другом, на разговор, который затянется за полночь, был капитальный. И чёрт с ней, с неизбежной выпивкой!

«Чисто символически-то можно!» — обмишуливал себя Миха.

Наконец послышались повороты замка внутренней двери.

«Дома, чертяка!» — гостя охватило ликование.

…Негромкий звук шагов в тамбуре. Лязг стальной защёлки, работающей на «хлоп»…

В образовавшемся проёме возник мужчина спортивного сложения. По всем приметам — гвардейский рост, косая сажень в плечах, лоб роденовского Мыслителя, большие серые умные глаза, широкие скулы, волевой подбородок — это был Саша Веткин собственной персоной. Но его моложавый вид определённо не тянул на сорок с изрядным хвостом. Из-за несоответствия возраста Маштаков усомнился: «Может, это Санькин брат младший?» Хотя, никаких братьев у приятеля сроду не водилось.

— А-а, Миш, привет, — равнодушно произнёс мужчина. — Ты чего пришёл?

Маштаков утратил дар речи. В присущей ему манере записного остряка он заготовил пару хохм на наиболее вероятную реакцию приятеля типа: «Незваный гость лучше татарина».

Любой приём он ожидал, только не скучное безразличие. Словно полчаса назад они расстались, повздорив, и надоевший дружок вдруг вернулся с полдороги. Конкретно некстати.

— Это самое, как его… решил проведать, — руками Маштаков помогал себе выразить мысль.

Сомнения в части идентификации вернулись. Слишком ухоженным выглядел Веткин. Аккуратнейшая прическа вместо спутанного вороха волос. Загорелое крепкое лицо идеально выбрито. Где знаменитая окладистая борода в стиле «а-ля рус»? Кожа чистая, ни морщинки, ни теней под глазами. Всё это в совокупности выдавало здоровый образ жизни и правильное питание. Дома в жаркий воскресный день Саша обитал не в комфортных трениках с голым торсом, а в отутюженных брюках и белоснежной тенниске с отложным воротником.

Из квартиры вместо раннего хрипатого Розенбаума в разухабистом аккомпанементе братьев Жемчужных доносилась строгая классика.

После собственных приключений Миха допускал любые метаморфозы с людьми, ранее казавшиеся фантастикой.

«Но ведь он узнал меня», — Маштаков искал логическое объяснение.

— Извини, мне некогда, — вторая фраза, произнесённая хозяином, была окрашена той же тусклой интонацией.

Перед носом остолбеневшего визитёра с клацаньем захлопнулась дверь. Постояв, похмыкав озадаченно, Миха двинул вниз. По дороге привычно закурил.

Теперь мамаша с коляской, гулявшая возле подъезда, уделила ему внимание:

— Не мусорите тут, мужчина!

Маштаков вскипел мысленно: «С чего ты, коза, решила, что я свинячить буду? Я сроду мимо урны бычки не кидаю».

Хотел выразиться доходчиво, но сделал поправку на детишек и прохрипел, большим пальцем тыкая себе за плечо:

— В подъезде своём уберитесь. Развели срач!

Миха шагал, куда глаза глядят. О маршруте не думал. Убеждал себя, что сердиться на Саньку не следует. Мало ли, какие могут быть обстоятельства у человека. Может, гости пришли? Пару минут причина казалась уважительной. Но потом обида поборола: «И чего? Нельзя объяснить, что я не вовремя? Даже руки не подал…»

06 июня 2004. Воскресенье

14.30–17.00

Ноги вынесли Маштакова к его прежнему ареалу обитания, на Эстакаду. Инженерное сооружение, давшее название рабочей окраине, давным-давно было демонтировано, но горожане именовали микрорайон на старый лад.

Неподалёку находилась станция «Острог-товарный». Сейчас тут была заурядная контейнерная площадка, большую часть времени пустующая. А раньше жизнь на перегоне кипела. Денно и нощно шла погрузка-выгрузка из крытых вагонов и с платформ. Вдоль путей тянулись длинные строения пакгаузов. В конце девятнадцатого века в городе были открыты железнодорожные мастерские. Когда к ним от станции тянули подъездной путь, склады обошли поверху с помощью той самой эстакады.

На старой фотке высокая кирпичная конструкция с арочными опорами, по которой паровоз-«овечка»[221] тянул полувагон с углём, выглядела экзотично.

Район был промышленный, густонаселённый, бойкий. Хиреть он начал после крушения советской империи. Закрылось несколько предприятий. На уцелевших прошли массовые сокращения. Безработица в разы умножила пьянство, породила наркоманию. Резко взлетела вверх кривая бытовой преступности. В рамках отдельно взятого населённого пункта начался круговорот населения. Относящиеся к благополучной категории переезжали в центр. На их место бойкие риелторы заселяли пьянь, засадившую по дешёвке своё жильё. Маргиналы создавали невыносимые условия существования жителям, не имевшим средств покинуть умирающий микрорайон. Больше других страдали старики. Ближняя Эстакада сохраняла отдельные признаки цивилизации.

Дальняя, плавно переходящая в промзону, превратилась в подобие печально знаменитого Гарлема. С наступлением темноты обывателю на улицу высовываться не стоило. Дороги там позабыли даже ямочный ремонт. В межсезонье редкий таксист соглашался ехать на дальнюю Эстакаду.

По данным РУБОПа преступная группировка юго-восточной части города не имела чёткой организации и явного лидера. Здесь обитало несколько кодл, промышлявших мелкой уголовщиной. Коронкой их был уличный гоп-стоп[222]. В то же время ОПГ «Эстакада» слыла кузницей криминальных кадров. Эпизодически наиболее дерзкие её бойцы пополняли ряды серьёзных бригад. Отсюда, в частности, произрос небезызвестный авторитет Гера Зингер.

Миха шёл на автопилоте аборигенными тропами. Резал кварталы проходными дворами и переулками, лавировал меж гаражей и сараев. Сокращая путь, через дыру в заборе попал на школьный двор. На баскетбольной площадке затоптался под щитом, машинально вытряхнул из пачки сигарету. Вновь накатили воспоминания…

Сюда они с Татьяной привели в первый класс Дашутку. Забавно серьёзную, нарядную, с пышным белым гипюровым бантом, который был больше её головы.

Родители первоклассницы выглядели счастливой парой. Костюм на Маштакове сидел, как влитой. Голубая рубашка освежала, модный узкий галстук говорил, что его обладатель не спешит записываться в старики. Сделавший имя на борьбе с оргпреступностью зампрокурора просканировал взрослую часть публики. С удовлетворением отметил отсутствие нежелательных персон. По-крайней мере, известных ему. Жёсткий взгляд тёмных глаз потеплел, когда Даша с выражением начала читать стишок.

Здравствуй, осень золотая! Здравствуй, школа! На урокНас зовёт, не умолкая, Переливчатый звонок…

На подготовительных занятиях учительница поняла, что девочка не только смышлёная, но и бойкая.

Татьяна шёпотом повторяла слова стихотворения, крепко сжимая мужнин локоть. У неё, как у педагога, был двойной праздник, она соорудила затейливую причёску и нарядилась в выходное платье. Она на раннем сроке беременности, внешне это не заметно. По стратегическому замыслу Татьяны второй ребёнок должен скрепить трещавший по швам брак. Миха уступил настойчивому желанию супруги, особо не задумываясь о последствиях.

Украдкой рассматривая жену, он спрашивал себя: «Симпатичная, неглупая, верная. Хорошая мать и хозяйка. «Чего ж тебе ещё надо, собака?[223]»

Но собака, она такая скотина — всё понимает, а объяснить не может. Что-то ей всегда требуется особенное…

Вечером у Маштакова было запланировано свидание с одной белокурой мадам, приятной во всех отношениях. Он уже заготовил причину неявки на семейный ужин в честь Дня знаний. Чтобы легенда сработала, важно было не переборщить со спиртным.

Укол совести Миха парировал доводом, что отцовский долг им нынче выполнен. Он пришёл на праздничную линейку, отодвинув дела, среди которых одно было горячее…

…Как глубоко в прошлое ни погрузился Маштаков, на движение на три часа условного циферблата среагировал. Из угла двора подгребал забубённого вида субъект.

— Зёма, угости сигаркой, — просительная интонация вкупе с миролюбивой гримасой демонстрировали, что человек не агрессивен.

Тем не менее, Миха не спускал с него глаз.

— На, если не побрезгуешь, — отлепил от губ «Приму», так и неприкуренную.

— Какой базар? — колдырь[224] сунул сигарету в рот сухим концом. — Благодарствую, зёма.

— Угу, — Маштаков показывал, что не настроен на продолжение разговора.

— Мелочишки подкинь! Четыре рубля на фанфурик[225] не хватает.

— Не подкину, отвали, — Миха знал, как сбрасывать с хвоста.

Выйдя за школьную ограду на перекрёсток, он снова задумался, куда свернуть. То ли навестить свой бывший двор на Металлистов, то ли дойти до Урицкого, разведать обстановку в баре «Магнат». Второе направление казалось более предпочтительным.

Во дворе что делать? Квартира продана, в ней живут чужие люди.

Соседей, таких, чтоб без напряга потрепаться, не имелось. Дворник Никола, аккумулятор районных новостей, давно отошёл в лучший из миров.

Идея заглянуть в «Магнат» не означала, что Маштаков решил завить горе верёвочкой. Напротив, избежав выпивки с Веткиным, он укрепился в мысли продолжать трезвый образ жизни.

Несмотря на удалённость от УВД, бар пользовался популярностью у милиционеров. Здесь обмывали звания и должности, отмечали профессиональные удачи, круто заливали горечь поражений. Когда гулянка носила массовый характер, дверь закрывалась на засов, вешалась табличка «спецобслуживание».

В прежние годы Миха имел в «Магнате» кредит, который здорово его выручал. Но даже в периоды острого безденежья он старался помаленьку гасить долг. Доказывал себе, что он не халявщик, а партнёр[226].

Его отношения с барменом Ниной Добровольской были редким примером дружбы полов, миновавшей стадию интима. В данную минуту Маштакова так и подмывало увидеть Нину, но он боялся сорвать эмоциональный стоп-кран. С мужиком после долгой разлуки общаться проще.

«Определюсь на месте. Заценю публику. Нинка — баба деликатная. Ковыряться в извилинах не станет», — решил он и добавил шагу.

При скромном антураже «Магнат» располагал приличной кухней. Фирменным блюдом повара считалась курица-гриль на вертеле. Продукт у Раисы Прохоровны выходил чертовски аппетитный. Хрустящая корочка искусно запечатывала сок внутри румяной тушки. Белое мясо получалось нежным и ароматным. А как оно шло под холодную водочку…

Миха сглотнул слюну. Его бюджет не предусматривал расходов на подобные деликатесы. Репьём прицепилась мыслишка, в которой бы не признался: «Вот бы Нина угостила в честь встречи».

Внешне бар изменился мало. Разве что выцвела на солнце вывеска, да ржавчина тронула перила высокого крыльца. На нём, как обычно, перекуривала парочка умиротворённых посетителей. Открытую настежь дверь фиксировал силикатный кирпич. Внутри виднелась отделанная коричневым пятнистым пластиком стойка. Зеркальная витрина множила шеренгу выставленных бутылок. Бармен в поле зрения отсутствовал.

— Ми-иша! — грянул сзади низкий бас.

Маштаков вздрогнул. Оборачиваясь, он знал, кого увидит. По тропе, наискось протоптанной через газон, грузно рысил Вадик Соколов.

— Ёхарный бабай! Мишаня! — секунда, и он заграбастал друга детства в медвежьи объятья.

Здоровяка сопровождало вино-водочное амбре. Судя по концентрации, настаивалось оно минимум с пятницы.

Дядя Вадя стал более громоздким, а вот в росте убавил. Уже не возвышался над Михой на голову. Его визуально укорачивала шофёрская привычка сутулиться. В красноватых глазах Соколова блеснула слеза. По пьяному делу она легко пробивается у русских мужиков.

— Рад видеть тебя без петли на шее! — Маштаков выдал заготовку, неиспользованную при встрече с Веткиным.

Цитата из старого фильма «Пятнадцатилетний капитан» была одной из его визиток.

— Айда! — не тратя времени на разговор на сухую, Вадик увлёк друга в заведение.

Взбегая по ступеням, Миха прочёл афишку на двери: «Историческая виолончель и орган». Человек, рекламирующий классику в пивняке, безусловно, обладал чувством юмора.

За стойкой торчала анемичная девица. Её взъерошенные патлы имели жёлтый окрас, а их отросшие корни — чёрный. На узком лице застыла гримаса скуки. В крыле левой ноздри блестела серёжка.

Напрашивался вопрос, где Нина, но задать его Маштаков не успел. Ему пришлось срочно корректировать заказ, который с видом загулявшего купчика делал Соколов.

— Два по сто пятьдесят водки! Два бутерброда с ветчиной! Два стакана томатного сока! Горло промочим, опосля закажем горячее…

— Мне, это самое, водки не надо, — Миха украдкой дёрнул друга за рукав.

— Как так?! — опешил тот. — Святое дело накатить за долгожданную встречу!

— Завтра на работу.

— Всем трудящимся в понедельник на работу! — парировал Вадик.

Барменша наблюдала за диалогом пренебрежительно, без уважения к возрасту.

— Ну чё, мужчины, решили?

— Сто пятьдесят плесните, — Соколов в нетерпении стукнул пальцами по стойке.

— А бутерброды, сок?

— Однозначно!

Девица пришла в неспешное движение. Вадик подгонял её сумрачным взглядом. Казалось, он забыл о встреченном после долгой разлуки приятеле. Маштаков понимал его жажду и не теребил, используя возможность оглядеться.

Интерьер в зале остался прежним. На экране телека, закреплённого под потолком в углу, беззвучно мельтешили нестареющие персонажи «Улиц разбитых фонарей». На видном месте в рамке красовалось благодарственное письмо начальника УВД Сомова. Оно играло роль индульгенции, срок действия которой периодически следовало продлевать. В нос шибал запах пролитого пива. Раньше здесь было посвежее и почище. И мусор на полу не валялся, и со столов убирали молниеносно.

Желтоволосая налила сок, выложила на пластмассовую тарелку пару заветренных бутербродов. Достала из холодильника бутылку «Беленькой», взялась за мерный стакан. Соколов тянул шею, высокая стойка мешала отслеживать манипуляции заторможенной барменши. Наконец, из мерки водка полилась в чайный стакан, наполнив его до половины.

— Девушка, я вам сколько сказал наплескать? — трагично вопросил Вадик.

Девица соединила на переносице нарисованные бровки.

— Сто пятьдесят? — произнесла неуверенно.

— А вы мне сколько налили?

— Сто? — удивилась желтоволосая. — Долить?

— Давайте уж, сколько есть, — терпение Соколова иссякло.

Он махнул, не отходя от кассы, и сразу прояснел лицом.

— Посолить надо, — объявил, сделав глоток томатного сока.

Со стаканом в руке шагнул от стойки.

— Куда упадём?

Миха зацепил второй стакан сока и гибкую тарелку с закусью. Его любимое место было у окна. Усевшись, он сдвинул грязную посуду на край стола.

— Девушка, уберите! — прикрикнул Вадик.

Реакции на законную просьбу посетителя не последовало.

Допив сок, Соколов вытер тыльной стороной ладони покрасневшие усы и посетовал:

— Настройки были выставлены на сто пятьдесят капель. Поэтому полного удовлетворения не испытываю. Как так можно обламывать людей?

Маштаков обнаружил, что дружок его сильно полысел со лба. Исчез «коровий зализ» — вихор, непослушный расчёске. Порочную одутловатость приобрело лицо, набрякли коричневые мешки под глазами.

Вадик недоуменно рассматривал бутерброд, потом целиком сунул его в рот.

— На один зуб, ёхарный бабай! Как такой маленький называется?

— Канапе, — расплываясь в умильной улыбке, напомнил Миха.

Он не причастился, а на душе потеплело. Заработали гормоны хорошего настроения. Великое дело — после долгой разлуки встретить друга детства.

С Вадиком они десять лет проучились в одном классе и были не разлей вода. В элитной школе с английским уклоном числились в наиболее отпетых. Родители спорили, кто из мальчишек на кого дурно влияет. Любимые педагоги предрекали им кривую стезю. Вместе занимались боксом в «Вымпеле». В один призыв ушли в армию. Судьба закинула обоих далеко от дома. Дембельнулись с разницей в день. Месяц фестивалили на радостях. Тогда им казалось — весь мир под ногами! Потом Соколов слесарил на заводе, а Маштаков учился в универе. В ту пору они виделись эпизодами. Вновь сблизились, когда Миха вернулся в Острог. По четвергам ходили в баню. Общались семьями. Регулярно выпивали, попадали в истории, заглаживали их последствия. Жены дебатировали, кто из мужиков кого сбивает с панталыку…

…Наконец Маштаков получил информацию про Нину. Его предположение, что она работает в другой смене, не подтвердилось.

— Нынче здесь другие люди рулят. Которые нам не рады. Я сюда редко хожу, — туманно объяснял Соколов, выглядывая скрывшуюся в подсобке барменшу. — Девушка, я от вас не отстану!

В итоге он добился своего. Поелозив по столешнице мокрой тряпкой, девица смела мусор на поднос. Ушла, фыркая рассерженной кошкой. После неё Вадик вытер пластиковую поверхность стола салфеткой.

— Ну вот, навели гигиену. А Нинон давно слиняла. Она теперь по старой специальности промышляет. Открыла детский клуб на проспекте в доме, где «Хозтовары». Детвору к школе готовит, кружки там всякие у неё. Она ж с товарищем твоим из прокуратуры живёт! Саша, Саша… Как его фамилия? Раньше он с бородой ходил, как Емельян Пугачёв…

— Веткин.

— Точняк. А ты про них не знал?

— Я ничего не знаю. Отстал от жизни напрочь.

— Где ж тебя носило, бедолага?

— Легче сказать, где не носило.

— Давай похаваем, Миш, а потом расскажешь. Под горячее тяпнешь?

— Пивка разве хлебнуть?

— Пиво без водки — деньги на ветер! — хохотнул Соколов. — Ну, давай, пивка для рывка, а там определишься по ходу пьесы.

Он решительно отправился к стойке. Заказал две половинки курицы, два салата из корейской моркови, кружку светлого пива, а себе — двести водки. И ещё литр сока. Томатный он уважал с детства.

Вернувшись, Вадик признался, что не всем трудящимся завтра на работу. Персонально он находится в отпуске, в связи с чем и расслабляется.

Под острую корейскую морковку чокнулись. Крупно отхлебнув холодного вкусного пива, Маштаков крякнул от удовольствия.

Крайний раз он выпивал в апреле с ротным Беловым. Обмывали приказ Главкома, запрещающий им впредь именоваться армией. На столе стоял кувшин ракии — болгарского виноградного самогона. Закусывали варёной кукурузой. Щелястые стены барака продувались ветром с Балканского хребта. Настроение было паршивое…

Миха отмахнулся от воспоминаний из другой биографии. Подперев ладонью щёку, обратился в слух. Дружок его, на старые дрожжи размякший, завёл монолог о последних годах своего жития.

С предпринимательством он давно завязал. Батрачил на местного олигарха Савельева.

— На лесокомбинате в снабжении кручусь. На хлеб с маслом хватает!

Весной поменял квартиру с доплатой. Двушку на трёшку в том же доме. Затеял ремонт, который в отпуске надеется довести до ума. Старую машину толкнул по дешёвке, взял новую. Снова «шестёрку», но модернизированную, с улучшенной комплектацией.

— Поддерживаю отечественный автопром!

Следующая новость относилась к разряду экзотических. Вадик поступил учиться на юрфак, открывшийся при местном политехническом институте. Обучение было платным и проходило в дистанционной форме.

— По телевизору говорящие головы лекции нам читают. На семинарах в тестах кружочки обводим. Хочу помереть с дипломом…

Маштаков цедил пиво, чувствовал, как исподволь хмелеет. Утверждался в правильности формулы, выведенной Хемингуэем: «Стоит только немного выпить, и всё становится, как прежде».

В самом деле — они сидят с дядей Вадей в «Магнате», болтают о разной интересной чепухе. Спешить некуда, дела подождут. Иллюзию переноса в прошлое закрепил вкус курочки, приготовленной на вертеле. Полчаса назад Миха мечтал об этом лакомстве и мечты сбылись. Бывает же такое!

06 июня 2004. Воскресенье

18.00–22.00

После третьей кружки Маштаков утратил количественный контроль. Ему пока хватало ума идти по пиву, хотя Вадик настойчиво изрекал истины, популярные среди выпивох.

— Повышать градус можно! Вино на пиво — диво! А вот пиво на вино — говно! С пива только ссать будешь криво! И болеть с пива будешь сильнее!

Незаметно улетучилось беспокойство за день завтрашний. Градус растворил чувство ответственности. Оставшиеся крохи совести напоминали, что утром суд, куда чревато являться с бодуна. Слабый голос разума заглушала самоуверенность, растущая, словно на дрожжах.

«Ерунда! — отмахивался Миха. — Успею проспаться. Встану огурцом. Приму контрастный душ, чаю забодяжу покрепче. Курить вот надо поменьше».

Но и в курении ограничить себя не удавалось. Уж больно вкусных сигарет прикупил в честь праздничка дядя Вадя. «Парламент»! Элитный табак! Особый угольный фильтр-мундштук, охлаждающий дым!

Хорошо посидев в «Магнате», друзья единогласно решили, что расходиться им рановато.

— У меня Ленка в ночную работает, хата свободная, — сообщил Соколов.

Маштаков без раздумий согласился. Благодушному и куражливому, всё ему казалось по колено.

«Пару часиков посидим, выпьем по чуть-чуть, потом двину домой».

Он предложил совершить пеший тур:

— Прогуляемся по местам боевой славы. Погодка классная.

— На «комплекс» пешкодралом?! — запротестовал Вадик. — Ни за что! Поедем на тачке, как белые люди! Я при бабках!

В документах микрорайон, венчавший южную часть города, именовался «Хвойным». Но народ официальный урбаноним[227] не жаловал. Все хором говорили — «комплекс». Причина была понятной — по соседству располагался больничный комплекс механического завода. Жилмассив имел плохое транспортное сообщение с центром и слабенькую социальную инфраструктуру. Тем не менее котировался он выше Эстакады.

Вадик Соколов всегда настаивал, что достоинства места его проживания превышают недостатки.

— Тишина! Воздух — чистый кислород! Лес в двух шагах. Зимой вышел из подъезда, встал на лыжи и поехал! Ништяк?!

«Ништяк» — соглашался Миха, не замечавший, чтобы Вадик катался на лыжах после окончания школы.

Лихой таксист домчал их с музоном, но Соколов по дороге умудрился задремать. Встрепенувшись, он не сразу понял, в чём прикол. Когда сообразил, расплатился, вылез из машины и прытко пошёл прочь от подъезда, у которого они тормознули. Маштаков решил, что водитель ошибся адресом. Заплутать на «комплексе», застроенном серыми панельными пятиэтажками-клонами, было элементарно. Все дома относились к одной улице — Еловой. Знаменатели дробей в их номерах шли от одного и аж до тринадцати.

Чтобы догнать скорохода, Михе пришлось перейти на бег трусцой. Оказалось, привезли их в правильный адрес, но преждевременно.

— Дома — хоть шаром кати. Ни бухла, ни жратвы, — через плечо озабоченно басил Вадик.

В магазине Маштаков с трудом убедил приятеля ограничиться поллитровкой. Тому втемяшилось взять непременно литр «Беленькой».

— Ноль-пять — ни уму, ни сердцу под хорошую закусь! — упрямился Соколов.

Наступая на горло собственной песне, он сделал оговорку, что если окажется мало, всегда можно слетать за добавкой.

— Чай, в демократическом обществе живём! Круглые сутки водярой торгуют.

Ремонт Вадик затеял грандиозный, причём во всей квартире разом. Повсюду царил рабочий беспорядок. В коридоре к стене прислонилась стопка листов гипсокартона. Далее путь преграждала стремянка, неряшливо испещрённая засохшими потёками белил. По углам теснились пластмассовые ведёрки с красками и клеем. Возле туалета — штабелёк мешков с цементом. В зале мебель отодвинута от стен и накрыта полиэтиленовой плёнкой. С потолка свесилась забрызганная побелкой лампочка Ильича. Полы застелены старыми газетами. В букете строительных запахов главенствовал нашатырный душок сохнущей шпатлёвки.

Перешагнув порог, Соколов провёл дежурный обход объекта. В одной комнате форточку распахнул, в другой прикрыл. На кухне поколупал ногтем межплиточные швы «фартука», выложенного над раковиной. Вернулся в прихожую, вытирая руки полотенцем с красными петухами.

— Проходи на лоджию, Миш. Сядем рядком на свежем воздухе, как графья. Ты чего разулся-то? Или на стройке никогда не работал? Сейчас я твои коры[228] притараню… Ёхарный бабай, какую ты крутую фирму носишь! «Кимры»![229] Где оторвал раритет? — балагурил Вадик.

Остеклённая лоджия была превращена в вещевой склад, присесть там не удалось ни по-барски, ни по-крестьянски. Соколова это не смутило.

— Зацени, какой подоконник широкий! Старые хозяева на нём помидорную рассаду выращивали. Накроем тут поляну по высшему разряду. Чего нам рассиживаться, геморрой отращивать? Постоим, на окрестности полюбуемся. Нормальный видок у меня, да? Трансформаторная будка, гаражи…

Вадик говорил без остановки. Раньше за ним такого не замечалось. Доставая из пакета водку и закуску, сервируя облезлую плаху подоконника, он не умолкал ни на минуту.

— Ленка ругается, мол, дома бардак. Я ей, тетёрке, популярно объясняю, что действую по системе. Спецом начал везде. Такой у меня стимул. Раз уж ввязался, поломал всё, ободрал, по любому придётся доделывать. Правильно я говорю? Однозначно. А она не въезжает. У баб по-другому мозги устроены, не зря они одежду наоборот застёгивают. Погоди-ка, дружище…

Соколов рискованно крутнулся на одной ноге, едва не потеряв равновесия. Окинул взглядом пирамиду разнокалиберных коробок, занимавшую половину лоджии. Переставил на пол верхнюю картонку, тревожно звякнувшую стеклом. Следующая упаковка была из-под лапши «Доширак», вся в иероглифах. С треском отодрав скотч, которым она была обмотана, Вадик вытащил толстую книгу. На обложке тиснёным золотом отливало название: «Исход Русской армии генерала Врангеля из Крыма».

— Узнаёшь? — заговорщически прищурился Соколов.

— Где надыбал, Вадик?! — обомлел Миха.

— В общаге экскаваторной. Когда ты сгинул, я туда ездил с Танюхой твоей на пару. Она книжки забирать отказалась. Ну, а я-то знаю, что ты за них последнюю рубаху отдашь. Перевёз к себе за две ходки. На старой хате Ленка пилила меня за них недуром. Много места занимают, всё такое… Подбивала в гараж сплавить. Но они б там в первую зиму заплесневели. Правильно я говорю?

Маштаков бросился на друга с объятиями. Взъерошенный, небритый, крепко поддатый дядька в мятой рубахе навыпуск был сейчас ему самым родным человеком на свете.

— Стоит за это выпить? — интонация Соколова сделалась вкрадчивой.

— Базару нет! — Миха цапнул бутылку.

Залихватски ошарашив стопарь, он сунул в рот сигарету. Вадик двигал к нему ту самую «хорошую закусь», под которую намеревался усидеть литр — колбасную нарезку, треугольные сырки «Hochland», чипсы.

— Кушай, а то окосеешь.

По груди вольготно разлилось сорокоградусное тепло, словно от внутреннего компресса. Маштаков послушно жевал маслянистые пахучие ломтики сервелата и благостно улыбался.

Когда «Беленькой» убыло наполовину, он созрел для исповеди. Начал многословно и путано рассказывать про свои похождения. Соколов, шевеля жидкими бровями и выпячивая губы, норовил придать лицу серьёзное выражение. Ухватил смысл одной фразы, озадаченно потёр растопыренной пятернёй плешину на затылке.

— Миш, погодь. Какой такой Каховский плацдарм? Какие на фиг белогвардейцы? Ты мне кино, что ли, рассказываешь?

В ответ Маштаков фыркнул, как конь на водопое, и развёл руками, не находя подходящих слов.

— У тебя, это самое, интернет есть? — наконец, родил фразу.

— У Вовки есть.

— Обращаться с ним могёшь?

— Разумеется. Порнуху зырю, когда никого нет.

— Тогда врубай компьютер. Лучше, это самое, один раз увидеть…

Друзья переместились в детскую. Тут ремонт достиг стадии поклейки обоев. Справа от окна стоял письменный стол. Над ним лесенкой были закреплёны книжные полки.

— Вовка у тебя в каком классе? — спросил Миха.

Изображение струилось перед его глазами. Разглядеть надписи на корешках учебников не удавалось.

Соколов, тянувшийся к задвинутому под стол системнику, озадаченно застыл:

— В десятый перешёл? Нет, вроде-ка, в одиннадцатый… Короче, в выпускной! Сейчас ведь хрен разберёшь. Десять лет учатся, а заканчивают одиннадцать классов. Вот она, волшебная арифметика![230]

Компьютер пискнул и загудел, подмаргивая зелёным и оранжевым глазками. Загрузка шла медленно. Внезапно акустика издала громкий переливчатый звук, от которого приятели синхронно встрепенулись. На ожившем мониторе появилась заставка — вихрастый паренёк, похожий на Вадика в молодости, восседал за рулём новенького красного скутера «Honda».

— Во на каких мопедах молодёжь гоняет! Пятнадцать тысяч я за него отлистал. Прикинь! — Соколов одновременно жаловался и хвастал.

Маштаков плюхнулся на стул, подвинул ближе клавиатуру. Над ним, опираясь на столешницу, навис Вадик. Он шумно сопел носоглоткой. Потом его мотнуло, он впечатался в стену и пробормотал:

— Штормит, ёхарный бабай. Сейчас кресло притащу…

С интернетом Миха познакомился, квартируя у сестры. Тогда же нарыл во всемирной паутине документы, которые сейчас намеревался предъявить приятелю. Пока тот с грохотом кантовал из зала тяжеленное кресло от набора мягкой мебели «Сунгирь», Маштаков, напрягая память, выполнял нужные операции.

Довольно быстро открыл он искомую страницу с групповой фотографией. Снимок был старый, чёрно-белый, но приличного качества, видимо отреставрированный. Под ним стояла надпись «Корниловский ударный полк. Галлиполи[231]. 1921 г.» На фото четырьмя рядами компактно разместились военные, человек полста. Все они были экипированы в чёрную форму. Одни — в новенькую, насыщенного угольного цвета, другие — в застиранную, полинявшую до серого оттенка. На рукавах виднелись нашивки в форме каплевидных щитов. У крайнего бойца шеврон был расправлен, на нём различались череп и скрещенные мечи. Физиономии у вояк на подбор худые, решительные, дочерна загорелые. На заднем плане виднелась брезентовая армейская палатка.

— Ну, чего тут… у те… у тебя за байда? — запыхавшийся Соколов опустил кресло на пол.

— Это начальник Корниловской дивизии генерал-майор Скоблин, — прыгающим пальцем Миха указал на человека в центре карточки.

Выглядел тот сурово. Безжалостный прищур глаз. Впалые щёки, тёмные короткие усы. Фуражка с крохотным козырьком сбита на левый висок. На груди гимнастёрки белел эмалью офицерский Георгий.

Не понимая, к чему клонит приятель, Вадик напропалую прикалывался:

— Как, говоришь, генерала-то зовут? Гоблин?!

Миха вёл пальцем по экрану вверх. Остановился на персонаже в четвёртом ряду. В отличие от других этот корниловец не смотрел в объектив. Он повернулся в профиль, горделиво вскинув подбородок.

— Вот это я, усатый. Узнаёшь?

— Ты, значит, усатый?! — переспросил Соколов и заржал. — А вот рядом я — бородатый. Помнишь, я бороду заводил, когда из Таджикистана вернулся?!

Видя, что Маштаков готов надуться, Вадик примирительно сказал:

— Они тут все из ларца, одинаковые с лица. Давай, я тебе лучше покажу одну знойную латиночку с шестым размером.

— Погодь, — отстранил его руку Миха, — сторона обвинения не закончила предъявления доказательств.

Он намучился, набирая в поисковике следующий запрос. Фокусируя зрение, закрывал один глаз, а второй щурил. Долго выискивал нужную букву. Канули в лету времена, когда он барабанил по клавиатуре вслепую. Без практики навык утратился.

Семь едких потов сошло с доморощенного пользователя, прежде чем загрузилась страница со списком кавалеров ордена Святителя Николая Чудотворца.

Выделив курсором строчку «Маштаков Михаил Николаевич, капитан 1-го Корниловского ударного полка; Приказ Главнокомандующего № 23705, 7 октября 1920», Миха вопросил торжествующе:

— Что на это скажешь, Фома неверующий?

Ответа не последовало. Повернувшись, Маштаков обнаружил, что утонувший в мякоти кресла дядя Вадя спал, как младенец. С уголка полуоткрытого рта на грудь тянулась, поблёскивая, вязкая ниточка слюны.

07 июня 2004. Понедельник.

10.00–13.00

Должность начальника оперативно-розыскного отделения Муратову осточертела. Шесть лет впахивал Лёва на этом участке. Одно название, что начальник. Потолок такой же, как у старшего опера — майорский. Оклад всего на сотню больше. Дежурить ставят не ответственным от руководства, а обычным опером. Всю дорогу приходится вваливать самому. Штат ОРО — куцый, три сотрудника. Одна ставка вакантна, никто не приживается. Подсовывают разных дебилов, а потом обвиняют — не можешь воспитать.

С зимы в отделении кроме Лёвы лишь один штык, и тот — слабого пола. Ира Сырова перевелась к ним из Томска, где также по линии розыска лиц работала. Набила в своей Сибири руку на писанине, но как оперативница она — ноль без палочки. Целый капитан, а толком даже объяснения отобрать не может, чего говорить о квалифицированных мероприятиях. На первом месте у неё — семья, регулярно отпрашивается пораньше. То на родительское собрание ей приспичит, то к зубному с ребёнком, то свекровь в больнице навестить надо. Но тётка усидчивая, этого не отнять. В бумагах у неё — ажур.

Розыск потеряшек и установление личности неопознанных трупов — рутина. Линия розыска преступников поживее. Но и здесь три четверти дел — примитив.

К примеру, следователь (судья) вызвал пару раз повесткой обвиняемого (подсудимого), не находящегося под стражей. Тот по причине антисоциального поведения не явился и был объявлен в розыск. Документы малой канцелярской скоростью направляются для исполнения в ОРО. В большинстве случаев Лёве достаточно выйти в адрес и за ухо притащить жулика к инициатору. Тот пишет расписку в получении, а Муратов отчитывается об очередном успехе в рамках перманентной операции «Вихрь-антитеррор».

Конечно, попадаются и серьёзные преступники, квалифицированно ныкающиеся от правосудия. Но таких в одиночку не вычислишь и не возьмёшь.

Выполняя год от года однообразные операции, Лёва чувствовал, что теряет сноровку сыщика. Путную агентуру на прореженной делянке не заведёшь. Технические мероприятия Муратов забыл, когда проводил. Ко всему прочему он уже полгода перехаживал майором.

Но крест на своей карьере Лёва не ставил. Зная, что песня выскочки Калёнова спета, он прицелился на должность начальника ОУР. В своё время Муратов тоже не озаботился получением высшего образования и сейчас нагонял. В марте сдал госы. Через неделю у него была защита диплома.

Затем Лёва собирался свалить в очередной отпуск. Как афганец, он имел право отдыхать летом. Раньше с этим вопросом проблем не было. В отделе имелось два афганца — он, да Серёга Капустин. Они легко расходились краями. Когда Капустин перешёл в ИВС, Лёва остался вне конкуренции. Но с середины девяностых нарисовался целый выводок «чеченцев», которых уравняли в льготах с ограниченным контингентом. Хотя, разве можно их Чечню с его Афганом равнять?

Ну, съездил молодой опер на Кавказ. Простоял там месяц на блокпосту. Нафоткался в бандане и в разгрузке с СВД[232] наперевес. Потом до пупа обвешался регалиями, купленными в военторге.

Ты срочником, бляха-муха, оттруби полтора года в Кундузе. В отдельном инженерно-сапёрном батальоне! Заработай честно медаль «За боевые заслуги»!

Каждый раз при составлении графика отпусков Лёве приходилось рубиться за своё с Калёновым.

— Ничё, ара, недолго тебе осталось рулить!

Муратов рассчитывал, что к августу кабинет начальника УР освободится.

В данный момент Лёва занимался мартышкиным трудом. Отписывался на прокурорскую бумажку. Зампрокурора Кораблёв загнал протест на постановление о прекращении одного РД.

В феврале гражданка Жилина Л.П. заявила о пропаже сына, взрослого и дееспособного. Месяц спустя она сообщила, что сынуля нашёлся. Приятель видел его в Москве на вокзале в качестве бомжа.

Дело было ясное, как белый день, но прокурор утверждал, что местонахождение потеряшки достоверно не установлено.

Птицын всегда потрафлял надзорникам. В «благодарность» те возбудили на миротворца уголовное дело и отправили в больничку с инфарктом миокарда.

Двумя пальцами Муратов выстукивал по клавишам старушки «Любавы». Пускай обжалуют отлуп по инстанции!

«Надо своих в управлении предупредить, чтоб поддержали».

Прокурорской вендетты Лёва не боялся даже в свете последних событий. Он не отказывал материалы по заявкам о преступлениях. Пожалуй, это был единственный плюс его линии.

Ответ на протест майор отнёс на подпись Борзову. И.о. начальника КМ, с утра пребывавший под мухой, замысел подчинённого одобрил:

— Так их, Лев Николаич! Нечего по шёрстке гладить!

Захватив в канцелярии свою почту, Муратов на ходу тасовал бумаги. По большей части это были ответы на запросы, что во множестве строчила Сырова. Куцые формальные отписки коллег из других регионов. Ими набивались корки оперативных дел. Один документ отличался от прочих солидным видом. Он был напечатан на лазерном принтере и подписан начальником областного информационного центра.

«Проверкой по АДИС «Папилон» установлено, что следы пальцев рук неопознанного трупа мужчины, обнаруженного 30.05.04 по адресу: г. Острог, ул. Правды, д. 1, кв. 4, принадлежат гр-ну Молоткову Константину Борисовичу, 1976 г.р.»

— Строиться, наряд! — Лёва моментально врубился, что ему выпал сектор «Приз».

В прошлое воскресенье по дежурству Муратов выезжал на жму-ра. Видимых признаков насильственной смерти труп не имел, обошлись без прокурорского следопыта. Расположенная в полуподвале квартира представляла собой гадюшник с частичными удобствами. Милицию вызвал сосед по фамилии Мордовии. Он клялся-божился, что не знал усопшего. Якобы тот завалился в ночь с пятницы на субботу, просил разрешения перекантоваться пару дней. Мордовии ответил, что к нему нельзя по причине скандального характера жены, но он может предоставить доступ в соседние апартаменты, временно пустовавшие. Ночной гость отблагодарил за приют литром водяры и уединился. Сказал, что намерен отоспаться впрок. Сутки его было не слышно и не видно. Мордовии обеспокоился тишиной в полуподвале. Заглянув туда, обнаружил визитёра бездыханным.

— Всё так и было, гражданин начальник. Век свободы не видать! — стучал себя пяткой в грудь Мордовии.

В протоколе осмотра места происшествия Лёва указал татуировки, обнаруженные на видимых частях тела мертвеца, и особую примету — V-образный шрам на темени. При сдаче дежурства он пытался спихнуть материал участковым, однако Птицын (тогда ещё здоровей здорового) подписал его в ОРО.

— Чего туда-сюда кидать? Всё равно тебе придёт, Лев Николаевич.

Доказать, что он один, а участковых — сорок рыл, Муратову не удалось. Он двинул в морг, где откатал мертвяка, пока тот не загнил. Судик[233] не торопился со вскрытием. Труп был некриминальный и безродный. Соответственно, следователь не теребил, родственники не мотивировали. На вопрос о причине смерти судмедэксперт ответил, что, скорее всего, установить её не удастся из-за гнилостных изменений. Холодильник в морге не работал, поэтому индекс вероятности сделанного прогноза был высок.

Муратов ничего против не имел. Он решал свою задачу, устанавливал личность покойника. С ближайшей оказией майор отправил дакто-карту в областное УВД. Ответ, который он сейчас держал в руках, пришёл на удивление быстро. И какого прелестного содержания!

Естественно, Лёва знал, что Молоткова ищут по убийству бухгалтерши Фонда жилищного строительства. На каждой «сходке» об этом твердили. Прокурорский следак должен был принести постановление об объявлении Молоткова в розыск.

Сан Саныч Борзов предупредил:

— Как получишь, сразу заводи РД. Не тяни!

Бумаг не было ещё и в помине, а Муратов, считай, нашёл злодея.

Предупредив напарницу, что он проверит один адрес, майор почапал на улицу Правды, расположенную в паре кварталов от УВД.

Долговязый жилистый Лёва шагал прытко, корпусом подавшись вперёд, выставив недюжинный хрящеватый нос. Со стороны казалось, будто он натурально идёт по следу.

Разговорчивый мужчина Мордовии был пассажиром мутным. По молодости он сидел за разбой госимущества. После ходки не блатовал, но с судимыми хороводился. Хата его являлась притоном, действующим по принципу «нашим и вашим за копейку спляшем». Помогать по мелочи милиции Мордовина научала жена Зинка — мелкая, измождённая туберкулёзом бабёнка неопределённого возраста. Видного мужа она ревновала к каждой юбке.

Дефилируя мимо белокаменной ограды Христорождественского собора, Лёва наблюдал сцену из церковной жизни. В «девяносто девятую» цвета «серый металлик» усаживались двое священников. Один — мосластый, бородатый, в чёрной островерхой шапочке, подобрав по-бабьи полы рясы, усаживался за руль. В понимании Муратова поп, обряженный, как в сказке Пушкина про работника Балду, не гармонировал с тюнингованным авто.

Священник, находившийся в хорошем настроении, засмеялся, обращаясь ко второму, младшему по возрасту:

— Поехали, матушка, отпевать раба божьего!

Лёва с чёрной завистью отметил, что долгогривый накопил на ВАЗ-21099, а он, майор российской милиции, не сумел.

Первый дом по нечётной стороне Правды стоял на спуске к реке напротив типографии. Кирпичное строение постройки девятнадцатого века имело два этажа. Фасад был покоцанный, грязно-облезлый, с малюсенькими окошками. Вход в квартиру Мордовиных ограждал забор из потемневшего от времени горбыля.

Хозяин сидел на низком чурбачке, мыл рыбу в жестяном тазу. Сполоснутую метко бросал в пластмассовое ведро, из которого торчали зубчатые листья крапивы. Рядом полосатый беспородный котяра, избочив башку с рваным ухом, с остервенением хрустел, пожирал мелочёвку. Улов нынче порадовал обоих.

— Ну чего, Морда?! — вместо «здрасьте» сказал Лёва. — Ты думал, я не узнаю, что за перец в твоей хате окочурился?! Костяна Молоткова не признал?!

Человека, которого нужно разговорить, не стоит называть обидной кличкой. Даже той, что он носит с малолетства. Это азбука оперативной работы. Таким образом майор наказывал Мордовина за динамо[234], опускал до уровня плинтуса.

Один вариант имелся в арсенале Морды. Слазить с берёзового чурбака и класть на него повинную рыжекудрую голову. Он так и сделал.

— Бес попутал, гражданин начальник! — объявил рыдающим тоном.

Если бы неделю назад труп оформлял другой мент, не «Шнобель», сейчас бы Морда заявил на голубом глазу:

— Не по делу предъявляете. За Молоткова меня не спрашивали.

Но расклад вышел червонной масти. Опер наезжал конкретно.

— Раз ты, Толян, прогнал пургу, я думаю, причина у тебя имеется веская. Колись!

— Не в чем, начальник, — в похмельных мозгах Мордовина шла яростная борьба.

Он обыскал труп Костяна до того, как набрать «02». В кармане нашёл деньги. Много, почти тридцать кусков! Ещё обнаружил баян[235] с чёрной жижей внутри и прочие наркоманские бебехи. Их он выбросил, чтобы не угореть по «двести тридцать второй»[236].

По понятиям Морда должен был проторить дорогу в зону, где чалился старший Молотков, который Боб. И загнать туда бабло с пояснительной малявой[237]. Таким поступком он поправил бы свой подмоченный авторитет.

Деньги у Костяна однозначно были с дела, провёрнутого не в одиночку. Боб мог сыскать концы по своим каналам. Мог дознаться, что брательник пришёл к Морде при бабле, а потом оказался пустой. Такой косяк являлся крысятничеством, за которое спрашивали сурово.

Но может никто и не спохватится? Преувеличивать возможности блатных не стоит. В крайнем случае, можно будет на ментов стрелки перевести.

«Только курочка от себя гребёт!» — оправдывал свои действия Мордовии.

Лёва бесцеремонно пнул ведро с рыбой.

— Собирайся, Толячий. В отдел поедем. Тут какой разговор? Вонища, не продохнёшь.

Морда трагически насупился. С такими, как он, мусора не церемонятся. Отбуцкают в кабинете, а здоровье и без того херовое. Вся требуха гнилая.

Состряпают материал, будто хулиганил в общественном месте. Добазарятся с судьёй, сунут в спецприёмник на полную «пятнашку». В компанию к вонючим бомжами. Подцепишь там лишай или вшей. Пока сидишь, у леща активный клёв пройдёт, а у щуки — жор после нереста.

— Чего принёс Молотков?! — видя растерянность хозяина, опер требовал немедленного ответа.

— Тряпку драную! — из-за угла визгливо выкрикнула Зинка, она подслушивала.

— Какую ещё тряпку?

— Вон я у порога кинула, ноги вытирать, — женщина возникла в проёме двери.

Огрызком веника Лёва пошевелил бесформенную тряпицу болотного цвета. Она оказалась с двумя дырками, причём явно вырезанными.

— Это ж маска! — осенило Муратова, он дал отмашку хозяйке. — Тащи кулёк почище!

Зинка принесла шуршащий пакет с логотипом магазина «Грошик».

— Клади в него тряпку! — продолжал командовать майор.

На чистом листе бумаги он быстренько накидал акт изъятия. Лицом, у которого изымается предмет, указал Мордовина А.Е. Его же с женой записал в понятые. С позиции оперработника противоречий в этом он не видел.

Морда созрел для того, чтобы расстаться с шальными деньгами, но Зинка была на стрёме. Улучив момент, она страшно зашипела в мужнино ухо: «Не вздумай, скотина!»

Лёва как раз по мобильному звонил, просил дежурного подослать ГБР[238].

Пока ждали автопатруль, Муратов втолковывал хозяину:

— Чем быстрее пойдёшь на сотрудничество, Толя, тем меньше понесёшь потерь.

Зинка, словно в дальнюю командировку мужа сбирала. Деловито укладывала папиросы, спички, хлеб, сахар, непочатый цыбик[239] грузинского чаю.

На хлопоты супруги Морда взирал исподлобья: «Правильно, ей бояться нечего. Бабу мудохать не будут. И в обезьянник её не сунут. Там под стеклом список из тубдиспансера».

Толян решил не суетиться под клиентом. Смекнул — в милиции их по любому разведут по разным кабинетам.

«Останусь со «Шнобелем» с глазу на глаз, объясню, что к чему. Пускай придумывает, как обставиться, чтоб я сукой не выглядел».

Когда на пригорке зарычал «уазик», Зинка крикнула через забор соседке, чтобы накормила Полкана, если они задержатся.

Колесо закрутилось. Начальник ОУР, читая муратовский рапорт, сразу обнаружил враньё в рассказе своего агента «Старьёвщика». Не мог Костян принести ему перстень в понедельник тридцать первого мая. В этот день он лежал холодный в предбаннике городского морга.

«В деле это никак не вылезет, но Сеньку надо поучить, чтобы в будущем не толкал фуфло», — Калёнов сильно затянулся сигаретой и выпустил дым из ноздрей.

07 июня 2004. Понедельник.

05.30–08.05

Миха не помнил, как добрался ночью до своей берлоги. Очевидно, на такси, вызванном доброхотом Вадиком. Удивительно, как ещё сил хватило подняться на пятый этаж, отпереть входную дверь, доковылять до лежанки и даже разуться. А вот снять верхнюю одежду было не суждено, отрубился.

Процедура усаживания на диване потребовала героических усилий, сопровождавшихся кряхтеньем и стонами. Голову стиснул пыточный обруч, сердчишко суматошно рванулось наружу. В затёкшую правую руку впились сотни крохотных невидимых иголок. Неудивительно — во время сна конечность использовалась вместо подушки.

Физические страдания не шли ни в какое сравнение с моральными муками. Похмельное самобичевание было Ахиллесовой пятой Маштакова. Испытывая жгучий стыд за вчерашние пьяные откровения, выставлявшие его полным идиотом, Миха страшился дальнейших последствий кутежа. Догма, что он не может пить, как все нормальные люди, довлела над ним. Наступив на пробку, он как бы должен был выполнить обязательную программу. Опохмелиться, воспрянуть духом, спрятаться ото всех, насладиться иллюзорной свободой, несколько суток поддерживать её, вливая в себя новые дозы спиртного, и, лишь достигнув края, начинать инквизиторский процесс по выходу из штопора. Каждый такой срыв сопровождался потерями — материальными и репутационными.

Нынче запас прочности у Маштакова близился к нулю. Свалившись в пике, он реально рисковал очутиться под забором. Удручающий прогноз охладил желание стремглав метнуться за пивом.

Развеять похмельное оцепенение надлежало через активные действия. Миха стянул через голову футболку, бросил её, вывернутую наизнанку, на подлокотник и воздал себе хвалу.

— Красава! Так и пойдём — от простого к сложному…

Почёсывая волосатую грудь, готовил речь в свою защиту.

«Подумаешь, выпил со старым другом! Выходной день, нигде не светились, не барагозили. В «Магнате» мы себя культурно вели. Там я ещё в адеквате был. Это Вадик барменшу строил, грозил накатать в жалобной книге, что в зале грязища. Накатал? Скорее всего, нет. Уходили мы мирно, на посошок заказывали… Базар про гражданскую войну, конечно, зря я завёл. Ещё на фотке среди галлиполийцев себя показывал… Заче-ем? Хотя, Вадик к этому времени уже набубенился. Вряд ли он что-то запомнил. Третий день лудит бедолага. Колпак небось набекрень встал».

Агитация не оказала ощутимого воздействия на настроение, но хуже от неё не сделалось. Маштаков вылез из брюк и аккуратно повесил их на спинку стула. Снова, как маленького, похвалил себя за освоение навыков самообслуживания.

На очереди было проветривание. Рассохшиеся скрипучие рамы откупорились с трудом. В душную каморку ворвалась прохлада раннего июньского утра. Приток свежего воздуха взбодрил. За окном беззаботно щебетали птицы, и деловито шоркала дворницкая метла.

«Сколько времени?! — всполошился Миха. — Проспал!»

Чтобы разглядеть серые цифры на подслеповатом экране электронных часов, запястье пришлось поднести к самому носу.

«05.50» — от сердца отлегло. Правило, что пьяный сон долгим не бывает, в бесчисленный раз подтвердилось на практике.

Для возвращения в человекообразное состояние времени было достаточно. Маштаков прошлёпал на кухню, отвернул кран на полную, дождался, когда вода станет ледяной, набуровил кружку. Пока хлебал, казалось, что костёр жажды затухает. Осушив сосуд, обнаружил, будто мимо рта пролил. Повторять не рискнул. Опыт, сын ошибок трудных, подсказывал — от водопроводной заплохеет.

«Рассольчику бы или минералки газированной!» — вздохнул мечтательно.

Зажёг фитиль газовой колонки и прошёл в ванную. Включив воду, услышал отрывистый бухающий звук. То воспламенился основной факел старушки «Дарины». Пластмассовый рассекатель источал жиденькие, чуть тёплые струйки. Реанимировать рахитичный душ не мог по определению. С горем пополам страдалец смыл с тела липкую кислятину похмельного пота. Докрасна растёрся полотенцем, ускоряя ток крови по системе. Почуяв символическое облегчение, замурлыкал песенку: «Когда яблони цветут, всем девчонкам нра…» Поперхнулся на полуслове.

— Сегодня ж суд! — по затылку, словно обухом огрели.

Как такое важное событие могло вылететь из головы?! Не иначе, камрад алкоголь включал в мозгу защитную функцию. А теперь настроение испоганилось вдрызг. От позорного мероприятия не отвертеться и на другой день не перебить. Чашу унижения придётся испить, находясь в коматозном состоянии, когда восприятие негатива удесятерёно.

Миха начал суетно тасовать причины, могущие освободить от экзекуции. Обнаружил, что уважительная усматривается одна. Суицид.

«Пройти через Крым-Рим и обхезаться от такой параши! Сыкло, ты, а не офицер!» — клином выбивал желание забиться в нору.

Аутотренинг подействовал. Маштаков вскипятил чайник, заварил покрепче, бухнул в кружку три ложки сахару-песка. Усевшись на подоконнике, шумно отхлёбывал. После каждого обжигающего глотка, подражая замечательному русскому актёру Виктору Павлову, с выражением повторял:

— Вот така-ая черто-овина! Да-а-а![240]

Как у любого лицедея, у него имелась публика — сизарь, что пытался утвердиться на карнизе окна. Водоотлив был крут, голубь суетно дробил по нему коготками красных лапок, сползал, затем срывался. В тот же миг всплёскивал крыльями, описывал полукруг и возвращался на скользкую жестянку. Гулькина головка не способна была понять, что совершаемый маневр противоречит основным законам физики.

После «купца»[241] лоб пробило испариной. Маштаков разрешил себе прилечь и смежить веки. Перед глазами понеслись обрывки феерических видений. Мчащаяся по выжженной траве конница, стремительное мелькание спиц орудийного передка[242]…

Испугавшись уснуть, вернулся в сидячее положение. Трудно встал, вновь забодяжил чайку.

— Вот такая чертовина…

Добрался до бритья. Малый формат зеркальца над раковиной удачно не вмещал кругляш шрама в области кадыка. Отражение получилось предсказуемо помятым. Сквозь загар пробилась покойницкая бледность. Взгляд стал виновато-собачьим, рыскал.

Помазок был дарёный. Бережливый свояк старых вещей не выбрасывал. Каждой фиговине находил применение, сгодилась и эта. Огрызком пегой кисточки намыливаться гораздо удобнее, нежели ладонью. Одноразовый «Bic», эксплуатировавшийся Михой третью неделю, драл кожу, как садист, а щетину оставлял невредимой. Так и пришлось в честь торжественного случая извлекать из хрусткой упаковки новый станочек.

В процессе брадобрейства вдруг закружилась голова. Маштакова качнуло, и он сильно ковырнул щёку, задев родинку. По скуле заструились красные струйки. Заклеить порез послюнявленными клочками газеты не удавалось. Бумажки пропитывались кровью и отпадали.

«Во, как бухло юшку разжижает! При действительных ранениях и то быстрее вставала».

Сравнение, конечно, носило характер гиперболы и объяснялось всё тем же отходняком.

Курить Миха не решился, хотя тянуло. Занялся гардеробом. С рубашкой проблем не возникло. Цвета хаки смотрелась вполне прилично. Верёвка, на которой она сушилась, оставила продольный морщенный след на спине, но Маштакова это не смутило.

— Чай, я культурный человек! Тылом оборачиваться к судье не буду!

А вот с брюками дело обстояло швах. Они были не просто мятые, их словно корова пожевала. Все в ворсинках и перьях, на ляжке — тёмное пятно, жирноватое на ощупь. Миха разложил штаны на столе и усердно принялся шоркать мокрой тряпкой. В кармане хрустнула бумага, оказавшаяся запиской.

«Братишка, куда пропал? Меня в пнд. к 16–30 вызывают в прокуратуру к сл. Февралёву. Очень нужен совет!!! Позвони обяз. С.»

Кое-как причёсанные мысли мгновенно взъерошились. Гамма чувств обуяла Маштакова.

Из них доминирующим было раздражение на следака.

— Чего девчонку дёргать?! Убийц надо искать, а не буханку тупо набивать!

Вторым номером шла досада на Светку:

— А я чего сделаю?! Кто я теперь такой?! Сходи, не переломишься! По таким глухарям, к твоему сведению, всех подряд допрашивают. Три знака восклицания! «Обяз»! Как маленькая…

Оттесняя чувство вины перед родным человеком на задник, Миха понимал бесполезность уловки. Как ни декорируй проблему, угрызения совести будут разъедать нутро хуже соляной кислоты.

Бросил записку на стол. По ходу, она торчала в двери, когда ночью он возвращался на бровях. Автоматом сунул её в карман.

«Лучше б не заметил. Помочь один хрен не могу».

Сердито сопя, Маштаков сложил брюки по стрелкам и вернул на спинку стула — отвисать. Такой предмет роскоши, как утюг, в его хозяйстве отсутствовал. Вспомнил — бывалые урки в камере кладут шкары[243] под матрас, и утром они — будто выглаженные. Сам не видел, в книжке читал.

— С диван-кроватью такой фокус не прокатит!

Переделав дела, с удивлением обнаружил, что не прошло и часа. В суд надлежало явиться к десяти. До адреса, указанного в повестке, ходу было двадцать минут нормальным шагом, полчаса — черепашьим. Свободное время таило в себе искус, которому следовало заткнуть глотку.

Аппетит, понятно, приказал долго жить. Попытка подремать успеха не возымела, слишком колбасило. Не лежалось, не сиделось, не читалось. И решил Миха потихоньку выдвигаться, кости размять, подышать кислородом, тем более, что путь пролегал через парк.

Пролетариат на трудовую смену уже прошагал. Белым воротничкам рано было дефилировать. У студентов — разгар сессии, у школьников — счастливая пора каникул. Посему улицы понедельника выглядели малолюдно. Зато по проспекту с рёвом неслись табуны машин. Отвыкший от подобной транспортной вакханалии Маштаков три раза с жизнью распрощался, пока перебежал на другую сторону. За годы его отсутствия число автомобилей в городе умножилось в разы. Поражало обилие крутых иномарок, разобраться в моделях которых Миха не пытался.

Углубившись в частный сектор, он перевёл дух и закурил первую с момента пробуждения сигарету. Потягивал осторожно, но всё равно прибалдел. До конца добивать не стал, экономно затушил.

Перед парком культуры и отдыха механического завода раньше стоял памятник Ленину. После отмены советской власти его перестали обихаживать. Монумент ветшал и со временем стал рассыпаться. Первой отвалилась рука, призывно вскинутая к небу. Образовавшаяся гипсовая культя грозила прохожим ржавой арматурой. Власти не придумали ничего лучше, как задекорировать инвалида досками. Водружённая на четырёхметровую высоту халабуда смахивала на деревенский нужник. Горожане долго злословили по поводу Ильича, застрявшего в сортире. В конце концов коммунальщики изыскали средства на снос нелепого сооружения.

Вход-колоннада в парк являлась образчиком сталинского ампира. Циклопические габариты и помпезное оформление вызывали аналогию с триумфальной аркой, предназначенной для торжественного въезда римского императора. По сравнению с ней ржавый и гнутый железный забор по бокам смотрелся чужеродно.

Корабельные сосны, высившиеся за аркой, также не вписывались в архитектурный ансамбль, но подругой причине. На их фоне проявлялся дурной вкус создателя арки. Красавицы сосны были гордостью парка. Их прямые мощные стволы в любую погоду имели несколько живых оттенков. Сейчас, ярко подсвеченные солнцем, ближе к комлю они монументально бронзовели чешуйчатым панцирем. Выше кора истончалась до шелушащихся хлопьев и приобретала насыщенный оранжевый колер. Макушки, увенчанные округлыми тёмно-зелёными кронами, покачивались упруго и бесшумно. Шелест хвойных ветвей скрадывала высь.

От созерцания прекрасного на душе у Маштакова подтаяло.

В начале центральной аллеи располагался знаменитый кабачок «Услади друзей». Удивительно, как руководство оборонного предприятия, на балансе которого висел парк, терпело шутовское название заведения. Может быть, из-за популярности кафе у заводчан, особенно в дни аванса и получки. Ценник здесь был высоковат, зато шашлык на мангале готовили — оближешь пальчики.

В превентивных целях ускорив шаг, Миха боковым зрением просканировал-таки вывеску. Расписание работы «Услади друзей» осталось прежним. «08.00–23.00. Без выходных и перерыва».

Прогулка по парку пробудила сонм образов, связанных с каждым здешним уголком. Посчитав ненужным будоражить память, Маштаков через дыру в ограде просочился на улицу Летнюю. Как следовало из повестки, мировое правосудие обосновалось в доме номер пятнадцать. Предположив, что это бывший детский сад, Миха не ошибся.

Сюда в своё время водили Светку. А они с пацанами зимой лазили в садик через забор. Забирались на крышу веранды и с верхотуры крутили сальто в сугроб. Удивительно, как никто из них не свернул шею.

В девяностых демография в стране круто пошла на спад, и здание арендовала частная школа борьбы. Спортсмены из каких-то своих соображений демонтировали забор по периметру. Восстановить его никто не удосужился, доступ к присутственному месту оставался беспрепятственным.

За обитой рейками входной дверью слышались звуки влажной уборки — ёрзание швабры, звяканье ведра. Вывеска на облупленном жёлтом фасаде с трудом вмещала название учреждения. «Мировые судьи судебных участков города Острога и Острожского района».

«Вот страна дураков! — возмутился Миха, — Ничего не могут наречь красиво и кратко. Почему бы просто не написать: «Мировой суд»?[244]

Пройдёт несколько часов, и в стенах этого затрапезного домишки ему повесят судимость за преступление, в котором он не виновен.

«Наказания без вины не бывает!» — говорил капитан Жеглов.

Что ж, резонно Глеб Егорович заявлял. Не в этом виноват, так в другом.

«Как себе зубы ни заговаривай, позора не убудет! — Маштаков тихо сатанел, — Сколько я бандюг пересажал, им не снилось, крысам канцелярским, и теперь позорное клеймо…»

Нестерпимо зачесалось меж лопатками, будто месяц не мылся.

Вскинув руку, Миха вперился алчным взором в «Электронику».

— Час «Ч» пробил!

Повернулся и крупно зашагал в сторону парка. Пять минут назад кабачок «Услади друзей» распахнул свои гостеприимные двери.

07 июня 2004. Понедельник.

10.00–12.00

Судья Горобец М.П. оказалась женщиной, вдобавок такой, что коня на скаку остановит. Объявив судебное заседание открытым, она властным жестом подняла Маштакова со стула и начала зычно задавать процессуальные вопросы. При этом оценивающе разглядывала непрезентабельную фигуру поставленного на правёж алиментщика. И когда тот замешкался, вспоминая дату своего рождения, подозрительно сощурилась.

— Подсудимый, вы сегодня употребляли спиртное?

— Нет, — покачал головой Миха, надеясь, что не краснеет.

— На первый раз поверю. Если обманываете, расценю, как неуважение к суду со всеми вытекающими. Продолжайте. Место рождения?

Миха сосредоточился и отвечал максимально членораздельно. Это не спасло его от нового наезда.

— Подсудимый, вы там жвачку, что ли, жуёте?! А ничего, что вы в суде? Уберите жвачку немедленно!

Маштаков поднёс ко рту ладонь и аккуратно выплюнул в неё вязкий пахучий комочек «Stimorol».

В «Услади друзей» он заказал сто граммов водки и стаканчик тархуна. Подумав, разорился на жевательную резинку. Следующие полтора часа безостановочно двигал челюстями, надеясь избавиться от предательского выхлопа. Водка не подвела. Благодаря её седативному эффекту Миха выдюжил до начала судилища. Сейчас действие зелья иссякало, возвращался суровый отходняк.

Судья брезгливо листала истрёпанный паспорт.

— Почему не поменяли?

— Нахожусь, это самое, в процессе обмена, — причина виделась Маштакову уважительной. — Я был признан без вести пропавшим. Федеральный судья Глазов вернул меня в списки живущих, теперь…

— Глазов когда вынес решение?!

— Если не ошибаюсь, тридцать первого мая.

— Копию получили?

— Не успел.

— М-да, — междометие демонстрировало возрастающий уровень презрения со стороны представителя судебной власти.

Повисла гнетущая тишина, нарушаемая редким шелестом страниц уголовного дела.

— Здесь указано, что во время службы в МВД вы были награждены орденом Мужества. Удостоверение на государственную награду имеется?

— Нет.

— Почему?

— Утратил.

— Значит, и ордена никакого у вас нет! — с видимым удовлетворением констатировала судья.

Маштаков пожал плечами:

— Вам виднее.

А как ещё реагировать? Не рвать же на себе последнюю рубаху с истошным воплем: «Я за этот орден под пулями ходил!»

— Обвинительный акт получили? — продолжила расспросы Горобец М.П. — Семь суток прошло?

— Да, — кивнул Миха.

В действительности, обвиниловку он не видел в глаза. Одним днём подмахнул дознавательнице все необходимые бумаги. Легкомысленно расписывался в пустых бланках. Ему не терпелось поскорее поставить крест на вопросе. Подталкивало чувство вины перед Олеськой. Четыре года назад он попользовался молоденькой, задурил красивую головку. Расследуй дело кто-нибудь другой, не Олеся Семёркина (по мужу Калёнова), он бы проштудировал материалы от и до. Стыд за свой нынешний статус также добавлял ускорения.

— Ваша честь, разрешите вопрос к подсудимому! — сидевшая у окна гособвинитель вскинула руку, словно на уроке.

Объявляя состав суда, Горобец М.П. представила её помощником прокурора Бархановой. Таким образом, не сбылась надежда утопающего встретить в процессе старину Веткина. Не уровень мэтра — размениваться на мелочёвку. Барханова — субтильная губастенькая девица в погонах юриста третьего класса[245] — походила на бьющую копытцем козочку из уральских сказов Бажова.

— Михаил Николаевич, почему у вас нет защитника? — грызя колпачок дешёвой ручки, обеспокоенно спросила она.

Маштаков взглянул на козочку с интересом. Обращение к подсудимому по имени-отчеству говорило, что она, как минимум, неспесива.

— Зачем он мне? Я, это самое, полностью признаю себя виновным.

— Тогда почему вы не согласились на особый порядок?

— А что это такое?

— Вам не разъяснила дознаватель? — прокурорша округлила глаза.

— Почему? Разъяснила, — подводить Олесю было нельзя. — Просто много информации на меня в последний месяц свалилось. Напомните, если можно.

Барханова доходчиво растолковала, что при особом порядке приговор постановляется без судебного разбирательства. И, самое главное, наказание не может превышать двух третей от максимального срока, предусмотренного санкцией статьи.

— Ух, ты! Когда я работал, такого не было, — скрыть удивления Миха не смог.

Поняв, что прокололся, он ринулся заметать следы:

— Я чего не пошёл на порядок этот, как его, особый… Разница-то непринципиальная… Статья у меня не тяжкая… Если б тут свидетелей сто человек было…

— В протоколе ознакомления написано, что вы желаете, чтобы дело рассматривалось в общем порядке, — оборвала его путаные рассуждения судья. — Посмотрите, ваш почерк?!

Она резко двинула на край стола тощеватое дельце.

Маштаков изобразил шажок вперёд, вытянул шею и закивал, как китайский болванчик:

— Да-да, конечно! Моя рука. Да-а!

— Понятно. Суд переходит к вопросу возможности рассмотрения дела в отсутствии неявившихся потерпевшей и свидетеля.

Потерпевшей значилась Татьяна, а свидетелем — судебный пристав-исполнитель. От обеих поступили ходатайства слушать дело без них в связи с занятостью по работе. Татьянино письмо содержало также просьбу назначить подсудимому строгое наказание.

Миха подкусил губу. Всё в рамках закона, потерпевшая имеет право высказать своё мнение по мере наказания. Только вот, кто научил Танюху юридическим премудростям? И неуж он, сволочь такая, не заслуживает ни малейшего снисхождения?

Прокурор Барханова пулемётной скороговоркой начала оглашать обвинение. Функцию скамьи подсудимых выполнял стул, выставленный на средину кабинета. Ютившийся на его краешке Маштаков использовал паузу, чтобы сориентироваться на местности.

Кроме судьи и гособвинителя, в комнате обитала секретарь — симпатичная брюнетка восточного типа. Держа ручку в левой, неестественно вывернутой руке, она без отрыва строчила протокол.

Миха исподлобья разглядывал судью. Он опознал её, лишь вступив на порог, и сейчас фиксировал изменения, случившиеся после превращения гусеницы в бабочку.

В девичестве мировой судья Горобец носила роскошную фамилию Шамаханская и трудилась секретарём в горсуде. Звали её Майя или Марина. Скорее всего, Майя. Хотя, не факт. Вспомнить отчество Маштаков не пытался. Секретаршам отчества не полагались. Будучи крупной грудастой молодухой, Майя (Марина) не комплексовала насчёт своих параметров, форсила в смелых мини-юбках и прозрачных кофточках, вызывающе красилась. Насколько соответствовал моральный облик девушки её зачётному имиджу, Миха не ведал. Как-то не случилось им пересечься.

Работала Шамаханская в паре с чудаковатым судьёй Игорем Дымовым. В те годы от товарищей судей требовали, чтобы они, оправдывая статус «народных», не реже одного раза в месяц проводили выездные заседания. Формализм был чисто совдеповский. Дела слушались в цехах, жэках[246], опорных пунктах ДНД[247] и прочих неприспособленных для отправления правосудия помещениях. Туда в административном порядке сгоняли массовку из работяг и общественников. Тяжёлого на подъём Дымова председатель суда буквально пинками выпроводил на выездное в домоуправление экскаваторного завода. В тот день обвинение у него поддерживал стажёр прокуратуры Маштаков. Состав суда передвигался пешим порядком. Уголовное дело Дымов нёс в сумке из мешковины с трафаретом Аллы Пугачёвой.

Майя (Марина) Шамаханская вышагивала по тротуару от бедра. Клетчатая юбочка клёш взвивалась вокруг плотных загорелых ляжек. Встречные мужики облизывались.

Дымов краснел, сопел, а потом зашептал на ухо Михе:

— Давай отстанем, а то подумают, что эта вульгарная девица с нами.

Теперь она мировой судья, и к ней следует обращаться «ваша честь». Лицо повзрослело, поумнело, осунулось, но штукатурки на вывеске не убыло. Губы отливали жирным перламутром, воспалённо пунцовел румянец на щеках, грузно хлопали загнутые вверх ресницы, явно накладные. По плечам рассыпана грива пепельных кудрей. Как трансформировались телеса, не понять, ибо фигуру маскировала чёрная мантия до пят.

В кабинете было душно. Дверь в приёмную закрыта, а приотворённая форточка конвекции воздуха не обеспечивала.

Маштакова накрыло облако дурного сексуального возбуждения, присущего похмелью. Он зримо представил, что «ваша честь» под своей жаркой хламидой сидит в одних стрингах, ему стало жутко интересно, какая у неё интимная причёска. Фантазия вызвала тугую эрекцию.

— Подсудимый, встаньте! — судья будто прочла его охальные мысли.

Миха испуганно подскочил, по-футбольному закрывая руками бугрящийся пах.

— Обвинение понятно?! Признаёте себя виновным?

«Уф, пронесло» — горе-эротомана кинуло в жар.

— Признаю, это самое, полностью…

— Согласны первым дать показания?

— Конечно. Всё равно, это самое, больше никого нет.

Получившая слово государственный обвинитель отстрелялась формально. Зато председательствующая решила докопаться до объективной истины.

— Где же вы столько времени пропадали? — в разных вариациях повторяла она вопрос.

Миха отмалчивался, а потом хмыкнул себе под нос:

— Путешествовал.

— Где конкретно?

Маштаков хотел съюморить: «По необъятным просторам любимой Родины», но подумал, что вряд ли шутка будет оценена по достоинству, и дал честный и развёрнутый ответ:

— Орёл, Курск, Белгород, Харьков, Ростов, Новороссийск. Потом — Крым, Северная Таврия… Но это уже с Врангелем…

— С кем?! — судья взметнула на лоб насурьмлённые[248] кукольные брови.

— Ни с кем. Не обращайте внимания, я иногда заговариваюсь.

— Может, вам психиатрическую экспертизу назначить?

— Не у вас первой рождается такая мысль, — Миха подкупающе улыбнулся, давая понять, что на «фу-фу» он не ведётся.

Судья откровенно блефовала. Перед ней стояла задача как можно быстрей рассмотреть дело, а не затевать многомесячную волынку с психушкой.

Перешли к оглашению материалов. Документы зачитывала тараторка-прокурор. Маштаков не прислушивался. Всё, что нужно, он знал.

Он ностальгически обозревал судейский кабинет, переоборудованный из детсадовской группы. Сюда они с мамой приходили к Светке на утренники. Здесь сестрёнка усердно выплясывала под бравурный аккомпанемент пианино. По спине её колотила жидкая косица с голубым, под цвет глаз, бантом. А худенький головастый третьеклассник Миша щёлкал мероприятие фотоаппаратом «Смена 8 м». Сделать удачный кадр в помещении без вспышки, да ещё на чёрно-белую плёнку «Тасма»[249] светочувствительностью 65 единиц было проблематично, но он старался изо всех сил…

— Подсудимый, вы где витаете?! — командирский окрик заставил вздрогнуть.

— А?!

— Встаньте, когда к вам обращаются. Кто подписал характеристику с места работы? Почему она такая мятая?

— Менеджер подписала.

— Как её фамилия? Почему не расшифрована подпись?

— Такую дали… Менеджер Вера Платоновна… Фамилия её… — наморщенный лоб изображал лихорадочную работу мысли.

Анкетных данных новоявленной любовницы Маштаков не знал. Понимая мимолётность их отношений, он даже не задал Вере сакраментального вопроса насчёт дня рождения.

— И когда это вы, интересно, успели зарекомендовать себя авторитетным сотрудником? Работаете в этом «Грошике» без году неделя. Прокурор, ваше мнение по поводу приобщения так называемой характеристики?

— На усмотрение суда, — скакнула козочка Барханова.

«Ваша честь» покобенилась, но бумагу приобщила. Характеризующий материал обязан присутствовать в деле. Вышестоящая судебная инстанция может поломать приговор из-за того, что не изучена личность подсудимого.

Горобец М.П. не унималась.

— Вот вы, Маштаков, в начале заседания предоставили корешок почтового перевода. Пятьсот рублей вы перевели дочкам в Иваново. Бросили, так сказать, кость. Вы, что рассчитываете, что суд учтёт это, как смягчающее обстоятельство? Задолженность у вас — сто две тысячи пятьсот рублей, возместили вы пятьсот. Это соразмерно?! Что вы молчите?

Миха трудно распрямил спину, сверкнул карим глазом, затравленно оскалился:

— Хватит изгаляться! Судите уже. От последнего слова отказываюсь.

Приговор злодей схлопотал максимально строгий. Год исправительных работ с удержанием двадцати процентов заработка в доход государства. Судья дала на три месяца больше, чем просило обвинение.

07 июня 2004. Понедельник.

09.00–09.50

Самандаров едва высидел на утренней планёрке. Елозил больше обычного, то и дело смотрел на часы, привставал, когда ему казалось, что совещанию конец, возмущённо фыркал, видя, что маятник качнулся в обратную сторону. Разумеется, его нервоз заметил и.о. прокурора.

Замечание он облёк в шутливую форму:

— Рафаилу Ильичу не терпится очередной подвиг совершить.

— Никакой не подвиг, — нежно порозовел следователь. — У меня человек вызван, может не дождаться.

Наконец Кораблёв распустил подчинённых. Рафа унёсся, врубив с места третью передачу. Забежав к себе, примостился у окна, выдернул из кармана мобильник. В субботу он сделал себе подарок и теперь осваивал его функции. Вошёл в опцию «Pictures»[250], начал просматривать фотки.

Замелькали цветные изображения голого женского тела. Маленькие грудки-клюковки, худые ключицы, беззащитно выпирающая косточка таза. Стыдливая ладошка прикрывала выбритую промежность. Лица нигде не было видно. На крупных планах снимки вышли мутными.

— Не «zoom», а лажа какая-то! — возмутился Рафаил.

Фотосессия проходила накануне. Моделью выступала Света Полякова. Приглашение в гости милицейская следачка приняла индифферентно, однако явилась минуту в минуту. Она вообще не отличалась эмоциональностью, всегда была словно спросонья. За коробкой терпкого молдавского вина под приторное мурлыканье «Modern Talking» коллеги поругали начальство, перемыли кости знакомым. Исчерпав темы для разговора, перешли к предварительным ласкам.

Устроившись на коленях у Рафы, доморощенная готесса пьяновато заявляла:

— Я ничего не могу тебе дать, потому что я однолюбка. У меня есть молодой человек.

— Мы ему не скажем! — пообещал Самандаров.

Для первого раза секс получился сносным, хотя и ограничился миссионерской позицией. Рафаил был доволен, что не пришлось гробить время на флирт и розовые сопли. К тому же Света отказалась от провожаний, и остаток вечера он смог посвятить уборке квартиры. После установки пластиковых окон в ней царил бардак…

…Дверь кабинета распахнулась, стремительно вошёл Кораблёв с дымящейся сигаретой в зубах. Лицо застигнутого врасплох следователя дрогнуло.

— Опять новый гаджет! — заместитель прокурора находился в настроении, всех подкалывал. — А всё жалуетесь, Рафаил Ильич, на зарплату. Дайте глянуть!

— Секундочку, — следователь запищал клавиатурой, в авральном режиме удаляя компромат.

— Ничего особенного! Обычный «Сименс»! — оправдывался он, передавая мобильный. — Старый заглючил, вот пришлось раскошелиться.

Зампрокурора повертел телефон в руке:

— Пластиковый корпус, а смотрится симпатично. Чего я зашёл-то?

Самандаров напрягся, ожидая подвоха, но вопрос прозвучал рядовой.

— Двенадцатого числа я поставлю вас резервным, Рафаил Ильич? Подстрахуете по дежурству Винниченко? Каждый год в этот непонятный праздник убийства, и всегда геморройные… Не возражаете?

— Без проблем.

— Спасибо.

Кораблёв удалился, оставив в тесном помещении сиреневые ярусы дыма. Рафа забегал, устраивая сквозняк. Встал, как на часах, в коридоре, спиной придерживая подпружиненную дверь.

— Товарищ следователь, я вас обыскался! — в конце коридора зао-кал адвокат Догадин.

— Да я, Владимир Николаич, на совещании штаны протирал. Помните, у Маяковского стих такой есть «Прозаседавшиеся»? Это про нас.

— У меня ровно пятнадцать минут до начала судебного, — адвокат ускорил шаг.

— Проходите.

— Благодарю, — тряхнул острой бородкой Догадин, переступая порог. — Клиент уполномочил меня на переговоры.

— Какой именно?

— Темля-ак, — озвучив фамилию, адвокат лукаво сощурил глаз, ожидая реакции.

— И чего он хочет? — Самандаров наводил на столе порядок, боялся спугнуть удачу.

— Вообще-то он хочет, чтобы его оставили в покое, — Догадин с сарказмом ощерился, показывая редкие зубы, бежевые от многолетнего курения. — Но он реалист и понимает, что это несбыточная мечта. Он хочет сделать…

— Явку с повинной?! — холерик Рафа не терпел театральных пауз.

— Не вполне. Борис Дмитриевич хочет сообщить о неких фактах, которые при неверной их интерпретации могут бросить тень на его доброе имя.

Адвокат тезисно изложил позицию доверителя.

Эпизод имел почти четырёхлетнюю давность. Главный архитектор находился в отпуске, и Темляк исполнял его обязанности. К нему явился сотрудник «Монолита» Рожнов, передал конверт для Левандовского. Темляк заглянул внутрь, обнаружил доллары. Из интереса пересчитал. «Зелени» было ровно семь тысяч. Всё до последней бумажки он отдал по назначению. Точно не знал, но догадывался, что это благодарность за успешное продвижение проекта московской компании «Чёрное золото».

— Пусть приходит, допрошу в вашем присутствии, — Самандаров подвинул к себе перекидной календарь. — До обеда я на месте.

— Но не будут ли упомянутые действия истолкованы, как соучастие? — зондировал почву Догадин.

— Если всё обстояло так, как вы говорите, останется свидетелем.

— А вам не нужно с прокурором согласовать позицию? — адвокату требовались гарантии.

— Он в отпуске.

— Ну, а с Александром Михайловичем?

— Мне его позиция известна. Потом, следователь — фигура процессуально самостоятельная, — Рафаил понимал, что фанфаронит зря, но сделать с собой ничего не мог.

— То бишь, вы обещаете, что Темляк, дав показания, которые я обозначил, уйдёт от вас своими ногами?

— Слово офицера. Если только я не поймаю его на враках, — Самандаров привычно оставлял себе лазейку.

Причину движухи Рафа понимал. В конце прошлой недели он провёл очные ставки между Шаталовой и Темляком, а затем между Шаталовой и Левандовским. Наталья Викторовна продемонстрировала отменные бойцовские качества. Темляка она буквально порвала, а Левандовского заставила загрузиться по ватерлинию. Заметно погрустнел адвокат Сизов, видя, что давний эпизод по автозаправкам, который он поначалу поднял на смех, приобретает вполне конкретные очертания.

Догадин, подавшись вперёд костлявым телом, облачённым в респектабельную «тройку» синего цвета, выдал длиннющую тираду. Чувствуется, что у него накипело:

— Тут, понимаешь, некоторые умники подбивают выступить единым фронтом. Сам погибай, а товарища выручай! Но разве гусь свинье — товарищ? Этот Левандовский наглец космического масштаба. Какими деньжищами он, оказывается, ворочал! Вот мой клиент и зачесал репу. И я вижу — у следствия возникает впечатление, будто здесь группа орудовала. Уверяю вас, Рафаил Ильич, это не так. С какой стати Темляку страдать за чужие грехи? Он вам расскажет, что за его помощь, выразившуюся в работе сверхурочно, Левандовский несколько раз угощал его в ресторанах. Корысти у него не было…

Самандаров черкнул на календаре: «кабаки». Деталька имела значение для правдоподобности общей картины. Информационный вброс Догадина укладывался в схему. Семь тысяч долларов — это транш за одну автозаправку. Три заправки — двадцать одна тысяча, такая сумма фигурировала в показаниях Шаталовой.

«Закреплюсь под видео, и сразу — очняк с Левандовским. Пока он под рукой в ИВС. Посмотрим на реакцию. Если покатит бочку на Темляка, веры ему не будет. Вера всегда тому, кто первый запел. Лучше я из Темляка хорошего свидетеля сделаю, чем хлипкого обвиняемого».

— Ещё у нас просьба такого плана, — лицо адвоката приобрело заискивающее выражение. — Не бередите историю с порнухой. Пожалейте мужика. Там в архитектуре есть две скандальные бабы, которые из мухи слона раздувают. Как только они заткнутся, шумиха сразу затихнет.

— Это зависит от поведения вашего подопечного, Владимир Николаич, — Рафа знал, что процесс дискредитации управляется извне.

— Мы вас не подведём, — пообещал Догадин, поднимаясь со стула.

Прежде чем покинуть кабинет, он указал длинным пальцем на плакатик, одиноко висевший на стене:

— Всё хочу поинтересоваться — кто-нибудь проверял, есть такая цитата в полном собрании сочинений или это липа?

Надпись, выполненная жирным рубленым шрифтом, гласила: «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. В.И. Ленин. ПСС, том 49, стр. 150».

— Слово в слово, как в первоисточнике, — авторитетно заверил Самандаров.

Плакат он принёс из РУБОПа. Там адвокаты расценивались, как идейные враги, прямые пособники бандитов.

Кораблёв заставлял убрать воззвание, говорил, что рано или поздно следователь нарвётся на жалобу. Рафа упрямился, заявлял: «Я не голую бабу повесил». Настойчивый заместитель прокурора добился своего. Листок перекочевал в стол. На стенку он вернулся после того, как Кораблёв начал притеснять недавнего фаворита. Таким способом Самандаров поддерживал иллюзию своего суверенитета.

— Когда вас ждать? — вернулся он к существу разговора.

— У меня у Белецкой раздел имущества. Но я буду заявлять ходатайство об отложении. Так что надолго не застряну. Давайте в одиннадцать?

— Жду.

Догадин вынул из кармашка жилета серебряные часы на цепочке, щёлкнул крышкой.

— Убегаю. Маргарита Борисовна — дама сурьёзная, опозданий не терпит.

Оставшись один, Рафаил схватился за телефонную трубку. Так и подмывало обрадовать Яковлева хорошей новостью. В последний миг обуздал эмоции доводом, что курочка ещё в гнезде.

Покубатурил, усилят ли показания Темляка позиции против Рожнова.

Директор по персоналу отбыл административный арест на удивление смиренно. Ни одной попытки не сделал соскочить. Причину нетипичной для Рога покорности Самандаров видел в том, что, накосячив, Олежка боялся гнева Катаева и хотел максимально его отсрочить.

Рафа допросил Рожнова по событиям двухтысячного года. Карт не раскрывал, ограничился общими моментами. Под стать обтекаемым вопросам получил ответы.

«Темой с заправками в управлении архитектуры занимался, — дал под протокол Рог. — Неоднократно встречался с Левандовским и Темляком, передавал им документацию, а их требования сообщал своему начальству. Ничего противозаконного не совершал».

Допрос проходил в присутствии адвоката. Сизов держался натянуто, ожидал каверзного хода. Не дождавшись, терялся в догадках.

Самандаров меж тем благодушно ностальгировал:

— Всё, как в старые добрые времена, Олег. Не хватает только оперативников рубоповских. По Давыдову Денису Владимировичу не соскучился?

Рог сидел мрачнее тучи. В спецприёмнике его навещал фээсбэшник Иванов, грозил, что вот-вот областная прокуратура возбудит дело по факту избиения подполковника из управления.

Во время обысков в квартире и в гараже Рожнова изъяли много чего любопытного. Милицейскую рацию «Ромашка», две пары наручников, штык-нож от АКМ, «куклу»[251] тысячерублёвых банкнот. Забрали системный блок от компьютера, ноутбук, фотоальбомы и домашнее видео.

Ничего из этого прямо под статью не подпадало. Номер на штык-ноже был спилен, приплыл он к Рогу чрезвычайно извилистым путём из Казахстана. На вопрос о происхождении штыка Рожнов буркнул: «Впервые вижу».

— Пальцы у нас твои есть, назначу дактилоскопию. Завтра-послезавтра узнаем, игрался ли ты в ножичек, — посулил Самандаров.

Сизов прогнозировал, что прокуратура возбудит дело по хищению комплектующей детали к огнестрельному оружию.

— Ну, и получат вечный глухарь. Самое большое, что тебе грозит, Олег Геннадьевич, это задержание на сорок восемь часов. Будь готов.

А ещё адвокат передал горячий привет от Сергея Альбертовича. Босс ужасно злился на своего помощника, в очередной раз по дурости попавшего в переплёт.

Из спецприёмника Рог не дёргался по наущению того же Сизова.

— Отсидишь по административке и тогда избежишь уголовной ответственности. Участковый от небольшого ума нам подыграл. Написал в протоколе, что ты «ругался, толкался». Толчок и удар в суде разграничить трудно. А двух наказаний за одни и те же действия не бывает!

В воскресенье Рожнов вышел на свободу. Препятствий ему не чинили. Самандарову было известно, что Яковлев затевает серьёзные технические мероприятия по воле. В резерве следствия осталась возможность тормознуть Рога за дачу взяток. Но ресурс ограничивался пресловутыми сорока восемью часами. За двое суток первохода не расколешь, не то что матёрого бандита.

До прихода Гайдука с Догадиным оставалось время. Пользуясь окошком, Рафаил начал верстать обвинительное заключение по простенькому дельцу о незаконном проникновении в жилище. Чтобы попасть в кадровый резерв, ему нужно было по полугодию, кровь из носу, выдать на-гора требуемый показатель.

07 июня 2004. Понедельник.

12.30–23.00

После оглашения приговора Маштаков вприпрыжку почесал в «Услади друзей». Надлежало экстренно разбавить загустевшую консистенцию души. Взятый на старте темп выдержал недолго. У кинотеатра, в котором теперь торговали мебелью, перешёл на шаг.

Визит в заведение совпал с началом бизнес-ланча. Из ближайших офисов подтягивалась чистая публика.

Чтобы не портить людям аппетит, Миха кинул якорь возле стойки.

Барменша, обладавшая профессиональной памятью на лица, узнала утреннего посетителя.

— Не полегчало? — спросила участливо.

Сочувствие показалось фальшивым, и Маштаков отмолчался. Обведя жадным взором выставку алкоголя на полках, заказал сто пятьдесят водки, запивон и бутерброд с сыром.

Хотел опрокинуть залпом, но, сделав глоток, поперхнулся. Горло сдавил спазм, спиртовая горечь обожгла слизистую. Водка попалась злая. Или таким образом защищался организм, не желавший усваивать новую порцию отравы.

Отхлёбывая из стаканчика тархун, Миха украдкой вытер слёзы. Вместо благостного умиротворения навалилась одурь. Горячо запекло в области темени. Пришло осознание — из-за судимости он неизбежно теряет работу, а, значит, и жильё.

«Лето на дворе, не пропаду, — хмель делал суждения легковесными. — Под каждым кустом готов и стол и дом».

В кабачке чисто, уютно, из аудиоколонок негромко лилась джазовая инструменталочка. Под потолком шелестели растопыренные лопасти вентилятора. Маштаков стоял вполоборота, опираясь локтем на стойку. Взбираться на стул не решился, боязно было загреметь с верхотуры.

Но в «Услади друзей» навечно не пропишешься. Водка допита, скудная закуска подметена. Уже косится золотозубая барменша, знаток психологии пьющего люда. Прикидывает, не надумал ли опохмелившийся клиент закемарить стоя, как конь.

Миха встряхнулся, изобразил бодрость, поблагодарил хозяйку за радушный прием и со словами «Меня ждут великие дела» слинял. Под действием эликсира храбрости он направился в «Грошик». Старался не мотаться по тротуару, но подводили прохожие, со всех сторон лезли под ноги и сами же шипели недовольно.

— Мужчина, смотрите, куда идёте!

В супермаркете Маштаков проскочил мимо шеренги касс, игнорируя призывную жестикуляцию заметивших его девчонок. Без стука завалился в кабинет старшего менеджера.

Вера Платоновна отчитывала мерчендайзера Рината. Явление пропавшего охранника сделало экзекуцию неактуальной. Счастливчик Ринат был отправлен на рабочее место.

Предупреждая разнос за опоздание и непотребный вид, Миха выложил новости из зала суда.

— Не зна-аю, сможешь ли ты с судимостью контролёром работать, — покачала причёской менеджер.

— Вер, отпусти меня, пожалуйста, — в умоляющую интонацию Маштаков вложил весь свой артистизм.

— Ещё чего придумал?! Останешься на работе! Через «не могу». Полежишь здесь на стульях. В два часа я тебя открою. Сделаю кофе. Холодной водой умоешься. До конца смены как-нибудь дотянешь. А вечером я проконтролирую, чтоб ты не догонялся.

— Мне на-адо, — упрямец гнул своё.

Расстались плохо. Маштаков трусливо удрал, а багровая от злости женщина раскопала в сумке сотовый телефон.

— Ванюша, привет! — напористо заговорила, когда динамик выдал хриплое «алло». — Ты хотел дружка армейского повидать. Как какого? На букву «М» который. Вспомнил? Узнала я его адрес. Будешь должен. Записывай…

… Миха грамотно затарился. Взял ноль-семь водки, буханку чёрного и банку килек в томате. На хате у него ещё имелись разносолы — луковица да пара помидорок. Чтобы наесться — маловато, а для закуси — самый цимес[252]. Пил остервенело, преследуя цель — скорее отрубиться и не думать ни о чём, в том числе, о дне завтрашнем. Мысли тоже окривели, неуклюже ползали на карачках по грязному полу, куцые, дебильные.

Вдруг крупно озадачила проблема, почему хлеб теперь пекут не такой, как в детстве. Тогда чёрный за восемнадцать копеек был с хрусткой корочкой и вкуснейшим свежим мякишем. Когда мальчика Мишу посылали в магазин, по дороге домой он отгрызал у буханки угол, и мама ругалась… А сейчас хлеб серый, пористый, резиновый и кисло отдаёт дрожжами…

Результата достиг незаметно. Провалился в кромешную тьму, в мазутную яму, из которой выскочил с заполошным сердцебиением, насквозь потный.

За окном смеркалось. В бутылке уцелел спасительный глоток. После него Маштаков еле отплевался. Бормоча «сорок пять секунд подъём», начал, не развязывая шнурков, вбивать ступни в кроссовки. Перепугался, что с минуты на минуту нагрянет Верка, устроит жуткий скандал, а против бабских истерик иммунитет у него был нулевой. Решил переждать опасность в каком-нибудь укромном месте. Заодно прикупить чекушку на сон грядущий.

Миха слабо представлял, сколько времени. Умываться было недосуг, перед заплывшими глазами плыла муть. Попытался снять показания с циферблата «Электроники», не вышло.

На дворе — июнь месяц, самые длинные дни близятся. По науке, если так стемнело, то час уже поздний. А может, просто облачность затянула небо?

У Маштакова хватило квалификации запереть дверь на ключ. Слалом по лестнице обошёлся без травм. Правда, на последнем вираже гонщика занесло и впечатало в стену.

Из подъезда он вывалился, потирая ушибленное плечо. В соседнем доме окошек светилось раз-два и обчёлся. Это подтверждало версию, что время уже не детское. Людям завтра на работу, они легли баиньки.

Гордый своей смекалкой, Миха обхлопал карманы в поисках наличности. Одновременно прикидывал, где ближайший круглосуточный магазин. Уровень террористической опасности снизился до жёлтого. На ночь глядя Вера вряд ли нагрянет!

Сунул в зубы сигарету, а вот со спичками вышла незадача. По ходу, дома оставил коробушку.

На ближней лавочке смутно серел силуэт человека, раздувалась и пропадала багровая точка.

— Поделитесь, это самое, огоньком, — нетвёрдой походкой Маштаков поковылял на ориентир.

Товарищ попался отзывчивый. Резво поднялся и шагнул навстречу. Громоздкая фигура, буйные кудри, мясистая морда лица, фельдфебельские усищи. Приметы породили ассоциацию, конкретизировать которую Миха не успел.

Кудрявый без размаха саданул ему в челюсть. Не реакция экс-боксёра спасла Маштакова, а сильная степень алкогольного опьянения. В момент удара он мотыльнулся, и кулак чиркнул по скуле. Но и учебной плюхи хватило, чтобы, раскинув руки, улететь в сирень. Затрещал кустарник.

Усач ринулся вперёд. Победа по очкам его не устраивала, гаду требовался чистый нокаут.

— Иди сюда-а! — сипел он, ручищами сгребая жертву за рубаху на груди.

— Хули те надо!? — Миха пытался избавиться от хватки.

Весовые категории были слишком неравными. И тут поблизости длиннющей трелью залился свисток.

За ним вслед возопил старушечий фальцет:

— Щас мили-ицию вызову! Звоню «Билану»!

Новая визгливая рулада спровоцировала басовитый собачий лай в глубине двора.

Здоровяк был трезв, на шухер среагировал адекватно. Пихнул Маштакова обратно в палисадник.

— Живи пока, гнида!

Стремительно ретировался за угол. Хлопнула автомобильная дверь, заурчал мотор, не включая фар, отъехала машина.

«Номер, номер запомнить», — в кровь исцарапанный Миха былинкой раскачивался на поребрике.

Из сумрака вышла спасительница, оказавшаяся квартирной хозяйкой.

— Живой ли?

— Да вроде…

— А нечего котовать! Верка мне звонила, доложила, что ты запил. У-у, мужики, одно у вас на уме!

— Тёть Шур, а кто такой «Билан»? — Маштакова, как обычно, интересовало второстепенное.

— Будто не знаешь? Главный по телефонам! Иди уже домой!

— Я за сигаретами с вашего разрешения сбегаю?

— Мало получил?! Щас ещё схлопочешь!

По будням ночная жизнь водилась на проспекте, в ту сторону и следовало топать. Миха по необъяснимой причине похилял в противоположном направлении. Туда, где скрылся усатый агрессор.

Голова трещала и кружилась, ноги выписывали кренделя. Всего ничего Маштаков отошёл от дома, а уже заблудился. Уличного освещения на районе не водилось со времён развитого социализма. Кроны деревьев загораживали окна домов, в которых кое-где сквозь шторы робко сочился электрический свет. Небо было зашторено наглухо, ни звёздочки. Миром правила адская темень.

Дважды он спотыкался и с руганью падал. Оба раза чудом успевал выставить вперёд руки. В кровь содрал ладони, но жизненно важные части тела сберёг. Боли не чувствовал, общий наркоз действовал эффективно.

В результате сложного маневра Миха выбрался на проезжую часть неизвестной улицы. Впереди маячил соломенно-жёлтый глаз. Сообразил — это фары автомобильные слились в одно пятно. Машина прыгала на асфальтных ухабах, и конус света подлетал вверх-вниз. Через несколько секунд он приблизился настолько, что стали различимы специфические контуры патрульного УАЗа.

Маштаков неистово замахал рукой. Переключив свет фар на ближний, водитель уазика начал притормаживать.

— Парни, меня отоварили! — кинулся на капот пострадавший.

08 июня 2004. Вторник.

06.00–07.30

Знакомый покойник снится к хорошему. Это Маштаков знал доподлинно. Поэтому, увидев над собой костистую физиономию Витька Сидельникова, бодрости духа не утратил.

Витек радостно щерился фиолетовыми дёснами. Верхняя была совершенно голой. По бокам нижней торчали два кариесных клычка.

— Нелегко приходится в царстве Аида? — спросил Миха, удивляясь, как логично он рассуждает во сне. — Последние зубы, гляжу, растерял.

— Гы-ы, Николаич! Вот не думал не гадал в трезвяке с тобой пересечься!

— В каком трезвяке? — Маштаков сделал попытку сесть, однако не смог даже шевельнуться.

Это дополнительно убедило его, что события происходят не в реале. В сновидениях всегда так — хочешь что-то сделать, а не можешь.

— Погоди малёха, я тебя развяжу, — присев на корточки, Витёк завозился у изголовья. — Капитально суки ласты завернули!

Для того, чтобы встать, ему потребовалось опереться ладонями на острые коленки и сделать несколько ломаных движений.

Он выпал из поля зрения, и тут же раздался глухой стук по металлу.

— Гражданин начальник! Развяжи клиента! Положняковые два часа прошли! Зуб даю, боле он не будет барагозить!

— А я барагозил? — стыдливо поинтересовался Маштаков.

— В допустимых пределах, Николаич. Жертв и разрушений нет!

Лязгнуло железо, взвизгнули несмазанные петли, протопали сапоги, звонко цокая по камню стальными подковками. Детина в серой форме без усилий выполнил операцию, которую минуту назад тщился совершить Витёк.

Миха пошевелил руками. Они слушались, но плохо. Потребовалось неимоверное усилие, чтобы переместить их из-за головы в положение «вдоль тела». Заныли запястья, а пудово набрякшие кулаки зачесались, будто нахлёстанные крапивой.

«Трезвяк — это медицинский вытрезвитель, — осенило Маштакова.

— К буйным пациентам там применяют мягкие вязки».

Пока он занимался аналитикой, человек в сером рассупонил ему ноги. Левая конечность рывком, как у марионетки, слетела на пол. Стукнулась пяткой. Боль стрельнула такая дикая, что из глаз брызнули искры. Миха выругался.

— Ещё раз гавкнешь, падла, я тебе «ласточку» заделаю! — отреагировал на обеденную лексику амбал.

Что такое «ласточка», Миха знал. Это когда задержанного кладут на живот, руки туго связывают сзади и притягивают к стреноженным ногам. Популярный в милиции приём не уступал методам средневековой инквизиции.

«А ведь я не сплю», — расстроился Маштаков.

Витёк помог ему усесться на топчане, обитом вытертой клеёнкой. Из одежды на мужиках были только трусы.

Подлинность Сидельникова подтверждали особые приметы. На впалой груди синел наперсный крест. Левое плечо украшал витой эсэсовский погон, символ лагерного отрицалы.

Наколки были заслуженные, за ними стояло шесть ходок в ИТК. В парнях Витя был авторитетным жиганом, откликался на погоняло Зефир. Завербовал его Птицын, будучи старшим опером. Документы на конфиденциальное сотрудничество оформлялись двенадцатого апреля, по этой причине и родилось псевдо «Космонавт».

Второй десяток лет агент умудрялся финтить между молотом и наковальней. Страх разоблачения глушил водкой. Когда допивался до изнурения, сдавался в наркологический диспансер. Там переламывался, выхаживался, на несколько месяцев подвязывал с синькой. Потом вновь срывался с нареза.

Круг общения Сидельникова на воле был неавантажен — шпана, промышляющая мелкими кражами и уличными гоп-стопами. Но для внутрикамерных разработок он был ценный кадр.

В бытность Маштакова опером Витёк состоял у него на связи. Приносил много пользы и массу проблем.

В январе двухтысячного он спалился в Москве. Цапнул на рынке с прилавка норковую шапку, но юзануть[253] не сумел, повязали. В милиции представился Владимиром Морозовым. Так звали брата его сожительницы Валентины. Столичные менты запросили у острожских коллег копию паспортной формы на задержанного. На счастье Сидельникова в дежурке не работал факс.

Свояк Волоха перед законом был чист, таких по нетяжким преступлениям закрывают редко. На этом строился расчёт ушлого Витька. Он будто в лужу глядел. Закрепив доказательства, москвичи отпустили лже-Морозова под подписку о невыезде.

Через некоторое время настоящий Морозов получил повестку, обязывавшую его явкой к дознавателю Измайловского ОВД города Москвы. Волоха, разумеется, никуда не поехал. Подумал — недоразумение какое-то.

Витёк нагрузил проблемой куратора. Тот посоветовал явиться с повинной. В известность о выкрутасах агента оперативник никого не поставил. Тем более, что оболтус Сидельников рекомендациям вроде бы внял. Через месяц к Маштакову прибежала зарёванная Валентина, сообщившая о смерти своего суженого. Тогда же выяснилось, что Витька обещания не сдержал и в руки правосудия не сдался. Ограничился отъездом в столицу.

На параллельной орбите раскручивался маховик розыскной машины. В Острог пришли документы на задержание Морозова. Лёва Муратов водворил бедолагу в камеру, затем его этапировали в Москву. Пока разобрались, что пассажир левый, ему пришлось хлебнуть лиха в «Бутырках».

Миха скрестил на груди руки и обнял себя за плечи, пытаясь согреться. Они с Витьком были единственными пациентами. Остальные спальные места в палате пустовали. Низенькие топчаны имели металлические спинки в ногах и изголовьях. К ним фиксировали буянов.

— Ну, давай, рассказывай про своё чудесное воскрешение, — клацая зубами, выдавил Маштаков.

Витёк в ответ выпучил глаза и завращал ими, как рак. Обвёл выразительным взглядом стены и потолок. По его твёрдому убеждению здесь всё имело уши.

— Не гони гусей, командир. За стенкой радио базарит, шесть часов на-дысь пропикало. В восемь у них пересменка. Скоро нас нагонят.

— Когда меня привезли?

— Спроси чё-нибудь полегче. Я в ауте был. Под утро ты в сортир ломиться начал. В ведро хезать не захотел. Права качал. Ответственного от руководства требовал. Вот прапор на пару с фершалом тебя и повязали.

— Тех, кто был особо боек, прикрутили к спинкам коек, — к месту напросилась строчка из Высоцкого.

Процитировав её, Миха криво и невесело хмыкнул.

— Кто тебе накидал, тоже не знаю, — упредил Витёк следующий вопрос.

Тему он затронул актуальную.

Маштаков бережно пропальпировал ноющую челюсть. Ранка на припухшей скуле заставила ойкнуть, но уже не кровоточила. Свезённые ладони свербели. Ссадины на них были воспалённые, однозначно инфицированные. Зудели царапины на щеках.

«Если они такие же яркие, как на руках, вышла полная боевая раскраска индейца племени Сиу», — остатки хмеля рождали неуместные остроты.

Перед глазами замелькали обрывки ночного инцидента.

«Вот сука — Пшеничный! Какой злопамятный! Сколько лет прошло… Откуда он узнал, где я живу? Встреча неслучайная, он меня караулил».

— Чего с тобой стряслось, Николаич? — Сидельников проявлял профессиональную любознательность.

— Асфальтная болезнь, — буркнул Маштаков.

— Это ж сколько раз пришлось падать! — сочувственная интонация отдавала сомнением.

Минуты мешкали. Тоже, наверное, задубели. Трясущийся Витёк добрым словом вспоминал коммунистов. При них в трезвяке давали подушку и одеяло, а по утрам гоняли в душ.

— Правда, горячей воды там сроду не было.

Миха те времена не застал. Зато он достоверно знал причину запрета водных процедур. У некоторых страдальцев они провоцировали сердечный приступ.

Озвучить мысль для поддержания разговора не получилось, одеревенели губы.

Медицинский вытрезвитель располагался на берегу реки. Это было одно из первых каменных зданий в городе, возведённое в начале девятнадцатого века. Предприимчивый купец оборудовал здесь ледник, в глубокий погреб которого зимой на санях привозили глыбы льда, вырубленные в замерзшей Клязьме. Ледник набивался до отказа. Его содержимое сбывалось лавочникам, трактирщикам и рестораторам. Торговые люди обкладывали кусками льда скоропортящиеся продукты. Дедовский способ работал не хуже современного холодильника…

Экскурс в историю прервался скрежетом засова.

— На коридор, синева! — скомандовал грубый голос.

Мужики прошлёпали в смежное помещение. Там здоровенный прапорщик вовсю готовил их к выписке. На лавке двумя кучками лежала одежда, на столе — протоколы и ручка.

— Пишите: «Личные вещи получил полностью. Претензий не имею».

— Где черкнуть? — засуетился Витёк.

Прапорщик был возрастной, к сорока годам. Его свежевыбритый череп имел пулевидную форму и казался непропорциональным в сравнении с громоздким туловом. Развитые надбровные дуги, а также руки, плетьми свисавшие ниже колен, наглядно доказывали правоту теории Дарвина.

Маштаков его не знал. Возможно, он был из вояк. В милиции они адаптировались трудно, преимущественно на строевых должностях. А в вытрезвитель испокон веку ссылали сотрудников, не справлявшихся с обязанностями в других подразделениях. Кто-то должен был выполнять малоквалифицированную и грязную работу по зачистке улиц от пьяни. Назвать её ненужной язык у Михи не поворачивался даже сейчас.

— Шмотки разбирайте!

Маштаков взял свою рубаху, располосованную спереди на ленты. Урод Пшеничный привёл в негодность единственную приличную вещь!

В описи, кроме одежды и обуви, значился «ключь на шнурке».

— У меня, это самое, деньги были, — как можно твёрже произнёс Миха.

— Имевшиеся сорок три рубля семь копеек удержаны в счёт оплаты услуг по вытрезвлению, — прапор на одном дыхании выдал заученную фразу и, не мигая, вылупился на умника.

Тот продолжал каверзничать. Вместо того, чтобы поставить трясущейся рукой загогулину в графе, отмеченной «галкой», он перевернул протокол и начал внимательно его изучать.

«Находясь в общественном месте на улице Пугачёва в пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство, громко кричал. Бросался под колеса автотранспорта, чем мог причинить вред себе и окружающим».

«Как я умудрился упороть на Пугачёва?» — удивился Маштаков.

Вопрос носил риторический характер и не влиял на суть проблемы. Документ был составлен грамотно.

«Хорошо ещё пэпээсники меня по мелкому не оформили!»

Тогда бы после пробуждения ждала поездка в УВД к офицеру по разбору. На горемычную головушку опрокинулся бы дополнительный ушат помоев. Но и без него Миха заработал штрафное очко, как судимый. Данные о доставлении в медвытрезвитель будут внесены в АБД[254]. Это первый шаг к замене исправительных работ на более строгое наказание, коим является лишение свободы.

«Всё решится гораздо быстрее. Считай, из «Грошика» я уволен. Вчера прогулял, сегодня — никакой. Где я теперь буду исправработы отбывать?»

— Заснул, что ль?! — дежурный форсировал голос до медвежьего рыка.

Маштаков встрепенулся:

— Извините.

Торопливо расписался в положенных местах и начал одеваться. Загорелось побыстрее свалить на свежий воздух.

Служака-прапорщик обстоятельно разъяснял Сидельникову, где и в какой срок тот должен оплатить услуги учреждения.

— Пошёл ты в пень со своими услугами! — окрысился Витёк, удалившись от вытрезвителя на безопасное расстояние. — Фашисты, и то генерала Карбышева[255] в таком кандее[256] не морозили!

Квитанцию он изорвал в клочья и развеял по ветру, бодренько задувавшему с реки.

Очень кстати им встретилась уличная водоразборная колонка. Раритет по нынешним временам. Покосившаяся, изъеденная коррозией, она, тем не менее, функционировала. Бедолаги поочередно умылись. Витёк ограничился тем, что намочил кончики пальцев и опасливо протёр ими глаза. Миха, наоборот, сунул голову под ледяную струю и держал, пока не заломило в затылке.

— Хочешь менингитом захворать? — обеспокоился Сидельников.

Маштаков отпрянул в сторону и по-собачьи отряхнулся, шумно фыркая и брызгаясь. В это время Витёк, опершись на колпак колонки, снимал правую туфлю и вытаскивал из неё стельку. Она оказалась двойная, с начинкой в виде сложенного вчетверо коричневого стольника.

— Толково, — одобрил Миха.

— Воровская нычка, — Сидельников любовно расправил банкноту. — Николаич, ты как насчёт поправиться?

Маштаков нахмурил брови. Ситуация была из разряда «и хочется, и колется». Хотелось несоизмеримо сильнее.

— Давай, только без фанатизма, — оговорил он параметры опохмелки.

— Какой фанатизм? У меня в десять часов стрелка забита! Бизнес хочу замутить.

Миху ощутил укольчик зависти. У обалдуя Витька, не имеющего ни Родины, ни флага, какие-то срочные дела, кому-то он нужен. А тут полный вакуум образуется…

Сидельников в раздумьях скрёб макушку:

— Кто поблизости торгует? Кабаниха приказала долго жить. Жёлудь тоже скопытился. Помнишь Жёлудя, Николаич? Мы как-то с тобой к нему ныряли. Ещё макаронами по-флотски закусывали. Царствие ему небесное! Честный был жульман, не то что, кхм… некоторые. В соседях с ним Морда. У этого может быть в загашнике. Но там Зинка — хуже бешеной собаки. Подумает, что я Морду в блудняк какой хочу втравить, покусает…

— Постой, так ты самогон хочешь брать?

— Вот ещё! Самогонка — вчерашний день. Спирту разбодяженного возьмём литруху.

— А не лучше до магазина дойти?

— Да? — Витёк потеребил кончик сизого носа. — Тогда только на маленькую хватит.

— У тебя же встреча, — напомнил Маштаков. — А я чисто символически.

— Ну, смотри. Хозяин — барин, — Сидельников развинченной походкой, но весьма прытко двинул вверх по косогору.

Через десяток шагов обернулся:

— Не отсвечивай тут, Николаич. Жди на спасалке.

Миха подумал: «Хорошая мысль». Спасательная станция — место укромное и потому подходящее. Важно, что она не заброшена, а законсервирована. Железная дверь заперта на два внутренних замка, окна наглухо забиты досками. Причём за объектом явно кто-то присматривал, не допуская рейдерского захвата бомжами.

Маштаков бывал здесь в мае. В тот день на «бугорках» он срисовал Пандуса с братвой. От ненужной встречи пришлось уходить окольным путём.

Возле спасалки можно было расположиться с комфортом. На травянистой террасе над обрывом имелся удобный столик с лавочками. Другой вариант — сбежать по тропке к воде и усесться на одной из старых лодок, перевёрнутых вверх килем. Жмуриться на солнце, любоваться прекрасным левитановским пейзажем, пытаться забыть о проблемах…

Рассказ гражданина Сидельникова В.И. о своём чудесном воскрешении

— Молодец ты какой, Николаич, «аршин»[257] надыбал. На сучке висел? Законное место. А надраил-то его как! Блестит, как у кота яйца. Щас мы ему водочкой дополнительную дезинфекцию устроим. А я, глянь, у бабульки редиски пучок сторговал. Только с грядки. Экологически чистая, перший сорт! Сколь тебе плеснуть? Писярик?[258] Не размениваетесь по мелочам, сеньор? Ну, было бы предложено… Держи. Осторожно, скользкий. Давай, чтоб хер стоял и деньги были! Чё, палёная, что ли? Нормальная? Просто ты сморщился, как от уксуса. Зажуй, зажуй витамином! Теперича дядя Витя разговеется. Ух! Крепка советская власть! Хорошо-о! Будто, боженька в лапоточках по душе пробежал! Закуришь? Погодишь пока? Как знаешь. А я дымну…

— Теперь и побазарить можно. Вспомнить былое и думы. Я тебе тогда, Николаич, бороду не клеил[259]. Ну, когда в Москву поехал. Реально сдаваться хотел. Прихожу, как путный, в Измайловское ОВД. «Мне к дознавателю Кошкиной», — говорю. Такая фамилия в повестках стояла. А эта Кошкина-Мышкина, оказывается, в декрет свалила. Чудно, Николаич. В январе живота у ней не наблюдалось, а прошло всего полтора месяца. Какой декрет без живота может быть? Ла-адно. Я телефон ейный спрашиваю. Говорю: «Дело не терпит отлагательств, правосудие под угрозой». А они меня взашей вытолкали. Так обидно стало, Николаич. Человек в такую даль пёрся, а им все по барабану! Из-за таких вот сачков и происходит в стране разгул преступности. Сунулся к начальнику милиции на приём. Хвать, и тут засада! День неприёмный. Чё делать? Поехал к кенту. Не на вокзале же мыкаться? Приезжаю, а там дым коромыслом. У кента племяш с крытой[260] откинулся. Меня — за стол, штрафную наливают. Как людям откажешь? Ну, и понеслась душа в рай! Сам знаешь, Николаич, как оно бывает. Ещё махнёшь? Нет? А глотну, чтоб тонус не терять…

— На чём я остановился? А-а-а… Загуляли мы с кентухой круто. По пьянке я ему свой замысел открыл. Он на меня наехал: «Ты, чё, старый, в ментуру пойдёшь, как крыса, которой на дудочке играют?» Я ему говорю, что обещал, что людей подставлю. А он: «Херня война, главное, чтоб не убили». И предложил один зачётный шармак[261] провернуть. Чтоб и волки сыты, и овцы целые остались. У них в соседнем доме в подвале бомжи прописались. И периодически они мрут. Кент говорит: «Дождёмся очередного жмура, положим его у горячей трубы, нехай повялится денек-другой. А в карман ему ксиву твою пихнём. Когда жмур дойдет до кондиции, цинканём в ментуру». Нормальный план, Николаич? Так и мне он по масти пришёлся. Главное, без криминала. Ждём, как путные. А они, падла, живучие попались. Жрут, что попало, лопают голимый суррогат, в бане по году не бывают, и хоть бы хер. Неделя за неделей уходит, а результата нету. Мы не пьём. Подрядились пособлять в пункте приёма цветмета. Вечером с трудовой вахты возвращаемся, сперва подвал ревизуем. И по утряни тоже их расталкиваем. В общем, история долгая получилась. Я перекручу вперёд, Николаич. Чё говоришь? Теперь выпьешь? Свято-ое дело. Столько хватит? Чё-то ты слабо выступаешь. Давай, чтоб твои дети грома не боялись! Закуси. Нормально прошла? Обратно вернуться не обещала? Ха-ха. Ты порозовел малёха. А то был бледный, как смерть. Про чё я базарил? Короче, четырнадцатого марта один бомжишка наконец крякнул. Мы с кентом ихнюю шарагу разогнали, чтобы карты нам не спутали. И дальше — по утверждённому плану. Приехал участковый в капитанском чине, оформил всё, обрадовался, что личность по горячему установил. Что не придётся ему хороводиться… Погодь, Николаич, я отолью…

— Задумка какая у нас была? Пустить волну, дескать, крякнул гражданин Сидельников Виктор Иванович. Тогда менты московские должны будут дело моё закрыть. Правильно? Кто ж знал, что им насрать на закон, что они Волоху на раз-два закроют и спецэтапом в «Бутырку» приволокут?! Помнишь, ты мне говорил, Николаич, полгода — мои. Вот те, бляха, и полгода… Я — туда, сюда. Через подругу одну Валькин настрой пробил. А она, такая, говорит: «Если б этот мудила из могилы вылез, я б его за брательника, за кровинку родную, обратно в гроб загнала». Чё мне было делать?! Тебе не до меня было. Слышал я, какую ты бойню в Двориках учинил. Не так, что ли? Всё так. Бабы, они в сто раз злее мужика, сам знаешь. Ну, чего этому Волохе сделалось? Посидел месячишко. Два? Нехай, два. Маленько жиры порастряс, а то отожрался, как хряк. В Москву, опять же, на халяву скатался. Ха-ха. Отпустили ж его? Ну, вот и радуйтесь! Я добью остатки, Николаич? Да, я из горла, не парься… Остатки сладки… Ках… ках… Гадство, не в то горло…

— К майским всё вроде устаканилось. Волоху с кичи нагнали, дело закрыли. Я на цветмете с грузчиков в приёмщики поднялся. Потихоньку на новый аусвайс[262] капусты наскирдовал. Кентуха, вообще, в шоколаде. Сошёлся с разведёнкой одной, а у ней две точки, овощами-фруктами барыжит. Проходит год, я уж за ту историю и думать забыл. Коренным москвичом себя ощущаю. Жизни радуюсь! И тут в один прекрасный день спускаюсь в метро, а навстречу — скуловорот в косухе. Цоп меня за руку, ласты за спину, манжеты защёлкнул. Я, главное, моргнуть не успел, такой падла резкий. И кто такой думаешь? Опер из Измайловской мусарни, который меня принимал за шапку! Его, короче, за косяк свои опустили по полной. Типа, был он старший опер, а стал младший. Ну, какие там у вас бывают? Выговор ему с занесением впендюрили. Представляешь, как он меня отмудохал в кабинете?! Слушай дальше. Дело открывают по новой. Меня под замок. Судья рисует мне трёшник, невзирая на норму закона. Скажи, Николаич, если покушение, то не больше двух третей дают от верхнего потолка? Чё говоришь? Не больше трёх четвертей? Точно? Всё равно могли поменьше дать. Ущерба-то никакого! Ну, ничё, икнутся им мои напасти! Загоняют, значит, меня в Рязанскую область на строгач в ихнюю «пятёрку». Посёлок Клекотки Скопинского района. Слыхал? Нет? Режим там жёсткий, а зона — «чёрная»[263]. Никого я там не знаю, никто меня не греет. Валюхе черкнул письмишко — ноль по фазе. Начал натурально доходить. Чё делать? Адреснулся к куму. Намекнул за свою квалификацию. Кум, такой, говорит: «Барабанов» у меня хватает. Хочешь нормально жить, вступай в актив, надевай повязку». Я, понятно дело, под такую шнягу не подписался. Бедую дальше. Осенью гепатит меня в больничку уложил. Думал — помру. И не актируют ведь суки рязанские! Начал писать прокурору по надзору, чтоб меня ближе к дому перевели, как закон велит. Год почти бумагу марал, до генеральной прокуратуры дописался. Понятное дело, об УДО речи не шло. Нарушения мне вешали регулярно. Мелкие, а никуда с ними не сунешься. Потом, видать, медведь где-то сдох. Пришла с Москвы указивка: «Переведите вашего писателя, куда он хочет, надоел хуже грыжи». И поехал я малой скоростью на малую родину. Три месяца, Николаич, из Рязани в Андреевск добирался! Прикинь! На день Красной армии заезжаю в родную «шестёрку». Сразу Иван Иваныч Кафтанов к себе дёрнул. «Витя, — говорит, — сидеть тебе осталось крохи. УДО не получится по формальным основаниям, но работёнка для тебя найдётся. Заодно подхарчишься». Так и вышло. В прошлую пятницу вот откинулся. На радостях загулял чутка. Ты спишь, что ли, Николаич? Мне бежать пора. Чё говоришь? Подремлешь? Ну, покемарь, на солнышке-то кайфово…

08 июня 2004. Вторник.

10.00–18.00

Зря Витёк так боялся опоздать на встречу. Человек, который её назначил, заставлял себя ждать, и это характеризовало его, как дикого фраера[264]. По идее, уже через десять минут после условленного времени явившийся мог с чистой совестью свалить. Однако Витёк продолжал терпеливо переминаться у входа в плавательный бассейн. Во встрече он был заинтересован не меньше, а, может, и больше второй стороны.

Чтобы не мозолить глаза окружающим, Сидельников отошёл в сторону и присел на бетонную плиту, закрывавшую лоток наземной теплотрассы. Задрав голову, снял показания с циферблата электронных часов, светившихся на фасаде здания. «10.16» Ситуация принимала неприличный характер.

Вдобавок само место навевало плохие воспоминания. В девяностом году Витька повязали в раздевалке бассейна при попытке умыкнуть джинсы и пуловер. Сам виноват, нечего было идти на дело под мухой. Пьяному порой фартит, но реакция у пьяного дрянь. Замешкался возле ящичка, привлёк внимание и сгорел, как корейский «Боинг». Пытался сделать ноги, но куда там. Спортсмены — парни хваткие. Товарищи судьи дали в тот раз по божески — год, но всё равно было обидно.

Стрёмные обстоятельства кражи породили слухи. Когда Витёк заехал на зону, в карантине его первым делом спросили, угадал ли он с размерами лифчика и панталон, что стибрил в женской бане. Полсрока пришлось разводить рамсы, доказывать, что ты не верблюд…

Наконец, соизволил объявиться гражданин фраер. Он переходил дорогу в неположенном месте у магазина «Радиотовары». На нервное бибиканье синего «жигуля» шаг не ускорил, показал водителю средний палец.

Глядя на него, Витёк понял, что разговор предстоит трудный.

Парень был молодой, чуть за тридцать, но уже капитально раздавшийся вширь. Полтора центнера дурного мяса вкупе с саженным ростом и наглой мордой позволяли ему мнить себя батыром[265]. Тугое пузо задирало вверх цветастую рубаху. Пояс джинсов съехал к мошонке. В просвете непотребно белела полоска живота. Раскормленная ряха выражала презрение к окружающему миру. Челюсти со смачным чавканьем разминали жвачку. Шею облегала толстая цепура, на каждой руке — по перстню, а на широченном запястье желтел витой браслет.

«Прямо сверхчеловек из книжки писателя Ницше, а не торговец сантехникой», — пронеслось в голове Сидельникова.

Поднимаясь с плиты, он незаметно вытер ладонь о штаны, сложил её совочком и шагнул навстречу.

— Приятно познакомиться. Виктор.

Не ожидавший такой прыти кабан машинально ответил на рукопожатие. Пухлые, липкие и вязкие пальцы напомнили сардельки с истёкшим сроком годности.

Представляться он не счёл нужным, а Витёк, как назло, забыл его имя. Пришлось обращаться обезличенно.

— От Игорька письмо дошло?

Боров сопел, разглядывая типа, которому его брат, находящийся в местах лишения свободы, предлагал доверить энную сумму денег. Под зондирующим взглядом Сидельников чувствовал себя неуютно. Правила поведения обычных людей и блатные понятия во многом разнятся. Но в обоих социумах считается верхом неприличия пялиться на собеседника. Делая вид, что ему фиолетово, Витёк изучал гавайскую рубаху хряка. На ней причудливо перемешались острова с пальмами, экзотические цветы и попугаи.

— Дошло, — скривив рот, парень цыкнул словом, как слюной.

— Время поджимает, надо действовать в темпе, — Сидельников пытался завязать разговор.

Снова повисла тишина. Теперь свиные глазки щупали аппетитную задницу дефилирующей мимо девицы.

Миссия Витька носила посреднический характер. Он вписался за одного пассажира, мечтавшего досрочно откинуться из учреждения ОТ-1\6. Для этого следовало простимулировать начальника отряда. Бабло должен был подогнать младший брат осужденного. Однако, судя по его настрою, желанием финансировать проект он не горел.

После долгой паузы человек-гора расклеил губы:

— Сведи меня с отрядником.

— Что вы, это исключено, — Витёк решил, что произведёт благоприятное впечатление, обращаясь на «вы».

Парень глумливо осклабился. Интеллигентские замашки похмельного беззубого уголовника в мятой одежонке выглядели нелепо.

— Чего так? — вернулся он к сути разговора.

— Отрядник светиться не будет, — Сидельникову пришлось растолковать очевидное.

— Я в июле скатаюсь на краткосрочную свиданку, — парень, похоже, определился с линией поведения. — Обмозгую с Игорьком ситуёвину.

— Будьте осторожны, там все разговоры слушают.

— А то я не знаю!

— Как мы потом состыкуемся?

— Брякнешь числа десятого. Телефон у тебя есть. Ну, давай, зёма, не кашляй!

Присев обратно на теплотрассу, Витёк загрустил. Он рассчитывал снять маржу со сделки уже сегодня. Бабок оставалось в обрез, а кушать на что-то надо было. Крайне остро стояла проблема с местом обитания.

Бессердечная Валюха отказывалась идти на мировую. В квартиру не пускала, грозила милицией. Дальняя родня Тамара Ильинична, приютившая Сидельникова, вчера сказала: «Пора и честь знать». Разумеется, дарить хату бывшей сожительнице Витёк не собирался. Планировал судиться. В колонии знающие люди подсказали, что дело его выигрышное. Из квартиры он был выписан, как умерший, то есть, по беспределу. Но для тяжбы требовались крыша над головой и стартовый капитал. Нужно было нанимать адвоката, собирать справки по разным конторам. Задаром никто пальцем не пошевелит.

«Крохобор! Зажал родному брату! Как будто миллион у него просят! Да, был бы у меня брательник, я б ему почку отдал или глаз там», — внутри Сидельникова рос градус возмущения.

Он совсем забыл, что схема по освобождению Игорька писана вилами на воде. С начальником отряда только предстояло договариваться. Тот выглядел смышлёным парнем, который не прочь подзаработать, однако чужая душа — потёмки.

Затягиваясь сыроватой дукатовской «Тройкой», Витёк отпустил порцию самокритики в свой адрес.

«Одеваться надо было нормально! Встречают по одёжке. И не нажираться вчера до зелёных помидоров! Такому чучелу кто поверит?!»

Сидеть на грязных плитах — занятие беспонтовое. Витёк решил прошвырнуться по проспекту. Посмотреть, что нового появилось в магазинах за время его отсидки. Вообще говоря, житуха стала веселее. Много навезли дорогой импортной техники, красивых шмоток. Последнее заметно было по прохожим, особенно по молодухам.

Одна такая стройняшка в короткой юбчонке и розовом топике, не прикрывавшем пупка, в универсаме «Руслан» приценивалась к навороченной микроволновой печи «LG».

Деваха была деловой до невозможности. Одной рукой она катала взад-вперёд коляску, успокаивая пристёгнутого ремнями, капризно выгибающегося карапуза. Параллельно осваивала функции выставленной на прилавок микроволновки.

— Сенсорное управление, автоматическая разморозка, четыре режима, — расхваливала товар продавщица.

— Надёжная?

— Никто не жаловался. А берут хорошо. Год гарантии!

— Хорошо, я возьму, — мамочка расстегнула кошелёк.

Пузатым его делал сине-зелёный пресс тысячерублёвок. Сидельников нервно сглотнул слюну и от греха шагнул за угол стеклянной витрины. Карманная тяга не была его профилем.

— А можно я печку у вас оставлю? — девица скроила умоляющую мордочку. — А то нам на прививку идти, а коробка здоровенная такая, я физически не утащу. А вечером папа мой заедет и заберёт.

— Ну, я не зна-аю, — замешкалась продавец.

Необычная просьба могла вылиться в проблему. С другой стороны, отказывать женщине с маленьким ребёнком было неудобно.

— Фамилию свою скажите, чтоб я хоть знала, кому отдавать.

Витёк напряг слух до предела. Проявлять суперспособности не пришлось, покупательница громкости не убавила.

— Горшкова. Он после работы зайдёт, в шесть. Хорошо?

— Ну, давайте, — продавщица ещё сомневалась. — Только обязательно сегодня.

— Спасибо вам огромное!

«Не Горшкова ты, а Лошкова!» — ликовал Витёк, с преувеличенным вниманием разглядывая электробритву «Philips» стремя головками.

План действий созрел со сверхзвуковой скоростью. Кидок[266] надлежало элегантно обставить.

… Без четверти шесть к секции бытовой техники подошёл высокий худощавый мужчина средних лет. В нём трудно было узнать босяка, что отирался здесь в первой половине дня.

Благодаря вставленным зубным протезам его лицо утратило лагерную измождённость. Не стало ввалившегося рта, со щёк пропала щетина, и мужчина изрядно помолодел. Очки с затемнёнными стеклами добавляли в обличье штрих интеллигентности. Яркий шейный платок в распахнутом вороте рубашки намекал на принадлежность к некой творческой профессии. На богемный имидж работал и клетчатый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Брюки были отутюжены, а остроносые туфли надраены до матового сияния.

Резкие движения щёголя маскировали неряшливость гардероба из секонд-хенда. Только зоркий глаз мог узреть рукава не по росту, мотавшуюся на живой нитке пуговицу, облезшую позолоту на оправе дешевёньких очков и прочие огрехи.

— Здра-асьте, девушка, — мужчина бойко обратился к продавщице, — Горшков Сергей Сергеич, приятно познакомиться. Дочурка микроволновочку у вас нынче прикупила. Велела забрать.

Сорокалетняя «девушка» насупилась. Сказанное под руку отвлекло от снятия кассы.

— Помню, — она с кряхтеньем нагнулась и выставила на прилавок коробку. — Перевязать?

— Не парьтесь, я на колёсах.

Подхватывая увесистую коробку, Витёк старался не светить напорюхи[267] на руках. Впрочем, продавец уже погрузилась в подсчёт выручки, тыкала пальцем в клавиатуру настольного калькулятора.

Сидельникова действительно ждала машина, причём не перед универсамом, а с тыла здания. Проворно запихнув багаж на заднее сиденье, Витёк забрался следом и скомандовал: «Поехали, мастер». Неброская бежевая ВАЗ-2106 проехала двором и свернула на улицу Циолковского, удаляясь от центра в сторону Малеевки. Шашек такси автомобиль не имел.

09 июня 2004. Среда.

09.00–18.15

До сессии оставалась неделя, и Рязанцев засел за учебники. Экзамены предстояли трудные, особенно уголовное право. У доцента Бахтиярова мало кто сдавал с первого захода. По неведомой причине он испытывал патологическую мизантропию к операм и следакам. Выставляя из аудитории с «неудом» очередного бедолагу, Бахтияров громогласно возмущался наглостью профанов, отважившихся служить в МВД без элементарных познаний в области материального права. Теоретик, не раскрывший ни одного преступления, не расследовавший ни одного дела, он считал милицейскую пехоту отбросами юриспруденции.

Кое-кто из однокурсников собирался пожаловаться на зловредного препода в деканат. Их затею Андрейка не поддерживал. Во-первых, плетью обуха на перешибёшь. Кроме того, он понимал, что доцент отчасти прав. Менты на «земле» работали по примитивному шаблону. Осваивали несколько азбучных операций и на автомате их выполняли.

С утра в ОРЧ царило затишье. Валера Петрушин отдыхал после суток. Сутулов уехал в управление отчитаться по секретке. Дежурка не теребила. Передышку Рязанцев решил посвятить решению задач по уголовному праву. Пролистав методичку, он выбрал задачу по своему профилю, выглядевшую незамысловатой.

«Жулин на почве мести решил убить Кузнецова. Он изготовил обрез и дважды выстрелил в Кузнецова. Потерпевшему были причинены проникающие ранения живота и груди, но благодаря своевременному вмешательству врачей жизнь ему удалось спасти. Жулин был приговорен к 13 годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима».

У Андрейки моментально возникла куча вопросов: «Обрез нашли или нет? Жулин в признанке? Он судимый ранее, или первоход? Очевидцы ещё были, кроме потерпевшего?»

Внимательно перечитал условия. Они казались чересчур куцыми. Вопрос, поставленный составителем методички, вызывал недоумение.

«Правильно ли назначено наказание?»

— А чего не так? Убийство на почве мести. Вменили жулику Жулину «сто пятую-первую» законно. Санкция там до пятнадцати лет. Впаяли тринадцать. Нормуль. Наши добряки-судьи обычно восемь дают. Правда, несудимому.

Рязанцев открыл уголовный кодекс на статье «убийство». Задача не могла быть заточена под ответ, что всё в ёлочку. Должен иметься подвох, который оперской глаз, увы, не различал. Срочно требовалась подсказка сведущего человека. Такие обитали в межрайонной прокуратуре.

К прокурорским Андрейка после известных событий относился с опаской. Перейдя в убойный отдел, он стал общаться с ними тесно, волей-неволей пришлось выстраивать отношения. В том числе с теми, кто имел прямое отношение к его посадке — с Винниченко и Кораблёвым. Взаимодействие было приемлемым, но взаимная настороженность осталась, похоже, навсегда.

Больше других в прокуратуре Рязанцеву импонировал следователь Максимов. Василий был парень грамотный и без понтов. По нынешним меркам он работал давно, но в начальники, на манер Самандарова, не лез.

«Вася поможет», — Андрейка снял телефонную трубку.

Придерживая обмотанный скотчем корпус, крутнул тугой диск.

Номер начинался с «двойки», как у большинства абонентов, расположенных в старой части города. Второй поворот диска совпал со стуком в дверь.

— Да! — откликнулся опер.

Постучали снова — негромко, но требовательно. Пришлось выйти в тамбур перед кабинетами.

— Открыто!

Дверь медленно приотворилась. В щель боязливо всунулась голова — вытянутая к затылку, практически безволосая, в кожаных складках. Создалось впечатление, что к туловищу человека её трансплантировали от рептилии.

Рязанцев, на что уж памятливый на лица, и то не сразу признал агента семи разведок.

— Разреши-ите? — спросил Витёк, вползая в тамбур в скрюченном состоянии. — Поясницу прострелило, — в голосе его звучали драматические нотки.

Сидельников, прикинутый в серый пиджак в крупную чёрную клетку с налокотниками из кожзама, выглядел модником. Однотонная светлая рубашка была застёгнута на верхнюю пуговку, зато две следующие, вырванные с мясом, отсутствовали. В прорехе виднелась впалая грудь, расписанная под блатную хохлому.

— Андрюша, я бы к Лёхе, пардон, к Лексей Иванычу Титову адреснул-ся, да, хвать, он в отпуске, — Сидельников начал издалека. — Разреши присесть? Благодарствую.

Опустившись на затрапезное сиденье гостевого стула, Витёк изложил краткую версию своей мнимой смерти и воскрешения. Рязанцев на авантюрный сюжет отреагировал индифферентно. Ждал, когда агент перейдёт к сути.

Сидельников наведался по поводу трудоустройства. Он владел профессией, о которой в газетах не дают объявлений в рубрике «Требуются».

— Документы в полном ажуре. Меня сам Вадим Львович Птицын в корки закатывал, — горделиво сообщил Витёк. — В восемьдесят шестом году ещё! Скоро двадцать лет выслуги!

Как всякий опер, Андрей нуждался в толковых помощниках. У начальства первый вопрос был: «Сколько человек у тебя на связи?»

Смущала формальность. Сидельников пришёл не с улицы. Он был источником Острожского розыска. Рязанцев же теперь состоял в штате областного УУР. Никто не мог запретить Витьку сотрудничать с областниками на добровольной основе. Нюанс заключался в том, что работать задарма он не станет. Но «девятка» предусматривала финансирование исключительно собственной агентуры.

Углубляться в детали Андрейка не стал. Дал обещание прозондировать вопрос, предупредив: «без гарантий». Сидельников взбодрился и в залог будущего сотрудничества выложил информашку.

— Я вчера вечером толкнулся на мызу к Лешему. Хотел перекантоваться у него по старой памяти, пока нормальную хату не подыщу. А он меня даже на порог не пустил. Разве так люди кореша с зоны встречают? Отсюда вывод — у Лешего кантуется пассажир, находящийся в беге.

— Кто конкретно?

— Андрюша, моя фамилия не Алан Чумак. Я сходил Е2-Е4. А ты теперь должен зарядить мне, как в вашем приказе под двумя нулями записано: «Источнику такому-то поручено установить связи фигуранта по кличке «Леший».

Рязанцев не сдержал улыбки. Чувство юмора у агента имелось.

— Спасибо, Витя. Ты пока на мызу не суйся.

— А-а! Интересная тема?! — Сидельников заёрзал. — Виктор Иваныч криво не насадит. Раз так, Андрюша, будь ласков, ссуди авансик на пропитание.

Витька бесполезно было разубеждать, что у опера может не быть налички на тайные расходы. Рязанцев выложил полтинник из своего кармана, и Сидельников отчалил, бурча под нос: «С худой овцы хоть шерсти клок».

Инфу про негостеприимство Лешего Андрейка, естественно, увязал с разыскиваемым по убийству Пандусом. Адрес на Бутовой улице проверили, как только Птицын получил набой на Славку. В доме и сараях следов постороннего присутствия не обнаружилось. Но с визита милиции прошло целых десять дней. Ничто не мешало Пандусу занырнуть на мызу, резонно полагая, что тупые менты второй раз сюда не сунутся. Выставить наблюдение за домом Лешего было нереально. В частном секторе, тем более, на тупиковой улочке ветошью не прикинешься.

Около полудня Рязанцев двинул на «зелёную». Стартовал бы раньше, но пришлось побегать за старшиной. Еле выцыганил у скупердяя бинокль. Знал бы прикуп, обставился бы грамотно. Например, взял бы дома удочку. А так придётся косить под праздного гуляку, решившего позагорать под пивко.

Во встроенном шкафу валялась полторашка из-под «Жигулёвского», которым ночью Валера Петрушин поддерживал тонус. Из горлышка воняло невыдохшейся пивной кислятиной. Рязанцев наполнил бутылку водой, содержимое вспенилось. Со стороны камуфляж был неразличим.

По мобильному поставил в известность Сутулова. Тот отнёсся к затее скептически:

— Хе…херню к-какую-то п-п…п-придумал. Л-лу…лучше ОПД б-бу-у-ма…агами на-ашпигуй п-перед се…сессией с-своей…

Привести встречный довод не удалось, пропала связь. Старший убойщик возвращался из областного центра, шпарил по трассе.

Андрейка от своего плана не отказался. Во дворе УВД он упал на хвост гаишникам, ехавшим в попутном направлении. Выйдя на привокзальной площади, потопал вниз к нефтебазе. Извилистый проулок вывел на улицу Клязьменскую — длинную, опоясавшую историческую часть Острога, построенную на возвышенности.

Затон Старка был старым руслом реки. Его перегородили дамбой в конце девятнадцатого века на месте рухнувшего железнодорожного моста. С той поры Клязьма на этом участке протекала по каналу, выкопанному под новым мостом.

Рязанцев пробирался на берег, вдоль которого тянулся бетонный забор экскаваторного завода. Успешное некогда предприятие опочило в конце девяностых. Его вхождение в состав концерна, принадлежащего московскому олигарху Дериглазке, лишь отсрочило банкротство.

Завод перестал сливать в старицу сточные воды, и там завелась сорная рыбёха типа уклейки с плотвой. Желающих потаскать мелочёвку хватало. Вот и сейчас рыбаки точечно расселись по бережку. Один из них облюбовал место, оптимальное для наблюдения за домом Лешего.

У человека есть права, просто так его не сгонишь, и Рязанцев отмерил ещё двадцать шагов прямо по курсу. Зато здесь имелись подходящие кустики. Пластиковую бутыль Андрейка демонстративно бросил на пригорок. Знакомая миллионам жёлто-синяя этикетка рекламировала слабоалкогольное содержимое.

Стащив через голову тесную футболку, оперативник прикрыл ею бинокль, тихонько опущенный в траву. Оставшись до пояса голым, поиграл грудными мышцами, напряг бицепс и отметил, что регулярные посещения тренажёрного зала не прошли даром. Раздеться на людях не стыдно, но спину нужно подкачать — трапеции и широчайшую.

На левом плече голубела аббревиатура ЗАБВО[268]. Цифры 96–98 означали годы службы. У подмышечной впадины были выколоты группа крови и резус фактор. Татуировками Рязанцев обзавёлся в армии, поддавшись стадному чувству. «Все побежали — и я побежал!»[269] — лучше не скажешь.

Вольготно закинув руки за голову, опер неспешным взором обвёл противоположный берег. От весеннего разлива приусадебные участки защищала земляная насыпь, на гребне которой были посажены тополя. Крайняя усадьба выдавалась уступом. Это было землевладение Прохора Онучина по кличке Леший. Ширина водоёма не превышала сотни метров, участок просматривался сносно.

Андрейка с наслаждением вентилировал лёгкие. Воздух промзоны после прокуренного кабинета казался едва ли не курортным. Петрушин с Сутуловым смолили напропалую, по пачке в день, а то и больше. Плюс прокурорские следаки курили, когда приходили работать. Особенно старался хлюст Гена Каблуков. А ещё злодеям разрешалось подымить для сговорчивости. Ладно на дворе лето, форточки нараспашку, вентилятор шустрит. Зимой в ОРЧ — форменная душегубка. И взывать к совести коллег бесполезно, их большинство и они — ветераны.

Рябая поверхность затона бликовала под солнцем множеством зайчиков, смотреть на неё, не щурясь, больно. К середине лета Старка зарастёт изумрудной ряской и синей осокой, начнёт источать густые миазмы силосной ямы, но пока ландшафт вполне пасторален. Если, конечно, не обращать внимания на ЛЭП, пересекающую заводь поперёк. Металлические решётчатые опоры высились на обоих берегах, пролёт между ними изрядный, провода грузными ярусами провисли над водой. В безветренную погоду их тревожное гудение отчётливо различимо.

Первый час наблюдения дал нулевой результат. Ни малейшей движухи на подворье Лешего. Рязанцев предположил, что собака на привязи неспроста. Когда десять дней назад они постучали в ворота, мгновенно раздался громовой лай. Лохматый кавказец кинулся на забор, заставив непрошеных гостей отпрянуть. Убойщикам пришлось ждать, пока хозяин зафиксирует псину.

«Дома чужой, поэтому зверь на цепи», — вывод обнадёживал.

Андрейка делал вид, будто отхлёбывает из полторашки. Для правдоподобности её следовало незаметно ополовинить. Подходящее местечко опер присмотрел — кусты шиповника, осыпанные нежно-розовым цветом. Вообще, ярких красок вокруг изобилие. Бурная весна рано пробудила природу. По всему склону жёлтыми корзинками цвела пахучая пижма.

Рязанцев чужд романтики, зато он знает — испачкаешь одежду пыльцой этой чёртовой пижмы, фиг потом отстираешь. На всякий пожарный он переложил майку с завёрнутым в неё биноклем подальше от дикой оранжереи.

Мысли старлея носили сугубо прикладной характер. Пользуясь минутой, он калькулировал последнюю получку. Как обычно, дебет с кредитом не сошёлся. Ещё Андрейка думал, что он мало времени уделяет сынишке. Выросший без отца Рязанцев доподлинно знал, как обидно, когда других детей забирают из садика оба родителя, а тебя всю дорогу — только матушка.

Во дворе нарисовался хозяин, и опер прижмурил глаз. Ритмично помахивая мотыгой, Леший окучивал картошку на задах участка.

Андрейка отошёл за кусты, с понтом, отлить. В укрытии прилип к эбонитовым наглазникам бинокля, приятно прохладным. Шестикратное увеличение позволяло рассмотреть объект в подробностях.

Леший оправдывал своё прозвище. Коренастый, долгорукий, кривоногий, голова размером с ведёрный чугунок. Просторная плешь, тёмно-коричневая от загара. Сморщенная, как печёное яблоко, физиономия. Растрёпанная ямщицкая борода.

«1950 года рождения, пятьдесят четыре ему, а косит под старика», — отметил Рязанцев.

Не достигший пенсионного возраста и вполне себе трудоспособный гражданин Онучин нигде не работал. Жил за счёт огорода, охоты, рыбалки, грибов и ягод. Имел моторную лодку «Казанку», на которой выходил через протоку в Клязьму. Слыл отъявленным браконьером, но к ответственности ни разу не привлекался. Зимой плёл на продажу се-ти-жаберки[270]. В молодости отсидел три года за особо злостное хулиганство. Судимость давно погасилась, поэтому Леший на законных основаниях владел двуствольной вертикалкой ТОЗ-34 шестнадцатого калибра.

«Круг-2»[271] выдал информацию десятилетней давности, что гр-н Онучин П.Ф. кроме того нелегально хранит нарезной промысловый ствол.

Прохор Онучин жил отшельником. С ранее судимыми якшался минимально. Витёк Сидельников относился к числу немногих, кто был к нему вхож. Единила шпанская молодость — учились в одной «тэухе», в одном отряде чалились на «шестёрке». Поэтому так обломал Витька вчерашний холодный приём.

Леший приходился родственником бандиту Серёге Рубайло. После того, как тот в конце девяностых освободился, они на пару мутили какую-то криминальную тему. Когда Рубайло грохнули, Пандуса — главного свидетеля по делу — брали здесь, на мызе. Инфу надыбал Сутулов, чем, помнится, очень гордился. Сейчас подобраться к Онучину старшему убойщику не удавалось. Тем не менее, он многозначительно надувал щёки и говорил: «Чую, вот-вот прокукарекают»[272].

Хозяин, окучив картофельные всходы, принялся обустраивать компостную яму. Мастерил короб из старых досок, которые по одной таскал из сарая. Вёл себя абсолютно естественно. Не озирался, не отвлекался. Раз в полчаса устраивал короткий перекур.

У Андрейки томительно засосало под ложечкой. Опер должен быть терпеливым, как слон, но чувство напрасной траты времени обуздать трудно. Все остальные дела стоят, а он, понимаешь, расселся на берегу, тупит.

«Сколько ни шифруйся, ни изображай, что пивасик в охотку посасываешь, на тебя начинают обращать внимание. Чё-то слишком долго здоровый парень не может одолеть полтора литра? Чё он тут высиживает в одиночку? Был бы пьяный, понятно, но трезвый… Пасёт, чё ли, кого?»

Вдобавок желудок залип к позвоночнику. Обеденные деньги Рязанцев отдал Витьку. Задним числом объявил себе разгрузочный день. Но физиологию не обманешь. Наращенную мышечную массу нужно питать регулярно и калорийно.

Время, обычно неуловимо юркое, ускользающее меж пальцев, замедлило ход. Поползли тугие минуты. «Хуже нет ждать, да догонять», — говорила в таких случаях покойная бабушка Анфиса.

Набежавшая хмурая облачность спрятала солнце. Порыв ветра заставил зябко поёжиться. Вот уже и загорающим не прикинешься. Один за другим сворачивали снасти рыбаки. Травянистый откос пустел. В аппендиксе затона, будто ненормальные, заорали лягушки. Потревожил их кто-то или по расписанию пучеглазые верещат?

«Сижу до половины седьмого. Дальше буду выглядеть идиотом», — Андрейка принял решение.

Долгие шесть часов наблюдения материализуются в лаконичную справку, которая приобщится к ОПД. В правдивость её содержания не поверит ни областное начальство, ни надзирающий прокурор. Подумают — туфту гонит опер, симулирует бурную деятельность.

Вспорхнувшая из шиповника нарядная длиннохвостая птица заставила инстинктивно оглянуться. Из-за этой сороки-белобоки всё едва не пошло насмарку. Чудом сумел Рязанцев ухватить активность на объекте. Кто-то шустрый скрылся за дверью дощатого нужника.

Пригнувшись, Андрейка скользнул к кустам. Там вооружился оптикой. Сердце ударяло в набат, от напряжения пересохло во рту. Досчитал до ста, но сортир никто не покинул. Подумалось, что туда и не заходили, просто ветер стукнул дверью, незапертой на вертушок.

«Никакой не ветер, — волнение сменилось контролируемым азартом. — Это клиент наш из нычки выполз. Малую нужду он в ведро справляет, а большая заставила выползти».

В следующую секунду из отхожего места вышел мужчина. Он застёгивал брюки. Приземистый, квадратный, широкая спинища. Над плечом его взвился сигаретный дымок. Он замедлил шаг и обернулся в сторону Лешего. Вероятно, тот его окликнул.

Открывшийся профиль неандертальца — покатый лоб, мощные надбровные дуги, выступающий нос и сглаженный подбородок — принадлежали человеку, на которого был открыт сезон ментовской охоты. Перепутать его с кем-либо Рязанцев не мог.

09 июня 2004.Среда.

19.00–20.30

Информация сделала вертикальный взлёт. Борзов, офицер без комплексов, напрямую доложил об успехе начальнику областного УУР.

Полковник Волчуков отреагировал в свойственной ему императивной манере:

— Работать будет ОМСН[273]! Для особо одарённых поясняю — по-старому это СОБР! Приказы министра надо читать! С тебя — план операции и схема местности. Подробная, с указанием масштаба!

— Сделаем, товарищ полковник! — браво заверил Сан Саныч.

Он умел концентрироваться, общаясь с руководством. Голос его звучал абсолютно трезво. При том, что с подъёма он накернил около семисот граммов крепкого спиртного.

— До утра сможете контролировать ситуацию?

— Так точно, товарищ полковник!

— Погоди, Борзов, — абонент на другом конце провода выказал лёгкое раздражение. — Чего ты каблуками щёлкаешь, как солдат Швейк? Ты на место выезжал?

— Сегодня не выезжал, но район представляю.

— Дай-ка мне сотрудника, который вычислил Пандуса.

— Секунду! — и.о. начальника КМ сунул трубку сидевшему за приставным столом Рязанцеву. — Тебя!

Андрейка одновременно побледнел и построжал лицом. Представился, тем не менее, отчётливо. Болчуков повторил вопрос.

— Проблема, товарищ полковник, — признался опер. — Самая окраина, частный сектор, улицы неосвещённые. Уйти можно в любом направлении, по воде, тем более. У них лодка.

— Понял. Значит, будем надеяться, что ты не спугнул зверя. Бежать ему особо некуда. Дай мне Борзова.

Болчуков поставил задачу найти оптимальный вариант наблюдения, но ни в коем случае не проколоться.

Три умных головы — Борзов, Калёнов и Сутулов — склонились над схемой города, вырезанной из газеты «Уездное обозрение». Рязанцев скромно помалкивал в сторонке. Большинством голосов аксакалы порешили выставиться в самом начале Бутовой. Там, где она выходила на оживлённую улицу Сосновую.

— В расчёте на дурака, — хмыкнул Рома Калёнов, имевший другое мнение.

— А Славка шибко умный, что ли? — отбил упрек Сан Саныч. — Решит ночью за пивком сбегать в «24 часа», а там — наши.

— 3-зато не спа-алимся, — поддержал Сутулов.

Андрейка, как самый молодой, полетел в прокуратуру за юридическими основаниями для вторжения в жилище Онучина. Следователь, предупреждённый по телефону о цели его прихода, не тратя время на выяснение подробностей, повёл опера к начальству.

— Александр Михайлович хочет из первых уст услышать реляцию, — начитанный Февралёв любил изъясняться витиевато.

В кабинете Кораблёва дым висел коромыслом. Глубокая пепельница с трудом вмещала гору окурков с изжёванными фильтрами. Некурящие визитёры, вступив на порог, буквально опешили. Опер укоризненно мотнул головой, а следователь закашлялся.

— Какие деликатные! — съехидничал и.о. прокурора.

Выглядел он неважнецки — серый и помятый, как пергамент, глаза воспалённые, в одном лопнул сосудик. Угол рта подёргивался. Кораблёв вдруг резко подхватился с кресла, встряхнулся, прошагал к окну, дёрнул на себя форточку. Заглянув в стоявший на подоконнике электрический чайник, протянул его Февралёву.

— Сгоняй за водичкой, Кирилл Сергеевич. Дверь не закрывай, пусть проветрится. Андрей Владимирович, вы присаживайтесь, присаживайтесь! В ногах правды нет.

Рязанцев дисциплинировано опустился на стул. Судя по напряжённому выражению лица убойщика, он ждал подвоха.

Тем временем Кораблёв со стуком выставил на стол три нарядных чашки и ловко побросал в них чайные пакетики. Он находился во взвинченном состоянии, проявлявшемся в гиперактивности.

К середине второй недели исполнения обязанностей прокурора на Александра Михайловича обрушился град проблем. Одна другой хлеще. Непредсказуемый судья Глазов вынес оправдательный приговор по долгоиграющему хозяйственному делу. Обвиниловку по нему Кораблёв подписал целых полтора года назад. Настоящий выстрел из прошлого! Общий надзор проспал докладную по соблюдению законодательства в сфере ЖКХ. Это направление теперь входило в число приоритетных, за него драли. Водитель Василий, раззява деревенская, при туманных обстоятельствах здорово помял крыло и бампер служебной «Волги».

Эти болячки надлежало экстренно врачевать. Отписываться перед областной прокуратурой, ехать за пряниками на оперативное совещание, искать дядю спонсора, который оплатит ремонт автомобиля, колоть водилу на реальную картину ДТП.

Дома тоже штормило. В пятницу вечером Ольга неожиданно заявила, что в выходные нужно ехать к её родителям в Андреевск. Папа попросил помочь с отделкой бани на даче. Кораблёв спокойно объяснил, что обороткой съездить он сможет, а вот с ночевкой не получится. Надолго отрываться от базы в дежурную неделю было чревато. Аркадьича нет, подстраховать некому. Хоробрых просить бесполезно, да и зазорно. Первую половину воскресенья Саша планировал посвятить работе с документами. Посидеть одному, в тишине обмозговать вопросы, до которых в авральной суете не доходили руки.

Разумные доводы не подействовали. Жена закатила скандал, сделав ряд программных заявлений, осадок от которых не развеялся до сегодняшнего дня.

Самое обидное, что её принципиальность носила характер сумасбродства. Уважавший тестя Кораблёв позвонил ему, извинился за свою занятость. Тот с полуслова понял, откуда дует ветер. Сказал, что вопрос карьеры для мужика однозначно важнее родственной шабашки.

— Не бери в голову, Александр. Я найду помощника. Это наши женщины затеяли интрижку. У них всё на эмоциях. Ты прояви, пожалуйста, терпение, а с Олечкой я поговорю. Вот уж, Бог даст, к первому августу пущу баньку в эксплуатацию, тогда никаких отговорок не приму.

Валентин Борисович пустых обещаний не давал и, сто пудов, провёл с дочерью воспитательную беседу. Эффект её оказался минимальным. На бойкот Ольга не пошла, но разговаривала с вызовом, как бы делая одолжение, презрительно кривила пухлые губки, морщила переносицу. Надо сказать, гримасы умаляли её привлекательность.

Пока кипятился чайник, Кораблёв выслушал доклад Рязанцева. Тот уложился в несколько ёмких фраз.

— Отлично, Андрей Владимирович! — на исходе двенадцатичасового рабочего дня зампрокурора рад был услышать хорошую новость. — В лучших традициях острожского сыска!

Милицейские вводные Александр Михайлович решил играючи:

— Обыск проведём без судебного решения. Налицо безотлагательность и исключительность! Рапорт датируете завтрашним числом, проставите в нём время — шесть ноль-ноль. Укажете, что подозреваемый в любой момент может скрыться. Кирилл Сергеевич, за тобой постановление и уведомление суда. В какой срок нужно информировать суд?

— В двадцать четыре часа, — в голосе важняка сквозила укоризна медалиста, которого задумали смутить вопросом для первоклассника.

— Молодец! — Кораблёв не скупился на похвалы. — Чего ещё?! План местности нужен? Ноу проблем! И.о. главного архитектора наш лепший друг. Сейчас мы товарища Темляка поднимем, и он нам в лучшем виде всё организует. С транспортом у вас как?

— Я на машине, — сообщил Рязанцев, — отвезу-привезу.

Кораблёв уже названивал Самандарову и давал инструкции, что конкретно должен исполнить в течение получаса Темляк, если он хочет сохранить дружбу с государевым оком.

Никогда не видевший заместителя прокурора столь возбуждённым простоватый убойщик объяснил его причуды нахождением подшофе.

10 июня 2004.Четверг.

05.30–07.00

Прибывший затемно СОБР (новое название отряда в милиции не прижилось) деловито готовился к штурму дома на мызе. Оперативникам уголовного розыска велели не путаться под ногами, они дремали в двух машинах, припаркованных у магазина «24 часа» на улице Сосновой.

Исключение было сделано для Калёнова с Рязанцевым. Их допустили к участию в планировании операции.

Черноусый строгий командир СОБРа, попеняв на отсутствие точного плана дома, задал ряд вопросов по схемке, которую Рязанцев набросал карандашом по памяти. Два существенных момента повисли в воздухе, но было, как говорится, без вариантов. Старший собровец уточнил также численность противника, наличие оружия, вероятность его применения. Ему отвечал Рязанцев, как наиболее информированный. Калёнов, представлявший местное руководство, авторитетно поддакивал.

— Двое, оба судимые. Один подозревается в убийстве. Безбашенный. Который старше возрастом и с бородой — хозяин. Он укрывает преступника. Хозяин — охотник. Из оружия точно есть двустволка, шестнадцатый калибр. Вполне возможно — самодельный револьвер под мелкашечный патрон и обрез, — убойщик старался в спешке ничего не упустить.

Андрейка жалел, что с той точки, которую ему отвели, он не сможет наблюдать за работой спецназовцев. Когда усатый командир отошёл, оперативник перебросился с парнями парой слов насчёт их экипировки. Одним своим инопланетным видом рослые собры внушали почтение. На голове у каждого был сферический шлем в чехле из камуфлированной ткани. Шлем фиксировался на подбородке ремнём с чашкой и обеспечивал круговую защиту головы, кроме верхней части лица. Но для этой цели предназначались противоосколочные очки с дымчато-серыми линзами. Бронежилеты, изготовленные из кевлара с керамическими элементами, имели удобные разгрузочные карманы. Пах оберегала отдельная пластина, а ноги, обутые в ботинки с высоким берцем, страховали щитки и наколенники. Вооружение было разнообразным — от привычных АК-74 м[274] и «Стечкиных»[275] до новинок, определить марку которых Рязанцев затруднялся. У одного перца в кобуре, кажется, был восемнадцатизарядный пистолет ГШ[276], способный стрелять бронебойными патронами.

От посторонних глаз спецов скрывал сплошной забор, которым был огорожен нулевой цикл коттеджа, строящегося в начале улицы Бутовой.

«Вот хозяин удивится, когда обнаружит уймищу следов сорок пятого размера», — усмехнулся Андрейка.

Ему хотелось, чтобы суровый усач в камуфляже похвалил подысканную им укромную позицию. Но усатого заботило другое.

Две группы заканчивали приготовления к штурму. Ударная «тройка» с помощью лестницы должна была преодолеть высокую ограду, нейтрализовать собаку во дворе и ворваться в дом с главного входа, выбив дверь кувалдой. Вспомогательной «двойке» предстояло на надувной лодке с мотором пересечь затон, блокировав пути отхода. Проводником к ним вызвался Сутулов. Этот рыболов-спортсмен избороздил все пригородные водоёмы вдоль и поперёк.

Рассвело давно, причём совершенно незаметно. Утро оловянно хмурилось и предвещало осадки. Усач отдал по рации приказ на полицейский штурм. Трое бойцов, находившихся в зоне видимости Рязанцева, бесшумно двинулись к дому Лешего. Взятое наизготовку оружие было направлено в сторону возможного появления противника. Никто из «тройки» не пересекал линии огня товарища.

От серьёзности, с которой проходила операция, по спине убойщика побежали колючие мурашки. Ему не раз приходилось задерживать опасных преступников, в том числе, вооружённых, но сыщики относились к подобным мероприятиям гораздо прозаичнее, часто практиковали экспромт. А тут всё выглядело, будто на настоящей войне.

— Полицейский штурм, это как? — шёпотом поинтересовался Андрейка у собровца, оставшегося в прикрытии.

Крепыш в чёрной балаклаве ответил не сразу. Сперва окинул опера взглядом, оценил его физические данные. Объяснил снисходительно, словно делая одолжение:

— Значит, работаем только с лёгким вооружением и «ослеплялками». Заложников спасаем, духов вяжем. Мочим в крайнем случае.

«Ослеплялка» — это светошумовая граната?» — предположил опер, но уточнять не стал.

Вскоре раздался отрывистый звонкий грохот, взволновавший барабанные перепонки. Рязанцев ждал выстрелов, но до стрельбы дело не дошло. Разве могли Пандус с Лешим тягаться с суперменами? Они же не террористы и не моджахеды. Спецподготовку в Пакистане не проходили.

В грудном кармане резервного собровца крякнула рация.

— Велес понял. Финал, — отчётливо произнёс боец.

«Говорит во внешний микрофон, а под маской в ухе — наушник», — Андрейка продолжал разгадывать загадки, радуясь своей башковитости.

— Можно выдвигаться? — спросил он негромко.

Собровец предупреждающе поднял руку и секунд на пятнадцать монументально застыл. Наконец дал скупую отмашку.

— Чисто. Работайте.

Рязанцев заспешил к дому Онучина. Выскочив на финишную прямую, увидел расхлебененные настежь железные ворота. Из них с заломленными руками выводили Пандуса, скрюченного в три погибели. Всё происходило бегом. Только и успел разглядеть убойщик, что бандит семенил босиком. Его запихали в подъехавший автобус, обычный пассажирский «пазик»[277]. Сидевший за рулём водитель был одет по «гражданке», но внешность имел специфическую — стрижка «полубокс», накаченная шея, мускулистые ручищи.

У Андрейки отлегло от сердца. Не зря он заварил бучу, вылившуюся в целую войсковую операцию. В том, что накануне он опознал кого надо, опер не сомневался. Но за ночь конфигурация могла кардинально измениться.

Полдела сделано. Теперь предстояло доказать, что Славка участвовал в нападении на Фонд.

Оперативники сошлись в кружок, обсудили ситуёвину. Решили — Сутулов и Петрушин увозят жулика к себе. Будут разогревать, драконить, в душу лезть. Рязанцев остаётся с участковым помогать следователю с обыском.

— Ча-частный д-дом, сарайки! Па-ахоты до херищи! Ещё ч-ч… ч-че-ловека да…да-авай! — Сутулов наехал на Калёнова.

Интерес начальника розыска был понятен — сэкономить малочисленные силы для работы на других направлениях. Покочевряжившись, он всё-таки уступил.

— Кобылянский останется.

— Эй, к-куда Бороду п-по… потащили?! — спохватился Сутулов, узрев, что собровцы пакуют Онучина в свой автобус.

Конвоир в балаклаве пластично обернулся. Он явно не понимал, чего от него хочет заика непонятного чина-звания.

— Хо… хозяин д-д…до-олжен при о-о…о-обыске при…присутствовать! — на эмоциях втолковывал старший убойщик.

Боец, получив добро от своего командира, расстегнул наручники и толкнул задержанного в сторону оперов.

— Он ваш!

— Вот на-а-арод, им т-т-только две…двери б-башкой вышибать! — эту реплику Сутулов выпалил, отойдя на безопасное расстояние.

Усаживавшиеся в «пазик» собровцы распространяли осязаемые волны превосходства. Они исполнили работу, которая не по плечу заурядным ментам.

Их форс Андрейка отметил, но обижаться не подумал. На обиженных — болт кладут!

— Пойдём, Прохор Геннадьич, на двор убытки подсчитывать, — старлей переключился на Лешего.

Тот мелкими шажками, на полусогнутых, ковылял вперёд. Разобрать, что Онучин бубнил себе под нос, было нереально. Он качал лысым калганом и тёр кулаками глаза. Из разбухших щёлок по морщинистым щекам текли полноводные ручьи, впадавшие во всклокоченную бороду. Светошумовая граната разорвалась в метре от Прохора. Эффект дезориентации противника удался штурмовикам на славу.

10 июня 2004.

Четверг. 07.30–10.30

Приданного в помощь участкового звали Алексеем. Фамилию его — простую, русскую, короткую — Рязанцев путал. То ли Чащин, то ли Гущин. Калёнов, отдавая указание остаться, обозвал его Пушкиным. Лейтенант поиграл широкой смоляной бровью, но из субординации промолчал. За год службы он зарекомендовал себя сотрудником не только грамотным, но ещё и добросовестным, что для поколения пепси было нетипично.

Задачу по обеспечению понятых участковый выполнил на оценку «отлично». Его не смутило, что жители Бутовой улицы, заслышав, где будет проводиться обыск, наотрез отказывались в нём участвовать. Участковый ненадолго пропал и объявился в компании двух миловидных женщин бальзаковского возраста.

Где он их откопал и как мотивировал, Андрейка выяснять не стал. В стороне от лишних ушей опер живописал Онучину проблемы, которые тот огребёт, если не поможет следствию.

— Только не говори, старый, что не знал, за какую делюгу мы ищем Пандуса! Я тебя лично проинформировал у этой самой поленницы десять дней назад! Так что статья за укрывательство у тебя в кармане! Будешь дальше тупить, схлопочешь соучастие в мокрухе!

Леший продолжать лить горючие слёзы. Не поймёшь, то ли он притворялся, то ли реально не очухался после световой вспышки и грохота спецсредства.

— Не жалоби меня! Сам виноват! Ладно сам страдаешь за чужое, так ещё псину безвинную подставил!

При упоминании пса Онучин затих, расклеил щёлки глаз, силясь рассмотреть, что стряслось с его четвероногим другом. Лохматый палевый кавказец катался по земле и жалобно скулил. Во время штурма он получил в ноздри струю горчичного газа.

Леший начал реагировать на внешние раздражители. Кивнул пару раз, как бы соглашаясь с доводами милиционера. Зыбкий контакт прервался на полуслове.

К дому на громыхающей «буханке» дежурной части подъехал следователь прокуратуры. Февралёв как всегда был при параде — в костюме, однотонной сорочке, строгом галстуке и чёрных туфлях. Кабинетная работа наградила его нарушением осанки. Движения важняка, как у большинства астеников, отличались угловатостью. Однако он был проворен и в несколько размашистых шагов достиг убойщика, издалека тянул руку.

— Начинаем, Андрей Владимирович?!

Рязанцев обычно соразмерял силу при рукопожатии. Но сейчас, досадуя, что ему помешали, сдавил узкую ладонь следователя чуть сильнее, чем требовалось. Февралёв в ответ нервически вздёрнул верхнюю губу с идеально подстриженными усиками.

— Такточно, — солдафонский ответопера соответствовал пожатию.

Дескать, что возьмёшь с чёрной кости?

По большому счёту, прокурорский прав. Обыск стоял на первом месте. Андрейка прикинул, как лучше распределить силы.

Зональный опер Феликс Кобылянский покуривал на отшибе и выглядел сторонним наблюдателем.

Феликс — хитрый жук. Он не дурак и работать может. Но не за идею. В старшие оперуполномоченные его протащил Калёнов. Раньше они корешились. Феликс мог организовать досуг — у него были прихваты в кабаках, саунах, на турбазе «Романтика». Потом начальник УР понял, что хороший парень — это не профессия, и стал спрашивать с Кобылянского показатель. А у того всегда сто отмазок наготове. По весне их дружба сошла на нет, и теперь Феликс находился в активном поиске. Сперва он торил тропу в Госнаркоконтроль (больше оклад и льготная выслуга), затем навострил лыжи в следственный отдел (через два года, выработав юридический стаж, можно свалить в адвокаты).

— Мы в хату, а ты в сарае посмотри, — сообщил Андрейка Кобылянскому.

Подразумевалось, коль скоро убойщик в теме, он рулит.

Феликс пропустил фразу мимо ушей. С ненужной тщательностью затушив окурок о забор, сплюнул и довольно бесцеремонно указал пальцем на следователя:

— Как командир скажет.

Пижонистый «командир» рассудил, что действовать нужно по закону. Все сотрудники, проводящие обыск, должны находиться в поле зрения понятых. Кобылянский язвительно усмехнулся и вразвалочку пошёл в дом.

Общая жилая площадь Лешего не превышала двадцати квадратов. Комнату от кухни отделяла русская печь с лежанкой. Из мебели имелись кровать с панцирной сеткой, застеленная засаленным лоскутным одеялом, старый комод, стол и пара некрашеных табуреток. Наибольшую ценность представлял транзисторный приёмник «Вэф-222», телескопическая антенна которого была увенчана колпачком от зубной пасты.

Дух в жилище холостяка-рыбака стоял такой ядрёный, что щипало глаза. Понятые отказались заходить внутрь. Накануне они праздновали юбилей коллеги. Уплясались так, что домой не попали, заночевали в гостях. Тётеньки были порядочные, опохмеляться с утра не стали, но коньячку в кофе плеснули. Эффект на старые дрожжи оказался интересным, обеих пробило на игривое общение с противоположным полом. Как они могли отказать интересному брюнету в лейтенантских погонах, подошедшему к ним на троллейбусной остановке? Тем более, он заверил — помощь родной милиции будет носить необременительный характер.

Консенсус удалось найти в первом раунде переговоров. Женщинам разрешили остаться на улице и наблюдать за происходящим через открытый дверной проём.

Следователь зачитал постановление на обыск.

— А санкция прокурора где? — строго вопросил Леший.

Разыгрывать обиженного сироту ему, похоже, надоело.

Февралёв принялся разъяснять нормы уголовно-процессуального законодательства. Говорил он так заумно, что даже милиционеры половины не поняли, чего уж говорить о дремучем хозяине. Следователь, видя, что не убедил гражданина, смутился, не зная, как ещё обосновать легитимность своих действий.

Ему на помощь пришёл хмурый атлет Рязанцев:

— Не умничай, Онучин! Подпись, печать — на месте. Расписывайся, где галка. Добровольно будешь что выдавать?! Оружие, боеприпасы? Имущество, добытое преступным путём?

— Что найдёшь, всё твое, — Леший окрысился, показав гнилушки зубов.

Двуствольная «тулка»[278], как положено, хранилась в сейфе. Серийный номер бился с указанным в охотничьем билете. Патроны тоже лежали под замком.

— Ружьё изымаем? — спросил Рязанцев.

Февралёв в ответ заёрзал на табурете, сиденье которого из соображений гигиены застелил бумагой. Оперативник взглядом показал на дверь. Они вышли.

— Какие основания? — зашептал важняк, по-совиному округляя глаза.

Малейшее волнение вызывало на его лице бурю эмоций.

— Ну… у нас же там пыж изъят… и ещё это… дробь, — с трудом подбиравшиеся доводы вылились у Андрейки в гладкую формулу. — Бухгалтерша застрелена из гладкоствольного оружия!

— А показания свидетелей я куда дену? — Февралёв вплотную придвинулся к убойщику, атакуя навязчивым дурманом одеколона. — Преступники бегут к машине, никаких ружей у них в руках нет. Значит, орудие убийства — обрез!

Рязанцев понимал — следователь не хочет работать на корзину.

«Получается — изъятие ради изъятия? Чтобы насолить Лешему? Он переживёт. Как рычаг воздействия — слабовато. Себе больше проблем создашь в части хранения вещдоков. Потом возвращать…»

— Изымем патроны, — решил Февралёв, — сравним пыжи, прокладки, дробь. Может, по общим признакам совпадут с имеющимися. Так себе доказательство, но хоть что-то.

Андрейка кивком одобрил толковую мысль.

По возвращении в дом они обнаружили, что участковый обладает телепатическими способностями. Он инициативно искал нарушения правил хранения охотничьего оружия. Эта сфера была ему ближе, чем следователю и операм.

Изготовленный кустарным способом металлический ящик прочно крепился к стене и запирался на два замка. Стенки имели нужную толщину по всему периметру.

Лейтенант попросил у Февралёва рулетку и замерил расстояния от сейфа до входной двери и до окошка.

— Порядок, — сняв за козырёк фуражку, промокнул платочком вспотевший лоб.

Онучин бдил за его манипуляциями, обеими руками яростно начёсывал сальную бороду.

— В вашем хозяйстве есть штангенциркуль? — участковый ещё не научился «тыкать» контингенту.

— Инструмент в сарайке, — прохрипел Леший.

— Проводите, — лейтенант, сама галантность, указал на дверь.

По дороге он приветливым словом и улыбкой ободрил истомившихся понятых.

— Скоро закончим, девушки. С меня — шоколадка.

Февралёв привычно оборудовал себе рабочее место. Очистив от хлама половину стола, протёр столешницу листом бумаги. Достал из дипломата пару серых типографских бланков. Один постелил себе под локоть, второй начал быстро заполнять. Почерк у него был вычурный, с завитушками.

Старший опер Кобылянский, чтобы отметиться в мероприятии, взял в углу черенок от лопаты и разворошил им постель. Кроме грязного белья и полосатого матраса ничего не нашёл.

В погреб полез Рязанцев, вооружённый фонариком. Выпрямиться там в полный рост не вышло. В подполье смердело плесенью, сказывалась близость грунтовых вод. Проведя пальцем по бугристой стене, выложенной из камня-дикаря, Андрейка обнаружил обильный конденсат. Насколько позволяли теснота каморки и чахлая электрика фонаря, убойщик обследовал полки с соленьями и ларь со старой проросшей картошкой. Земляной пол чавкал под ногами. Ни единого намёка на тайник не обнаружил Рязанцев.

Покинув подземелье, Андрейка успел к интересному моменту. Дотошный участковый нашёл-таки измену. Вывернув отвёрткой болты, притягивавшие сейф к стене, он измерил штангенциркулем их диаметр.

— Четырнадцать миллиметров! А полагается сколько?

Леший угрюмо молчал.

— Полагается не менее шестнадцати! В отношении вас, гражданин Онучин, я составляю протокол по части 4 статьи 20.8 КоАП. Ружьё изымаю до принятия решения.

Февралёв с Рязанцевым выразительно переглянулись — молодец, решил задачу административным путём. И общему делу помог и себе «палочку» заработал.

Кобылянского заинтересовал штангенциркуль — хромированный, с глубиномером, в коричневом чехольчике из кожзаменителя. Повертев его в руках, Феликс вызвался осмотреть сарай.

— По ходу дела, Пандус там гасился. Так, дед?

Проглотивший язык Леший продолжал играть в партизана, захваченного фашистами.

Февралёв на самодеятельность оперативника не отреагировал. Он торопился завершить обыск. В течение дня ему предстояло свернуть горы.

Пандуса надлежало задержать в качестве подозреваемого и немедленно допросить. С этого момента следствие обязано обеспечить реальное участие защитника. Быстро найти бесплатного адвоката — задача не из лёгких. О задержании нужно в письменном виде уведомить прокурора. А ещё — через суд узаконить обыск. Провести хотя бы одно следственное действие, подтверждающее причастность Пандуса к преступлению.

Срок задержания составляет двое суток. За восемь часов до его истечения следователь обязан закинуть в суд ходатайство о заключении под стражу. То есть, сегодня задерживаем, завтра арестовываем.

И каждый шаг сопровождается написанием процессуальных документов, малейшая ошибка в которых может вызвать катастрофические последствия.

Для суда нужно накопировать кипу документов, копии заверить надлежащим образом.

«В нашем ксероксе порошок кончился. Эля обещала вызвать специалиста, чтобы заправил картридж. Приходил ли он? Ему бухгалтерия до сих пор прошлые заправки не оплатила. Если ксерокс не работает, надо где-то договариваться. Где?» — важняка обуревали приземлённые проблемы.

Живую работу давно погребла под собой канцелярщина. Будь её меньше хоть на треть, Февралёв отдал бы команду вскрыть полы и перекопать огород. Сам бы простукивал стены в поисках орудия убийства.

Над Рязанцевым не тяготело бумажное ярмо, он мог продолжить поиски, невзирая на усталость (ночью прикорнул на символические три часа). Но опер не был процессуальным лицом. Плюс его удручала близость сессии, подготовка к которой зависла. Гонясь за Пандусом, он не успел адреснуться к Васе Максимову с задачами по уголовке.

В дом со значительным видом вернулся Кобылянский. Водрузил на стол забрызганные грязью кроссовки, из которых торчали скомканные носки. За обувью последовали чёрная джинсовая куртка и поясная сумка из полиэстера.

— Приданое постояльца. Я понятым показал, откуда взял.

— Вынимайте всё из карманов, из сумки, — следователь брезгливо стряхнул попавший на протокол песок.

— Да у него, как у латыша — только хер, да душа, — Феликс выложил ополовиненную пачку «Marlboro», зажигалку, китайскую подделку под «Zippo», упаковку презервативов, чётки зоновской работы с подвеской в виде воровской звезды.

Мобильник передал из рук в руки с пояснением:

— Я попробовал активировать, пин-код, собака, спрашивает.

— Потом разберёмся, — Февралёв начал сноровисто упаковывать вещи.

Джинсовку и кроссовки — раздельно в шуршащие мешки для мусора.

— Андрей Владимирович, на чём обратно поедем? — спросил, обматывая свёрток скотчем.

— Онучина забираем? — у Рязанцева возник встречный вопрос.

— Конечно. Его допрашивать надо. Не знаю только, когда до него руки дойдут. Может, вы допросите? Отдельное поручение — с меня.

— Да без проблем. Тогда я в дежурку звоню, пусть снова «буханку» присылают. В нашу «шестёрку» все не поместимся.

Пока ждали транспорт, прохудилось небо. Пришлось укрыться под навесом. Вкрадчивый шелест дождя по рубероиду убаюкивал. Рязанцев сделал несколько энергичных вращений корпусом, выдернул из заднего кармана брюк сложенную вчетверо брошюру.

— Кирилл Сергеевич, проконсультируйте студента-заочника.

Февралёв пробежал глазами условия задачи.

— До вечера потерпит? Голова другим совершенно занята. Оставьте мне методичку.

Лешего заперли в заднем отсеке подъехавшего «УАЗа». На командирское место уселся Февралёв. Оперативники, участковый с ружьём и понятые разместились в салоне, в котором немилосердно воняло бензином. Только тронулись, по ребристому металлическому полу с грохотом покатилась банка из-под олифы.

Добровольные помощницы искали в минусах плюсы:

— Зато на троллейбусе сэкономили.

Участковый вполголоса диктовал номер своего телефона понятой в жёлтых вельветовых брючках. Та обмирала от волнующей близости, спровоцированной тесным сиденьем.

Вторая женщина — крашеная блонда в мини-юбке «карандаш» — украдкой зыркала на Андрейку. Круглые колени, мощные окорока заголившихся бедёр слепили глаз. Рязанцев сделал над собой усилие и отвернулся к окну.

В поле его зрения попал Феликс. Он с интересом рассматривал острую стамеску, крепко насаженную на массивную деревянную рукоять. Из бокового кармана куртки опера торчали изогнутые ручки пассатижей. Удачно он наведался в сарай! Грешок, водившийся за Кобылянским, в розыске осуждали не все. Были такие, что приравнивали к боевым трофеям. Рязанцев же называл «крысятничеством». До перехода в ОРЧ он цапался с Феликсом по этой теме. Сейчас от резкой фразы удержало присутствие посторонних.

10 июня 2004.Четверг.

09.00–10.45

Сутулов и Петрушин, дослужившиеся: один — до подполковника, второй — до майора, импортного термина «дежавю» не знали. Но русские пословицы «опять двадцать пять» и «на колу мочало, начинай сначала» обоим были хорошо известны. Каждая подходила к ситуации.

Повторялся сценарий четырёхлетней давности. Тогда с Пандусом работали по заказному убийству Зябликова и Калинина, а потом по убийству Рубайло. Он всегда молчал, как пень, и ничего не подписывал.

На разборке, где грохнули Рубайло, Пандус сломал челюсть переговорщику из другой группировки. Долго скрывался от следствия, взяли его убойщики. За кулак он получил максимум — два года. Освободился, как полагается честному, по звонку.

— Ва-валера, м-м…может, он глу-ухонемой? — подкуривая очередную сигарету, спросил Сутулов.

Петрушин в ответ флегматично пожал вислыми плечами. Шли вторые сутки, как он решил подвязать со спиртным. Соответственно, чувствовал себя паршиво. Обильно потел, не мог сосредоточиться на элементарном, изнемогал от тремора. В густой чёрной апатии тонуло всё, даже желание привычным способом взбодриться.

Тупо удивлялся, как выдержал утреннее мероприятие. Хорошо, что им была отведена пассивная роль. Собираясь на выезд, Петрушин не стал вооружаться. Одна мысль о табельном ПМ внушала ужас. Для отмазки сунул в кобуру муляж пистолета, валявшийся в столе с незапамятных времён. Прокатило…

Пандус видел, что менты не лютые. Не то, что бить, даже орать им в лом. Особенно квёлым выглядел горбоносый брюнет с пропитой заточкой[279]. Раньше он смахивал на цыгана, а теперь, без усов, вполовину усохший, сильно постаревший — на еврея.

Валера Петрушин одной ногой стоял на гражданке. В июле ему исполнялось сорок пять, предельный возраст для майора. О продлении контракта вопрос не стоял. Петрушина терпели за прошлые заслуги. Его дружба с бутылкой была секретом Полишинеля. Он конкретно забил на службу. За последний год трижды уходил на больничный. Не раскрыл ни одного преступления. Воспитательные беседы давали нулевой эффект. Начальство пыталось растормошить его административным путём. Валеру понизили в должности. Из старших оперов он стал простым о/у. Ему до минимума снизили надбавки к окладу. При этом объявили прямым текстом: «Возьмись за ум, мужик, всё воротим».

Атрофированные амбиции спали крепким сном. В управлении молились, чтобы Петрушин не начудил под занавес.

Сутулову пришлось греть жулика в одиночку. На руках у подполковника был один козырь. Через десять минут он с него ухарски зашёлся.

— У-убийство со. совершено д-днём, в-в жи-илом ра…районе. Д-думаешь, мы сви…свидетелей не на-ашли? Ого-го, с-сколько! Очередь д-до того конца к-к…коридора выстроится! С-сейчаст-тебя о-о-опознавать начнут о-один за-а дру…другим.

Пандуса на пушку не возьмёшь, он — кремень. Но годы точат самый твёрдый минерал. Последняя ходка далась кремню трудно. Администрация начала плющить, как только заехал в зону. Чтобы сохранить авторитет, пришлось бодаться. На круг больше времени в ШИЗО[280] провёл, чем в отряде. И на воле не в санатории оздоровительном кантовался. Жрал кое-как, чаще всухомятку. Крепко поддавал. В драке с хачами получил по печени бейсбольной битой. К тому же на нерве постоянно.

Оттого Пандус выглядел старше своих лет. Ёжик волос на кумполе поредел. Десны кровоточат, шатаются передние зубы. Иногда в правом боку так схватит, что из глаз искры сыплются, как от электросварки.

С последней встречи вся присутствующая троица сдала. И у ментов, и у братвы житуха — не мёд.

Кабинет убойного отдела требовал ремонта, хотя бы косметики. Глядя на унылые жёлто-серые стены, не верилось, что родной их цвет — аквамарин. Слой ядовитого никотина глубоко въелся в краску. Бугристый потолок казался закопчённым, по углам тяжело колыхались гамаки паутины. Зато окошки были довольно чистые. Позапрошлой весной хозяева устраивали субботник, протёрли стёкла газетами.

Мебель в милиции не обновляли лет двадцать, имеющаяся обветшала до крайности. Случалось, что стул рассыпался под человеком, и тот под общий хохот летел на пол.

Кое-какие обновки, впрочем, появились. К примеру, компьютер на запасном рабочем месте. Он был приблудный, не состоящий на балансе. У монитора в замурзанном корпусе — маленький выпуклый экран с низким разрешением. Системный блок, когда его удавалось завести, рычал под столом, как трактор. В служебных целях компом чаще других пользовался Рязанцев.

Прокурорские следователи, работая в ОРЧ, набирали на нём протоколы допросов. Ворчали, будто на жёстком диске много вирусов. Что это за звери и откуда они берутся, Сутулову неведомо. Вреда от них подполковник не видел, поэтому советами установить антивирусник пренебрегал.

Вот принтер нужен. А то, чтобы распечатать документ, приходилось идти с дискетой в ОБЭП, кабинеты которого по соседству.

На компьютере установлена игрушка — гонки «Crazy Cars». В неё постоянно резался Петрушин, утверждавший, что скоро надерёт задницу самому Михаэлю Шумахеру.

Сейчас Валера поудобнее устраивался перед монитором, сдувал с клавиатуры пыль и сигаретный пепел. Он заварил литровую банку чёрного чаю. Бухнул в бокал три ложки сахарного песку. Вприхлёбку время шло чуть быстрее, проще отвлечься от тягостных дум.

У Петрушина пофигистское настроение, отягощённое абстиненцией. Зависшая мокруха его не парила. За одиннадцать лет работы в убойном он много чего повидал. Особенно в середине девяностых, когда громыхали бандитские войны. Пять раз сверх положенного государству отдал. Сутками пропадал на службе. Поднимали на каждый труп, где подозревался криминал. Долгое время Валера отвечал за район, а это дополнительная засада. Прежде чем начать раскрывать преступление в каком-нибудь медвежьем углу, туда надо ещё добраться. На троллейбусе не доедешь! Из-за службы этой грёбаной семью потерял, подорвал здоровье. Хоть бы раз толстожопые кадровики путёвку в санаторий предложили! Система выжала его досуха, а теперь выбрасывает на улицу с мизерной пенсией. Смешной она получалась из-за смешанного стажа. В милицию Петрушин пришёл поздно, от станка.

— П-пригляди за ним, — Сутулову надоело толочь воду в ступе.

Выходя из кабинета, он плотно прикрыл за собой дверь.

Чтоб не отвлекаться от игрушки, Валера пристегнул задержанного наручником к батарее. Положил перед ним гостевую пачку «Примы» и спички.

— Кури.

Пандус не отреагировал, есть с руки мента западло.

Через тамбур Сутулов прошёл в свой кабинет, который много уступал общему в метраже, зато выглядел пристойнее за счёт жалюзи на окне, диванчика, телевизора «Philips» и видеоплеера «Aiwa». Перечисленные средства роскоши были презентованы спонсорами. Здесь следаки крутили жуликам и адвокатам кино, снятое с их участием.

Двухтумбовый стол подполковника покрывало зеленоватое стекло. Столешница под ним была выложена копейками аверсом кверху. Собирался впечатляющий мельхиоровый пазл из Георгиев Победоносцев не один год.

Убойщик позвонил в область. Начальник ОРЧ-1 Сапега, разумеется, об успехе знал. Собровцы уже прокукарекали на всю Ивановскую. По их понятиям, дело было в шляпе.

— Что, Владимир Борисыч, нормально сработал Рязанцев?! А ты говорил — качок, две извилины! Пора ему старшего давать!

— П-повезло, бы…бывает, — скрыть скепсис у Сутулова не получалось, — Всё ра-авно, т-товарищ па-алковник, не н-надо б-было с-с ним свя-а-зываться. Студент! С понедельника на-а сессию с-сваливает… Я о-один б-б-буду це-елый ме. месяц иша-ачить? Валера д-дни до де…д-дембе-ля с-считает, ка…к-какой из него р-работник?

— Брюзжишь, как старый дед, Борисыч. Не преувеличивай. Не на месяц Рязанцев уходит. Сказал: в две недели уложится, по возможности будет выходить. На выходных подскочит.

— Да э-это чё за п-помощь?

— Кончай брюзжать! Заменщика твоему дембелю я подобрал резвого. Со своими колёсами! Одним приказом они пройдут.

— Всё… всё-таки э-этого? Сы-ынка?

— Своих кандидатов у тебя нет. Всё, закрыт кадровый вопрос. Переходим к рабочим.

Сутулов пояснил, что после обеда запланировано опознание Пандуса. Если всё пройдёт нормально, следователь сразу выпишет «сотку». На арест прокуратура собирается выходить уже завтра. А вот для обвинения доказательств, говорят, пока маловато.

— Ройте землю, мужики! На месте вам, конечно, видней, но подтянуть свидетельскую базу лишним не будет. Я завтра постараюсь сам подскочить или Фомина пришлю. Без обвинения клиента в «тройку» не переведут.

За учреждением ИК-3 закрепилась зловещая репутация «прессов». Одно крыло знаменитого на всю Россию централа использовалось, как следственный изолятор. Там имелось несколько камер со специально подобранным контингентом из числа ранее судимых беспредельщиков, работавших на администрацию. Методы для получения явок с повинной в их арсенале были самые эффективные: угрозы, избиения, сексуальное насилие.

Тёртые калачи Сапега с Сутуловым понимали бесперспективность разработки Пандуса в условиях районного ИВС. Бандита нужно было ломать.

— М-мы всё ра-авно п-п…подбираем «э-эксперта».

— Делай, делай обязательно, Борисыч, чтоб не предъявляли нам с тобой, что понизу не работали. Хоть настроение этого гондона узнаем. А я прямо сейчас поеду в «тройку» договариваться. Готовь проставу для оперчасти. Пару пузырей нормального коньяковича. Завтра я или Фома заберём. Насчёт хавчика я сам соображу.

— М-м…может, водки?

— Говорю — коньяковича. Клиент серьёзный.

Сапега вспомнил про полиграф. Сутулов ответил — бесполезно, прошлый раз умная машина чуть не сломалась, когда её к Славке подключали, полиграфист сказал, у него как бы мозгов нет.

— Тогда наш работал, а я тебе уфсиновского спеца привезу. Он поквалифицированнее. Ну, давай, Борисыч, удачи! Фактуры ты мне достаточно дал. Есть, что шефу в клюв положить. Дергать не буду. По итогам дня звякни. Не прощаемся!

Сутулов относился к категории оперативников, не приветствовавших кулак. Он понимал, что выбивание показаний рано или поздно заканчивается статьёй о должностном преступлении. У выпускника Горьковской «вышки»[281] хватало квалификации работать без мордобоя. К тому же он не был агрессивным по характеру.

Костолом Сапега, заступив на должность, пытался отучить острожское отделение «жевать сопли», но обломался. Здесь существовал свой уклад, не в пример подмосковному Григорьевску, где убойщиков иначе, как «мясниками», не называли. Ради объективности нужно отметить, что в последнее время Сапега сбавил газ.

К предстоящей отправке Пандуса в «пресс-хату» Сутулов относился абсолютно равнодушно. Ни одно угрызение совести не кольнуло.

Во-первых, делаться всё будет не его руками. Ему не нужно даже с кумовьями взаимодействовать. Вопрос крайне деликатный, поэтому круг посвящённых сужен до предела.

А во-вторых, Пандус был отмороженным бандюком, его даже в ад не примут. За ним сто недоказанных страшных грехов. Так что страдания и лишения, ожидающие его на тюрьме, можно было рассматривать в качестве частичного восстановления справедливости.

Участвовал ли Пандус в убийстве бухгалтерши, Сутулов не знал. Косвенные улики указывали на Славку. Не первого попавшегося схватили сыщики для того, чтобы, как в народе говорят, «закрыть дело».

Задерживать на сорок восемь часов подозреваемого будет следователь прокуратуры, а не ст. о/у Сутулов. Он только поручения процессуальных лиц выполняет. Какой с него спрос?

Окно кабинета удобно выходило в колодец двора. Вся движуха милицейская была словно в телевизоре. Вот подкатил, рыча и дребезжа, старичок «УАЗ-3909» с надписью «дежурная часть» на борту. Из него под моросящий дождик начали вылезать сотрудники. Плечистый серьёзный Рязанцев. Феликс Кобылянский, с брюхом, перевалившимся через ремень фирменных штанов. Последним ловко выпрыгнул смазливый летёха участковый.

Из злодейской части «уазика» Рязанцев извлёк пожилого бородача в потрёпанной одежде.

Сутулов немедленно переместился в большой кабинет. Там Валера преодолевал очередной этап «Формулы-1».

— Всё, ч-чемпион, за-авязывай. П-переведи ч-человека к-ко мне. К ва-ам д-другого по…посадим. Повонючее! П-пра-авильно я г-гово-рю, Слав?

Пандус сделал вид, что не понимает, к кому обращается суетной заикастый опер. Ни один мускул на топорно вырубленной физиономии не дрогнул.

10 июня 2004.

Четверг.

11.30–13.30

Новелла закона, предусматривающая опознание через полицейское зеркало, реально обеспечивает безопасность свидетелей. Но никакая идея не заработает по щучьему велению. Оборудовать один из кабинетов милиции или прокуратуры окном с односторонней видимостью технически несложно и не так уж затратно. Тем не менее, за два года, минувшие после принятия нового УПК, сделано этого не было ни в одном из районов области.

Однако русский человек смекалист и может проводить подобные следственные действия в кустарных условиях. Фигурантов показывали потерпевшим через тонированные стёкла автомобилей, из-за занавесок квартирных окон и даже в щелку двери шкафа, внутрь которого их помещали находчивые сотрудники. Правда, доказательственная сила этих ноу-хау стремилась к нулю.

С учётом особой значимости дела о нападении на Фонд, опознание Пандуса решили обставить по-взрослому. Единственным местом, где можно было соблюсти формальности, являлся холл УВД. Расположенная здесь дежурная часть была отделена тонированным стеклом. Но дежурка — проходной двор и цыганский табор одновременно. Обеспечить отсутствие посторонних казалось фантастикой.

Поэтому начальник ДЧ[282] и взвился, когда Сутулов довёл до него замысел следствия:

— Володь, ёрш твою медь, ты как себе это представляешь?!

Чертыхаясь, майор Медведев, сорокалетний породистый русак с холёными усами, стал натирать кулаками глаза. Когда он сумел обуздать себя, из голубоглазого сделался кроликом-альбиносом.

Причиной его психоза была, конечно, не частная просьба оперативника, а общая непруха. Ночью нагрянул комендантский патруль из области. Как назло, дежурил вундеркинд Граблин, запутавшийся в двух соснах. И, ладно бы, на серьёзных вводных бездарь погорел! Не смог сопоставить данные постовой книги с книгой выдачи оружия. Один табельный ствол завис у него между небом и землёй.

Старший патруля приказал поднять по тревоге личный состав дежурки во главе с начальником. До утра Медведеву клевали мозг, невзирая на то, что ПМ обнаружился в полагающемся месте. Затем без паузы накатил новый суматошный день.

— Пя-ать, п-пять ми…минут в-в-всего надо, Вольдемар! — обезоруживающе улыбался Сутулов.

Для него важно было вырвать принципиальное согласие.

— Нереальная цифра, — Медведев упрямствовал.

Гнусаво заверещал внутренний телефон. Майор снял трубку и сказал сакраментальное:

— Слушаю, товарищ полковник.

Последовала короткая пауза, после которой Медведев произнёс с едва заметным вздохом: — Сделаю, Евгений Николаевич.

А ты…ты ду-умал, я в са…самодеятельность и-играю?! — торжествующий Сутулов не сочувствовал бывшему однокласснику.

Начальник ДЧ принялся вырабатывать алгоритм действий. Равных в своей епархии после ухода на заслуженный отдых ветерана Андреича он не имел.

— Начнём в тринадцать ноль-ноль. То есть, когда у нормальных людей обед начнётся. Главный вход я перекрою. Ты ставь регулировщика на втором этаже, пусть разруливает. Сотрудников направляйте через дворик ИВС, граждан — через запасный выход старого здания. На КПП я дам команду закрыть калитку. Сколько народу планируете завести в аквариум? Загибаю пальцы. Следователь… Сам Бог велел. Евдокия Степановна… Это кто? Свидетельница, которая опознавать злодея будет… Ясненько. Ещё? Понятые… Понятых, Володь, веди приличных. Пьянь всякую, шушеру не пущу на порог. Оружейку надо будет всё равно закрыть. Всё? Четверо будут внутри? Понял-понял. А снаружи? Злодей, двое статистов… Понятые… Зачем ещё-то понятые? Чтоб они с внешней стороны удостоверяли? Мудро-о! Адвокат… Ну, это само собой. Двое оперов… До фига народу! Володь, просьба такая — организуй всё грамотно. Чтоб потом не метаться по продолу[283] с выпученными глазами. Ровно в тринадцать тридцать я все блок-посты сниму. Мне своих головняков хватает. Нарываться на идиота, который нажалуется, что его величество не пускали в милицию заяву подать, не хочу. По рукам?! Ну, давай! Вперёд и с песней! Супружнице привет! Давно что-то вы к нам в гости не заглядывали! Лорка моя говорит — Сутуловы, как дачу купили, зазнались!

Оперативники приложили максимум усилий, и, тем не менее, действо стартовало на семь минут позднее запланированного.

Доводя до Медведева диспозицию, Сутулов ошибся в расстановке сил. Следователь прокуратуры хозяйничал в фойе.

Звучным баритоном, с выражением — вылитый конферансье — Февралёв начал разъяснять смысл происходящего. Речь его лилась гладко, в бумажку он не подглядывал. Восприятие затрудняло повторение однокоренных слов, но, как говорится, из кодекса их не выкинешь.

— В целях обеспечения безопасности опознающего предъявление лица для опознания проводится в условиях, исключающих визуальное наблюдение опознающего опознаваемым…

Последовала ссылка на конкретную норму закона.

Важняк предложил опознаваемому занять любое место среди статистов. Пандус не шелохнулся. Он стоял крайним и не как другие, ровно, а вполоборота.

— Прямо встань, — глухо приказал Рязанцев.

С десятисекундной заминкой подозреваемый подчинился.

Андрейка выступал в амплуа дрессировщика. Собственно, только благодаря ему Пандус соизволил обуться. Доставлен-то гражданин был босоногим. Сперва он привычно забычился, но Рязанцев провёл ему болевой приём на руку. Экс-спортсмен оценил подготовку и физическую форму спортсмена действующего. Грязные ступни в кроссовки вбил, но носки не надел. Теперь под низом брюк мелькали белые щиколотки.

Поглядывая на нарушение формы одежды, следователь боролся с обуревавшими его сомнениями. В итоге решил, что эта деталька из-за тонированного стекла на расстоянии трёх метров видна не будет.

Острее стоял вопрос с профпригодностью статистов. Одним из них назначили зонального опера Малова. Он был на два года моложе Пандуса, сухощавее и светлее волосом. Зато ростом они оказались, как подрубленные дубки.

Сутулов по-своему расценил замешательство Февралёва:

— Не б-боись, Ки…Кирилл, н-не п-перепутают. У Са-аньки Ма… Малова лицо всё-таки п-поумнее.

Второго статиста обеспечил Рязанцев. Тренер ДЮСШ[284] Сократ Дмитриевич, спору нет, походил сложением на фигуранта, но заметно уступал в росте, был старше на целых семь лет и лысым, как колено.

Февралёв сомневался, щипал рыжеватые усишки. В итоге залихватски махнул рукой и повторил слова, слышанные на заре своей следственной карьеры от Самандарова:

— Близнецов, что ли, прикажете выставлять? В законе написано: «по возможности внешне сходные»!

Одежда у троицы была однотипной, ширпотреб. На всех поясные куртки с длинным рукавом, две джинсовые, одна из плащёвки.

Куцая шеренга опознаваемых выстроилась у стены под мемориальной доской, на которой были перечислены острожские милиционеры, павшие на боевом посту. Последней стояла фамилия инспектора ДПС, погибшего в перестрелке с бандитами на федеральной трассе М7 «Волга».

Перечисляя участников следственного действия, Февралёв добрался до защитника.

В дело согласно графику дежурств вступила адвокат Стрельникова. Важняку пришлось употребить всё своё красноречие, дабы она пожертвовала обедом. Февралёв не догадывался, что решающим моментом послужило отсутствие у него на пальце обручального кольца. Всех более-менее статусных холостяков независимо от их возраста Инга Юрьевна примеривала на роль потенциального спутника жизни. Недавно ей исполнилось тридцать семь, и она жутко комплексовала по поводу того, что ни разу не побывала в официальном браке.

По платным делам Стрельникова работала рьяно, зато по «пятьдесят первой» откровенно лентяйничала.

Февралёв расценил выпавший вариант как не самый плохой. По-крайней мере, эта адвокатесса не бегает от следователей и дисциплинированно подписывает протоколы.

Инга Юрьевна демонстрировала модный яркий сарафан с подолом в виде «хвостов», змеящихся по бокам. Её гордость — царственные матовые плечи — гипнотически притягивали взгляды мужчин. На данном жизненном этапе она была жгучей брюнеткой.

Лицо Стрельниковой, несколько лошадиное, щедро разукрашенное косметикой, выражало озабоченность. Будучи женщиной умной, Инга Юрьевна понимала, какого сорта подзащитный ей достался. Она сканировала в голове варианты, как быстрее спрыгнуть с подножки. Инициатива могла идти только от клиента. Адвокат отказаться от принятой защиты не имел права.

Собрав подписи за разъяснённые права и обязанности (Пандус протянутые ему протокол и ручку игнорировал), следователь позвонил по мобильнику Сутулову.

— Заводите опознающего в специальное помещение.

Под специальным помещением понималась комната, где стоял пульт помощника дежурного по УВД. Евдокия Степановна Бибикова, названная Февралёвым для конспирации обезличенно и в мужском роде, уже минут десять сидела там на стуле. Руливший в Зазеркалье Сутулов рассудил, что исходную позицию надлежит занять заблаговременно. Время, отведённое Медведевым, поджимало. Если бы убойщик послушался Февралёва и повёл бы свидетеля из отстойника по отмашке, то с учётом возраста и больных ног Евдокии Степановны доставил бы её аккурат к шапочному разбору.

Понятые были верные — студенты юридического колледжа, проходившие в милиции практику. Если что, они скажут в суде, как надо.

— Мы готовы! — объявил Сутулов через динамик, по которому обычно помдеж общался с заявителями.

Окна в фойе отсутствовали. Для того, чтобы усилить эффект полицейского зеркала, в помещении включили все потолочные светильники, а в дежурке, наоборот, погасили свет. За тонированным стеклом, на котором красовались крупные коричневые цифры «02» и стилизованная надпись «Дежурная часть», воцарилась кромешная тьма.

Февралёв прочистил горло и с торжественной интонацией произнёс:

— Опознающий, прошу вас внимательно посмотреть на стоящих у стены мужчин и сказать, не знаком ли вам…

Буквально секунды не хватило оратору, чтобы закруглить фразу. Её перебил оглушительный рёв, заставивший вздрогнуть всех без исключения. Вопль исторг Пандус. Для усиления мощности он раскинул в стороны руки, а голову задрал к подвесному потолку.

В следующий миг глашатай порывисто шагнул навстречу тонированному стеклу, возвещая:

— Не вино-овен!!! Ма-ать, не бери греха на-а душу!

Больше одного шага сделать ему не удалось, среагировал Рязанцев. Опер взял на излом правую руку возмутителя спокойствия, нагнул мордой к полу. Рычаг локтя — один из самых эффективных приёмов борьбы самбо, приводящий к досрочной победе. Убойщик не хотел травмировать подозреваемого на публике, поэтому перегнул его руку максимально плавно.

Пандус воспринял это как слабость соперника. Пружинил мышцами, не поддавался, рычал.

Малов тоже решил, что Рязанцев не может справиться. Из мирного статиста Саня превратился в действующего сотрудника. Цепко зафиксировал левую клешню Пандуса, которой тот вполне мог ударить. Впрочем, Малов был легковат, ограничить маневра не сумел, бандит мотал его по сторонам.

Вариантов не оставалось. Андрей усилил давление рычага, и Пандус закряхтел, как на унитазе.

— Всё, ках-ках…. начальник, сдаюсь…

Запоздало спохватился Валера Петрушин, сомнамбулически подпиравший стеклянную дверь фойе. Его помощь не понадобилась. Рязанцев вернул смутьяна в строй.

Из пластмассовой решётки динамика, который находящийся за стеклом Сутулов забыл отключить, раздался голос. Старушечий, скрипучий, но при этом бойкий, с ярко выраженной протяжной острожской интонацией. Круто напирая на «о», голос сообщил:

— Вот это он и ести — разбойник! Который здеся бесновался. Остальные-то ребятишки смирные. Они, чай, озоровать не будут.

Как ни придирайся, а результат вышел положительным. Февралёв уважительно предложил опознающей объяснить, по каким приметам или особенностям она опознала гражданина. Ответы следователь получил просторечные, но внятные.

— Дык, здоровый же парняга. Стриженый! Морда кирпичом. Глаза злющие. Он и ести. Тока, когда он под окошком моим бежал, он с коту-лём был. Здоровенным таким котулём! А бежал-то в гаражи!

Важняк поинтересовался, не возникло ли вопросов к свидетелю у участников следственного действия. Он ждал каверзы со стороны защитника, однако Стрельникова промолчала. Даже значение диалектного слова «котуль» не стала выяснять.

Адвокатесса с интересом разглядывала чеканный профиль оперативника, несколько минут назад проявившего маскулинность не красивыми словесами, на которые мастера все без исключения, а делом. У Инги Юрьевны, обожательницы исторической литературы, возникла прямая ассоциация с римским легионером, одержавшим победу над варваром.

Следователь объявил опознание оконченным и предложил его участникам подняться в сорок девятый кабинет для составления протокола. На ходу Февралёв прикидывал, как в документе лучше обойти острые углы, оставив в сухом остатке процессуальную сущность.

«Вот из протокола я и перепишу данные мальчугана. Надо выяснить, что это за красавец и почему мы не пересекались раньше», — Стрельникова думала о своём, о женском.

11 июня 2004.

Пятница.

12.00–15.30

На стадии принятия нового УПК прокуроров и следователей пугал судебный порядок заключения под стражу. Казалось, что революционная норма взорвёт отлаженную систему. Но прошло почти два года, а небо не упало на землю. Люди приспособились к требованиям, недавно казавшимся фантастическими.

Суды установили графики дежурств, в том числе, в нерабочие дни. Вольная адвокатская братия, активируемая управлением юстиции, тоже подтянула дисциплинку. Для прокуратуры дежурство — привычное состояние. Милиция, та просто взяла под козырёк — конвой стал выходить на службу по выходным, мужикам даже доплачивали за переработку.

Машина заработала. Бывалые следователи, присмотревшись, обнаружили, что через суд обвиняемого арестовать проще. Раньше прокурор, давая санкцию, дотошно просчитывал перспективу дела, требовал предоставить объём доказательств, гарантирующий законность решения. Судей же данный вопрос интересовал постольку-поскольку.

Минусом было то, что каждый из двенадцати составов городского суда предъявлял свои претензии к процедурным вопросам. Но постепенно устанавливалась единая практика.

Молодым следователям, прежних порядков не заставшим, сравнивать было не с чем. Происходящее они воспринимали в порядке вещей.

Февралёв старое законодательство захватил, но по нему не ностальгировал. Понимал — жить нужно настоящим. Бумаги на арест Пандуса он отдал в канцелярию суда в первой половине дня. Ксерокс в прокуратуре так и не заработал, копировать документы важняку пришлось за свои деньги на почтамте.

Поддержание ходатайства было поручено старпому Веткину. Кораблёв в свойственной ему обстоятельной манере, невзирая на очередь под дверью, пошагово инструктировал ветерана, какие конкретно доводы ему надлежит озвучить для достижения желаемого результата.

Соблюдая субординацию, Веткин терпел азбучные наставления целых десять минут. Теша самолюбие начальства, он даже сделал пару пометок в ежедневнике. Потом взглянул на часы и спохватился:

— Александр Михалыч, мне до обеда нужно возражения на жалобу в суд закинуть! Ты не волнуйся, сделаю в лучшем виде.

— С тобой для поддержки штанов Февралёв сходит.

— Да я справляюсь. У Кирилла Сергеича столько важных дел! Чего ему время терять?

— Ничего, один раз не переломится. Следаки вообще на каждый арест обязаны ходить.

Кораблёв не преувеличивал. Мудрилы из Генеральной прокуратуры, прописывая в многостраничных приказах алгоритм действий следователя, обязывали его находиться в десяти местах одномоментно. То, что способ клонирования человека не изобретён, их не волновало.

Заведомо невыполнимую часть указаний на земле были вынуждены игнорировать на свой страх и риск. Докладывали, разумеется, о неукоснительном их исполнении.

Покинув наполненный отрицательной энергией кабинет начальства, старпом Веткин прошёл к себе. Проворно экипировался в короткую замшевую куртку оливкового цвета, взял пластиковый пакет, где лежала увесистая папка, и вышел на крыльцо. Оценил состояние осадков, не унимавшихся вторые сутки. С хмурых небес, словно из пульверизатора, летела мельчайшая морось. Зонт решил не раскрывать.

Развалистую походочку Александр Николаевич приобрёл во время службы на КТОФе[285]. Со стороны казалось, что движется первостат[286] запаса неторопливо, даже с ленцой. Но если пристроиться к нему на параллельный курс, крейсерский темп Веткина выдержит не каждый скороход.

Свернув с улицы Советской на Чапаева, старпом поравнялся со зданием суда. Заходить внутрь «утюга», однако, не стал. Не сбавляя хода, прошагал мимо в направлении троллейбусной остановки. К ней, как по заказу, в эту минуту подруливала полупустая рогатая «двойка».

В разговоре с и.о. прокурора Веткин слукавил. Возражения на кассационную жалобу он отдал ещё утром. Озвучивая уважительную причину убытия, он просто не хотел лишать себя полноценного обеда.

Кардинально изменив образ жизни, Александр Николаевич обрёл душевное спокойствие и гармонию с окружающим миром. Период его абсолютной трезвости близился к тысяче дней. Установленный рубеж мыслился промежуточным. Достигнув его, Веткин намеревался тщательно препарировать своё изменённое состояние и двигаться к следующей цели. Не употреблять алкоголь никогда!

Какой ценой брались рубежи, знал лишь сам многоборец. Интерес извне Александр Николаевич игнорировал. Версии, закодировался он или подшился, пропускал мимо всех шести органов чувств. Но если лезли с расспросами, отшивал грубо. Так, чтобы впредь неповадно было совать нос.

Разбуди его среди ночи, он без запинки мог назвать точный временной показатель своей абстиненции. Несколько раз ему снилось, будто он напился до состояния идиота. В дупель, как раньше. Такие сновидения ввергали в ужас. Осознавая нереальность увиденных кошмаров, Веткин испытывал ни с чем несравнимое облегчение.

Воскресный визит Маштакова взбудоражил старпома. Вызвал стойкую ассоциацию с былой действительностью, константой в которой являлась бутылка. Не пустив старинного приятеля на порог, Александр Николаевич, человек по характеру крайне деликатный, испытывал жгучий стыд. Все выходные увещевал себя рациональными доводами, что каждый живёт своим умом и ищет собственный выход из тактического окружения.

Свою тропу Веткин проторил самостоятельно. Обустроил разорённый быт. Наладил здоровое питание. Протезировал зубной аппарат. Восстановил нормальный распорядок дня. Его отношения с Ниной Добровольской носили характер гостевого брака. У каждого оставалось личное пространство. Веткина такая конфигурация устраивала на двести процентов. И Нина говорила, что ей комфортно. Хотя, к позиции женщины по столь интимному вопросу следует относиться критически.

А вот наладить нужные коммуникации с дочерью пока не удавалось. Развёлся Александр Николаевич девять лет назад. Бывшая жена давно свила новую семью, в которой родила мальчика. Со стороны жизнь её казалась счастливой. По крайней мере, обеспеченной. Веткин исправно платил приличные алименты. С дочкой встречался спорадически, на контакт она шла без желания, сама никогда не звонила. Голос крови в ней упорно не пробуждался. Односторонние потуги найти общие интересы засыхали на корню. В прошлом году Александру Николаевичу казалось, что дали всходы его попытки привить любовь к русской словесности. Он ошибся, в современной молодёжной среде чтение непопулярно.

Тем не менее, Веткин не терял надежды. Искал новые формы, продвинутые. Рассуждал: «Не хочет Томка на бумажном носителе читать, значит, надо предложить аудиокниги. Не воспринимает классику, пусть про хоббитов слушает!»

Дома у Александра Николаевича минимум мебели и стерильная чистота. Куртку он определил на вешалку в прихожей, форменные брюки с зелёным кантом и рубашку с галунными тёмно-синими погонами — на плечики. Остался в трусах — широкоплечий, узкобёдрый, длинноногий. На боках ни капли жира.

В его обеденном меню значился фасолевый суп, богатый источник железа, кальция и аминокислот, легко усвояемый и простой в приготовлении. Хлеб заменяли галеты. С аппетитом уписав глубокую тарелку, Веткин заварил в глиняном чайничке зелёный чай. Налил в пиалу, добавил немного сахара и, любуясь медово-янтарным цветом напитка, маленькими глотками начал отхлёбывать.

Потрапезничав, вымыл посуду и прилёг на диван с толстой книжкой Носовского и Фоменко. Взгляды разоблачителей классической истории Александр Николаевич разделял всецело. Чтиво на сытый желудок незаметно увело в дрёму. Открытый том «Новой хронологии Руси» распластался на мерно дышащей груди. Короткий послеобеденный сон — лучшая профилактика сердечно-сосудистых заболеваний для мужчины за сорок.

Покой старпома стерегли японские мечи, висевшие на стене над диваном — длинный катана и короткий вакидзаси. Стандартный набор вооружения самурая был бутафорским, но не из дешёвых, смотрелся солидно. История страны восходящего солнца также входила в круг интересов Веткина.

В двадцать минут третьего назойливо запищал будильник. Рассмотрение ходатайства было назначено на пятнадцать часов. Быстро, но без суеты Александр Николаевич собрался и двинул прямиком в суд. Никто не заметит, что он прихватил в свою пользу лишний часик.

Единственным контролёром трудовой дисциплины был Кораблёв, но на том висело сто насущных забот, не до мелочной опеки исполняющему обязанности межрайпрокурора. Тем паче, что к ветерану Кораблёв снисходителен. Позволяет ему определённые вольности. Знает — старый конь борозды не испортит.

Троллейбусное сообщение от удалённой улицы Строителей до исторической части города регулярное. Ровно в три Веткин деловито поднимался по ступеням городского суда.

В сумрачном фойе за руку поздоровался с приставами. Они уважали простого в общении Александра Николаевича. Им льстило, что целый подполковник (так они понимали чин советника юстиции) всегда остановится, перебросится парой фраз, выслушает анекдот, посмеётся.

Звонарь Венька Кирсанов в сбитом на десантный манер чёрном берете немедленно ввёл в курс обстановки:

— Ты на бандитский арест, Николаич? Глазов будет рассматривать. В маленьком зале на втором этаже. Адвокатша уже там и следак ваш молодой тоже там. Вы, блин-клинский, молодцы! Быстро на банду вышли! Я этого Пандуса по ментуре помню, он на моём участке жил. Я его, чертяку, неслабо профилактировал! А Глазов предыдущий арест отписывает. Тянет Стасик, как обычно, кота за яйца. Зря дёргаешь, Николаич, он изнутри заперся…

Появление Веткина в зале судебных заседаний прервало пикировку между Стрельниковой и Февралёвым.

— Бо-оже мой! — театрально всплеснула холёными руками Инга Юрьевна. — Следователь у нас по особо важным делам! Прокурор — по особо сложным делам! Только я одна нетитулованная!

— Считайте, вы у нас стажируетесь, — на ходу отреагировал Веткин.

В начале своей адвокатской карьеры Стрельникова много о себе воображала. Козыряла дипломом МГУ. Заявляла, будто только в столице дают качественное образование. При этом не имела представления о работе следствия и суда. После ВУЗа она подвизалась в городском комитете по управлению имуществом. КУГИ — местечко тёплое, но, когда схлынул пик приватизации, работы там убыло и её должность сократили.

Новоиспечённый адвокат строила защиту в агрессивной манере, подбивала клиентов не признавать вину при любом раскладе. По малейшему поводу конфликтуя с гособвинением, Инга Юрьевна, сама того не желая, вредила своим доверителям. Любое активное действие рождает ответное. В большом процессе, освещаемом прессой, Веткин нащёлкал Стрельниковой по задранному кверху носу. Обоюдоострый на язык Александр Николаевич умел припечатать, избегая бранных слов и не повышая голоса.

Удар по самолюбию распалил адвокатские амбиции. Выводы Стрельникова сделала запоздало, когда её клиенты стали огребать сроки гораздо длиннее ею обещанных. Наступив на горло воинственной песне, Инга Юрьевна изменила тактику на более гибкую. С годами она заимела в арсенале пару-тройку эффективных приёмчиков. Главнейшую функцию успешного адвоката — искусство отъёма денег — она освоила ранее.

Контры между ней и Веткиным сгладились, но по инерции оба продолжали друг друга поддевать.

Зябкая дождливая погода вынудила Стрельникову отказаться от лёгких одежд и забрать в хвост вороную гриву. Она в зауженных джинсах, на плечи наброшена дутая куртка цвета давленой клюквы. Ажурная кофточка с глубоким декольте так плотно облила стан и бюст, что Веткин поспешил отвести взгляд.

Адвокатесса уловила его смущение, плотоядно улыбнулась, выпрямила спину. Полушария грудей, упакованные в бюстгальтер «push-up», перекатившись, сделались ещё объёмнее. Тесная ложбинка между ними приобрела особую пикантность. Завистницы утверждали, якобы сиськи у Инги силиконовые. Кораблёв, как-то хорошенько поддав, по секрету шепнул, что натуральные на сто процентов.

На Веткина чары обольстительницы не действовали. Устраиваясь за столом рядом со следователем, он игнорировал маневр Стрельниковой, решившей вдруг подвинуть ближе зонт, поставленный на пол сохнуть. Нагнувшись, адвокатесса практически без купюр экспонировала свой третий размер.

Старпом привычно оборудовал рабочее место. Пошуршав пакетом, извлёк видавшую виды папку из кожзама. Родной её стальной колер давно мутировал в пятнисто-бежевый, лоснящийся. На каждом углу папки имелся неряшливый надрыв, с мясом была вырвана застёжка, но Александр Николаевич не спешил отправлять раритет в утиль.

С этой самой папочкой пятнадцать лет он ночь за полночь выезжал на места происшествий, дежуря в качестве следователя. Новый УПК лишил помощников прокуроров процессуальной самостоятельности на досудебной стадии, чему они были очень рады. Бланки следственных действий за ненадобностью перекочевали из папки на антресоль. Из тревожной она стала повседневной.

Веткин достал ходатайство об избрании меры пресечения, потрёпанный уголовный кодекс в мягкой обложке, одноразовую прозрачную ручку «BIC». Для записей он использовал черновики. В последние годы снабжение в прокуратуре наладилось, но старпом слишком хорошо помнил эпоху дефицита канцтоваров.

— Кирилл Сергеич, растолкуй диспозицию, — тихо произнёс Веткин.

Важняк зашелестел неподшитыми листами уголовного дела. Нашёл нужный протокол.

— Бабушка из двадцать девятой квартиры уверенно опознала подозреваемого.

Александр Николаевич пробежал глазами рукописный документ. Безошибочно выцепил в конце последней страницы две строки, смысл которых в привычные формулировки не укладывался. Указал на них ручкой, вопросительно глянул на следователя.

Тот пятнисто порозовел, заволновавшись:

— Адвокат написала замечание, что Пандус во время опознания громко закричал.

Стрельникова, листавшая у противоположной стены глянцевый журнал, ушки держала на макушке.

— Скажите спасибо, господа, что я не настрочила про физическую силу, применённую к моему клиенту! Доказательство сомнительное!

Веткин отвечать на выпад не стал, приберегая ударный батман[287] для судебного заседания.

Февралёв выставил на стол ширму из скоросшивателя, в котором аккумулировал материалы. Спрятавшись за ней, зашептал жарко:

— Мы свидетеля зашифровали, Александр Николаевич, а Пандус откуда-то узнал, что это женщина!

Веткин коротко кивнул, давая понять, что принял важную информацию к сведению.

— Ещё есть допрос бывшего сотрудника милиции, — со скоростью пулемёта нашёптывал следователь, — который видел Пандуса в компании с Константином Молотковым и третьим фигурантом. Третий — предположительно Жидких. Они были на тёмно-зелёной иномарке, такой же, на которой преступники скрылись после нападения на Фонд. А у Молоткова дома нашли перстень убитой бухгалтерши…

Веткин придвинул к себе протокол, не желавший лежать ровно, скручивавшийся в трубочку. Придавив края ладонями, начал читать.

Бывшего сотрудника милиции звали Маштаковым Михаилом Николаевичем. Допросил его «ст. о/у ОРЧ № 1 УУР УВД ААО[288] п/п-к милиции Сутулов В.Б.» Почерк подполковник имел далеко не каллиграфический (буквы походили на паучков, растопыривших лапки), зато разборчивый.

Старпом внимательно прошёлся по анкетным данным свидетеля. Место жительства: «г. Острог, ул. Циолковского, д. 7/1, кв. 13». Место работы: «Сетевой магазин «Грошик», контролёр зала». Не пустовала графа о наличии судимости: «07.06.04 судим мировым судом по ч. 1 ст. 157 УК РФ к 1 году ИР[289] с удержанием 20 %».

Александр Николаевич подавил досадливый вздох: «Седьмое июня был понедельник. Заходил он ко мне накануне. Посоветоваться, видно, хотел. А я ему — от ворот поворот. Скверно получилось. Напугал ты меня, дядя Миша. Показалось — карман у тебя подозрительно топырится».

Утешил себя Веткин мыслью, что у приятеля не всё так плохо. Крыша над головой есть, трудоустроен. Старпом переписал адрес Маштакова.

«Надо зайти на выходных. Поддержать. Узнать, чем могу помочь».

Нетерпеливо перелистнул протокол: «А к убийству он каким боком?»

Допрос занимал одну страницу. По существу заданных вопросов свидетель сообщил, что 20 мая сего года на берегу реки Клязьмы видел группу в количестве трёх мужчин. Двоих из них он назвал по фамилиям и именам. Объяснил, что знал обоих по прежней работе в МВД как лиц, ранее судимых.

Внешне всё выглядело убедительно. Фраза «с моих слов записано верно и мною прочитано» была исполнена коряво, однако сходство с убористым курсивом Маштакова, сохранившимся в памяти старпома, имелось безусловное.

«Мало пишет, утратил навык», — объяснил узловатость почерка Александр Николаевич, складывая и возвращая документ Февра лёву.

Для них обоих обстоятельства получения показаний остались за кадром. Грамотный Сутулов внял пожеланиям начальства насчёт работы со свидетельской базой. Маштакова он нашёл через «Грошик». Там сказали — уволен за прогулы, сообщили адрес.

Миха ныкался дома. Трезвый, деморализованный, дёрганый, со следами подживших побоев на небритом лице. Он был готов дать любые показания, лишь бы от него отвязались.

К тому, что реально поведал Маштаков, убойщик от себя добавил: «я узнал Молоткова Константина», а также: «марка машины была «BMW». Получилось информативно. Безработным важного свидетеля обвинения Сутулов делать не стал. Зачем лишний раз подрывать доверие к его словам? Без того судимостью запачканный…

Ютившийся в нищей хате Миха выглядел таким жалким, что не склонный к сантиментам убойщик посочувствовал ему и оставил пяток сигарет с фильтром.

Важняк намеревался продолжить рассказ о достижениях следствия, но Веткин выставил ладонь.

— Кирилл Сергеич, информации достаточно. Не перегружай мою оперативную память.

Часы между тем показывали половину четвёртого.

— Станислав Владиславович, ау! — постукивал по циферблату старпом.

— Может, он забыл про нас? — Стрельникова вторила ему с притворно наивной интонацией.

Веткин разговора не поддержал. Его вниманием снова завладел Февралёв.

— Александр Николаевич, скажите пожалуйста, правильно я задачу по уголовному праву решил? Андрей Рязанцев, оперативник ОРЧ, попросил помочь.

— Давай гляну. Теория — штука заковыристая.

Внимательно читая условия задачи, старпом отметил профессионализм её составителя. Сплошной филей, требуха отсутствовала. Непринципиальны были разве что фамилии действующих лиц.

«Жулин на почве мести решил убить Кузнецова. Он изготовил обрез и дважды выстрелил в Кузнецова. Потерпевшему причинены проникающие ранения живота и груди, но благодаря своевременному вмешательству врачей жизнь ему удалось спасти. Жулин приговорён к 13 годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима».

— Та-ак. Вопрос понятен. Изложи-ка своё мнение.

— Две ошибки вижу, Александр Николаевич. Режим неправильно назначен. Жулин осуждён за особо тяжкое преступление, режим должен быть строгий. И срок дали лишний. Раз покушение, то не более трёх четвертей от максимального срока. То есть, не больше одиннадцати лет трёх месяцев могли дать. А ему — тринадцать!

— Молодец, не позоришь красный диплом! С режимом — в точку. А со сроком, Кирилл, я думаю, нет ошибки. Жулин изготовил огнестрельное оружие. У него прицепом ещё двести двадцать третья[290] идёт. Там в санкции от трёх до пяти лет лишения. Путём частичного сложения окончательно вполне можно впендюрить тринадцать.

— Спасибо большое, Александр Николаевич! Здорово вы! Даже кодекс не открыли.

— Кирилл Сергеич, ты когда перестанешь мне выкать?

Знакомясь с молодыми сотрудниками, демократ Веткин неизменно предлагал обращаться к себе на «ты». Большинство новичков принимало такую форму общения. Февралёву фамильярничать с аксакалом прокуратуры не позволяло воспитание.

11 июня 2004. Пятница.

15.45–16.20

Щекастый колобок по имени Таня вкатилась в зал с возгласом:

— Прошу встать, суд идёт!

Следом, буквально наступая секретарю на пятки, шагал федеральный судья Глазов. Одновременно через дверь запасного выхода конвой, уведомленный по телефону, заводил в помещение Пандуса. Вышло, что прокурорские с адвокатом приветствуют вставанием не только суд, но также и подозреваемого в убийстве.

Подобную процедурную мелочь Глазов не брал во внимание, хотя Веткин на правах университетского товарища не раз журил его за пофигизм.

Их честь, как полагается, был облачён в долгополую мантию чёрного цвета. Хватило нескольких лет, чтобы одеяние, не имевшее в России исторических корней, укоренилось в судебном антураже. На первых по-pax мантии поставлялись централизованно и имели не только одинаковый фасон, но и один размер — пятьдесят четвёртый.

Теперь мантии шьют в ателье каждому судье индивидуально. Покрой облачения усложнился — сзади стильно морщатся встречные складки, рукава объёмные, на плечах — узорные вышивки «косички». По обеим сторонам воротника желтеют золотые пуговицы с гербами. На пошив шёл твил — недорогой, плотный, прочный и немаркий х/б материал.

— Прошу садиться, — распорядился Глазов, занимая центральное место за столом на подиуме.

Реплика пришлась на разгар маневров конвойцев. Помещённый в клетку Пандус стоял к суду спиной, высунув меж прутьев решётки сцепленные руки. Замнач ИВС Капустин, ссутулившись, как вопросительный знак, ковырялся ключом в замке наручников. Второй конвоир — приземистый чернявый прапорщик калмыцкой наружности — запирал дверь узилища. Скрип несмазанных петлей, скрежет металла перемежались с глухим бубнежом Капустина, критиковавшим заевшее спецсредство.

— Рассматривается ходатайство следователя по особо важным делам Острожской межрайонной прокуратуры, юриста второго класса Февралёва об избрании меры пресечения, — навёрстывая упущенное время, судья начал заседание, не дожидаясь, пока Пандус займёт место на скамье в клетке, а конвоиры — на стульях по бокам её.

— Подозреваемый, встаньте! — Глазов обратил взор направо.

В эту секунду майору удалось справиться с наручниками. Одержанная победа сопровождалась громким шёпотом: «Машалла». Мусульманский эквивалент восклицания «Слава Богу» Капустин заимел на срочной службе в ДРА[291].

Пандус валко обернулся к судье. Он обряжен в синий шерстяной «олимпийский» костюм, старый и хорошо побитый молью. Шмотки, бывшие на нём при задержании, изъяты для назначения комплекса экспертиз — криминалистической переходящих микрочастиц, биологической, химической. Подбородок и скулы бандита густо заштриховала щетина. Махонькие глазки настороженно зыркали. Сонная пелена с них спала.

Глазов перешёл к установлению личности подозреваемого. Пандус отвечал отрывисто и глухо.

— Громче говорите! Секретарь ведёт протокол, — возвысив голос, судья наглядно показал, как нужно общаться в помещении с плохой акустикой.

Впервые услышавший глас своего подопечного Февралёв, вытянув кадыкастую шею, ловил каждое слово. Он и узрел энергичную жестикуляцию майора Капустина, адресованную Веткину, который расписывал график судов на следующую неделю.

— Александр Николаевич, вас Сергей Евгеньевич, — следователь деликатно коснулся локтя старпома.

Веткин поднял голову. Майор просиял, зубасто осклабившись из-под соломенной подковы усищ. Вскинул руку в приветственном жесте. Он просто хотел поздороваться с уважаемым человеком. Старпом кивнул в ответ и с укоризной приложил палец к губам. Капустин отмахнулся: «ерунда» и беззвучно расхохотался.

Глазов не обращал внимания на сангвиническую активность майора. Возможно, верзилу делал незаметным на фоне стены серо-голубой камуфляж «Ночь», носимый им круглый год.

Судья искренне удивлялся букету статей, за которые Пандус был осужден областным судом в 1999 году.

— Злостное хулиганство, вымогательство, грабёж, разбой! — Глазов реанимировал в памяти статьи утратившего силу УК РСФСР, — Освободились в 2008 году по сроку?

— Угу.

— Не по УДО?

— Козлиной тропой не хожу, — оказалось, что Пандус умеет произносить длинные фразы.

— Что вы сказали?! — не понял судья.

Бандит молчал, лобасто набычившись.

— Подозреваемый имел в виду, что принять условия досрочного освобождения ему не позволяет его статус в криминальном мире, — перевёл на человеческий язык Веткин.

— Вон как, — с непонятной интонацией отреагировал Глазов.

А майор Капустин отрывисто гоготнул. Перлы Александра Николаевича он разбирал на цитаты.

Продолжив расспросы, председательствующий начал выведывать у Пандуса, не имеет ли он государственных наград. Это была фирменная глазовская фишка. Каждого жулика он выспрашивал про ордена и медали. У Станислава Владиславовича и мысли не возникло, что гангстер Славка Пандус, в армии не служивший, в двадцать лет загремевший на зону, не мог отличиться перед государством даже теоретически.

Наконец перешли к сути. Слово для оглашения ходатайства получил прокурор. Рационализатор Веткин (за что с ним любили работать судьи) не стал, как пономарь, зачитывать двухстраничный документ. Пунктиром прошёлся по реперным точкам[292].

— Подозревается в совершении особо тяжких преступлений. Ранее неоднократно судим. Судимости не погашены. После освобождения из мест лишения свободы нигде не работает. По месту регистрации не проживает. Скрывался от органов следствия. Не скрывает приверженности к так называемым воровским понятиям. Ходатайство следователя обосновано, прошу его удовлетворить.

— Слово предоставляется адвокату, — судья перекинул мяч на другую сторону площадки.

— Ваша честь, — привстал Веткин, — в заседании присутствует следователь, логично сначала ему позволить высказаться…

— Ёлки-палки, про следователя-то я и забыл! — простодушно повинился Глазов. — Редко потому что следователи в аресты входят. Вам есть, что сказать? — Глазов апеллировал к важняку обезличенно (имени-отчества не знал, обращаться же по фамилии казалось некорректным).

Февралёв поднялся, застегнул пиджак и красивым баритоном, выразительно модулируя интонациями, дополнил выступление прокурора.

— Ваша честь, то, что подозреваемый скрывался от правоохранительных органов подтверждается рапортами сотрудников милиции. Обоснованность подозрения Пандуса в инкриминируемых ему деяниях подтверждается протоколами опознания и допроса свидетеля.

— У вас всё? Понятненько. Присаживайтесь.

Следователь опустился на жёсткое сиденье стула. Веткин, оттопырив большой палец, оценил качество его выступления.

— Хорошо сказал, генацвале!

Адвокат Сидельникова тоже лаконична. За минуту отбарабанила — ходатайство полностью необоснованно, в его удовлетворении следует отказать. Утверждения прокуратуры, будто её клиент скрывался — голословны. Доказательства его вины отсутствуют. Протокол опознания юридической силы не имеет в связи с тем, что порядок его проведения был грубо нарушен.

— В качестве реплики разрешите, ваша честь? — Веткин по-ученически поднял руку.

— Ну, не зна-аю… Реплики при избрании меры пресечения как бы не предусмотрены, — пожал плечами судья.

Его упрямство объяснялось желанием показать, кто в доме хозяин.

— Но и не запрещены, ваша честь, — старпом гнул своё. — Я провожу аналогию с порядком рассмотрения дела по существу. Аналогия в уголовном процессе не запрещена. Так?

— Допустим, — Глазов выказал снисхождение. — Слушаю вас, только кратко.

— Упомянутое доказательство не признано в установленном порядке недопустимым, поэтому довод адвоката насчёт протокола опознания не следует принимать во внимание, — приберегая заготовку для заседания, Веткин как в воду глядел.

Стрельникова скроила презрительную гримасу, означавшую, что процессуальный противник сморозил глупость.

— Остаюсь при своём мнении, — процедила, не соизволив оторвать задницы от стула.

— Подозреваемый, вам слово.

Пандус реально не понимал, чего от него хотят. Первый раз в жизни привезли его в автозаке на арест не к прокурору, а в горсуд. Уцепившись руками за рифлёные прутья решётки, он пасмурно вызверился на очкастого тупоносого судью. Чёрную бесформенную хламиду, похожую на поповскую рясу, Славка тоже лицезрел впервые.

Пауза неприлично затягивалась. Зал, где проходило судебное, размерами был четыре на пять метров. Участники процесса друг от друга располагались практически на расстоянии вытянутой руки.

— Чё молчишь-то? Говори — вину признаю, строго прошу не наказывать, — майор Капустин не выдержал, зашептал громко.

Походило на то, как двоечнику приятель, такой же балбес, подсказывает с задней парты.

— Тишина в зале! — окриком Глазов демонстрировал, что он не позволит превращать заседание в балаган.

У других судей, Молодцовой, Белецкой или Базаровой, майор не отважился бы клоунничать. Сидел бы тихо, как мышь под веником. А у Станислава Владиславовича хохмить позволительно, он либерал.

Подсказка вертухая окончательно сбила Пандуса с панталыку. Славка понимал, что суд этот ненастоящий, и срок ему зараз не припают, однако казённые стены, клетка, «алтарь»[293], зловещая ряса и герб-растопыра на стене путали рамсы.

— Беспредел, — в итоге просипел он дерзко, — ментовской беспредел в натуре.

— Ваша позиция понятна, — судье большего не требовалось. — Татьяна, ты отразила позицию подозреваемого? Отлично. Суд оглашает материалы, представленные следствием.

Глазов перечислил названия документов, не углубляясь в их содержание. Затем, продолжая именовать себя в третьем лице и не человеком, а органом, объявил: «Суд удаляется для принятия решения».

— Прошу встать! — встрепенулась секретарь.

Поднялись все, кроме Пандуса, нагло развалившегося на лавке. Честняга решил, что участвовать в красной самодеятельности в падлу.

Капустин, дождавшись, когда за судьёй закроется дверь, звезданул по решётке длинным ключом от реечного замка:

— Будем правила внутреннего распорядка учить! На выход, жиган!

Прапорщик-калмык торопливо открывал клетку.

— Вы разве не дождётесь решения, Александр Николаевич? — обеспокоился Февралёв, видя, что Веткин ровняет стопку своих бумаг, готовясь убрать их в папку.

— Зачем? Пришлют через канцелярию. А ты хочешь остаться?

— Мне в дело нужно постановление с гербовой печатью. Долго ждать придётся?

— Не менее получаса. Станислав Владиславович, между нами, известный тормоз. А я отчаливаю. Надо ещё график судов у начальства утвердить. Сегодня, как-никак, короткий день. Предпраздничный. Трудовое законодательство надо блюсти. Хотя бы иногда!

— В результате не сомневаетесь? — важняк понизил голос.

— Ни на секунду, — Веткин безмятежно улыбался.

У него был вид счастливого человека. Предстоящие выходные дни Александр Николаевич распланировал под гармоничный отдых. Оздоровительные мероприятия — прогулка в лес (если позволит погода) и посещение бассейна — сочетались с вкушением интеллектуальных деликатесов. Последние были представлены недавно купленным бестселлером Джеймса Клавела «Сёгун» и фильмом Джима Джармуша «Пёс-призрак: путь самурая», записанным в отличном качестве. А ещё в плане значились созидательные домашние хлопоты и качественный секс с милой и верной женщиной.

11 июня 2004. Пятница.

15.00–16.00

На параллельной орбите происходила важная динамика по другому резонансному делу. Заместитель прокурора Хоробрых, проявив недюжинную настойчивость, добился явки на допрос подозреваемого Сомова. Начмил прибыл в сопровождении защитника.

Прежде чем заключить соглашение с Щегловым, полковник перебрал острожских адвокатов по пальцам. Советом генерала Малышева — нанять кого-либо из золотой адвокатской пятёрки Андреевска — он не воспользовался. Уровень опасности Сомов считал пока некритичным, к тому же в областном центре действовал другой ценник, заоблачный.

Щеглова он не идеализировал как юриста. Знал также, что у Рудика в башке тараканов достаточно. Но был он доморощенным, а потому предсказуемым. Когда Щеглов работал следователем, циркулировали слухи, что он берёт. Конкретика, однако, отсутствовала, равно как и жалобы граждан. Рудольф умел ладить с людьми и никогда не наглел. Он дотянул до полной выслуги, с почётом ушёл на пенсию и вот уже больше пяти лет адвокатствовал. Судя по материальному благополучию и лестным отзывам, практика у него складывалась удачно.

Решающим доводом в пользу Щеглова стали дела давно минувших дней. В 1982 году они вместе ездили «за речку» в составе отряда спецназначения МВД «Кобальт». Сомов тогда был опером уголовного розыска, старлеем. Щеглов — старшим оперуполномоченным ОБХСС в капитанском чине. Оба имели опыт работы с агентурой. Данное требование являлось обязательным для бойцов «Кобальта».

Разбитые на группы, разбросанные по всему Афганистану, они помогали тамошней милиции — царандою. Собирали и обрабатывали разведданные. Внедряли агентов в бандформирования и лагеря беженцев. Скучать не приходилось. Щеглов в ходе миномётного обстрела получил серьёзную контузию, вернулся в Союз досрочно. Сомов отмантулил полный год, даже в отпуск не приезжал.

Сейчас начальник милиции надеялся, что Рудик Щеглов, памятуя о боевом братстве, не ляжет под прокуратуру ради возможных бонусов.

Увесисто шмякнув кулаком в обитую дерматином дверь, Сомов дёрнул за ручку и утвердительно рыкнул:

— Р-разрешите!

За полковничьим погоном, коробившемся на покатом плече, маячила грушевидная настороженная физиономия адвоката.

Обдумывая сценарий допроса, Хоробрых рассматривал несколько вариантов встречи. Наиболее жёстким представлялось барственное «ожидайте» в ответ на стук (не такой, конечно, бесцеремонный). Затем неплохо было бы в воспитательных целях поманежить визитёра минут «надцать» под дверью. Покрутив данную вариацию так и сяк, заместитель прокурора её отверг. Пришёл к выводу — взбрыкнёт гордец Сомов.

Уйдёт и потом будет хлестаться на голубом глазу: «Явился минута в минуту, а мусье[294] прокурор меня не принял».

— Проходите, — хозяйское позволение прозвучало постфактум.

Из-за стола Хоробрых не поднялся, не поздоровался и уж, тем более, не протянул руки.

— Здр-равия желаю! — начмил продолжал выказывать боевой настрой.

Не спрашивая разрешения, он за спинку выдвинул стул, проскрежетал ножками по полу, шлёпнул на полировку приставного стола папку крокодиловой кожи. Кряхтя, начал усаживаться поудобнее.

«Пускай толстяк потешится напоследок, — успокаивал себя Хоробрых.

— Главное, явился. Остальное — дело техники».

— А вы кто?! — тормознул он защитника, бесшумно огибавшего приставку с явной целью расположиться напротив Сомова.

— Адвокат Щеглов Рудольф Руфович, — голос мужчины оказался богат обертонами, как у диктора Игоря Кириллова. — Я принял защиту Евгения Николаевича. Вот ордер.

Бумажный квадратик имел все атрибуты — регистрационный номер в реестре адвокатов, номер удостоверения, дату его выдачи. Яркий фиолетовый оттиск круглой печати был отчётлив. Защиту клиента Щеглов поручил себе сам, как глава адвокатского кабинета.

— Ваше удостоверение, — проскрипел Хоробрых.

Адвокат распахнул книжечку в пухлой малиновой обложке. Из рук по привычке, обретённой в прошлой жизни, не выпустил.

Помимо ордера и ксивы его личность персонифицировал бейджик, прицепленный к нагрудному карману пиджака. На закатанном в пластик прямоугольнике — фамилия, имя, отчество и цветная фотография анфас.

Внешность адвоката разнилась с фоткой. Там он — вылитая птица семейства скворцовых. Клюв остр, блестящий глаз кругл, голова склонена к плечу.

С возрастом Щеглов утрачивал природное сходство со скворцом. Высокий лоб оставался сдавленным в висках, а нижняя часть лица оплыла. Щёки провисли, раздулся подбородок. Но выглядел юрист всё равно моложаво. И не подумаешь, что он старше своего клиента на целых три года. Смуглая кожа ровнёхонькая, как у юноши. Вдобавок адвокат наладил красить волосы. По его собственному выражению: «Объявил войну седому мочалу». Обернулся жгучим брюнетом с за-косом под француза. Круглая плешка на затылке искусно зашпаклёвана. Щеглов известен в городе, как ловелас. С выработавшей ресурс женой он развёлся, как только в кармане у него зашевелились шальные деньжата.

Впрочем, с этой стороны он заместителю прокурора неизвестен. Только как назойливый ходатай и неутомимый жалобщик.

Рукой Хоробрых указал на свободное место за приставным столиком:

— Садитесь.

— Я лучше присяду. Сесть я всегда успею, — выдав популярную в Остроге хохму, адвокат радостно хихикнул, словно изрёк нечто действительно остроумное.

«Примитивен, недалёк, — оценил процессуального противника Хоробрых. — Но ухо с ним следует держать востро».

Бланк допроса подозреваемого и вопросник у зампрокурора наготове. Протоколировать он решил от руки, по старинке. С компьютером Хоробрых не вполне дружен. На машинке печатает быстро, но верная «Любава» хороша для фиксации свободного рассказа. Когда ответы приходится вытягивать, клавиатура отвлекает от визуального контакта, а треск рычагов мешает восприятию информации. Тем более, оппонентов двое. Придётся перекидывать внимание с одного на другого. Главный объект, естественно, Сомов.

Картина по уголовному делу вырисовывалась интересная. И, если не играть в квазиобъективность, вполне перспективная в судебном плане.

События расследовались относительно недавние, ноябрь прошлого года. Дотянуть до истечения срока давности товарищу полковнику не судьба при всём желании.

Начиналась история банально. Отставной инспектор Госпожнадзора Овечкин Н.С. заявил о краже из гаража сварочного аппарата и электрического наждака. Имущество было приобретено в мохнатые семидесятые с рук. Документов на него не имелось. Поэтому о/у ОУР Малов с лёгким сердцем слепил отказник.

Экс-пожарный написал жалобу в прокуратуру. Так, мол, и так, законопослушный я гражданин и налогоплательщик, купил бытовую технику на трудовые деньги. Не через розницу, согласен, но, родись о/у Малов пораньше, он бы знал, что в СССР такие вещи в магазине купить было невозможно. Гражданин приложил прайс-лист с указанием стоимости аналогичного инструментария в наши дни. Цены там стояли внушительные, намного превышающие пенсию Овечкина, размер которой он также подтвердил документально.

Хоробрых был в отпуске, жалобу рассматривал Кораблёв. Отменив решение органа дознания, он отправил материал на дополнительную проверку. Дела возбуждать не стал.

Наглец Малов наплевал на прокурорский привет. Прайс-лист из материальчика исчез. Зато появилось заявление, написанное от имени Овечкина: «Имущество старое, поломанное, стоимости не имеет». Не предвидя для себя последствий, Малов вторично отказал в возбуждении уголовного дела. Его постановление утвердил начальник милиции Сомов.

Овечкин заявился на личный приём к прокурору со скандалом и новой жалобой, из которой следовало, что встречного заявления он не писал. С повторным обращением разбирался уже Хоробрых. Он возбудил «сто пятьдесят восьмую, вторую»[295] и написал разгромное представление о наказании виновных должностных лиц. Месяц спустя поступил ответ — исполнителю срезали надбавку, начальнику УР строго погрозили пальцем. В действовавшей системе координат такой результат считался адекватным. О том, что фальсификация образует состав должностного преступления, удельный князёк Буров не задумывался.

Теперь разбирательство шло в рамках уголовного дела.

Малов вину отрицал. Утверждал — прайс-лист в глаза не видел, встречного заявления не подделывал. Оно появилось при следующих обстоятельствах. Осенью-зимой в кабинетах розыска (в его, в том числе) делали ремонт. Шестерых оперов временно поселили в музей УВД. Там получился настоящий караван-сарай[296]. Постоянно толпа народу. Оперативники не всегда находились в помещении. Выезжали на происшествия, работали на территории, отдыхали после дежурств. Всегда кто-то был в отлучке. В отсутствие одного соседи разруливали с его телефонными звонками и посетителями. Однажды Малов вернулся в кабинет, а на столе лежит заявка: «Ничего не хочу. Овечкин Н.С.» «Как хорошо», — обрадовался оперативник и, не отходя от кассы, накатал отказной.

Битый час Хоробрых стращал Малова камерой и реальным сроком. «Я не при делах», — твердил, словно мантру, оперок. Оправдывая свою фамилию, росточком он был не выше ста шестидесяти сантиметров. Как вообще такого гнома взяли на службу в МВД? Измельчала система!

Не расколов упрямца, Андрей Леонидович начал обкладывать его методично, как кабана. Благо, сражался советник юстиции уже не в одиночку. Прокурор области распорядился создать по «милицейским» делам следственные группы. В них предписывалось включить наиболее квалифицированных и принципиальных сотрудников. Хоробрых надеялся получить в команду интеллектуала Февралёва, но Кораблёв отмазал важняка под предлогом, что некому расследовать налёт на жилищный Фонд.

В группу вошёл старший следователь Максимов. Опытный специалист по современным меркам, трудолюбивый. По характеру прост и скромен, правда, несколько инертен.

Ещё для массовки включили неаттестованного следователя Бондаря. Этот характеризовался двумя словами — генеральский сынок. Папа делал Пете биографию и отправил попастись годик на земле. Плюсов у мажора имелось два. Он владел крутой тачкой с нелимитированным бензином и был иногородним.

Основным загонщиком выступал Максимов. Он провёл почерковедческую экспертизу по сомнительному заявлению. Результат получил ожидаемый — текст выполнен не Овечкиным.

Затем следователь отобрал экспериментальные образцы почерка у Малова. Не обошлось без накладок. Имея целых пять лет стажа, Максимов не знал, что в таких случаях образцы берутся с подражанием фальшивке. Пришлось растолковывать ему азы криминалистики. Услышав, что от него требуется, опер занервничал, бросил ручку, скомкал бумагу. Максимов всё же убедил его не препятствовать следствию. В среду постановление о назначении экспертизы моторизованный Бондарь умчал в областную НИЛСЭ[297]. По понятным причинам исследование проводилось в учреждении министерства юстиции, а не в ЭКЦУВД.

Буквально вчера Хоробрых осенило. Заявление подделал не Малов. Это сделал по его просьбе один из «сожителей» по кабинету-музею. Максимов получил новую вводную — срочно установить соседей, допросить, взять образцы почерка, назначить дополнительные экспертизы.

«Найду фальсификатора, прижму, он сдаст мне Малова. Разговор с гномом пойдёт предметный. Гном думает, я так и буду лаять, не укушу. Ничего, задержу на сорок восемь часов, настроение быстро изменится. От него двинусь на более высокий уровень», — стратегический замысел выглядел реальным.

Прежде чем приступить к допросу, зампрокурора ознакомил подозреваемого с заключением эксперта.

Сомов с Щегловым вооружились очками. Полковник — старомодными, в массивной роговой оправе, адвокат увенчал нос брендовыми «Versace». Читали по очереди, подолгу, не только выводы, но и исследовательскую часть штудировали.

— Поня-атно, — наконец глубокомысленно изрёк Щеглов. — Мы хотели бы получить ксерокопию экспертизы.

Хоробрых безэмоционально разъяснил — на данной стадии такого права сторона защиты не имеет. Перечить адвокат не стал.

Андрей Леонидович подвинул к себе шпаргалку с вопросами. Полночи он при свете торшера готовил хитроумные силки и ловушки. Обойти их было не по зубам даже матёрому зверю.

Заряженные волчьи капканы остались без добычи.

— Мы воспользуемся пятьдесят первой статьёй Конституции, — следуя последней моде, защитник отождествлял себя с клиентом.

Публично лицемерил, будто горазд идти на дыбу вслед за своим кошельком.

Хоробрых сохранил внешнюю невозмутимость, хотя внутри его взведённого механизма всё восстало.

«Как же так?! Столько усилий насмарку?!»

Интуиция обманула. А ведь он готов был биться об заклад, что Сомов, корчивший из себя крутого мужика, не будет трусливо прятать голову в песок.

— Ваше право, — заместитель прокурора, как умел, имитировал равнодушие.

Тем не менее, попытку уговорить он предпринял. Обратился к логике и здравому смыслу.

— Невозможно установить истину, не выслушав обе стороны. Возможно, ваши доводы заставят меня изменить свою позицию.

А сам знал — не существует таких доводов в природе. Чёрного кобеля не отмоешь добела!

— Ваше молчание я могу расценить, как противодействие следствию, — монотонно продолжал Хоробрых. — Ответным ходом может быть отстранение от занимаемой должности.

Адвокат возмущенно закудахтал: «Наше конституционное право! Вы оказываете давление! Мы будем жаловаться!»

Сомов каменно молчал. Руки он сцепил в пудовый бугристый замок и водрузил на стол, костяшки побелели. Складчатый тугой загривок, напротив, налился кровью.

Щеглов утвердил на коленях кейс, синхронно щёлкнул блестящими замками.

— Просим приобщить справку о годовом документообороте УВД по городу Острогу.

Зампрокурора принял бумагу с отпечатанным на принтере текстом. Колыхнулся прибитый степлером второй листок за подписью инспектора ОДиР[298]. Число в нём стояло пятизначное.

— Все документы проходят через начальника? — Хоробрых испытующе смотрел на Сомова.

Истукан в погонах не шелохнулся, предоставляя возможность общаться суфлёру.

— Совершенно верно! Представляете, какой вал?! — Щеглов давил на эмоции.

— Получается, что начальник УВД — декоративная фигура, — хозяин кабинета продолжал апеллировать исключительно к Сомову. — Подписывает документы, не вникая в их содержание?

— Ну, вы скажете тоже! — возмутился адвокат, звонко шлёпая себя ладонью по тощей ляжке.

— А как тогда? — Хоробрых вытягивал из полковника ответ.

И тот нарушил обет молчания, молвил веско:

— Не всегда есть время вникнуть.

— Разберём пример с Овечкиным, — прокурорский обрадовался, что коготок у Сомова вязнет. — Материал — десять страниц с описью. Минуты хватит, чтоб увидеть состав преступления.

— Вы не знаете Колю Овечкина. Первый хапуга был в пожарке. Тащил всё, что плохо лежало. Стопудово, слямзил сварку и дрель!

— Наждак, — уточнил адвокат.

— Тем более. Металлолому этому двадцать лет в обед! А то, что заявление поддельное, я не знал, слово офицера. С виду нормальное. Или вы думаете, товарищ прокурор, я установку даю личному составу — жать заявки? Сами знаете, штампуем всё подряд.

«Что толку штамповать, если преступления укрываются путём незаконных отказов в возбуждении уголовных дел?» — затёртый от частого употребления довод Хоробрых попридержал.

Отметил, что позиция подозреваемого, в принципе, понятна.

«Как бы убедить дать её под запись», — раздумывал вкрадчиво.

Пока подбирал слова, Сомова понесло в другую степь:

— Надо менять подход на самом верху! Найти консенсус главному прокурору и нашему министру. А то, паны дерутся, а у хлопцев, понимаешь, чубы трещат!

— Это пустая говорильня, — выдержка изменила Хоробрых. — Каждый должен блюсти закон на своём месте. А милиция запрограммирована на укрывательство криминала во имя процента раскрываемости.

Умом Сомов понимал правоту оппонента. Возразить кабинетному щелкопёру по сути было нечего. В МВД действовали свои неписанные правила. Откажешься играть по ним, очень скоро распрощаешься с должностью. И в твоё кресло с огромным удовольствием плюхнется новый русский мент. По ноздри коррумпированный, алчный и некомпетентный самодур.

Кому от такой рокировки станет лучше? Гражданам? Сотрудникам? Государству в целом?

Заместитель прокурора для успокоения совести сделал ещё один заход:

— Если вы опасаетесь, что я искажу ваши показания, тогда изложите их собственноручно.

Сомов бровью не повёл. Дальнейшее общение виделось бесперспективным.

Хоробрых выписал подследственному повестку о явке в следующий четверг. К указанной дате он рассчитывал добыть фактуру для предметного разговора. В крайнем случае, можно будет выполнить какое-нибудь дежурное процессуальное действие. Например, избрать меру пресечения. К сожалению, допустима только подписка о невыезде. За преступление средней тяжести милицейского полковника суд не арестует. А было бы недурственно в воспитательно-профилактических целях водворить его в камеру…

Демагогию, типа: «Зачем повестка, я не давал повода усомниться в своей порядочности и т. д.» Сомов разводить не стал. Молчком расписался в корешке за получение.

— Я свободен? — судя по нерву в интонации, он куда-то спешил.

— Прошу на досуге подумать над моим предложением о сотрудничестве. Для вас это единственный шанс выйти с наименьшими потерями, — напутствие заместителю прокурора удалось.

Начмил определённо торопился. В противном случае он бы отреагировал на программное заявление Хоробрых.

Элементарную вежливость в виде «до свидания» проявил один адвокат Щеглов. Насупившиеся прокурор с милиционером словно воды в рот набрали.

Укоризненно проскрипела дверь, пеняя покинувшим кабинет гостям, что не прикрыли её. Впридачу они натащили с улицы песка. Щелястый паркет давно утратил родную циклёвку[299] и лакировку, лишь по углам сохранив полуостровки коричневой краски, которой его изредка варварски подмолаживали. Истоптанный грязной обувью пол выглядел непотребно.

Уборка служебных помещений в межрайпрокуратуре оставляла желать лучшего. Порядок наводила пенсионерка, посещавшая здание по утрам. В силу преклонного возраста и физической немощи прибраться качественно бабуля не могла. Кое-как подметала полы, потом елозила по ним мокрой вонючей тряпкой, отжать которую насухо не имела сил.

Андрей Леонидович, остерегаясь провокаций, не оставлял запасной ключ от кабинета в канцелярии, как другие сотрудники. Ему приходилось дважды в неделю приходить за полчаса до начала рабочего дня. Это шло вразрез с его принципом: «Авралит тот, кто не способен организовать своё служебное время». Иного выхода, однако, не было. Хоробрых отпирал дверь, контролировал ход и качество уборки. Давая указания: «выметите из угла», «смените воду», он был вполне корректен, но запоминанием данных человека, к которому обращался, не утруждался. Канцелярия, водитель, уборщица являлись для него лицами одушевлёнными, но неперсонифицированными.

Кабинет вмещал фундаментальный двухтумбовый стол, приставку-перпендикуляр и пять стульев (один хозяйский, четыре для посетителей). Солидность обстановке придавали именно стулья. Массивные, с высокими резными спинками под готику и мягкими сиденьями, обитыми вишнёвым велюром, они выглядели богато и имели свою историю.

Год назад бухгалтерия раскошелилась на покупку кое-какой мебели для районов. В Остроге наиболее остро стоял вопрос со стульями. Их приобрели в количестве пятнадцати штук. Буров (у которого меблировка была приличной) хотел одарить каждого сотрудника новым стулом. Популистский замысел не решал имиджевой проблемы даже частично.

Наблюдая в окно подъехавший тентованный грузовичок с надписью «Интерьер», Хоробрых придумал оптимальное решение. Для его реализации он взял в союзники Кораблёва. Сказал: «Александр Михайлович, вы — зам со стажем, а стулья у вас — стыд и срам. Как, впрочем, и у меня. Идёмте к прокурору. Пусть проявит заботу о своих заместителях».

Прагматик Кораблёв согласился без раздумий. Буров ожидаемо не смог им отказать. Кораблёв приобрёл семь стульев (у него больше кабинет), Хоробрых — пять. Остатки достались старпомам.

Разовый союз антагонистов подтвердил, что из любого правила бывают исключения.

На негостеприимной острожской земле Андрею Леонидовичу каждый шаг давался с боем. Отдельный кабинет он получил тоже не на блюдечке. В межрайонной прокуратуре после расширения штата возник острый дефицит квадратных метров. Зная об этом, Хоробрых, переводясь из аппарата, поставил условие: «Сидеть буду один». Бурову пришлось расселять кабинет № 2. С одним из обитавших там сотрудников проблем не возникло. Молодого общенадзорника пересадили в каморку без окон, использовавшуюся, как архив.

А со вторым пришлось повозиться. Старший помощник тюремного спецпрокурора Сверчков надзирал за местными колониями — «шестёркой» и «семёркой». Свободное плавание вдали от начальства давало ему уйму времени для решения шкурных дел. Квартирант в чине младшего советника юстиции закатил скандал, когда ему предложили освободить место для нужд хозяев здания. Он традиционно рассчитывал взять на горло, но ошибся. Областному руководству так не терпелось избавиться от Хоробрых, что экстренно родился приказ о передислокации Сверчкова в наспех подысканное помещение — общежитие УТТ[300], расположенное у чёрта на рогах.

Так Андрей Леонидович приобрёл ещё одного заклятого врага, опасного ушлостью и длинным языком.

Для кабинета Хоробрых характерен минимализм. Стены голые, ни тебе календаря с длинноногой киноактрисой, ни подарочных акварелей в багетных рамках. Даже портрета Президента нет. На столе никаких безделушек, сувениров или фотографий родни. Пустынен широкий подоконник, от комнатных растений у Андрея Леонидовича аллергия…

Заместитель прокурора вернул мысли в рабочее русло.

Нужно скинуть факсом в область информацию о ходе расследования дел по милиции. Волокиты не допущено, собран значительный объём доказательств, но «вожди» всё равно скажут: «мало, медленно». Причины недовольства понятны, Москва дерёт их в хвост и в гриву. Результат надобен рекордный. Затяжная война между Генеральной прокуратурой и МВД недопустима. Усобица негативно повлияет на состояние правопорядка в стране.

Информация направляется наверх еженедельно за подписью и.о. прокурора. Хоробрых обязательно вставляет в повествование свою фамилию (и не единожды). Чтобы новый шеф видел, кто находится на острие удара, кто конкретно прилагает героические усилия для спасения прокуратуры Андреевской области от гнева Генерального. А тот крут на расправу и охоч до неё!

11 июня 2004. Пятница.

16.00–17.00

Плыть по течению Сомов не собирался. Он знал: пресловутая объективность следствия — лапша дурачкам на уши. Он будет драться до последнего, а в борьбе хороши все средства.

Выйдя из прокуратуры, Сомов напомнил адвокату — вечером понадобится его консультация.

— Звоните в любое время суток, Евгений Николаевич. Я всегда на связи, всегда трезвый, — Щеглов энергично тряхнул зонтом, который держал над вип-клиентом.

— Ты сам-то не мокни, — укорил его начальник УВД.

— Не сахарный, не растаю.

Чудаковат Рудик. Его странности и закидоны объяснялись давней контузией. Собственно, из-за неё он не сделал карьеры, имея диплом престижного Высшего политического училища МВД СССР. Дальше старшего следователя не шагнул.

Как верный оруженосец, Щеглов проводил полковника до служебной «Волги», деликатно пожал руку со словами «на телефоне» и побежал к своей «девяносто девятой».

Стылый дождь сеял густо и отвесно, на лужах надувались пузыри, верная примета затяжной непогоды.

Водитель горевал насчёт перспектив завтрашнего Дня города.

— Кончай ныть, Валера. Скажи лучше, какой у нас завтра государственный праздник? — загадал загадку Сомов.

— Конституция? — наморщив под пышным чубом лоб, с сомнением предположил водитель.

Дорога от прокуратуры до суда недолга, чёрная «Волга» подруливала к высокому крыльцу.

— Зачем опять на тротуар лезешь? — Валере досталось за излишнюю рьяность.

«ГАЗ-3110», вильнув задом, рыча сдала через бордюр на обочину.

— Сиди, думай про праздник. Вернусь — спрошу, — наказал Сомов, покидая салон автомобиля.

В просторном фойе суда оказалось непривычно безлюдно и тихо. На стук входной двери из-за угла выглянул пристав, сощурил глаза, разглядывая припозднившегося посетителя. Чуть не отчеканил сурово: «Мужчина, суд закрыт, короткий день». Кругляш лица вовремя расплылся в улыбке. К срезу лихо заломленного берета вспорхнула мясистая ладонь.

— Здравия желаю, товарищ полковник! С наступающим!

— И тебя также, Вениамин, — Сомов на ходу пожал руку бывшему подчинённому.

Тот проводил его бдительным взором до входа в приёмную председателя суда. Там активно наводила порядок на столе секретарь — пухлая, уютная, домашняя.

— Добрый день, Дашенька! Всё хорошеешь?

— Куда там? Толстею, — в ответе сожаление мешалось с лёгким кокетством. — Хочу вот с завтрашнего дня на диету садиться.

— Не вздумай. Женщина в соку радует глаз!

На голоса и смешки выглянула из кабинета председатель суда.

— Отбиваешь у меня кавалера, Даша?

— А чего теряться? — секретарь, примерная жена и мать, шутила на грани.

Она работала с Молодцовой давно, вне процесса ей позволялись определённые вольности.

— Проходи, тёзка. Приветствую, — судья отступила вглубь кабинета.

— Здравствуй, здравствуй, Евгения Марковна, — тесный тамбур между дверями полковник преодолел бочком.

Молодцова протягивала ему руку. Сомов осторожно пожал её, встряхнул аккуратно, потом с улыбкой приложился губами. Даже изобразил щелчок каблуками.

— Эх, шпор нема у гусара! — пожалел.

— Чай, кофе или чего покрепче? — Молодцова встречала радушно.

— Пожалуй, чайку.

— Даша, один чёрный чай с лимоном и один чёрный кофе!

— Извиняюсь за опоздание, — сняв фуражку, начальник милиции искал место, куда её пристроить.

— Я сама только освободилась, — успокоила Молодцова. — Да хоть сюда положи, — следующая фраза относилась к головному убору.

В кабинете председателя суда после недавнего ремонта появилась зона отдыха — два объёмных кожаных кресла, круглый столик с гнутыми ножками.

Полковник, озоруя, попружинил на скрипучем сиденье.

— Красота! — одобрил комфорт.

Секретарь накрыла проворно. Комплекция не затрудняла её движений. Кроме густо паривших красивых чашек с чаем и кофе появились вазочка с конфетами и рассыпчатым печеньем «курабье», орешки, шоколад.

Молодцова выставила из шкафа армянский коньяк. Щедро плеснула себе в кофе. Наполнила хрустальную рюмку, предназначавшуюся гостю.

— Одна не пью.

Пригубили и начали обмен новостями. Со дня последней встречи их накопилось изрядно. Культивируя тезис «на первом месте семья», начали с неё.

— Как внучок?

— Максимка ночью задал нам жару! Втроём укачивали! — голос полковника звучал горделиво.

— О, Максим! Макс! Популярное сейчас имечко.

— Целиком Ксюхино решение. Нас с матерью она слушать не захотела. Мы предлагали на выбор в честь прадедов. Участников Великой Отечественной. Николаем или Сергеем!

— Какие вы ретрограды, однако. Это прошлый век. Сейчас так не называют, — держа чашечку в руках, судья между фразами делала маленькие глотки.

— А тебя Машутка не планирует бабушкой сделать?

— Ой, я не против. Только там одна наука на уме. Она ведь у меня в аспирантуру поступила. Я говорила тебе?

— Говорила. Ну, какие её годы! Да и твои тоже! Выглядишь на пять с плюсом, Евгения Марковна!

— Благодарю за комплимент, я стараюсь.

У дамы имелся стимул поддерживать форму. Прокуковав после развода семь лет в одиночестве (одна водевильная связь не в счёт), Молодцова наконец встретила достойного человека. Был он помоложе, работал проректором в политехе, писал докторскую, выпивал в меру. Разумеется, тоже происходил из разведённых, стоящие мужики в холостяках не засиживаются.

Они проживали в гражданском браке, отношения сложились нежно-уважительные. Изменение семейного статуса заметно отразилось на повадках Евгении Марковны. На смену комиссарской непримиримости пришёл разумный компромисс. Она бросила курить, много времени уделяла внешности и даже записалась на фитнес.

Эликсир молодости пока не изобретен, смотрелась Молодцова на возраст, указанный в паспорте, но упаковку имела привлекательную. Даже бородавочка на подбородке, что с юности портила ей настроение, благодаря заботам косметологов уменьшилась в размерах.

Евгения Марковна обладала типажом кустодиевской женщины. Щедрость пышной груди смело подчеркивалась яркой бижутерией. Сейчас это были крупные красные бусы. Плетёный кожаный поясок, обозначавший талию, прятался меж округлостей и налитых складок изобильного тела, одетого в яркое платье цвета ультрамарин. Плавный разбег бёдер поражал воображение любого натурала.

— Как у Вадима Львовича здоровье? — возвращая чашку на блюдце, поинтересовалась Молодцова.

— Идёт на поправку Львович! Назло врагам, на радость нам! Эскулапы разрешили садиться. Тьфу-тьфу-тьфу, после выходных вставать позволят. Вчера я у него был.

— Он в кардиологии лежит?

— Да-а, на пятом этаже. В люксе.

— Хочу его проведать.

— Проведай, Жень, он рад будет. Только не носи ничего. У него там склад целый. Овощи-фрукты! Соки-воды!

— Чего ради загубили хорошего мужика?! — возмущение судьи выглядело искренним.

Разговор естественным образом свернул на центральную тему. Ту, ради которой Сомов попросил аудиенции с глазу на глаз. Молодцова поднялась, величественно продефилировала к рабочему столу.

— Та-к, — на обратном пути вынимала из прозрачного файли-ка бумаги. — Давай по порядку. На, забирай прокурорский отлуп… Действительно, отписка. Ни одного аргумента…

Приняв защиту, расторопный Щеглов молниеносно накатал и лично увёз в прокуратуру области жалобу на постановление о возбуждении уголовного дела. Отказной пришёл за подписью начальника отдела по надзору за следствием, дознанием и ОРД старшего советника юстиции Г.С. Ворониной. Искать справедливости в ведомстве, открывшем сезон охоты на ментов, изначально было наивным. Но адвокат заявил (и Сомов согласился с ним): «Надо обжаловать, чтоб потом не сказали: молчание — знак согласия».

— Что касается твоей сто двадцать пятой[301]…

Новый УПК разрешал оспаривать решения предварительного следствия в суде. Позавчера Сомов позвонил Молодцовой, попросил прочесть жалобу, составленную Щегловым, оценить её перспективу.

— По форме претензий нет. Требования понятны. Но вот доводы нуждаются в уточнении. Запиши, пожалуйста.

— Секунду, вооружусь, — полковник распахнул ежедневник, заложенный авторучкой.

— Я тут почеркала в первом экземпляре, исправила. Но лучше будет, если ты сам запишешь.

— Понимаю, страховка.

— Евгений Николаевич, тебе я доверяю, как себе. Но вот Рудольф Руфович, согласись, большой оригинал. Не хочу, чтоб он видел жалобу с правками судьи. Могут пойти нежелательные разговоры…

— Диктуй, — полковник жирно вывел на листе цифру «один».

— Пиши. «Следствием не представлены данные о совершении преступления конкретно Сомовым Е.Н.» Записал? Вот на что надо делать упор! А не на отсутствие признаков преступления. Это как раз спорный момент…

Молодцова дала ещё ряд рекомендаций. Начмил протоколировал старательно, как школяр. Ставя точку, поинтересовался:

— Кто будет рассматривать жалобу?

— Приму к своему производству. Кому такое доверишь? — Евгения Марковна изорвала черновик в мелкие клочки.

— Спасибо. Не забуду.

В отличие от многих других членов судейского сообщества Молодцова не считала себя небожительницей. Администрирование предполагает тесный контакт со смежными структурами. Мозговики нуждаются в поддержке силовиков.

К примеру, будет конвой работать шаляй-валяй, сорвутся судебные заседания. Это приведёт к нарушению сроков рассмотрения дел. Можно сто ругательных писем написать, и выслушать в ответ сто уважительных причин: нет людей, нет бензина, автозак сломался… А при наличии контакта между руководителями вопросы решаются конструктивно.

Следователи, дознаватели, оперативники, участковые в городе Остроге добросовестно исполняют поручения судей. Знают — пожалуется председатель суда начальнику милиции, тот спросит строго. Его, досконально знающего ментовскую кухню, на хромой козе не объедешь.

Евгения Марковна реагировала на добрососедские отношения симметрично. Не позволяла судьям идти на поводу у адвокатов. Приговоры по делам выносились в большинстве случаев адекватные, оправдательных были единицы. Плохо управляемых судей наличествовало всего двое — чудаковатый Глазов и амбициозная Белецкая, которая никак не могла успокоиться, проиграв борьбу за кресло председателя. Хотя пора бы уже — три года прошло…

Сомов щурил глаз, кумекал.

— Растолкуй мне, Евгения Марковна, простым языком перспективу. Что будет? Чем сердце успокоится? Вот отменишь ты возбуждение уголовного дела…

— Отменить я права не имею. Могу признать незаконным.

— По-онял, не дурак. И что дальше?

— У прокуратуры будет два пути. Один — согласиться и отменить своё постановление. Второй — обжаловать моё решение в областной суд. Второй вариант для тебя предпочтительнее.

— Почему?

— Тебе нужно выиграть время. Я правильно понимаю? Пока дело уйдёт в область, пока назначат, рассмотрят, отпишут, недели две пройдёт. А если прокурорские согласятся и отменят, они могут сразу возбудить новое дело по тому же факту, но в отношении неустановленного лица. Ты всё равно в плюсе, перестанешь быть подозреваемым. Отпадёт вопрос отстранения от должности.

— Мда-а, мудрено для моих заскорузлых мозгов… А как ты думаешь, Жень, если прокурор протест загонит, не поломают твоё решение? Может, мне через генерала на ваших областных товарищей выйти?

— Лишним не будет. Но я думаю, уголовная коллегия моё постановление засилит. Я распишу так, что комар носа не подточит. А потом, решения председателя редко отменяются. Чтобы авторитет не подрывать. Отношение не такое, как к рядовым судьям.

— У вас рядовые, как у нас полковники…

Заметив опустевшую рюмку гостя, хозяйка протянула руку к бутылке.

— По две не пьют, а три будет лишка, — у Сомова имелась уважительная причина отказаться. — Вечером у меня встреча, а завтра с утра ответственным заступаю. День города, день независимости…

— Вот ведь праздник придумали! — с возмущением подхватила Молодцова. — От чего интересно мы стали независимыми?! От закона?! От совести?! От денег?!

Полковник ещё раз с душой поблагодарил Евгению Марковну за содействие и откланялся. Разговор окрылил его. Как ни хорохорился он на людях, кислота сомнений разъедала душу.

Периодически навещала мысль: «А может плюнуть на всё и свалить на пенсию?! Выслуга максимальная! Заняться, наконец, здоровьем, семьёй… Савелий давно зовёт к себе безопасником. Зарплатой заманивает».

В рамках антимилицейской кампании прокуроры по области возбудили около тридцати дел. Но в отношении первых руководителей — всего четыре. Кроме Острога, под раздачу попали начальники Советского, Ленинского и Фрунзенского РОВД в Андреевске. Подозреваемые оказывали пассивное сопротивление. Брали больничный или «пятьдесят первую» статью. Надеялись, что прокурорские со дня на день получат из Москвы команду включить заднюю.

Опыт подсказывал Сомову — выйти без потерь не удастся. Кого мясорубка успеет перекрутить в фарш, тот сойдёт с дистанции. И сейчас, действительно, главнейшей задачей было выиграть время. Ночь простоять, да день продержаться![302]

07–11 июня 2014.

Понедельник — Пятница

В бешеном круговороте событий Рафа Самандаров не заметил, как поменял масть родной его сердцу РУБОП. Из красного стал зелёным, под цвет американской денежки.

Выделяя из коррупционного дела материал по факту изъятия у Рога штык-ножа, следователь рассчитывал на помощь союзников. У самого хронически не хватало рук, и он надеялся, что рубоповцы нароют общеуголовную компру, которой он прижмёт Рожнова.

Сопровод Рафаил напечатал на имя нового начальника РУБОПа. Звания его не знал, но слышал, что прислали молодого парня. Написал: «капитану милиции Булкину И.О.», повысив на одну звёздочку и перепутав местами инициалы.

Через два дня материал вернулся в прокуратуру, как ошибочно направленный адресату.

Перечитав сопроводиловку и убедившись, что зрение его не подвело, Самандаров выставил за дверь явившегося по повестке свидетеля и рванул в милицию. Он решил — вышло недоразумение, которое он живо разрулит.

Булкина на месте не оказалось. Зато в его кабинете полным ходом шёл ремонт. Дружные ребята в синих комбинезонах сплачивали полы и обшивали стены гипсокартоном. Любознательный Рафа поинтересовался, из какой они фирмы. Работяги, явно заинструктированные, ушли от ответа. Логотипы на их новеньких комбезах отсутствовали.

Ход ремонта контролировал Асмолов, кабинет которого превратился в склад стройматериалов. Намётанный глаз следака определил, что материальчики не дешёвые, сплошь импорт. Оперативник продиктовал Рафаилу номер мобильника нового шефа. Самандаров набрал его, не отходя от кассы. Телефон абонента оказался вне зоны обслуживания. Асмолов заверил: «Другого номера у меня нет». Особой веры слова плута не заслуживали.

Выбежав во двор милиции, Рафа позвонил Паше Комарову. Тот пообещал скинуть номер Булкина эсэмэской.

Комаров вторую неделю мотался по трассе, работал по «чекистам». Подразделению нарезали делянку до границы с Нижегородской областью. Майор отдувался за троих.

Скорый на выводы Самандаров подумал: «Хорошо, что Пашок в разъездах. Отвлечётся от своей игромании».

Если бы порочные пристрастия искоренялись так просто, люди давно жили бы при коммунизме! У залов игральных автоматов круглосуточный режим работы. Возвращаясь к полуночи в город, Комаров прямиком ехал в один из салонов. Позавчера голодный и взвинченный, он пошёл вразнос и слил, страшно вслух сказать, сколько. Причём засаженные деньги были сняты с материной сберкнижки и предназначались для покупки гаража. Теперь Паша ломал голову, у кого перезанять. Круг кредиторов из числа добропорядочных граждан был уже игольного ушка. Зато линейка потенциальных спонсоров криминального пошиба стремилась к бесконечности…

… Рафаил ворвался в прокуратуру с криком «Заходите!» Призыв был адресован томившемуся в коридоре свидетелю и совпал с бульканьем входящей «смс». Следователь открыл сообщение на бегу. Номер, присланный Комаровым, был идентичен тому, что дал Асмолов.

Самандаров включил на своём «Сименсе» функцию автодозвона и вернулся к текучке. Под вечер неуловимый абонент соизволил откликнуться.

Рафа с жаром принялся ему растолковывать, какое у них в Остроге всегда было идеальное взаимодействие, что Рог — активнейший участник ОПГ, клиентура РУБОПа…

— Как было раньше, мне по барабану, — бесцеремонно ответил Булкин. — Мы занимаемся преступлениями, совершенными орггруппами. Здесь такого не вижу. Я занят. Конец связи.

Ошарашенный Рафаил бросился к и.о. прокурора. Кораблёв разделил его негодование и велел сочинить мотивированное письмо начальнику областного управления по борьбе с организованной преступностью. Трижды Самандаров правил бумагу, угождая вкусу виртуоза деловой переписки.

Письмо отправили факсимильной связью. Для верности Кораблёв связался с первым замом прокурора области, довёл возмутительную ситуацию до его сведения. Тот выдал звонок в РУБОП на своём уровне.

В итоге материал был принят и спущен для организации проверки Булкину. Бестолковый футбол занял целую неделю.

Старший лейтенант Булкин не горел желанием вваливать на дядю, несмотря на то, что этот дядя — прокурор. Он списал материал Асмолову суетным комментарием: «тухляк».

Сачку Асмолову такая установка пролилась бальзамом на сердце. Он отобрал у Рожнова формальное объяснение, запросил на него данные у нарколога и психиатра, а также характеристики с мест работы и жительства. Настрочил несколько однотипных справок о якобы проведённых ОРМ, положительных результатов не давших. Поразмыслил и забил запрос в войсковую часть, дислоцировавшуюся в городе. В бумаге поставил вопрос: «Не было в течение последних пяти лет хищений и утрат штык-ножей к автоматам Калашникова?»

Теперь хрен кто скажет, что он палец о палец не ударил по материалу!

Оставалось дождаться справки эксперта о пригодности следов рук, обнаруженных на рукояти ножа, и их принадлежности гр-ну Рожнову. А потом с чистой совестью нашлёпать отказник за отсутствием состава преступления. Любой студент юрфака, доучившийся до второго курса, знает, что ответственности за хранение холодного оружия УК РФ не предусматривает.

13 июня 2004. Воскресенье.

13.00–14.30

Областной центр Андреевск

Выходные Олег Булкин проводил с любимой семьёй в Андреевске. Переезд к новому месту службы планировался им после отделки купленной в Остроге двухуровневой квартиры.

Олег катал дочку на аттракционах, когда на поясе завибрировал мобильник, носимый в удобном чехле-кобуре. Дисплей высветил надпись «Папа-2».

— Внимательно, — Булкин поспешил отозваться.

Тесть, локомотив стремительной карьеры старлея, не терпел в людях медлительности. Голосом, не предполагавшим возражений, он сообщил, что нужно выслушать одного уважаемого человека и помочь ему.

— Зовут его Сергей Альбертович. Он перезвонит в течение пяти минут. Земляк твой, кстати.

— Хорошо, папа, — в личном общении Олег нумерацию не использовал.

Уважаемый человек, специально прибывший в областной центр, попросил о встрече. Булкин обозначил место — кофейня «Чеширский Кот». Заведение располагалось в начале Большой Московской улицы неподалёку от центрального парка, где он сейчас находился.

Сергей Альбертович тезисно описал себя, назвал марку и госномер своего автомобиля.

Не вдаваясь в детали, Олег объяснил ситуацию супруге. Попросил не скучать, благо сезон дождей взял паузу и погодка благоприятствовала отдыху на свежем воздухе.

— Скоро вернусь, — нежно расцеловал обеих девчонок.

Июнь, воскресенье. Транспорта на улицах мало, ни намёка на пробки. Через считаные минуты Булкин профессионально выставился напротив кофейни. Автомобиля интересующей марки поблизости не наблюдалось. Подумал, не выкурить ли сигарету, пользуясь возможностью (при ребёнке Олег не курил). Открыл «Парламент» и тотчас забросил пачку обратно в бардачок. На гостевой стоянке парковался серебристый «Jeep Grand Cherokee WG» с литыми дисками и блатным номером из трёх семёрок.

Открылась водительская дверца, из-за руля с усилием вывинтился седовласый мужчина. Тугое пузцо мешало ему. Нажав на брелок сигналки, солидняк вразвалочку направился к кофейне, обосновавшейся в полуподвале. На ходу машинально оправил лацканы кремового блейзера.

Булкин заехал под запрещающий знак во двор соседнего дома, оставил там машину, резво прошёл через арку и спустился в заведение. Окинув взглядом зал, обнаружил мужчину в дальнем углу. Место тот выбрал грамотно — спиной к стене, лицом к входу. Перед ним уже лежала ламинированная карточка меню.

— Сергей Альбертович? — спросил рубоповец, подходя к столу.

— Он самый. А вы — Олег Игоревич? — мужчина гостеприимно указывал на диванчик напротив.

На ознакомительной стадии обошлись без рукопожатий.

Вблизи проситель оказался ещё респектабельнее. Вылитый профессор, мастодонт отечественной науки. Голова крупная, лобастая, мясной нос с крупными ноздрями, увесистый ковш до лоска выбритого подбородка. Тёмные, слегка вьющиеся волосы убелены благородными сединами, однако редеть пока не начали. Стрижка идеальная, словно минуту назад господин встал с парикмахерского кресла. Манеры вальяжны и в каждом выверенном жесте — центнер достоинства. На мизинце бугрился золотой перстень с бриллиантами.

Оценивая друг друга, переговорщики устремили взоры на статусные аксессуары. В первую очередь, на часы.

Катаев носил браслетом сверхточные «Cartier Calibre». Булкин обладал «Patek Philippe» в корпусе из гипоаллергенной стали.

«У меня «котлы» покруче», — открытие добавило рубоповцу уверенности.

«Мальчишка, бюджетник! Нацепил, как путный, швейцарский хронометр!» — Сергей Альбертович негодовал, приязненно улыбаясь.

Оба так увлеклись игрой в гляделки, что не заметили, как у стола материализовалась рыженькая девушка в плиссированной клетчатой юбке и белой кофточке. Выпуклая, как у пони, густая чёлка занавешивала официантке брови.

Не поворачиваясь в её сторону, Булкин заказал капучино.

— Аналогично, — поддакнул Катаев, предпочитавший низкокалорийный экспрессо.

«Менту потрафляю, — укорил себя и сразу привёл аргумент в свою защиту. — А как иначе вести бизнес? Только вот, оценил ли пацанчик реверанс?»

— В подтверждение того, что я не самозванец, — Сергей Альбертович протянул визитку.

Рубоповец принял картонный прямоугольник степенно, как верительную грамоту посольский дьяк. Визитка была изготовлена дорогостоящим методом шелкографии. Набранная жирным шрифтом фамилия имела объём. Под ней теснились титулы: генеральный директор, кандидат экономических наук, депутат Законодательного собрания, заместитель председателя комитета…

Булкин тронул пальцем «Patek Philippe»:

— Время — деньги.

— Полагаю, вы обо мне наслышаны, — Катаев начал с прелюдии. — Ваше ведомство давно меня третирует, причём совершенно необоснованно. Причина травли проста — в родном Остроге стражи закона хороводятся с моими конкурентами. Есть там такой Савельев Лёня — друг всех друзей. Вот кто волк в овечьей шкуре! Я тоже не святой, но и не чёрт с рогами. Вы в городе новый человек. Не делайте скоропалительных выводов. Осмотритесь. Мой бизнес легален. А я, как депутат, больше остальных заинтересован в конструктивном сотрудничестве с органами правопорядка…

Завершая увертюру, гендиректор «Монолита» подумал: уместно упомянуть имя-отчество визави. Для любого человека лучшая музыка — его имя собственное. Но вот незадача, Катаев вдруг запамятовал, как зовут собеседника. Олег Игоревич или Игорь Олегович? Комбинация относилась к разряду неудобных.

— Надеюсь найти понимание в вашем лице, — закруглил пассаж с акцентом на уважительное личное местоимение.

Булкин с видом гурмана попивал капучино, облизывал испачканные молочной пенкой губы. Он не боялся засветиться в компании с лидером ОПГ. Прелесть оперативной работы на руководящем уровне состояла в том, что всегда можно прикрыться служебным интересом. Установление контакта, получение информации, работа на упреждение… По уму сотрудник должен получить на подобную встречу добро от начальства. Но это перестраховка, которую давно никто не празднует. В крайнем случае, санкцию можно сделать задним числом.

— Времена склок прошли. Давайте искать точки соприкосновения. Мы в нормальном мире живем. Не в Зазеркалье! — красноречивым жестом Сергей Альбертович обвёл рукой помещение.

Антураж кофейни отвечал духу литературного источника. Во всю стену застыла лукавая улыбка Чеширского Кота. На разных уровнях от пола были развешаны портреты персонажей «Алисы в стране чудес». Белый Кролик, наряженный в модную жилетку. Преисполненная злобой Червонная Королева. Гусеница, важно курящая кальян. Судя по нулевой реакции Булкина на реплику, вряд ли он читал культовую сказку Льюиса Кэррола или даже слышал о ней.

Заведение было не только стильным, но и уютным. Диваны из качественного кожзаменителя смотрелись зачётно. Терракотовый и горчичный цвета их обивки создавали тёплую гамму. Низкие столики устойчиво опирались на ножки квадратного сечения. Вдоль стены высились стеллажи с книгами, настоящими, не бутафорскими. Там же, на полках хранился ассортимент настольных игр — шахматы, лото, нарды. Желающие посоревноваться в меткости могли поиграть в дартс, круглая мишень висела в нише.

Дивный букет отборных сортов кофе очаровывал. Публика в заведении отдыхала исключительно приличная. Её селекцию обеспечивали высокие цены и отсутствие в меню водки с пивом. Марочный коньячок, виски наличествовали.

Под аккомпанемент акустической гитары и струнного квартета душевно напевали битлы:

— Yesterday, love was such an easy game to play…

Катаев подступил к сути:

— Ваш подчинённый майор Асмолов ведёт расследование в отношении моего директора по персоналу Рожнова. У него в гараже нашли штык, милицейскую рацию и ещё какой-то инвентарь для игры в «Зарницу»[303].

«Витиевато изъясняюсь, — Сергей Альбертович себе не нравился. — Какая на хрен «Зарница»? Он пионером не был, не поймёт».

Булкин толчком отодвинул пустую чашку, небрежно бросил скомканную салфетку.

— Ваш Рожнов отморозок. Клейма ставить некуда.

— Это преувеличение. Он давно кабинетный работник. Офисный планктон практически. Да, ранее он дважды был судим. Но по каким статьям? Самоуправство и хулиганка. Он спортсмен, у него переизбыток физики. Знаете, какая у этих ребят ломка случается, когда они расстаются с большим спортом? Состязаться с равными ты уже не годен, а по сравнению с обычными людьми силищи у тебя немерено. Большой риск появляется начудить.

— Дали бы ему пинка под зад. Он вам всю малину портит.

— И кто выиграет от того, что парень лишится работы? У него, между прочим, семья, которую он обязан содержать. Мать — инвалид первой группы. А у меня на предприятии дисциплина. Не забалуешь! Я для него, как раньше — тренер. Держу в узде. Ну, выброшу его на улицу, что он там будет делать? Возьмёт свой штык, сунет за пазуху рацию и пойдёт сберкассу грабить?!

«Как с дурачком разговариваю. Он может обидеться», — Катаеву никак не удавалось найти нужную тональность.

— От меня чего хотите? — рубоповец посуровел, словесная эквилибристика его утомила.

— Закройте дело по этому злосчастному штыку.

Булкин не стал изображать удивление. Он поставил локоть на стол и выразительно растопырил пятерню.

— Техническую сторону вам сообщат, — встал и, не прощаясь, отчалил.

«Что ж, уходить на английский манер — вполне в жанре этого симпатичного заведения», — иронией Сергей Альбертович маскировал смятение.

В мозгах его завертелась кутерьма. Эмоции схлестнулись в рукопашной с рассудком. От осознания того, что грёбаный лейтенатишка опустил его до уровня плинтуса, срывало кран. Подмывало начать акцию возмездия, дабы ментёнок ужаснулся, с кем он осмелился быть непочтительным. Но разум, помноженный на жизненный опыт, включил тормоза.

«Бог не фраер, воздаст каждому. А упускать возможность нельзя. Тем более, что башлять придётся Олежке. Чисто его косяк! Скажу, пусть семь «штук» бакинских готовит. Две мне — за моральный ущерб».

Меркантильная идейка подсластила пилюлю.

Насчёт «технической стороны» всё было ясно, как белый день. Связующим звеном являлся тесть Булкина, стекольный король региона. Он сообщит реквизиты одной из своих многочисленных «дочек».

«Монолит» быстренько заключит договор поставки какой-нибудь ходовой продукции типа цемента, безналом перечислит деньги. Метода неизбитая и потому надёжная. При грамотном главбухе попробуй докажи фиктивность сделки. Получателю, конечно, придётся довольствоваться рублёвым эквивалентом. Валютные операции на внутреннем рынке подозрительны.

Ну, а последующие взаиморасчёты тестя с зятем — дело семейное.

Не притрагиваясь к остывшему капучино, Сергей Альбертович попросил двойной экспрессо без сахара.

— И рассчитайте, пожалуйста, — улыбнулся старательной рыженькой официантке.

«Щенок балдеет от собственной крутости. Как же — на Катка счёт повесил!» — задетое самолюбие, несмотря на анестезию, продолжало саднить.

Крепкий кофе прочистил мозги, и Сергей Альбертович вывел формулу определения милицейского КПД во благо бизнесу. Уровень наглости мента был в ней обратно пропорционален его квалификации.

Нынче гендиректор «Монолита» познакомился с третьим по счёту начальником Острожского РУБОПа. Старший лейтенант Булкин не годился в подмётки ни изощрённому комбинатору Птицыну, ни дерзкому скорохвату Давыдову. Но именно он, одноклеточный, с ходу уразумел, какие радужные перспективы сулит дружба материальных благ и властных полномочий.

13 июня 2004. Воскресенье.

15.00–16.30

Поездка без попутчиков гладко причесала мысли. Катаев взглянул со стороны на ситуёвину, в эпицентре которой находился, и увидел классический Тришкин кафтан.

Едва он поставил временную заплатку на теме с Клычом, тотчас порвалось в другом месте. Накосорезил обормот Олежка. Решение вопроса с его штыком, полчаса назад казавшееся удачей, меркло на фоне зияющей прорехи, куда неудержимо вываливался геморрой четырёхлетней давности.

Прокуратура и ФСБ реактивно рыли по автозаправкам компании «Чёрное золото».

В городской администрации они изъяли все бумаги, мало-мальски касающиеся нефтянки. Обыск проходил в формате «маски-шоу». Сотрудники в штатском нагрянули в сопровождении камуфлированных гоблинов, вооружённых до зубов. Майор Яковлев грозил перепуганным чиновникам независимой экологической экспертизой, которая установит правомерность выдачи разрешений на строительство заправок.

Основания для тревоги имелись. В двух случаях санитарно-защитная зона выходила за пределы отведённого земельного участка. Но экспертиза — мероприятие затяжное. Улита едет, когда будет! Может, к тому времени козыри сменятся или банкомёт интерес к игре потеряет.

И ладно бы, возня шла только здесь, на периферии. Фейсы вымели сор из избы! В Москве начали дёргать сотрудников головного предприятия. Не куда-нибудь, на Лубянку! В пятницу прозвонился один из соучредителей «Чёрного золота». Выразив недовольство происходящим, велел срочно утрясти проблему. Сергей Альбертович извинился за доставленное беспокойство и дал слово разобраться.

Его самого на допрос не вызывали. Видимо, берегли на десерт. Неопределённость скребла по нервам.

Всё больше разочаровывал хвалёный адвокат Сизов. Он явно двурушничал. Темнил, не договаривал. Катаев раскритиковал качество юридического сопровождения и в ответ услышал много любопытного.

— Важно понять, что у каждого клиента есть персональные интересы, — адвокат прочёл целую лекцию. — Действовать во вред доверителю мне не позволяет кодекс профессиональной этики. Вы просите в полном объёме освещать дело Левандовского, а я априори лишён такого права. Адвокатская тайна обеспечивает иммунитет клиента надёжнее, чем банковская. Чем медицинская! Тем более, защиту Левандовского оплачивает его дочь…

— Во-от, где собака порылась! — Катаев шмякнул кулаком по подлокотнику кресла. — То есть, если бы за господина архитектора башлял я, вы бы мне всё аккуратненько сливали? Правильно я понимаю?!

— Неправильно. Освободить адвоката от обязанности хранить профессиональную тайну может доверитель. Никто больше! Определённые рамки я не вправе перейти даже в общении с близкими родственниками клиента…

— С какого перепоя, спрашивается, я должен за него башлять? — Катаев, казалось, не слышал собеседника. — Он на своей теме угорел! Хапал ртом и жопой, водился с разной алкашнёй, а мне теперь вытаскивать этого крохобора?!

Холерик Сизов, не встречая понимания, горячился и, доходя до стоградусной отметки, закипал. Диалог не клеился.

То, что шельма адвокат ведёт свою игру, наглядно подтверждало дело Рожнова. Олег рассказывал гораздо больше Сизова. Верный привычке сопоставлять информацию, Катаев беседовал с каждым из них по отдельности и получал разные интерпретации походов в прокуратуру. Сергей Альбертович терпеливо втолковывал Сизову: «Олег мне как сын. У него нет от меня секретов». И один чёрт, юрист продолжал кружить.

По заму Левандовского, расколовшемуся на старые эпизоды, вообще дошло до ругани.

Адвокатская лысина приобрела цвет вызревшего томата. Выпучив глаза, разлохматив рыжие усы, Сизов доказывал буквально с пеной у рта:

— Да будет вам известно, у этого Темляка свой адвокат — Догадин Владимир Николаич! Не навяленный следствием, а по соглашению! И он со мной своими прожектами не делится. Интересы наших клиентов противоречат кардинально! Я было намекнул Владимиру Николаичу насчёт единого фронта… Он меня послал… Знаете, куда?! В его позиции есть резон. Он опасается, что Самандаров вменит «группу лиц», а это совсем другой срок. Догадин — стреляный воробей, под чужую дудку не пляшет! Вы напрасно думаете, будто я имею влияние на всех адвокатов поголовно. Некоторые, да, ко мне прислушиваются… Далеко не все! И не вздумайте выходить на Темляка или на Наташку Шаталову, наделаете хуже… В первую очередь, пострадает Олег Геннадьевич…

— По-вашему, нужно хвост поджать и тупо ждать экзекуции?!

— Я такого не говорил. Прошу не передёргивать.

— Передёргивать не имею привычки, — в лощёном бизнесмене проснулся рисковый катала[304] с Текстильщика. — Следи за базаром, уважаемый!

— А вы не тычьте мне! И не разговаривайте по фене! Я — адвокат, а не урка! — Сизов, обычно вежливый до приторности, показал зубы — прокуренные, но крепкие, кусачие.

«О-о-о, прокурорская гниль наружу полезла», — Сергей Альбертович жёстко прищурился, но в следующую секунду лучезарно просиял лицом.

— Извините, Ростислав Андреевич, нервы. Не хватало ещё нам с вами перегрызться. Скажите лучше, что дальше будем делать?

— Что делать? Что делать, — ворчал адвокат, вытряхивая из пачки успокоительную сигарету. — Думать будем… Есть у меня некоторые соображения… предварительные… Идейка одна… Озвучивать рано. Чёрт, не могу взять в толк, почему Самандаров до сих пор не провёл очную ставку между Темляком и нашим Олежкой?! Чего он выжидает? Не уверен в своём свидетеле? Это один расклад… Или хочет нас ошеломить неожиданным ходом? Каким?!

Расстались Катаев с Сизовым любезно, но каждый с камнем за пазухой.

После отбытия административного ареста Рожнова власти не беспокоили. Сергей Альбертович сплавил его с глаз долой в Терентьевский леспромхоз. Поставил пару конкретных задач, не требующих большого ума. Директор филиала ежедневно докладывал о поведении прикомандированного. Утверждал: «Из кожи вон парень лезет, реабилитируется». Катаев в ответ скептически цедил: «ну-ну», гадая: «Надолго ли хватит примерного поведения?»

Сейчас, в дороге мелькнула заманчивая мыслишка: «Не будет Рога, и цепочка ко мне оборвётся».

Но по щелчку пальцев людей убирают лишь в дебильных сериалах, заполонивших телеканалы. Катаев знал не понаслышке, что «заказ» — штука трудоёмкая. Если в конструкции больше двух звеньев, она теряет устойчивость. И наиболее зыбкой составляющей является человеческий фактор.

Всего надёжнее исполнить самому. Фишка легла так, что Сергей Альбертович, дожив без малого до полтинника, лично на курок не нажимал. Тем не менее, в себе он был уверен.

«Предположим, вальну я Олежку где-нибудь в лесу. Куда труп девать? Опять же, с «авдотьей»[305] его чего делать? Позвать разве парнишку «на зелёную» без тачки? Неестественно будет выглядеть такое приглашение. Ни разу я его не катал в качестве водилы. Отсюда вывод — без помощников не обойтись».

Прежде щекотливые темы решались через московского законника Гашёного. Но реанимировать связь с Севой не хотелось. Слишком трудным было расставание. Отступные получились со многими нулями. Разойтись краями удалось благодаря тому, что возрастного Севу на Москве теснила молодая и дерзкая пиковая поросль. Сыны гордого Кавказа! В память о былой дружбе несколько раз в год Катаев делал вору праздничные подгоны[306].

Обратиться по старой памяти реально, и Гашёный не откажет. Но получится новая кабала. Лишние риски.

«Тема закрыта. Какая мокруха? Сейчас другие времена. Да и бабок свободных нет».

В финансовом плане Сергей Альбертович до недавнего времени возлагал надежды на расширение строительного сегмента. Однако случился облом. Конкурент из-под самого носа увёл лакомый кусок! Многотрудные усилия по банкротству ДСК пошли прахом.

«Ох, Савелий, Савелий! Не оставляешь ты, в натуре, выбора… Нельзя мне сопеть в две дырки, потеряю авторитет. Народ решит — плюшевым стал Катаев, можно его разводить, как лоха. Поэтому ответки не миновать. Не пошёл долговязому впрок урок с тачилой[307], ковырнём поглубже. Но без мокрого!»

Воспитательную работу с упрямцем продолжит Гера Зингер. «Nissan Х-Trail» его пацаны обслужили качественно, остались от япошки рожки да ножки. Обугленные…

На перекрёстке в Соломинских Двориках с осени функционировал светофор. А иначе налево, в город, стало не повернуть. Со стороны Нижнего Новгорода по встречке катил нескончаемый поток транспорта. Преобладали большегрузы, не обученные уступать дорогу легковушкам. От их адского тоннажа зыбко содрогались все шесть полос федеральной автодороги М-7 «Волга».

У стационарного поста тащил службу гибэдэдэшник. Благодаря нарядной форме нового образца он был виден за версту. Синяя тулья фу-раги задрана вверх, как у офицера вермахта, околыш играл серебром. Световозвращающая жилетка переливалась ядовито-изумрудным колером.

Блатной номер «Grand Cherokee», остановленного красным сигналом светофора, прапорщик срубил автоматически. Глаз у их братии зорче сканера. На всякий случай инспектор кивнул респектабельному водителю. В ответ Сергей Альбертович оторвал ладонь от руля, взмахнул, приветствуя. Игнорировать представителей власти не стоит. Порой от рядового исполнителя зависит очень многое.

Ни сотрудник ГИБДД, ни здание поста, кирпичные стены которого сохранили щербины от автоматных пуль, не разбудили в Катаеве воспоминаний о схватке, разыгравшейся тут четыре года назад. Хотя отношение к тому событию он имел прямое. Бойню развязали столичные спецы, приезжавшие по душу Клыча. Наколку на авторитета дал Сергей Альбертович. Он же ранее по полной программе подставил Клыча перед вором в законе Дато Боржомским.

Впрочем, вспомни случайно Катаев о давнем событии, он обвинил бы в нём кого угодно, только не себя.

Какого, спрашивается, хера крутые профи проворонили, что Клыч был под колпаком ФСБ? А гайцы какого рожна вздумали геройствовать? Ради спасения жизни заслуженного гангстера России? Дали бы людям уйти подобру-поздорову… Остался бы жив лейтенант, запоминанием фамилии которого гендиректор «Монолита» не утруждался изначально… И Володя Калачёв перестал бы загрязнять окружающую экологию…

Наконец свернул с трассы. Знак перед автобусной остановкой сообщил, что до Острога осталось десять километров. Змеистую дорогу с обеих сторон сдавливал хвойный лес, особо не разгонишься.

На финишной прямой память активировала ещё одну текущую заморочку. Она уж точно не имела решения.

Невзирая на все переговоры, которые велись абсолютно на равных, Сонька отказывалась поступать в МГУ. Твердила — хватит с неё областного универа. Лучшая подруга затмевала ей собственное будущее. Непримиримая позиция навела на мысль, а не дела ли здесь сердечные. Подозрения взрывали мозг, но нажимать на строптивицу Сергей Альбертович воздержался. Излишняя суровость окончательно разрушит отношения. Молодёжи свойственен максимализм, ради сиюминутного принципа они готовы пожертвовать подлинными ценностями.

Делать программное заявление: «Живи, как хочешь, на папу больше не рассчитывай» было глупо, да и жалко девчонку.

Жена по своему обыкновению болталась, как экскремент в проруби. Заладила одно и тоже:

— Пусть сама решает.

Раздираемый противоречиями Катаев едва удержался от купеческого жеста. Готов был объявить публично: «Коли родители ненаглядной твоей подружки не тянут её учёбу в Москве, беру расходы на себя. Оплачу вам поднайм квартиры, ежемесячно буду подкидывать денег на жизнь».

Хорошо, не поторопился с трескучей декларацией. Покалькулировал и понял — двух студенток в ситуации, близкой к кризису, не потянуть.

Выход виделся безальтернативный — пусть идёт всё, как идёт. Девичьи настроения изменчивы. Сейчас души друг в друге не чают, чмоки-чмоки, а через полгода, глядишь, рассорятся вдрызг. Тем более, пока в голове у Соньки ветер, без разницы ей, на кого учиться, лишь бы точных наук не было.

«Что за специальность такая — психолог? Не в Америке живём. Это там мозгоправы нарасхват, а наши люди не любят на баловство раскошеливаться».

Подводя итог дорожным размышлениям, Катаев удивился, как это никто его не побеспокоил от самого Андреевска. Взял с держателя мобильник и обнаружил, что он умер. Нашарил зарядник в бардачке, воткнул в гнездо прикуривателя. Загорелся красненький светодиод, телефон пискнул и тотчас одна за другой посыпались эсэмэски, уведомляющие о непринятых вызовах…

Всякому овощу своё время

01–10 июня 2004

Областной следственный изолятор

Внутрикамерная разработка Левандовского близилась к развязке. Итог её был предрешён. Старая, как мир, оперативная комбинация не знала осечек.

Доставленный в СИЗО-1 спецэтапом архитектор заехал в нужную хату, минуя отстойник[308] и транзитную камеру. Контингент в «три-девять» был пёстр, но неслучаен. Преобладали лица, ранее несудимые, привлекающиеся за экономические преступления. Шесть рецидивистов на бумаге числились «положительно характеризующимися». Из них двое представляли блаткомитет[309], а четверо других работали на оперчасть.

На тюрьме между администрацией и чёрной мастью соблюдался паритет. Вопреки «правильным понятиям» босяки[310] не ставили на нож подментованных сидельцев. Кум, в свою очередь, закрывал глаза на неугрожавшие режиму содержания проделки блатных. К примеру, делал вид, будто не знает, что камера № 239 выполняет также функцию котловой. Богатеньким буратинам здесь прилаживали насосы.

С обеих сторон главным условием было — не творить беспредела. Разрабатывать без жести, доить не досуха.

В первый же день Левандовского начали опекать двое красных. Напрягать его было халявным промыслом. В силу своего гонора архитектор не желал усваивать кодекс тюремных правил.

Он много и не в дело базарил. Встревал в чужие разговоры. Решив написать жалобу прокурору, уселся за дубок[311] и начал бесцеремонно освобождать место для тетради. Без разрешения сдвинул на край чужие продукты и пепельницу.

Ему объяснили, что это косяк. Как человеку, предложили извиниться перед хозяевами вещей. Он отказался, в связи с чем получил по лбу донцем эмалированной литровой кружки. Совсем не смертельно, но довольно больно и очень обидно.

Второй косяк выдался посерьёзнее. Левандовского угораздило взгромоздиться на парашу по большой нужде, когда люди в хате ужинали.

Снова в ход пошёл эмалированный «литран». Кумовские пикадоры[312] пригрозили, что в следующий раз объявят архитектора «запарафиненным». Это была предпоследняя ступень тюремной иерархии. Ниже стояли только «обиженные».

Важно было не перегнуть палку, не допустить, чтобы Левандовский начал ломиться из камеры.

В нужную минуту на сцену выплыл главный персонаж разработки. Квалифицированный агент-камерник Игорь Болгарин, он же Братушка, имел обличье уважаемого арестанта и пять ходок за спиной.

Братушку с понтом разбудил кипеж в хате. Отдернув ситцевую шторку, которой была завешена его кровать, он обул сланцы и, почёсывая впалый живот, прошлёпал к столу. Разбор вёлся там.

Вникнув, Игорь обратился к судьям:

— Парни, а не резво запрягаете? Пассажир новый, правил хорошего тона не знает. Чё сразу — в парафин-то? Давайте, я прочту ему курс лекций. Делать всё равно нехера…

Сценка разыгрывалась по системе Станиславского. Парни не согласились с предложением Братушки. Вспыхнула перебранка, по накалу которой несведущий человек мог решить, что до мордобоя — один шаг. Блатные наблюдали за бесплатным спектаклем с ироничными ухмылками. Из постановы торчали ментовские уши. Но интересы бродяг затронуты не были, и они довольствовались ролью зрителей.

В итоге порешили дать борзому фраеру неделю на адаптацию. Братушка позвал его в свой куток, уселся на кровати, хлопнул ладонью по одеялу:

— Падай!

Левандовский с опаской присел на краешек.

— Молодца, кх, кх, — покашливая в кулак, одобрил Братушка. — Садиться на чужую шконку можно только по приглашению. Запомни, кх…

Общались они с перерывом на сон и шмон сутки, причём агент не проявил ни малейшего интереса к уголовному делу архитектора.

Потом Левандовского дёрнули в Острог для участия в следственных действиях.

Восьмого июня он приехал обратно на тюрьму. Оперативники устроили так, что к моменту его возвращения в камеру Болгарина там не было. В отсутствии опекуна задиры быстро докопались до архитектора. Тот накосорезил, едва переступив порог. Закурил вальяжно «Pall Mall», а, когда сосед по шконке попросил сигарету, отказал в хамской форме.

Братушке, вернувшемуся в разгар разборки, вновь пришлось разводить рамсы. Левандовскому он втолковал, что отказ угостить сокамерника сигаретой, если она не последняя, трактуется, как неуважение. А парням сказал: всё-таки, за полноценный косяк невежливость фраера не катит.

Отстояв архитектора, Братушка продолжил учить его уму-разуму. Тот был рассеян, слушал вполуха.

— Чё какой загруженный, Юлианыч? — один из немногих в камере, Игорь запомнил мудрёное отчество чиновника.

Левандовский с тяжким вздохом поведал, что следователь душит его по полной. Поднимает старые дела. Суки-сослуживцы топят на очных ставках. Рассказал и про беду с женой. Медики спасли ей жизнь, теперь требовалась длительная и очень затратная реабилитация.

Архитектор говорил, не переставая. Братушка обладал редким даром — умением слушать, чем здорово располагал к себе.

Биографию Игорь Болгарин имел эксклюзивную. Родился он в интеллигентной обеспеченной семье. Имя его деда, видного специалиста в области биохимии, Героя Соцтруда, лауреата Государственной премии СССР, в своё время гремело в научных кругах. Родители со студенческой скамьи зашагали по дороге, проторённой титулованным светилом. Академических вершин они не достигли, но кандидатский минимум защитили и преподавали в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Жили не абы где, в сталинской высотке на Кудринской площади.

Идиллия рухнула в одночасье. Единственный сын, умница, круглый отличник и книголюб внезапно и, главное, совершенно бессимптомно заразился уголовной романтикой. Противостоять дурному влиянию компании, в которую он угодил, рафинированные родители не смогли.

Первую судимость Игорёк приобрёл в несовершеннолетнем возрасте за квартирную кражу. Освободившись из ВТК, правильных выводов для себя не сделал. По второй ходке прыткого молодого крадуна взяли в ежовые рукавицы опера с Петровки, 38. С их благословения он стал кадровым сексотом, которому суждено было вырасти в агента высокой квалификации.

Обладая интеллектом выше среднего, обострённой интуицией и крепкими нервами, Игорь в течении двадцати лет лавировал между милицейской Сциллой и воровской Харибдой.

Сомнения насчёт его честности у блатных эпизодически возникали, но ни разу они не нашли весомого подтверждения. Когда котировки Болгарина как агента повысились, он стал выторговать у кураторов бонусы. Участвуя в очередной супер-пупер ответственной разработке, он просил за общее или ходатайствовал смягчить условия содержания кому-то из авторитетов. Оперативники, как правило, шли ему навстречу. Братушка никогда не работал против законников. Основной его креатурой была уголовная отморозь с руками по локоть в крови. К кручёным хозяйственникам он также умел подобрать ключи, персональный к каждому.

Милиционеры контролировали его поведение исключительно в условиях изоляции, где он был бесценен. Оказавшись на воле (всегда досрочно), Игорь быстро срывался с резьбы. Начинал по-чёрному бухать. В последнее окно между посадками сел на иглу. Преступления совершал дерзкие, корыстно-насильственные, хотя имел все данные, чтобы зарабатывать на хлеб с маслом грамотным мошенничеством. Делюга, за которую он привлекался сейчас, отличалась особой безбашенностью.

Болгарина в Андреевскую область занесло попутным ветром. В Подмосковье исправительных колоний нет. Осуждённые жители столицы для отбывания наказания этапируются в соседние регионы. По третьей ходке Братушка убыл на строгий режим в учреждение ОТ-1\6, расположенное в посёлке Терентьево Острожского района. Там он познакомился по переписке с сестрой одного из местных сидельцев. Женщина стала приезжать к нему на краткосрочные свидания. Завязались гендерные отношения. Освободившись, Игорь бросил якорь в провинции. Всем говорил, будто устал от московской суеты.

Его родители постарели и часто болели, однако уходить на заслуженный отдых не собирались. А вот дед умер ещё до распада Советского Союза. Узнавая об очередном аресте сына, отец с матерью вздыхали: «Хорошо, Ипполит Адрианович не дожил до такого позора!»

Последние два раза Игоря приземляли в городе Остроге. Следствие шло мешкотно, а суды вообще затягивались на полгода. Братушка умел компостировать мозги системе без последствий для себя. Он никуда не торопился. В СИЗО и ИВС его ремесло ценилось выше, чем в зоне. Дружба с оперативниками давала здесь побольше льгот. А время нахождения под стражей исправно засчитывалось в срок наказания, который, как известно, не резиновый.

В Острожском ИВС Болгарин сотрудничал с майором Капустиным. Тот был хорош с зампрокурора Кораблёвым, имевшим сильные позиции в городском суде. Отношения носили чисто производственный характер и были взаимовыгодными. Братушка помогал раскрывать преступления, подследственные прокуратуре, и получал за это минимально возможные сроки. Он не имел привычки наглеть, не просил развалить дело или определить ему условное наказание. После вступления приговора в законную силу убывал на «шестёрку», поступал там в распоряжение кума Ивана Ивановича Кафтанова и начинал привычными методами зарабатывать себе УДО.

Внешним данным Игоря мог позавидовать актёр, играющий злодеев, наделённых обаянием. Правильные славянские черты лица сохранили фамильную симпатичность. Разумеется, печать лет, проведённых за решёткой, их не миновала. Присутствовала нездоровая одутловатость, цвет кожи был землист, настораживал глубокий кратер над верхней губой, оставленный фурункулом. Нос кривовато сросся после перелома, полученного в пьяной драке. Изъяны компенсировались вдумчивым взглядом больших карих глаз и чистым высоким лбом. Густые русые волосы неизменно были аккуратно подстрижены — косые височки, ровненький пробор.

Левандовского Болгарин работал ювелирно. Выслушав его взволнованный рассказ, он не задал ни единого вопроса и воздержался от советов. Любое неосторожное слово могло спугнуть дичь. Клиент должен был созреть исподволь.

— Скажи ещё спасибо, Юлианыч, что тебя чека взад-вперёд на «соболе» катает, — затягиваясь вкусной сигареткой «Pall Mall», Игорь увёл разговор в сторону, но недалеко, на параллельный путь. — Берегут твой хрупкий организм граждане чекисты. Настоящим арестантом, Юлианыч, станешь только, когда «Столыпиным»[313] прокатишься.

После этих слов Братушка растянулся на кровати, отгородился шторкой от внешнего мира и заснул сном праведника.

Вечером, наблюдая, как архитектора колбасит, дал ему такой совет:

— Переключись на чё-нибудь другое, Юлианыч. Чё ты беспонтово за одно и то же гоняешь?! Почитай, что ли, кх-кх… Чтиво ништяково отвлекает.

— Да у меня нет книг.

— Не позаботился, чем скрасить досуг? На вот. Не Шекспир, конечно, зато шрифт крупный.

Игорь протянул архитектору покетбук из серии «Чёрная кошка». У него на вещах[314] хранилась целая библиотека. Все книжечки были зачитанные, разлохматившиеся, с потёртыми обложками, переплёты подклеены скотчем. Выбор произведения носил целевой характер. Автор детектива, бывший мент, повествовал о разоблачении узбекской хлопковой мафии. Один из персонажей, первый секретарь райкома, махровый взяточник, не желал признавать вину. Фанат-следователь выстраивал мудрёную конструкцию косвенных доказательств. Один эпизод отдалённо смахивал на историю Левандовского.

Беллетристика требовалась для направления общения в правильное русло. Инициировать обсуждение своего уголовного дела обязан был клиент.

Левандовскому отдельной шконки не полагалось. Его очередь отдыхать прошла днём, и винить в том, что он колобродил до вечерней проверки, было некого. Спать ему, впрочем, не хотелось. Всю ночь архитектор просидел за дубком, шуршал страницами при дежурном освещении.

Наутро после шмона он безмолвно забрался на свой второй ярус, натянул на голову одеяло. Продремав до обеда, говорливее не стал.

Время шло, разработка холостила, и Братушка нажал на педали. С утра он предусмотрительно записался на приём в медчасть.

Когда его вывели, в камере пошла движуха. Подсобники наехали на Левандовского, потребовали денег. Прозвучавшая сумма ошарашила архитектора — триста тысяч рублей.

— Мы тебя проточковали. Бабла у тебя немерено. Подогрей братву, не жлобься! Кому занести, мы посля шепнём. На Гошана не надейся, он тебе не кент. Евонное слово не главное. Будешь тупить, съедешь отсюдова в «петушиную» хату[315]. Вкурил, барыга?!

Приводимые аргументы сопровождалась тычками под рёбра. Переговорщики сидели ошую[316] и одесную[317] от Левандовского, с двух сторон стиснув накачанным мясом.

Болгарин вернулся в камеру мрачнее тучи. Он не лицедействовал.

Флюорография выявила у него затемнение в верхушке левого лёгкого. Тест Манту должен был подтвердить либо опровергнуть подозрения на туберкулёз.

Архитектор взирал на него, как на чудотворную икону, но Братушка молчком прошлёпал в свой угол. Грузно плюхнулся на шконку, отвернулся к стене.

Глубокой ночью вылез к столу покурить. Там без сна маялся Левандовский.

— Тошно, Юлианыч? И мне не по себе, кх… Завтра на суд еду. Чего-то предчувствия дурные, кх, кх…

Коррекционный удар ненавязчиво подтолкнул шар в лузу. В глазах архитектора, суженных набрякшими морщинистыми веками, плеснулось отчаяние — уезжает единственный защитник…

— Игорь, можно с вами посоветоваться? Вы опытный человек, справедливый. Я изложу проблему тезисно.

Тезисно не вышло, беседа затянулась до самого подъёма. Архитектора мучил вопрос, стоит ли идти на уступки.

— Я вижу — коса капитально нашла на камень. Сколько они меня могут держать под арестом?

— Да хоть год… Колода в их руках. Как захотят, так, суки, и раздадут. Захотят, возбудят новое дело, закроют по нему, кх…

— И что, пойдёт новый отсчёт стражного срока?

— Угу. Если не соединят дела, срок с нуля потикает. Я ж говорю, они банкуют. Ещё со следаком тебя, Юлианыч, угораздило. Я с Самандаровым не пересекался, Бог миловал, но ужастиков про него наслушался, — Братушка шептал со зловещей интонацией. — Раньше он в «шестом» отделе работал, ках, кх… Полгорода пересажал. Безжалостный чурка. Деревянный по пояс! Ради звёздочки мать родную не пожалеет, кх, кх, кх…

— Если я признаюсь, он меня отпустит?

— Юлианыч, ну ты даёшь! Я что — прокурор по надзору? Твоих раскладов я не знаю. Какую-то скощуху ты всяко выторгуешь. Как говорил Киса Воробьянинов: «Торг уместен».

Персонаж знаменитого романа заявлял прямо противоположное, но Левандовский не стал поправлять собеседника. Отвлекаться на посторонние темы не было времени.

— Адвокат говорит — надо стоять на своём. Предмета взятки у них нет! Значит, с поличным меня не взяли. Правильно я понимаю?

— Адвока-ат! Сколько ты ему башляешь, Юлианыч? Не жмись, как целка, признайся по-братски. Дальше меня не пойдёт, кх…

Архитектор пошептал на ухо.

— Вот так Ростик! — Братушка глаза вытаращил. — Вот так кожаная голова! А ты не думал, что ему по кайфу дело века надувать? Пять тыщ за судодень! Охренеть! Юлианыч, ты ж умнейший мужик. Институт козырный одолел, на большой должности работал. Включи башку! Ты ж мне сам все пунктики перечислил, пальцы загибал. Коммерс тебя топит, базары твои он на диктофон писал. Как бабки передавали, чекисты на видак записали, кх… Подельник тебя впрудил… Не, Юлианыч, я за любой кипеж, кроме голодовки, но когда нету смысла бодаться… Я тебе за свою последнюю делюгу рассказывал? Нет? В двух словах…

Игорь не был схвачен на месте преступления, у него не изъяли похищенное. Но его опознали продавец и свидетель.

— В полный отказ идти глупо, кх… Вину я признаю, но частично. С какого перепугу пятнадцать мобил на меня вешаете? Я не орангутан, столько в одних руках не унесу. Семь телефонов мои, но не пятнадцать. А главная канитель насчёт предмета, используемого в качестве оружия. Я топором продавцу не грозил, ках… Витрины бил, но не угрожал…

— То есть, вы полагаете, Игорь, что меня всё равно осудят? — Левандовский вклинился, утомившись слушать чужую историю. — И в книжке, что вы мне дали, этот, как его… Умаров ничего не признавал, но его посадили. А правда, что автор повести работал в милиции?

— А то?! Двадцатник в уголовке отмантулил. Там же написано — основано на реальных событиях. Не, если за книжку базар зашёл, ты, Юлианыч, кх… можешь, как цеховик Умаров — киллеров нанять, чтоб они Самандарова грохнули на рынке. Ха-ха… Чего морду воротишь?! Или с юмором у тебя напряг? Ты, Юлианыч, побазарь с адвокатом, перескажи свои опасения. Чего он скажет? Только про меня не говори, кх… А то он сразу всё перевернёт. Скажет — с чужого голоса поёшь.

— Когда я его увижу? Меня, в лучшем случае, на следующей неделе в Острог повезут.

— Говно вопрос. Сюда пускай приедет. Чай, не бесплатно работает, кх…

— Но как он узнает? Письмо больше недели идёт.

— Ателефон на что? Номер-то своего Плеваки[318] помнишь?

— Помню.

— Тогда ноу проблем! Организую тебе, кх… «звонок другу». Новая смена заступит, там есть к кому подкатить. Только, Юлианыч, предупреждаю заранее — услуга платная.

— Конечно, конечно, я всё понимаю.

Братушка видел, что из размякшего клиента можно слепить что угодно. Можно было продиктовать ему явку с повинной. Менее продвинутый агент так бы и сделал, а тюремный оперок с толстым удовольствием заштамповал бы чистуху[319]. Но Братушка был юридически подкован. Он знал — по новому закону признание, сделанное без адвоката, не катит.

10,14, 15 июня 2004. Четверг, понедельник, вторник.

Вызов с незнакомого номера Сизов принял только с пятого набора. Чуть до сердечного приступа Левандовского не довёл. Над душой у арестанта висел дежурный по этажу, правдоподобно изображавший конспиративный характер сеанса связи.

Адвокат выслушал сбивчивое обращение клиента и, не называя имени, произнёс два слова:

— Буду, жди.

Предосторожность не была лишней. Сизов знал, что гуманизация российской пенитенциарной системы не достигла уровня, когда следственно-арестованные легально звонят своим адвокатам. Тем более, по делам, оперативное сопровождение которых осуществляется ФСБ.

Левандовскому подфартило. По четвергам областной суд рассматривал кассационные жалобы. Сизов собирался приехать для поддержания одной из них. В Андреевск его везли родственники осужденного на своей машине. Люди они были покладистые, на обратном пути завернут в СИЗО и подождут, сколько надо вне зависимости от результата кассации.

Адвокат объявился после обеда. Открывать ему зелёную улицу оперотдел не стал. Проныра, впрочем, не нуждался в содействии. Он знал, как при посещении изолятора сэкономить важные стартовые минуты. Предъявляя ордер, Ростислав Андреевич без напоминаний подал его ксерокопию для приобщения к личному делу арестованного. Она там уже имелась, но легче всякий раз отдавать новую копию, чем доказывать дежурной смене, что ты не верблюд. Талон-требование на вывод подзащитного у Сизова был заполнен заранее. С помощью такого нехитрого финта он обогнал другого адвоката, терявшего драгоценное время на заполнение бумаг. Конвоир, громыхая берцами, отправился выполнять сизовскую заявку. А молодому коллеге, прибывшему раньше, теперь придётся подождать.

Пройдя досмотр и сдав на хранение телефоны, Ростислав Андреевич выкурил под лестницей сигарету. Первый раз за день ему удалось покурить не на бегу.

Мощное здание тюрьмы, построенное в начале девятнадцатого века, мало отвечало современным требованиям. Допросные представляли собой тесные клетушки с фанерными стенками. Их нагородили в целях увеличения рабочих мест для следователей и адвокатов.

Сержант внутренней службы завёл Левандовского в угловую каморку, но Сизов, заискивающе улыбаясь, попросил разрешения перейти в первый кабинет.

— Здесь из окна сильно дует, а у меня радикулит.

— Без разницы, — хмурый сержант толкнул дверь с табличкой «1».

— Спасибо вам большое, — благодарность досталась удалявшейся по коридору камуфлированной спине.

В том, что инспектор не стал настаивать на конкретном помещении, адвокат увидел добрый знак.

«Значит, прослушивать не планировали».

Мужчины поздоровались за руку и присели. Разделённые столом, одновременно подались навстречу друг другу, практически упёрлись голыми лбами.

— Что за срочность, Валентин? — Сизов привычно перешёл на шёпот.

— Не могу здесь больше находиться ни дня. Условия отвратительные, а скоро будут невыносимыми.

— В чём проблема? Не сложились отношения с сокамерниками? Давай обратимся к начальнику СИЗО, он человек вменяемый, в другую камеру переведёт.

— Ни в коем случае! — архитектор протестующе замотал головой. — Только хуже сделаем! Ростислав Андреевич, скажи честно, какова вероятность, что меня осудят?

— Сейчас примерно «фифти-фифти», — ответ последовал мгновенно.

— Пропорция — дрянь! При таких рисках в нашу позицию надо вносить срочные коррективы.

— Решение должно быть твоим, — эту мысль адвокат неустанно внушал каждому из клиентов. — Определённым набором доказательств следствие располагает. Дело однозначно пойдёт в суд. Многое будет зависеть оттого, какому судье оно попадёт. Я правильно понимаю, Валентин, ты готов признать вину?

— Да. Какую динамику в связи с этим можно прогнозировать? Интересует только положительная.

— Ну, давай, Валентин Юлианович, поразмышляем… Какие условия мы можем выдвинуть? Чтобы следствие ограничилось одним мунтяновским эпизодом? Это зависит от того, как далеко они влезли в тему с автозаправками… Завершить следствие в кратчайшие сроки? Данный пунктик завязан на первый… После дачи признательных показаний освободить тебя под залог? С учётом тяжёлых семейных обстоятельств вопрос довольно реальный, но они могут заломить сумму, которую мы не потянем. Условная мера наказания? Тут, увы, поезд ушёл. Об этом нужно было торговаться изначально. Многовато проблем мы с тобой, Валентин, доставили прокуратуре и ФСБ, они ребята злопамятные… Да и общая конъюнктура в стране не благоприятствует условному сроку. На всех телеканалах борьба с коррупцией — главная тема…

Левандовский внимал адвокату, дрожа от нервного возбуждения. За двадцать дней неволи его эспаньолка буйно разрослась. Ямщицкая борода не вязалась с тщедушным телосложением. Архитектор выглядел в ней мальчишкой из школьного драмкружка, загримированным под разбойника. От него наносило вокзальным бомжом. Особенно неприятен был тухлый запах изо рта.

Сизов едва сдерживался, чтобы не проявить брезгливость вовне. Архитектор относился к категории обидчивых клиентов. Малейшее проявление снобизма было чревато для гонорара. И всё-таки Ростислав Андреевич незаметно увеличил дистанцию.

Они проговорили ещё десять минут. Препарировали самую суть. Экономя время, ни полусловом не коснулись аспектов быта, важных для любого арестанта.

— Рассказать придётся всё, — адвокат проговаривал детали, предупреждая возможные шероховатости. — В том числе, куда девались пять тысяч долларов.

— Я не идиот, понимаю, — разжёвывание азбучных истин вызвало у Левандовского раздражение.

Сизов, не обращая внимания на капризы подзащитного, продиктовал заявление на имя следователя прокуратуры:

— Прошу вызвать меня для дачи чистосердечных показаний. Число, подпись. Подпись расшифруй. Ну, всё, я помчался… Обратной дороги не будет, уважаемый доверитель!

… Вечером того же дня бумага оказалась у Самандарова. Рафа забегал с ней, как в одно место ужаленный. По телефону дал команду Яковлеву, чтобы тот с утра пораньше снаряжал спецэтап за подследственным. Минутой спустя ворвавшись в кабинет Кораблёва, он предложил другой вариант — брать за хибок адвоката и ехать с ним в СИЗО, чтобы Левандовский, не дай Бог, по дороге не раздумал сотрудничать.

— Я могу… своей машине… только заправьте меня! — взволнованный Рафаил часть слов проглатывал.

И.о. прокурора предложил для начала не суетиться, в связи с чем получил упрёк в пофигизме.

— Коне-ечно, Александр Михалыч, не вас за незаконный арест поимеют!

— Почему он незаконный-то, Рафаил Ильич? — Кораблёву нравилось дразнить легковозбудимого подчинённого.

В разгар содержательной беседы появился Яковлев, не усидевший в своём кабинете. Он сообщил, что завтра не удастся организовать поездку. На базе их отдела управление проводит учения по борьбе с терроризмом. Задействован весь личный состав и служебный транспорт.

— Мужики, мероприятие плановое, генерал приезжает, поймите меня правильно, — майор чувствовал себя без вины виноватым. — Может, милицию задействуете?

Кораблёв отклонил предложенный вариант. Внешнеполитическая ситуация не позволяла столь деликатное дело поручить УВД.

— Давайте не будем драматизировать, — исполняющий обязанности прокурора выглядел наиболее трезвомыслящим. — Если Левандовский вздумает переобуться, ему минуты хватит. Поставим на паузу до понедельника. А то получается, он свистнул, а мы со всех ног бежим, торопимся. Несолидно. Инициатива их, пусть маленько подождут. Рафаил Ильич, что Сизов сказал, когда отдавал заявление? Воспроизведите дословно, только без эмоций, пожалуйста…

Левандовского этапировали в понедельник, в первой половине дня. Адвокат был занят в суде, поэтому допрос отложили до шестнадцати часов. Предварительно Самандаров попытался выведать у обвиняемого суть его будущих показаний. Тот наотрез отказался общаться без защитника. В связи с двойственностью ситуации Рафаил решил видеозапись на следственном действии не применять.

Допрос получился продуктивным. Архитектор дал расклад, в целом соответствующий показаниям свидетеля Мунтяна. Расхождения, типа, кто был инициатором взятки, носили непринципиальный характер.

Следователь ставил вопросы в хронологическом порядке. Когда дошли до передачи денег, Левандовский пояснил, что, получив конверт, он заглянул внутрь, удостоверился в содержимом и незамедлительно отправил улов по пневматической почте в кабинет № 303 своему заму Темляку. О ценной бандероли тот был предупреждён заранее.

Бешеному темпу, в котором Самандаров барабанил по клавиатуре ноутбука, позавидовал бы сам Ринго Старр.

Пока обвиняемый с адвокатом придирчиво вычитывали набранный текст, Рафа выскочил из допросной и оккупировал кухню ИВС, предварительно выставив оттуда мирно ужинавшего дежурного. Стремглав набрал по сотовому Яковлева.

— Тащите к себе иуду Темляка! Деньги у него! — дав отбой, следователь жадно отхлебнул из чашки, оставленной милиционером.

Нужно было экстренно промочить пересохшее горло.

Оперативник УФСБ Иванов выдернул и.о. главного архитектора с большого совещания, проводившегося при главе города. Зная ситуацию по делу поверхностно, старлей, тем не менее, по дороге как следует погрел чиновника. Когда Темляка заводили в кабинет Яковлева, на нём лица не было.

Испепеляя доставленного взглядом, майор с ледяной интонацией сообщил об аннулировании всех прежних договорённостей. Этого хватило, чтобы Темляк признался. Но лишь в том, что Левандовский предупреждал его насчёт пневматической почты, однако никакого конверта в тот день, двадцать первого мая, он не получил.

Темляк клялся самым дорогим — здоровьем престарелой матери, детей и размашисто перекрестился на портрет Президента. Он не пытался спрятаться за адвоката, даже слова такого не произнёс. Каялся, что после задержания главного архитектора, он, естественно, догадался, какого рода послание должен был принять по пневматике.

— Раньше не говорил вам, виноват! Из трусости не говорил, боялся в соучастники попасть!

Монолог выглядел очень убедительно.

Самандаров хотел незамедлительно провести очную ставку, но Кораблёв заметил:

— А какие, собственно, противоречия вы собираетесь устранять? Один говорит: «я ему отправил», второй: «а я не получал». Вот если бы Левандовский показывал, что Темляк каким-то образом подтвердил получение… Нет, следователь — фигура процессуально самостоятельная… Запретить вам проводить очную ставку, Рафаил Ильич, я не могу, но смысла в ней не вижу…

Испытавший очередную глубокую фрустрацию Яковлев утром помчался к генералу. Чёртовы баксы снова ускользнули от него! Из управления он привёз полиграфолога с техникой. Специалист, крайне недовольный тем, что начальство с подачи шебутного майора отдало приказ на выполнение несвойственных функций, поочерёдно протестировал Левандовского и Темляка. Умная машина выдала обескураживающий результат. Оба фигуранта говорили правду.

12–15 июня 2004 Суббота — вторник

За неполный месяц Маштаков справлял третье новоселье. Баба Шура выставила его с квартиры досрочно. С пьяницами разговор у неё был короток. Правда, триста рублей из предоплаты хозяйка честно вернула.

Артачиться Миха не стал, ему было куда податься. Вадик предоставил другу детства для проживания свою фазенду. Громадьё Соколовских прожектов не ограничивалось ремонтом квартиры. Попутно он затеял строительство двухэтажной дачи в коллективном саду. Старую домуш-ку он снёс по осени.

Для проживания имелся дощатый сарай, который Вадик называл вигвамом. Там стояли солдатская кровать, кухонный стол-тумба и табурет. На участке дважды в день функционировал водопровод. Запас топлива к чугунной печке, эксплуатировавшейся как летняя кухня, был внушителен. То есть, наличествовали все удобства для проживания. Плюс в неограниченном количестве — кислород.

— Живи на здоровье, пока погода позволит, — басил гостеприимный хозяин.

— Давай я тебе нулевой цикл выведу, — Миха не привык существовать на халяву.

— За харч?! — Вадик плутовато мигнул, подвинчивая ус.

— И уважительное отношение! — Маштаков спародировал приятеля.

На выезде из города остановились у «Прощального» магазина, затарились. Взяли тушёнки, сайры, колбасы, «знакома», хлеба, чая, сахару-рафинаду и соли. Картошка у Соколова оставалась в погребе с прошлого урожая свойская, он набрал ведро получше, мимоходом оборвав белёсые ростки.

Ещё Вадик хотел купить набор одноразовой посуды.

— А вигвам твой, что, не оборудован? — негромко, чтобы не услышала кассирша, поинтересовался Миха.

— Чайник, котелок, ковшик, пара глубоких мисок, кружки, вилки-ложки, — прозвучало в ответ.

— То есть, в ассортименте? Зачем же пластмасса? Мне не в лом за собой вымыть. Деньги некуда девать, воротила бизнеса?

Новая соколовская «ВАЗ-2106» была куда резвее прежней и почти не дребезжала, набрав сотню.

— Привык к «шахе», — сообщил Вадик после десяти минут молчания. — Обзор хороший, подвеска крепкая. Ну, и цена божеская! Хочу вот передние сидушки выкинуть и поставить от «Волги». А то сидишь, как на корточках, и спина затекает, ёхарный бабай!

Маштаков в очередной раз позавидовал приятелю. Хорошо, когда в жизни имеется вектор.

Четыре сотки в коллективном саду перешли к Соколову от родителей. Возраст и здоровье больше не позволяли им копаться в земле.

С последнего Михиного посещения ландшафт участка сильно изменился. Исчез голубенький щитовой домик под двускатной крышей. Место плантации клубники занял склад стройматериалов. Рыжая гряда песка стремя разновеликими вершинами напоминала Эльбрус в миниатюре. Груда щебня была приземиста, недавние дожди старательно промыли её, выявив у каждого камушка бесчисленные углы и шероховатости. Клетку красного кирпича маскировали обломки старого шифера и куски рубероида.

— Сразу видно старого разведчика, — польстил Маштаков.

— А то, — довольно хмыкая, Вадик показал неровные жёлтые зубы.

— Не спрячешь, растащат, суки, за одну ночь!

Он припарковал машину и провёл ознакомительную экскурсию.

— Я в этом году только картофан посадил. Ленка — грядку лука, да редиски гряду. Укропа ещё. Рви, кстати, витамины, не жалей… Без пестицидов! Клубника, которая перед домом росла, под застройку угодила. С огурцами и помидорами возни много. Вот уж отстроюсь, займусь садом-огородом по науке, как академик Мичурин…

Миха отнёс свои пожитки в вигвам, переоделся в рабочее. За полчаса приятели разметили контур будущего жилища. По углам вбили колышки, на них туго натянули капроновую «шнурку», обозначив периметр.

— Полдела сделано, — сказал Маштаков, закуривая.

Соколов взял у него спички, разжёг печь, поставил на конфорку закопчённый чайник.

Вечерело в безмятежно-сиреневых тонах, жизнь в садоводческом товариществе укладывалась на боковую. Ласточки нарезали виражи высоко, хорошую погоду обещали.

Мужики хлебнули крепкого чаю с сахарком вприкуску. Заодно умяли батон и по толстому шмату варёной колбасы.

— Хорошо в отпуске. Торопиться никуда не надо, — выдал глубокую сентенцию Вадик.

Прежде чем попрощаться, ещё по сигарете оприходовали. Соколов уехал, а Миха продолжил наслаждаться благодатью. Воздух был остро приправлен специями деревни. Дымок, витиевато изрыгаемой трубой буржуйки, мешался с ядрёным запахом свежего навоза, куча которого темнела на соседнем участке.

Общение с природой способствовало процессу реабилитации. На пятый день трезвости Маштаков воспрянул физически, а вот нервишки шалили. Не восстановился сон, мучила тревога. Хотя умом Миха понимал — положение его лучше губернаторского.

Тем паче, что накануне он получил поддержку, откуда не ждал. В адрес на Циолковского наведался Александр Николаевич Веткин.

— Привет, дядь Миш. Угадай с трёх раз, как я вычислил твою явку?

Маштаков не стал гадать. Пригласил в квартиру, протянул руку. Гость, несмотря на возражения принимающей стороны, разулся.

— Так-так, — сказал он, проходя в комнату. — Угловая у вас, значит.

Деликатность остановила Веткина от расспросов насчёт ссадин на лице хозяина. Повреждения были под тёмной корочкой, свидетельствовавшей, что причинены они от одного до пяти дней назад.

Относительно бытовых условий Александр Николаевич также многозначительно промолчал.

— Ты бы видел, что тут вчера творилось! — криво усмехнулся Миха.

Приходя в себя после срыва, он учинил в апартаментах генеральную уборку. Выбросил мусор до последнего фантика, сутки проветривал помещение, с щёткой и мылом надраил полы. Усердствовал, несмотря на полученное указание съехать не позже воскресенья.

— Я на десять минут, — предупредил Веткин. — Глянул на досуге приговорчик твой, с нашей сотрудницей переговорил. Ты как, дядь Миш, настроен? По-боевому? Собираешься писать апелляцию?

— Есть смысл?

— Конечно. Гособвинитель просила на три месяца меньше, чем тебе впендюрила Майя Петровна. Смягчающие обстоятельства она напра-ас-но не учла. Ты реально принял меры к возмещению ущерба. Вину признал полностью, раскаялся. Никаких оснований давать тебе по максимуму.

— Ладно, это самое, напишу…

— Не ладно, а так точно. Садись и пиши.

Александр Николаевич выложил на стол бумагу и ручку. Продиктовал короткую апелляционную жалобу. Решение мирового судьи оспаривалось в городской суд. Такой порядок дипломированному правоведу Маштакову был в новинку.

Действующий сотрудник прокуратуры отметил, как испортился почерк у экс-коллеги. На смену каллиграфии пришли дремучие каракули. И писал он медленно, задумываясь, прежде чем вывести очередное слово.

— Ничего-ничего, надо Майку поучить, — раскрывал свой замысел Веткин. — Зазналась, как в судьи пролезла.

— А куда отдать жалобу? В канцелярию суда? Там же, вроде, надо два экземпляра и ещё квитанцию об уплате госпошлины?

— Я всё сам сделаю. Копию катну на ксероксе.

На этом добрые дела не закончились. Александр Николаевич предложил денег в долг. По этому вопросу (как и по подавляющему большинству других) у него имелось собственное оригинальное суждение. Он одалживал суммы, которые не жалко было простить. В данном случае ссудил полтораста рублей.

Общение длилось больше заявленных десяти минут, но былой закадычности не возникло. Комнату окутала густая атмосфера обоюдной неловкости. Сославшись на срочные дела, Александр Николаевич раскланялся. Получилось похоже на бегство.

Маштаков, как ни странно, не ударился в рефлексию по поводу своей никчёмности, выставленной напоказ. Вычленил из встречи рациональное зерно. Отсрочка вступления приговора в законную силу играла ему на руку. Чем позднее это случится, тем дольше им не заинтересуется инспекция исправработ, контролирующая отбывание наказаний, не связанных с лишением свободы.

«В запасе две недели верных. За это время, хоть тресни, нужно официально трудоустроиться».

С поправкой на новое место и скрипучую панцирную койку ночь прошла удовлетворительно. Просыпался Миха не более пяти раз, кошмар видел всего один. Но, как ни кутался в ватное одеяло, под утро замёрз.

Мигрень списал на избыток кислорода. Наскрёб по сусекам силы воли, чтобы не курить натощак. После завтрака без раскачки взялся за работу.

Там, где раньше росла клубника, копать было легко. Лопата вонзалась на штык. Целина на месте старого домика замедлила темп проходки. Хорошо, нигде не пришлось снимать дёрн. Плодородный слой был тощ. Нечерноземье! Суглинок чередовался с песком, а штыковая лопата — с совковой.

Перекурами Миха не злоупотреблял, и к полудню ленточный фундамент был отрыт на девяносто процентов. Оставалось немного углубить траншею и посыпать дно песком, подготовить так называемую подушку.

Землекоп сходил на пруд, с удовольствием смыл трудовой пот. Вернувшись, обнаружил возле участка «газель» с надписью ООО «Дубрава» на тенте. Это хозяин-барин привёз цемент и здоровенное ржавое корыто. Разгрузку начали с него. Вдвоём не совладали, припахали водителя. Тот недовольно скуксился, но достал из-под сиденья брезентовые рукавицы и подсобил. На лесокомбинате Вадик доводился ему каким-то косвенным начальничком.

Мешки с цементом Соколов с Маштаковым перетаскали в пустовавшую теплицу.

— Ну ты, стахановец, даёшь! — отряхиваясь от цементной пыли, Вадик оценивал результаты первого дня строительства. — Роешь, аки экскаватор гидравлический. Оставь на завтра!

Миха хотел ответить снисходительно: «Ерунда, чего тут копать? Вот в Крыму земля каменная. Чтобы отрыть поясные окопчики на Перекопе, сутки понадобились», но, боясь вновь быть понятым превратно, сменил географию. И рассказал байку, как в армии в Свердловске они долбили капониры под свои «шилки»[320]. Соколов эту замшелую историю не раз и не два слышал за рюмкой. Но, будучи благодарным слушателем, не возражал против дублей, обраставших с годами новыми колоритными подробностями.

На сей раз ограничились сокращённым вариантом. Очень уж нервно водила зыркал на часы. Глушитель грузовика, содрогнувшись, стрельнул чёрным клубком выхлопа. Маштаков пошагал к вигваму.

— Ми-иша! — зычный окрик заставил его обернуться.

Из распахнутой двери «газельки» Вадик протягивал нечто увесистое, завёрнутое в газету.

— Гостинчик. Осторожно, стекло. Варенья тебе Ленка передала клубничного. Засахарело, но с чайком самый цимес!

После сытного обеда по закону Архимеда полагалось поспать. Маштаков не стал нарушать законодательство.

Подремав часок в вигваме, снова взялся за лопату. Углублял дно фундамента, ровнял стенки, сделал планировочку — равномерно раскидал грунт, выброшенный в середину периметра.

Целиком отдавшись физической работе, не требующей умственного напряжения, Миха отвлёкся от реальности. Июньское солнышко пригревало, ветерок обдувал голый торс, отгонял мошек и дурные мысли.

Ближе к вечеру Маштаков повторил водные процедуры. Ужин сготовил царский — отварил картохи, разогрел на сковороде говяжьей тушёнки, зелёного лука нащипал с грядки. Наелся до отвала. Всю послезапойную неделю аппетит отсутствовал. Теперь напал жор.

С культурным досугом проблем не возникло. Стол-тумба в вигваме хранил груду старой периодики. Покопавшись, Миха вытащил стопку журналов «Человек и закон» за семьдесят какой-то год. Журнальчики были ветхие, с рассыпавшимися переплётами, многих страниц не хватало, оставшиеся пожелтели, покоробились, пахли прелью.

«Человек и закон» в СССР пользовался огромной популярностью, выходил миллионными тиражами. Во времена книжного дефицита в нём печатались детективы от маститых авторов, причём не только советских, но и зарубежных.

Маштаков оборудовал себе комфортабельный лежак. На землю перпендикулярно штабелю брёвен уложил дверь от старого домика, в изголовье приспособил фанерку. Она встала под углом в сорок пять градусов. Чем не шезлонг?

Листая журнал, Миха наткнулся на броский заголовок «Не стреляйте, джимены!» Это название застряло в его памяти со школьных лет. Первая история про американских гангстеров, которую он прочёл. Главным действующим лицом в ней был бандит по кличке «Келли-пулемёт». Именно ему сотрудники ФБР обязаны тем, что до сих пор их называют «джименами», «людьми правительства».

Попав в засаду, гангстер Келли отстреливался до последнего патрона. Когда стозарядный барабан его Томпсона[321] опустел, он поднял руки и закричал: «Не стреляйте, джимены, не стреляйте!»

Фраза стала ходовой у пацанов в их дворе на улице Грибоедова…

Перед глазами ожила картинка из прошлого. Вот Миша, отследив с балкона почтальоншу с толстой сумкой на ремне, скатывается с пятого этажа к почтовым ящикам. Открывает свой под номером «92». Интуиция его не обманула! Разворачивает газету «Правда», обнаруживает вложенную в неё книжечку «Человека и закона». Торопливо листает. Страницы шелестят и вкусно пахнут свежей типографской краской. Заглядывает в конец. Вышло ли продолжение про комиссара Мегрэ?

Вот ведь интересно. Дверь в подъезд не закрывалась и почтовые ящики тоже, а почта никогда не пропадала. Только сам Маштаков однажды у соседа дяди Вити слямзил газету на чешском языке. Мальчишке неодолимо захотелось полистать заграничное. Ни слова он, конечно, не понял, но осталось ощущение прикосновения к чему-то инопланетному…

Погожим утром вторника прикатила бригада «ух» — Вадик с сыном Вовкой.

— В три «весла» быстро зальём! — Соколов настроен на мажорный лад не в пример своему хмурому отпрыску.

Тот в неполные шестнадцать высок и плечист. Обещает в скором будущем перерасти отца. Недовольство парнишки понятно — гулял допоздна, спал всего ничего, а его спозаранку подняли на огород, который на фиг ему не сдался. В законные каникулы!

Вадик юморил, пытался растормошить сына. В ушах пацана темнели маленькие наушники.

— Эмпэ-три плеер называется, — авторитетно пояснил Вадик. — Меньше спичечной коробки херовина, а в ней — пятьсот песен записано. Вован, покажи Михал Николаичу чудо техники.

Парень, изолированный от внешнего мира музоном, не отреагировал. Тогда Вадик за провод выдернул наушник и переткнул его в ухо Маштакову. Тот вздрогнул, испугавшись какофонии, ворвавшейся в черепную коробку. Агрессивный мужской голос отрывисто выкрикивал фразы на английском языке.

— Рэп! — Вадик дальше просвещал приятеля. — Вот чего современная молодёжь слушает. Негритосов! О чём их кумиры поют, не понимают, но балдеют по полной. Нет бы, как мы раньше, Аркашу Северного послушали или Вилли Токарева. Чего ты, малой, грабли тянешь? Не бо-ись, не сломаю. У-у, ты какой! Как полторы «штуки» на эту байду клянчить, так: «Батя, позолоти ручку», а как бате песенку модную послушать захотелось, так: «Иди лесом»…

Песчаную подушку на дне фундамента просыпали десятисантиметровым слоем щебнем. Миха совковой лопатой нагружал носилки. Соколовы подхватывали их, уносили и с грохотом высыпали в траншею. На третьей ходке Вадик перераспределил роли.

— Миша, отдай ему совок! — рявкнул.

Работать с напарником, у которого заткнуты уши, невозможно по определению.

Щебень Соколов застелил полиэтиленом, приговаривая: «Гидроизоляция, ёхарный бабай». Маштаков понимающе кивал. В стройотрядах он собаку съел на бетонировании фундаментов.

У рачительного хозяина запасены длинные арматурины. Их уложили в канавы по всему периметру в два ряда, как рельсы. Для жёсткости прутья нужно скрепить проволокой. Громоздкому Вадику в теснине рва не повернуться, и ругань тут бесполезна. Вниз спрыгнул худой юркий Миха. У него дело пошло на лад.

— Железобетон получится. Моноли-ит! — прораб Вадик потряс кулаком, символизируя крепость будущего фундамента.

Приступили непосредственно к заливке. Металлическая ёмкость встала параллельно канаве. С первого замеса бетонщики нашли пропорцию. Мешок цемента на трое носилок песка и восемь вёдер воды. Старательно перемешали до нужной консистенции, не оставляя ни крупинки песка. Переместились на одну сторону и по команде «Поехали!», натужившись, накренили корыто. Густая серая жижа водопадом хлынула вниз, с бульканьем разошлась по траншее.

Первые замесы всегда уходят, как в прорву. Старшее поколение это знало, а Вовка офигел. Как же так?! Шуровали в три «весла». Когда опрокидывали, чуть позвоночник в трусы не высыпался… Где результат?!

Бетонирование — труд муторный, тяжёлый. Для него важен ритм. Маштаков с Вадиком работали на автомате, попутно вспоминая школьные байки, изображали персонажей в лицах. Потом играли в города, пока не истощился перечень известных им населённых пунктов на букву «к», чаще других встречающуюся в окончаниях слов.

Соколов-младший таскал воду из бака. Здесь наметилась проблема, вода расходовалась быстрее, чем пополнялась. Тщедушная струя, журчавшая из крана, постоянно прерывалась. И это при вентиле, отвёрнутом на полную! Ничего не поделаешь, на других участках тоже набирали воду. Запасались для поливки.

— В одиннадцать отключат до вечера, — Вадик удручённо елозил ладонью по залысинам, будто хотел стереть последние волосы со лба.

Зато Вовка взирал на пустеющий бак с плохо скрываемой надеждой. Перехватив взгляд водоноса, Миха втихую посмеивался.

— Ты чего? — в столь критический момент игривое настроение приятеля Вадика насторожило.

— Я подумал, что вы похожи на жабу! — прыснул Маштаков.

Вадик заржал, как стоялый жеребец. Такие слова пролепетал их одноклассник злобной биологичке, выпытавшей у него причину смеха на уроке, тема которого была — земноводные. Сходство училки с надувшейся пучеглазой жабой на плакате, вывешенном на доску, поражало. Претендент на золотую медаль, растерявшись, не смог объяснить своё веселье нейтральным поводом, за что поплатился «четвёркой» по биологии в аттестате.

Воды хватило на семь замесов. Соответственно, цементный раствор заполнил фундамент на три четверти. Щебёнка, облитая несъедобным серым киселём, пупырчато бугрилась по квадрату.

То ли график подачи воды изменился, то ли где-то медведь сдох, но тонкая струйка продолжала тенькать в металлическое дно бака.

— Пока обедаем, да перевариваем, нацедится ещё на замесик. Тьфу-тьфу-тьфу, — Вадик суеверно поплевал через левое плечо и отправился извлекать из багажника припасы.

— Чего нам тут Елена Васильевна сгоношила? — вжикнул молнией на большой дерматиновой сумке.

Обнаружил завёрнутую в газеты кастрюлю с макаронами плюс котлеты — пузатые, поджаристые. Баночка оранжевого лечо, чтобы не показалось пресным основное блюдо. Помповый китайский термос с какао. В углу пряталась упаковка горчичных сухарей.

Хлеб по нынешней моде был в нарезке. Вовка разорвал хрустящий пакет и зацепил стопку, насколько хватило растопыренных пальцев — большого и указательного.

— Гляди-ка, слушает рэп, а ест русский хлеб! — каламбурил Вадик.

Видно было, что он обожает сына, балует его, гордится им.

— Не пьёт, не курит, спортом занимается, институт для поступления выбрал, — перечислял, когда на сытый желудок они с Михой задымили «Тройку».

Звонко шлёпнув себя по животу, защипнул внушительную складку.

— Десять кило за лето надо сбросить. Закабанел, ёхарный бабай!

Вадик экипирован в рваную десантную майку и просторные, как парашют, шорты непонятного цвета. Он упал в траву под яблоней, задрав коленки выше головы. Почёсывая волосатые голени, начал прикидывать сроки окончания строительства. Традиционно всё упиралось в деньги…

Младший Соколов прилёг в тени и молниеносно заснул.

Спустя полчаса Вадик решил, что пора возвращаться на трудовую вахту. После обеда, особенно, если солнышко пригрело, одна мысль о работе вызывает отвращение. На хриплый выкрик Соколова: «Рота, подъём!», его сынище и ухом не повёл. Держась за поясницу, Вадик поднялся, демонстрируя намерение растолкать лежебоку. Миха остановил его.

— Не буди казака, ваше благородие![322] Начнём вдвоём. Жизнь долгая, наломается…

Вторую половину дня уже не балагурили. Каждый замес «на пупке» давался тяжко. Ныли натруженные руки, саднили мозоли, спины ломало и подкашивались ноги. Как ни хорохорься, возможности человеческие небезграничны. К тому же у Михи с Вадиком — сороковник на горизонте, а Вовка — пацан, не вошедший в мужскую силу.

Маштакова подмывало сказать: «Шабаш, завтра я потихоньку добью». Озвучить предложение не позволил характер. Уважительная причина обозначилась, когда опустел бак, однако настойчивый Вадик потопал к соседу Борисычу. Тот угостился фильтрованной сигаретой и хохотнул: «Черпай из красной бочки, Вадим, отдашь с процентами, гы-гы».

В итоге ушатались так, что до пруда не осталось сил дойти. Соколовы засобирались. Вовка торопил, через час по телевизору начинался какой-то большой футбол.

Миха, к данному виду спорта равнодушный, спросил ради приличия:

— Что за турнир? Кто играет?

Парень глянул на него изумлённо, как на умственного отсталого.

— Так-то, чемпионат Европы стартовал. Сегодня Германия-Нидерланды, групповой этап.

Маштаков развёл руками:

— Извини, брат, отстал я от жизни. Вадик, Ва-адик! — спохватился, вспомнив важное. — Привёз?!

— Конечно, — Соколов вынул из бардачка мини-ножовку по металлу с узенькой пилкой. — Пойдёт такая?

— То, что доктор прописал, — обрадовался Миха. — Верну в целости и сохранности.

16 июня 2004.

Среда

06.00–10.00

Раствор бетона, залитый в фундамент, должен капитально затвердеть. В сухую погоду для этого требуется не менее двух суток. Пользуясь вынужденным простоем, Маштаков надумал съездить в город по делу, решение которого обещало погасить долг по алиментам. Затея была сопряжена с известным риском.

Он проснулся рано и с ясной головой. Под легкомысленный щебет птах умылся, побрился (на ощупь, зеркало отсутствовало), плотно позавтракал. Оделся и порысачил в направлении шоссе. На остановке дождался рейсового автобуса из Пантелеево. Жёлтый лобастый «ЛиАЗ»[323] подрулил битком, жители посёлка спешили в районный центр на работу. На их малой родине все производства давно умерли.

Миха доехал до автостанции. В киоске «Роспечати» купил сигарет. Коротая время, изучил расписание автобусов до Иваново. Поездку к дочкам нельзя было откладывать до бесконечности. Оптимальный вариант — ехать при деньгах. Поэтому нынче следовало не оплошать.

В девять часов Маштаков неспешным шагом пошёл по чётной стороне улицы Абельмана в сторону бывшего кинотеатра «Звезда». Не дойдя трёх домов до «Антикварной лавки», встал за вековой липой. Судя по приотворенной двери, лавка открылась. Понаблюдал и сделал вывод об отсутствии покупателей внутри.

В дверь Миха скользнул бочком, но всё равно потревожил чуткий колокольчик на притолоке. В ноздри шибанул запах больницы. Объяснялся он коричневым пузырьком с наклейкой «нашатырный спирт», соседствовавшим с самоваром, что высился на прилавке.

Сеня Чердаков фланелькой надраивал пузану латунный бок, испещрённый оттисками выставочных медалей. Полировка отражала антиквара, забавно коверкая его обличье. Длине носа позавидовал бы сам Буратино, серповидная физия изгибалась, топорщилась солома волос…

— Какие люди в Голливуде! — воскликнул Чердаков, завидев посетителя. — А чего это у вас с фейсом, почтеннейший?

На загорелом лице Маштакова вместо корочек, покрывавших ссадины, теперь розовели гладкие полоски.

— Фейсом об тейбл[324], — врастяжку Миха произнёс малопонятную фразу и круто сменил тему разговора: — Скажи лучше, Семён, как вчера немцы с Нидерландами сыграли?

— Ничья, один-один. Ты за этим пожаловал?

— Не только. Презренным металлом интересуешься?

— Интересуюсь всем, на чём можно заработать. Можно взглянуть на конкретику?! — Чердаков как-то слишком рьяно ухватился за тему, аж зубы у него клацнули.

Маштаков отметил реакцию антиквара, но удивления не выказал, спросил с провокационной улыбочкой:

— Иными словами, ответственности за незаконный оборот драгметаллов не боишься?

Состав упомянутого преступления Миха представлял себе туманно. Никогда с ним не работал и даже номер статьи помнил приблизительно[325].

— У тебя песок или самородок?

— Лом.

— Тогда о каком незаконном обороте речь?

— Действительно, — Маштаков продолжал дурашливо посмеиваться. — Не шарю в теме.

— Так посмотреть-то можно?

— Давай через полчасика занесу? На хате лежит. С собой не взял, подумал — вдруг неинтересно.

— А чего ноги бить? Поехали на тачке. Трансфер за счёт заведения.

С каждой фразой сервис делался навязчивее и подозрительнее.

— Не, я свои грибные места не выдаю, — Миха переключил внимание на самовар. — Тульский? Почем? У меня в деревне от бабки остался, только там краник сломанный…

— Может, завтра рыжьё[326] принесёшь? — самоварные вопросы Сеня проигнорировал. — У меня с лавандосами[327] напряг.

— Ну-у, ты вообще, Семён! А, может, лучше через месяц?! Забей, я другого барыгу поищу. Дойду вон до Хитровки, там стоят эти, как их, с табличками «куплю всё».

— Они тебя кинут! Лучше меня никто цены не даст. Тащи! Пока ходишь, я найду лавандосы.

— Уговори-ил! — потягиваясь, Маштаков зевнул. — Дай в зубы, чтобы дым пошёл.

— Ноу проблем, — Чердаков распахнул серебряный с чернью портсигар.

Выуживая из-под резинки «Salem», Миха взвесил портсигар на ладони:

— Тяжёленький…

— Сто десять грамм, восемьдесят четвёртая проба.

— Жди меня, и я вернусь, — Маштаков вышел на улицу и, попыхивая ментоловым дымком, направился в сторону автостанции.

Отойдя на достаточное расстояние, проверился. У входа в «Антикварную лавку» было пусто. Чердаков на слежку не решился, а из зарешеченного оконца начало улицы не просматривалось. Миха перебежал проезжую часть и занырнул во двор крайнего двухэтажного дома. Район был знаком ему с начальной школы. Здесь они с одноклассниками лазили после уроков, познавая окружающий мир. Связанные между собой проходные дворы на их языке назывались «ходиками». За прошедшие тридцать лет романтические задворки превратились в помойку. Старая часть города — непривлекательная для инвесторов, головная боль для властей — неумолимо хирела.

В «ходиках» Маштаков взял курс, противоположный тому, что держал минуту назад. Дыра в покосившемся заборе вывела в переулок Барсукова, на углу которого функционировала забегаловка «Ахтамар».

В неё Миха и закатился клубком. Окно закусочной выходило на улицу Абельмана, сектор обзора захватывал лавку Семёна.

Для прикрытия Маштаков хотел взять стакан сока, ан вышло удачнее. В продаже имелся разливной квас. За те же деньги получилось ноль пять, которые при грамотном подходе можно было потягивать до бесконечности.

Сев за стол возле окна, Миха хлебнул кваску и одобрительно крякнул. Холодный напиток оказался ядрён и, что очень важно, не газирован.

Маштаков изначально не собирался идти ни на какую «хату». Всё своё он носил с собой. Отпиленный от золотого слитка фрагмент, увязанный в марлю, скрывался в пистоне брюк. Размером с пластинку «Wrigley's Spearmint», вес он имел чувствительный. Это был пробник. Миха предпочёл пустить в ход ножовку, чем безрассудно светить весь слиток.

Иной канал сбыта, кроме «антикварной лавки», на ум не пришёл. Перестраховка была оправданной. В данном случае пословицу «бережёного Бог бережёт, а небережёного конвой стережёт» следовало понимать буквально. Чрезмерная активность Чердакова удваивала опасения. С равной вероятностью Сенька мог сдать его как ментам, так и бандитам.

Делая символические глоточки, не меняя отдыхающей позы, Миха следил за обстановкой на улице.

«Будь я опером, где бы я выставился без подготовки? Встать нужно так, чтобы видеть своего человека. Лучшее место для парковки — угол Абельмана и Барсукова. Но теперь у всех мобилы и маяки кидать[328] не надо. Достаточно подготовить к отправлению эсэмэс, в нужный момент незаметно нажать кнопку. И крепкие хлопцы тут как тут. Но встанут они не за квартал! Минута дорога».

Утром в забегаловке безлюдно. За те двадцать минут, что Маштаков сидел в «Ахтамаре», всего один страдалец заскочил подмолодиться. Махнул сотку и побежал дальше, воодушевлённый. Знакомый способ пополнения энергии…

Барменше своё долгое сиденье Миха объяснил тем, что опоздал на автобус.

— С утра припекает, а у вас прохладно.

Луноликая тётя милостиво кивнула. Несмотря на покарябанную вывеску, посетитель не сулил проблем. Трезвый, опрятно одетый…

Около памятника погибшим заводчанам тормознула чистенькая белая «нива» с гражданскими номерами. Из неё никто не вышел. Людей в салоне было по меньшей мере двое. Водитель плюс пассажир на командирском месте. Задние окна тонированные, непонятно, есть ли кто сзади. Через несколько минут водительское стекло поползло вниз. Духота, а кондиционер конструкторы «ВАЗ-2112» не предусмотрели. Наружу высунулся острый локоть. В окне возник костистый профиль ветерана милицейской баранки Палыча.

«По мою душу ребятишки пожаловали, — Миха заёрзал, худшие опасения подтвердились. — Таких совпадений не бывает! Допиваю квас, благодарю за гостеприимство и сваливаю через «ходики».

Прежде чем уйти, он навестил уборную, предусмотрительно облегчил физиологию. Затем снял бейсболку и засунул её сзади за пояс под выправленную рубаху. Если оперативники решат покружить по району, в первую очередь они будут обращать внимание на мужиков с покрытыми головами. Такую примету даст им «барабан» Сенька.

17 июня 2004. Четверг

Остро г. Ярославль

07.00–13.00

Сутулов по молодости наелся командировок и теперь всеми фибрами противился кочевой жизни. С поездкой в Ярославль он тянул до последнего, непонятно на что надеясь. Давно прошёл срок, установленный прокуратурой, а подполковник продолжал отбояриваться экстренными делами.

После того, как убойщики задержали Пандуса, прокурорские на пару дней отстали. Но с понедельника начали доставать ещё активнее. Кораблёв настучал руководству областного УВД. Оттуда на Сутулова топнули ногой, он всё бросил и помчался в Андреевск за командировочными удостоверениями для себя и Валеры Петрушина.

Перспектива ответственной поездки в паре с забившим на службу дембелем не радовала. Но было, как говорится, без вариантов. Рязанцев балдел на сессии, а выпросить человека из розыска не удалось.

— Линия ваша, вы и езжайте, — таков был ответ и.о. начальника КМ Борзова. — Нету у меня лишних людей. У меня кругом засада! Скажи спасибо, Владимир Борисыч, что я тебе машину с водителем даю.

— Т-ты не с ба-арского п-плеча да-а. даёшь, те…тебе генерал п-п-при-казал о-обеспечить слу…служебным тра-анспортом. Чего нам, авт…автостопом е-ехать?! — дефект речи не мешал убойщику огрызаться.

Подполковник утешался мыслью, что надолго в Ярославле они не застрянут. Ехали наобум, кроме номера сотового телефона Жидких и адреса, в котором он зарегистрирован, ничего не знали. А какой дурак будет жить по месту прописки, когда его ищут за убийство с разбоем?

Сутулов как раз и предлагал сперва установить связи, а потом уж ломить за тридевять земель. Именно для этого проводилось ОРМ «прослушивание телефонных переговоров».

По щелчку пальцев оно делается только в тупых сериалах.

Там крутой опер, присев на край стола, томно воркует в трубку:

— Узнала? Котёнок, поставь номерок на прослушку. Диктую. Бумаги я потом закину. Ночь любви за мной.

В реале это мероприятие хлопотное. Сначала о/у пишет постановление от имени начальника УВД области. Так как сотрудники с земли грамотностью не блещут, документ редактируется в управлении. К генералу просто так не попадёшь. Чтобы подписать «самим», нужно время. Следующий шаг — получение разрешения у председателя облсуда. К этому ферзю также дверь ногой не откроешь. Судья секретные бумаги подписывает без энтузиазма. Для него они — сплошной кот в мешке!

Таким образом, оперативник как минимум дважды мотается в областной центр. В лучшем случае с подвернувшейся оказией, а чаще на электричке. Неделю корова языком слизнула.

Выцарапанное у судьи постановление передаётся в УСТМ[329]. Там очередь, не один ты умный. В области, не считая управленческих структур, пятнадцать райотделов, а технические возможности ограничены.

Если тупо ждать у моря погоды, не один месяц пройдёт. Когда твой номер наконец поставили на кнопку, нужно тормошить технарей, чтобы они присылали стенограммы разговоров и сохраняли аудиозаписи.

Как правило, инициатор получает распечатки после того, как актуальность содержащейся в них информации утрачена. Опер пробегает многостраничный текст по диагонали или не читает вовсе и подшивает бумаги в «корки». Теперь ни начальство, ни прокурор не упрекнут, что в рамках ОПД не проводятся технические мероприятия.

Сутулов был зол ещё и потому, что оголялся их участок. А ведь криминальных смертей в городе, как грязи.

Неделя стартовала бодренько. На территории, прилегающей к ДК «Победа», дворник нашёл обгорелый труп бомжа. Преступление удалось раскрыть по дежурным суткам. Злодеями, как и предполагали, оказались малолетки. Это в их традициях издеваться над слабыми с особой жестокостью. С подростками всегда очень много возни, кабинеты наводнили родители, педагоги, адвокаты… Ладно ещё, инспекторши ОДН[330] часть народа на себя оттянули. Помогли девчонки конкретно. Сразу очертили круг подозреваемых из числа подучётников, назвали места концентрации. К вечеру пятеро ушлёпков, морща низенькие лбы, корябали явки с повинной. Следователь Максимов, бедолага, допахал-ся до обморока, закрепляя доказательства. Мало оформить всё юридически грамотно, под видео, нужно ещё неукоснительно соблюсти права несовершеннолетних изуверов.

Подполковника беспокоил свежак. Вчера по сводке прошло, что в реанимации умер парень, 1979 г.р. Причиной смерти послужила сочетанная травма — ЗЧМТ[331] и множественные переломы рёбер. Материал пока валялся в службе участковых. Надо срочно отрабатывать адрес, откуда терпилу доставили в медсанчасть, устанавливать, с кем он бухал, изымать в приёмном покое его одежду и обувь. Кто этим будет заниматься? Борзов обещал подключить зональных оперов, но на них надежда слабая. У розыска свои гонки — глухие уличные грабежи, квартирные кражи, автоугоны…

«Вернёмся, а по материалу ни коня, ни возу. Прокуратура возбудит сто одиннадцатую четвёртую[332], а все следы остыли», — негодовал убойщик.

И это, не считая резонансного огнестрела в фонде жилищного строительства, на который велено бросить все силы! Где они, эти мифические силы?!

На задних сиденьях «нивы» развалился Валера Петрушин. Шесть дней он героически боролся с зелёным змием. Трезвые выходные показались ему вечностью. В понедельник завертелась чехарда с бомжом, сожжённым заживо. Для работы требовалась энергия. Откуда её почерпнуть, как не из бутылки? Валера причастился, засучил рукава и встал к конвейеру. Из кодлы он выбрал наиболее дерзкого и расколол его до задницы. Угрюмое выражение горбоносого лица, хриплый бас, злобные интонации и пара оплеух помогли установить психологический контакт. Малолетки уважают только силу. Охваченный трудовым порывом, Петрушин не заметил, как вернулся к прежней норме.

Перед отъездом он употребил пятьдесят граммов. В недрах его сумки таилась поллитровка, бережно завернутая в полотенце. Боковой карман ручной клади, застёгивающийся на липучку, хранил дежурную чекушку. Выпитая на ход ноги рюмка настроила Петрушина на философский лад.

«Последняя моя командировка в ментуре», — на глаза майора навернулась слеза.

Он понимал, что нет резона поправлять: «Не последняя, крайняя».

За рулём восседал Палыч. К дальней поездке он подготовился основательно. Младшая дочка распечатала из интернета схему Ярославля и проложила красным фломастером маршрут протяжённостью в двести тридцать километров.

На границе области ветеран деликатно кашлянул:

— Владимир Борисыч, ремешок накиньте на всякий пожарный.

Сам водитель дисциплинированно пристегнулся ремнём безопасности ещё во дворе УВД. Сутулов возразил, что машина, вообще-то, оперативная, однако просьбу выполнил. Неразумно тратить время на разборки с чужими гаишниками.

Не доезжая Шуи, круто ушли по эстакаде на Иваново.

— Толковую здесь развязку сделали, — похвалил дорожников Палыч. — Раньше через саму Шую надо было переться. Дороги там, как после обстрела. Даже хуже, чем у нас.

Ветеран свято чтил скоростной режим, и большие звёзды на погонах были ему не указ.

— Мы не преследование ведём, товарищ подполковник. Двигаемся с соблюдением ПДД. Жена ваша благодарность мне объявит, когда я вас живым и здоровым возле подъезда высажу.

Через Иваново продирались сорок минут. Палыч беспрестанно ругал громоздкий и хаотично застроенный город невест.

— По объездной чего не поехал? — с заднего сиденья подал голос Петрушин.

Оказывается, он не спал.

— Там без подвески останешься, — сквозь зубы процедил Палыч. — Через центр, конечно, дольше, зато дорога нормальная. Ага, площадь с памятником. Мужик флаг поднимает. Куда дальше? Чего бы вот указатель здесь не поставить? Попробуем налево свернуть. Ага, проспект Ленина. Правильно едем…

Когда выбрались за пределы Иваново, Палыч притопил, навёрстывая.

Он всё пытался обсудить политику, но Сутулов на каждую новость хмыкал:

— Т-тебя, Палыч, н-на. надо п-помощником к-к заму по ли-ично-му сос…составу п-перевести. Б-будешь в а-актовом зале п-п-п… полит…и-информации читать.

Одна тема подполковника всё-таки заинтересовала. Водитель вычитал в «Российской газете», что с Нового года милиции отменят льготы — бесплатный проезд в общественном транспорте, половинную оплату коммунальных услуг, бесплатную установку телефона…

— Депутаты обещают компенсировать деньгами. Монетизация льгот называется.

— Ра-аз о-обещают, з-значит, о-о…обязательно на-аборот с-сдела-ют. К-кинут! — со злой уверенностью высказался Сутулов. — Н-надо на пенсию с…сваливать, п-пока эти п-пидарасы вы…выходное п-посо-бие не отменили.

— Двадцать окладов не кот начхал, — чесал репу Палыч. — Жалко терять. Только кому мы нужны на пенсии?

На подъезде к Ярославлю встали отлить и подкрепиться. По опыту знали — в чужом большом городе на первом этапе с тем и другим могут возникнуть заморочки. Валера, улучив момент, украдкой хлебнул «Беленькой».

Схема города пришлась кстати. За помощью к прохожим всего единожды обратились.

— Скажите, на Республиканскую правильно едем?

Жёлтое здание областной милиции нашлось в историческом центре Ярославля. Монументальное сооружение в стиле неоклассицизма казалось выше своих четырёх этажей. За счёт г-образной формы оно загибалось на две улицы. По фасаду шли белые колонны, на которые опирался массивный карниз. Окна были украшены выпуклым замковым камнем. Вход располагался в нише, декорированной кокетливой балюстрадой. Вывеска с двуглавым гербом (золото по чёрному фону) подтверждала, что гости не ошиблись адресом.

— К-куда едешь? То-ормози! — заволновался Сутулов.

— Здесь остановка запрещена, — Палыч своё дело знал. — Сейчас встану… за троллейбусной остановкой… Движение-то, как в Москве…

Припарковаться удалось через два квартала у мебельного салона. Водитель остался в «ниве», а оперативники пошагали обратно. Подполковник вертел головой. Город ему нравился — старинные ухоженные здания, улицы чистые, ровный асфальт, свежевыбеленные бордюрчики, много зелени и симпатичных женщин.

Утверждение Сутулова, что они приехали на арапа, грешило против истины. Начальник УУР Волчуков был в друзьях с начальником КМ УВД Ярославской области. Познакомились они во время учёбы в академии. Болчуков позвонил приятелю по «тройке» и попросил о содействии. Ярославец обещал сделать всё, что в его силах, дал номер контактного телефона. Этот номер Сутулов набрал в фойе управления под бдительным взором автоматчика в бронежилете.

Трубку снял замнач оперативно-розыскной части, свой брат убойщик. Он был в теме, коротко бросил: «спускаюсь». Ждать себя не заставил. Офицер оказался их возраста, среднего роста, плотно сбитый живчик. Имел щекастое румяное лицо, яркие маслянистые губы, нос бульбочкой. Расчёсанные на прямой пробор волосы густыми шторками спадали на лоб и наполовину закрывали уши. Подражание в части причёски Алену Делону выглядело комично, но сыщик, судя по всему, этого не замечал.

Как полагается путному оперу, он был в образе своего в доску.

— Глеб, — упруго выбросил навстречу ладонь. — Сегодняшний день посвящаю вам[333].

Рукопожатие ядрёное, как он сам, слегка влажноватое.

— В-володя, — сверкнул протезированной улыбкой Сутулов.

Петрушин буркнул, полуотвернувшись, будто одолжение сделал:

— Валера.

Его пятерню ярославец задержал чуть дольше положенного. Не иначе, учуял специфическое амбре.

— Мы с вами земляки практически, — Глеб увлёк оперативников за собой по широкой лестнице. — Я в Остроге в танковой учебке служил в восемьдесят втором году.

Кабинет его располагался на четвёртом этаже. Высоченный обветшалый потолок, обстановка казённая, зато прохладная благодаря мерно гудевшему кондиционеру «LG». На стене портрет Высоцкого в роли великолепного капитана Жеглова.

— Тёзка, — подсказка адресовалась особо одарённым.

— Парни, дайте на ксивы ваши взгляну, — ярославец изобразил лёгкое смущение.

— Нет проблем, — на стол легли две потёртые красные книжицы.

Читая удостоверение Сутулова, Глеб поиграл бровями. Вероятно, его удивило подполковничье звание неказистого мужичка. Должности и фамилии коллег он записал на перекидном календаре.

Сутулов вынул из пакета литровый штоф водки в сувенирном исполнении.

— В-вашему н-на. начальству от нашего п-презентик.

— Красота! — Глеб звонко щёлкнул ногтем по резному стеклу. — Передам шефу в лучшем виде.

За чаем с сушками обговорили бытовые вопросы — гостиница, питание.

— Мужики, каюсь, бандосом вашим не занимался, — ярославец поднял руки на уровень лица. — Но! В РУБОПе есть один полковник, который может вам реально пособить. Если захочет, конечно. Сейчас я ему брякну.

Глеб выскочил в коридор. Через пару минут вернулся с улыбкой до ушей.

— Забил стрелку на Стрелке. Линяем на свежий воздух. Чего в управе отсвечивать? Сами понимаете, сунемся в «шестой» отдел, сразу сто вопросов — какого хрена тут убойщики вынюхивают. А ему к нам вроде как не по чину… Вы раньше бывали в Ярике-то? Нет? Напра-асно… У нас так-то есть чего посмотреть. Набережную отгрохали на загляденье! Сейчас прокатимся, глянете нашу Стрелку, где Которосль в Волгу впадает. Тачку где оставили? С бензином как у вас? Ну и порядок…

Сутулов не мог уразуметь, с какого перепугу им будет помогать ярославский РУБОП, но новый знакомый тащил за собой, как на буксире. А Валере Петрушину фиолетово было, чем заниматься. Каждый прошедший час подбивал итог его милицейской карьере.

На ловца и зверь бежит

17 июня 2004.

Четверг 14.00–14.30

Не обмолвись Глеб, что рубоповец его брат, да ещё близнец, родство осталось бы незамеченным. Полковник был худощав и спортивен, за счёт чего казался выше ростом. Одет модно и дорого, стильно подстрижен. Солнцезащитные «хамелеоны» в золотой оправе американизировали мужчину окончательно. Подкатил он на крутом чёрном джипе с хромированным кенгурятником. По ступеням, ведущим к летнему кафе, вспорхнул, не коснувшись перил.

Острожские опера с Глебом ждали его под тенью полотняного тента с надписью «Балтика». Здороваясь за руку, рубоповец явно пытался составить первое впечатление о гостях. Оно оказалось скорее негативным.

Потасканного вида брюнет, забурившись носом в кружку, жадно хлебал пиво. На худой плохо выбритой шее поршнем толкался кадык.

У второго, одетого в чёрные джинсы и короткую ветровку, заштопанную на локте, взгляд был цепкий и пил он минералку. Но подле его стакана, за стенкой которого роились пузырьки газа, лежал бутерброд с толстенным ломтём домашнего сала. В меню центрового заведения упомянутая закуска стопудово отсутствовала.

Рубоповец быстро переглянулся с братом. Тот пожал налитыми плечами, вкладывая в жест встречный вопрос: «А где я других возьму?».

Заказав гранатового сока, приехавший взял быка за рога.

— Какие планы у вас на Жидких?

— П-прину-удительный п-привод к с-с-с…следователю про-окурату-ры, — Сутулов не стал темнить.

— В качестве кого?

— С-свидетеля.

— А дальше чего? Закроет его следак по подозрению?

— На с-со…сорок в-восемь ч-ча…часов по любому. И…иначе м-мы бы в та-акую д-даль не по-опёрлись.

— Потом арест?

Вопрос заставил Сутулова заёрзать на скользком сиденье.

— Доказухи не густо?! — рубоповец наседал.

— Ка-ак в-всегда. Н-н…надеемся, на де-есять с-су…суток за-а…акроют.

— С прокуратурой нормально живёте?

— По та-аким д-делам договариваемся. Они ж н-на се…себя р-ра-або-тают. П-поможете нам или как? — Сутулову надоело играть в поддавки.

Рубоповец пригубил сока, взяв секундный тайм-аут. Он думал, стоит ли браться за гуж. Смущала кондовая провинциальность товарищей по оружию. За ней виделось дилетантство. Если заика ещё выглядел более-менее смышлёным, то носатый алкаш был безнадёжен наглухо.

Но вряд ли в обозримом будущем выпадет другой повод убрать «Залётного» чужими руками. Неразумно пренебрегать подвернувшейся возможностью.

Жидких мешал карьере одного из лидеров «дельтовской» ОПГ. Человек этот, многолетний бесценный источник информации, был для полковника гарантом служебных показателей и материального благополучия. Их отношения давно миновали стадию банальной крыши, выйдя на уровень коммерческого сотрудничества. В совместном бизнесе каждый из партнёров трудился по профилю. Рубоповец отвечал за благоприятный инвестиционный климат. Он периодически очищал делянку от сорняков.

Сейчас на повестке дня стояла окончательная легализация бизнеса ОПГ «Дельта». Её верхушка скупала акции крупнейшего ярославского предприятия — мясо-молочного комбината. «Залётный» вознамерился попасть в круг посвящённых. Полковник надеялся, что он станет жертвой своего неумеренного аппетита. Однако в последний момент Жидких сумел рассчитаться с долгами и запрыгнуть на подножку отходящего трамвая. Усиление его экономических позиций в группировке категорически не устраивало рубоповца…

В ожидании продолжения разговора Сутулов обмахивался полами куртки. Палящее солнце достигло зенита, а скинуть верхнюю одежду мешала сбруя с табельным «Макаровым».

— Вы по месту прописки фигуранта собираетесь ехать? На Автозаводскую?

— Угу.

— На «Пятёрке»[334] его нет. На той неделе он по дешёвке толкнул свою хату и переехал к сожительнице. Её адрес будет у меня к вечеру. Мужики, момент крайне деликатный. Если «Залётный» просто прокатается с вами взад-вперёд, у моего человека будут проблемы. Понимаете о чём я? Отнеситесь к вопросу серьёзно.

— А ка-ак по-другому? У н-нас «с-сто пятая-вторая»! П-перспективная! Если се…сейчас не п-поднимем, за-ависнет!

— Ну, а я на упреждение работаю. Давно пытаюсь приземлить вашего Жидких, но он, сука, склизкий! — полковник обналичил свою мотивацию.

Прозвучала она достаточно естественно. Сомнения насчёт того, что кручёный чистодел «Залётный» белым днём копеечной выгоды ради пошёл на кровавую мясню, остались за кадром.

Вслух рубоповец сказал диаметрально противоположное:

— То, что у него были проблемы с капустой в Ярославле, хороший мотив для вашего разбоя. Найдем вам человечка, чтоб под протокол дал.

— Хо…хорошо бы. Д-до-окументы о п-продаже к-квартиры — т-тоже до-оказательство.

Полковник глянул на собеседника одобрительно. Голова у того оказалась не только приспособлением для поглощения сала.

— Ездит он по доверенности на «BMW 316» цвета «зелёный металлик». Госномер я записал, — рубоповец с треском вырвал лист из перфорированного блокнота.

— М-мы з-знаем, — сообщил Сутулов, но бумагу, руководствуясь библейским заветом «не отвергай руку дающего», взял.

— Молодцы, — кивнул полковник, оборачиваясь к брату. — Слушай, Глеб, как к себе вернёшься, запроси-ка на Жидких административную практику по линии ГИБДД. За этот год и за прошлый. Вдруг его «бэха» к адресу сожительницы привяжется? Типа, он подвозил её и что-то нарушил… Сойдёт даже в радиусе трёх километров. Если повезёт, напряги гиббонов, пусть рапортишко черкнут. Под твою диктовку, разумеется…

— КОК! — взбодрённый разливным ярославским пивом, Валера Петрушин молвил первое слово.

— Вот именно. Всё новое — хорошо забытое старое, — покивал головой рубоповец.

Аббревиатура означала «кратковременный оперативный контакт». В начале девяностых руководство МВД помешалось на этих «КОКах». Требовали, чтобы каждый мент раз в неделю писал коротенькую информацию, полученную в ходе текущей работы. Якобы таким макаром количество перерастёт в качество и сформируется колоссальная аналитическая база. На деле получили груды макулатуры, попытки систематизировать которую повсеместно закончились пшиком.

Петрушин развернулся вместе с пластмассовым креслом и закинул локоть на фигурную ограду. Невысокая чугунная решётка отгораживала кафе от теннисного клуба, с комфортом устроившегося в искусственной котловине. Откосы позитивно зеленели стриженной газонной травкой. На гребне высилась белоствольная шеренга кудрявых берёз, красавиц на выданье. Корты имели твёрдое покрытие — многослойный акрил по асфальтобетону. Яркая разметка (белые линии на свеже-зелёном фоне) была безукоризненна в плане геометрии. Изящные вышки для судей выглядели игрушечными.

На ближнем корте шла игра. Поджарые женщина и мужчина, должным образом экипированные, вооружённые теннисными ракетками, легко перемещались по площадке. Мерно раздавались сочные удары по мячу, по разным траекториям летавшему над сеткой. Со стороны элитный вид спорта казался пустячной забавой.

Настроенный на лирический лад Петрушин без труда представил рубоповского полковника в майке, шортах, кроссовках «Nike» и с ракеткой в руке. Затем он попробовал силой воображения перенести на корт своего напарника Сутулова и не смог. Слишком смачно Володя чавкал. Налетевший с Волги ветерок подхватил чесночный аромат свойского сальца, дразня обоняние сидевших за столом мужчин, всех без исключения.

17 июня 2004. Четверг 20.00–21.00

Генсек Никита Хрущёв обещал построить коммунизм в 1980 году. «От каждого по способностям, каждому по потребностям» — гласил лозунг идеального общества. Конкретика светлого будущего не афишировалась. Вероятно, она содержала массу деталей, без которых не реализуется ни один мегапроект. Узнать их нам не дано, однако, можно сказать, на что конкретно не хватило фантазии у кремлёвских мечтателей. Мудрецы не смогли вообразить, насколько доступным станет легковой автомобиль. Иначе во дворах знаменитых хрущёвских пятиэтажек архитекторы предусмотрели бы парковки. Ввиду их отсутствия жители, не имевшие гаражей, оставляли личный транспорт, где придётся.

Зелёная «BMW» бесцеремонно перевалила через бордюр и продвинулась вплотную к ржавой перекладине для выбивания ковров. В тот же миг, как чёртик из табакерки, нарисовался взъерошенный мужик в растянутой майке и трениках с пузырями на коленях. Создалось впечатление, будто этот чёртик выскочил из подъезда, тогда как в действительности он взял старт от неприметной иномарки, стоявшей на углу.

— Ты чё моё место занял?! Я тут пятнадцать лет паркуюсь! — заверещал мужик.

Из-за руля «BMW» бритой головой вперёд вылез Жидких. Перекатывая за впалой щекой жвачку, он зыркнул по сторонам. Во внимании к своей персоне Валера нуждался меньше всего.

— Чё орёшь, как потерпевший? — спросил он с укором.

Габариты Жидких в совокупности с лексиконом крутого должны были остудить пыл аборигена.

Но тот продолжал трещать крыльями:

— Моё! Пятнадцать лет! Убирай на хрен!

Валера понял, что чепушиле придётся преподать урок. Он шагнул вперёд, примеряясь для тычка под рёбра. Бить по-серьёзному на глазах пяти этажей не собирался.

Сконцентрировавшись на эпицентре, Жидких ослабил внимание за периферией. Меж тем, в его сторону от крайнего подъезда шустро катила белая «нива», а сзади «BMW» подпёрла та самая бежевая тачка, из которой недавно десантировался лжеабориген.

Следующая секунда родила мешанину звуков — взвизг тормозов, клацанье замков одновременно распахнувшихся дверей, топот, напряжённое дыхание…

Жидких, стоявший перед капотом своей «бэхи» (сюда его, пятясь, выманил провокатор), озирался. Перед носом Валеры распахнулась и с щелчком захлопнулась красная книжка.

— Уголовный р-розыск! Н-не дё-оргаться!

Три пары рук начали его вразнобой крутить. Лохмач не принимал участия в захвате. Выполнив свою задачу, мужичок трусцой обогнул детскую площадку и теперь возвращался к иномарке. Прежде, чем он юркнул в салон, Глеб, фиксировавший левую руку бандита, успел ему подмигнуть. Внештатник отработал номер безупречно.

Сопротивления Жидких не оказал. Валера быстро врубился, что вяжут его менты, причём земляки из Острога. Номера у белой «нивы» были Андреевские. Вдобавок он узнал опера-заику, махавшего ксивой. Сейчас старый знакомец пыхтел с наручниками, которые почему-то отказывались застёгиваться…

В очень неподходящий момент телефон Сутулова разразился патетическим шлягером «Господа офицеры».

Убойщик ответил, не взглянув на экран:

— Не могу г-говорить, ра-аботаю! — и дал отбой, обрывая рвущуюся из динамика визгливую тираду.

Он обещал жене позвонить сразу по прибытии в Ярославль. Забывчивость грозила обернуться семейным скандалом.

Наконец, раздался алчный щелчок браслетов. Петрушин с Глебом встали по бокам, предостерегая задержанного от глупостей.

Переместившийся вперёд Сутулов осклабился глумливо:

— У-узнал?!

Жидких шевельнул рельефными желваками.

— Чё надо?

— Ш-шоколаду! Д-домой по-оедем, зёма! За-а…загостился ты. Т-там те…тебя к-кореша за-аждались — Пандус с Мо-олотковым, — веселился Сутулов, не сводя глаз с Жидких.

Удар застал врасплох. Щеку по диагонали дёрнул нервный тик. Вспомнив о жвачке, Жидких принялся терзать её коренными зубами. Запоздало маскировал эмоции, граничившие с паникой.

— Чего в гости-то не приглашаешь? — в игру вступил Глеб, тот ещё лицедей.

— У меня не убрано. И ехать далеко.

— А мне кажется, приехали. В какой квартире зазноба твоя живёт? Люба-то? Кассирша из «Магнита»?

Точный адрес Глебу был известен, просто он не хотел выказывать свою осведомлённость. Она могла спалить рубоповский источник.

— Погляди-ко, сколько зрителей на бесплатный спектакль собралось, — ярославец сыпал соль на саднящие раны. — Я думаю, хоть, один сознательный найдётся, подскажет.

Лица маячили во многих окнах хрущёвки, на балконы тоже высыпали любознательные. Будний вечер, трудящийся народ скучал дома.

Из ближнего подъезда, рискуя потерять шлёпанцы, вылетела миловидная тётенька. Обе руки у неё были заняты. Одна судорожно сжимала ворот халата, вторая придерживала его полу. Ситцевый старенький халатик тесен был и короток, а телеса, скрывавшиеся под ним, пышны.

— Валера, кто это?! Что они хотят?! — тревога переполняла голос женщины.

— Видишь, даже помощь граждан не понадобилась, — усмехнувшись снисходительно, Глеб переключился на женщину. — Вы, как я понимаю, Люба? Приятно познакомиться. Мы — сотрудники уголовного розыска. У нас ряд вопросов к вашему, э-э-э… — майор затруднился в подборе статуса.

— Валерий — мой гражданский муж, — поджав аппетитным сердечком губы, сообщила Люба.

— Как скажете, — охотно согласился Глеб.

Ехидна Сутулов прошипел на ухо Жидких:

— Д-да вы, б-батенька, многоженец! Не б-б…боишься, Жа…Жанна В-витольдовна п-п…пронюхает?

Держа Валеру за предплечье, убойщик чувствовал, как заколбасило клиента при упоминании Врублёвской.

— Всё п-про тебя з-з…з-знаем, — с мефистофельской вкрадчивостью нашёптывал Сутулов.

Глеб прикинул, как из ситуации выжать максимум пользы.

— Может, в квартиру поднимемся от любопытных глаз? На пару слов.

Женщина шевельнула округлостями плеч: «Почему бы и нет». Двинулись гуськом. Восхождение по лестничным маршам возглавляла Люба. Теперь её руки натягивали подол халата сзади, прижимая ситчик к ослепительно белым ритмически колышущимся ляжкам.

Шедшему следом Сутулову бабские ухищрения добавляли веселья. Миссия оказалась выполнима! Пусть только попробует Сапега не поощрить Владимира Борисыча за труды праведные!

В затылок подполковнику угрюмо сопел Жидких, с руками за спиной. Петрушин пальцем тянул книзу цепочку, соединявшую браслеты, нарушая равновесие конвоируемого и тем самым профилактируя побег. Замыкал шествие бодрячок Глеб. Он чихвостил хозяйку, не уследившую за поставленным на плиту молоком. Благодаря её ротозейству подъезд заволокла едкая вонь.

У приотворённой железной двери с номером «24» Люба вдруг включила заднюю.

— А вы, что ли, ко мне все идёте?

— Н-ну да, — беспечно откликнулся Сутулов.

— Зачем?

— Посмотреть, как Валерий живёт, — грудью налегая на перила, снизу в разговор вступил Глеб.

— Он… он здесь не прописан, — Люба, кажется, нашла точку опоры.

— В-вы с-с…сказали — м-му…муж гра-ажданский, — Сутулов оскорбился так искренне, словно все его сорок прожитых лет прошли в обществе людей кристальной честности и высокой морали.

— Да, мы одним глазком глянем, — Глеб обволакивал медовой интонацией. — Вы же сказали: «не про-отив».

— Не говорила я такого. А если говорила, передумала. В квартиру свою не пущу.

Дверь распахнулась, но не в качестве знака гостеприимства. Образовавшийся проём запечатала кубышка пенсионного возраста. Её можно было предъявить человеку с бедным воображением, как Любу в старости. Только с поправкой на рост. Мать на полголовы была ниже дочери.

— Ордер! — басом потребовала она.

— Не при Сталине живём, — из-за широкой спины Жидких подал голос Петрушин, решивший поюморить. — Давно никаких ордеров не существует.

— Полно-ко! Предъявляй с круглой печатью! Телевизер смотрим, законы знаем не хуже вашего! — пенсионерка попалась боевая.

Санкции на вторжение в жилище граждан, проживающих в квартире № 24, у оперативников не было, и быть не могло. Данного адреса Сутулов с Петрушиным, убывая в командировку, не знали. Они располагали лишь справкой о регистрации Жидких на улице Автозаводской. Разрешение суда на обыск по месту прописки прокуратура получать не стала. Перестраховка объяснялась процессуальным положением фигуранта. Кто знает, как расценит ярославское правосудие обыск в квартире свидетеля в случае поступления жалобы?

Конечно, в запасе оставался так называемый «безотлагательный» обыск, который сыщики любят поминать всуе. На деле порядок проведения подобного обыска и его последующего узаконения для них непостижим, как десятичный логарифм для третьеклассника. Это епархия следователя, кабинетного буквоеда.

По большому счёту, обыск в Любкиной квартире не входил в обязательную программу командировочных мероприятий. Сутулов знал — будешь наглеть, сглазишь фарт. Свою задачу убойщики выполнили сполна, повязав Жидких вместе с тачкой, на которой было совершено преступление. Добычу целой и невредимой надлежало доставить на базу.

Оглядываясь на Глеба, Сутулов развёл руками. «Выше кой-чего не прыгнешь», — означал красноречивый жест. Ярославец понимающе кивнул в ответ. Он был здесь на подхвате, окончательное решение всегда за инициатором.

Жидких во избежание толкучки увели. С деланным безразличием Сутулов поведал Любе, за какое преступление задержан её сожитель. Женщина ахнула, лицо её медузно задрожало.

— Сколь раз я те говорила — не связывайся с этим Фантомасом! — мамаша не упустила возможности уязвить дочь за безалаберность.

Убойщик подлил масла в огонь:

— В-вы x-х…хоть зна-аете, Л-люба, с-с…с-сколько он о-отсидел? Че… червонец!

Апеллируя к женской солидарности, Сутулов предпринял дополнительную попытку просочиться в жилище.

— У у-убитых д-д…д-детишки ма-аленькие о-о…остались! Ста…арые ро…р-родители!

Раненую Левандовскую он причислил к невосполнимым потерям для пущего эффекта. С той же целью снизил возраст детям потерпевших. Люба заколебалась. Ушлёпала в квартиру, дверь за собой прикрыв неплотно. В щель донеслась короткая, но яростная бабья перебранка, в которой победило старшее поколение.

Вернувшись в подъезд, Люба объявила итоги переговоров. Растревоженная, она не замечала, что одна пуговица на халате выскочила из петельки. В зиявшей прорехе волновался мягкий живот с глубокой впадиной пупка и розовел поясок трусов, украшенный кокетливым атласным бантиком. Дабы не быть заподозренным в вуайеризме, Сутулов увёл взгляд под потолок. Начал изучать лишаи протечек на осыпавшейся побелке, пыльные тенета паутины, расхристанный пучок телефонных проводов и телевизионных кабелей…

— Х-хотя бы в-вещи его отдайте. Мыльно-рыльные п-при…принадлежности. Б-б…бельишко.

В этой части удалось достигнуть консенсуса. Женщина вынесла синюю спортивную сумку с разлапистым адидасовским трилистником на боку.

— Это в-всё? — недоверчиво сощурился подполковник.

Ответ «да» прозвучал с самой кроткой интонацией. Поведение Любы выдавало основательный инструктаж. Тем не менее, возможность уличить её во враках отсутствовала.

Сутулов записал полные данные пассии бандита, оказавшейся Каменщиковой Любовью Ивановной, 1962 года рождения. В обмен сообщил номер своего рабочего телефона, должность и фамилию.

— Когда вам можно позвонить? — женщина, похоже, не собиралась отказываться от сожителя.

— Не р-раньше п-п…понедельника.

— А какой у вашего города телефонный код?

Опер не успел ответить, в кармане куртки затрепыхалась мобила. На дисплей Сутулов глянул искоса, опасаясь продолжения семейной разборки. Номер, однако, высветился незнакомый, мегафоновский.

— С-слушаю.

— Долго ещё?! — из динамика вырвался нетерпеливый баритон.

Подполковник хотел спросить, кто интересуется, но догадался, что интересуется Глеб.

— Спу…спускаюсь, — подхватил за ручки сумку, оказавшуюся лёгкой, как пушинка.

Её содержимое заведомо не могло быть криминальным.

«Нива», сыто урча карбюраторным двигателем, дожидалась у подъезда. Сутулов прыгнул на командирское место. На заднем сиденье, пристёгнутый к Петрушину, кособочился Жидких, туча тучею.

И сразу тронулись. Бежевая «Toyota Corolla» показывала дорогу в ОВД Красноперекопского района. Туда по территориальности везли лицо, совершившее мелкое хулиганство. Глеб, адепт старой милицейской школы, срежиссировал уличный конфликт с умыслом. Он ляжет в основу протокола об административном правонарушении.

Ярославец постукивал по колену свёрнутым в трубочку заявлением. В нём один гражданин просил принять меры к другому, нецензурно его оскорбившему. От того, какая смена дежурила в Краснопресненском, зависело, пойдёт заява в ход, или можно обойтись рапортами.

На основании протокола Жидких поместят в КАЗ. Утром начальник КМ (предупреждённый Глебом) наложит на него штраф. Размер штрафа будет символическим, чтобы его неуплата минимально отразилась на дебиторской задолженности ОВД (за неё дерут). А правонарушителя примут опера из города Острога. Сфабрикованная административка избавит их от необходимости всю ночь сторожить бандита в кабинете.

«Toyota» неслась, как на пожар. Палыч нервничал, боясь отстать и заплутать в чужом городе. Район попался промышленный, дорогу обступили типовые корпуса предприятий. Уплывали назад параллелепипеды цехов с плоскими крышами, залитыми гудроном. Нескончаемо тянулась глухая стена заборов, увенчанная колючей лентой «егоза». Кое-где бетонная серость была разукрашена аляповатыми граффити. Мелькнула искусно выполненная эмблема футбольного клуба «Шинник». На ней перекочевавший с герба Ярославля медведь с секирой балансировал на чёрно-белом мяче. Прямо по курсу в лёгкой облачности гламурно розовел закат.

Сутулова окружающая обстановка не интересовала, он калькулировал свои финансовые возможности. За оказанную помощь, столь неформальную и действенную, надлежало проставиться. Командировочные убойщик получил на двое суток, но это были горькие слёзы, а не деньги. Залезать в подкожные не хотелось, с зимы убойщик откладывал на автомагнитолу. С двумя детьми и женой, инвалидом третьей группы, на государевой службе не зажируешь.

И тут подполковника осенило — Петрушин обязан иметь НЗ[335].

«Надо раскрутить дембеля на пузырь. Весь день он сопли жевал. Шланговал! Пусть компенсирует натурой. Прикладывается Валерка к маленькой, а в сумке у него должна быть ноль-пять. А на второй пузырь и на закусь мы с ним скинемся. Так будет по чесноку!»

17–18 июня 2004. Четверг-пятница

22.00–08.00

Задержание повергло Жидких в ступор. Целой ночи не хватило, чтобы выйти из состояния грогги[336]. В голове бешено крутилась карусель вопросов без ответов.

«Как они так быстро на меня вышли?! Откуда узнали Любкин адрес?!»

Осведомлённость ментов ошарашила. Им было известно про Врублёвскую. Заика-опер сказал: «Кореша тебя заждались, Пандус с Молотковым». От этих слов у Валеры кромешно почернело в глазах, а сердце забилось, как у пойманного крольчонка.

Начни опера банально грузить за подельников, Жидких подумал бы: «мусорской прогон»[337]. Но фраза про пацанов была брошена мимоходом.

За делюгу менты не спрашивали вовсе, будто неинтересно им было. Так случается, когда у них навалом доказухи, и твои показания по барабану.

Пребывая в шандарахнутом самочувствии, Валера замечал свои косяки, но тупо продолжал лепить их один хлеще другого.

Вместо того, чтобы возмущаться творящимся беспределом и выяснять основания задержания, он молчал, стеклянным взглядом уставившись в одну точку.

При составлении протокола за мелкое хулиганство он не закатил скандала по поводу ментовской провокации. Даже не отказался отдачи объяснений. С покорностью лоха расписался во всех графах типографского бланка, для удобства помеченных «галками».

Ночь провёл в обезьяннике, амплитудно раскачиваясь на лавке и насвистывая привязчивый мотивчик «Таганки».

Страшными словам проклинал себя Валера за авантюру с Фондом, не принёсшую ничего, кроме беды. Жадность вышла боком! Надо было сразу продавать хату и с вырученных денег возвращать долги. В мае ещё можно было не беситься и взять нормальную цену. Хата, мебель, техника — дело наживное. Всё покупается, кроме свободы.

«Как вообще меня угораздило связаться с тупорылым бычьём?! И ладно бы, просто с бычьём! Торчка подписал на дело! Теперь на тебе, умник, разбой висит с двумя жмурами! Здесь десяткой не отделаешься! Умножай на два! А лучше на пожизненное настраивайся… Или ты думаешь, парни всё на себя возьмут?! Наивный албанец! Каждый будет свою жопу спасать. Костян, наверное, уже полный расклад дал. Паровозом меня пустил! За дозу герыча он мать родную продаст. Настоящая находка для ментов. Его даже буцкать не надо. Пары суток в камере хватит, чтоб на ломках он запел, как соловей! Ну, не идиот ли я клинический?!»

Жидких казалось, что при планировании нападения на него нашёл морок.

Опера-заику Валера хорошо помнил. После освобождения его вдоволь погоняли по мусарне, прежде чем выдать паспорт. В том числе, обязали встать на учёт в убойном отделе. Заика переписал данные Жидких в общую тетрадь, с поганой улыбочкой поспрашивал насчёт кентов и планов на жизнь. Поставил закорючку на обходном листе и велел принести фотографию. Жидких догадался, что это ментовская самодеятельность, неблагоприятных последствий она не повлечёт, и больше у опера не появлялся. Подумал тогда язвительно: «Тебе надо, ты и фоткай за казённый счёт». А вскоре Валера перебрался в Ярославль…

За ночь много тревожных дум побывало в его бритом кумполе шестидесятого размера. Начни убойщики колоть Жидких по горячему, возможно, он бы потёк.

От долгого сидения затекла спина, онемели ноги. Рот наполнился густой вяжущей горечью. Под утро в обезьянник кинули двоих пьяных гопников. Они стали вязаться к Валере на своём быдляческом диалекте:

— Э-э-э, мужик, бля! Тут, это, типа, такое, бля, дело…

Камерная движуха взбодрила. Организм мобилизовался за счёт повысившейся секреции адреналина. Сосуды головного мозга расширились. Мысли с ржавым скрипом поползли в нужном направлении.

Жидких попросился на оправку. Вёл он себя пристойно, был трезв и одет чисто, но сержант не повёл его в одиночку, позвал пустушника[338]. Очевидно, инструкции имел конкретные. Менты оставили открытой дверь уборной и бдели, пока амбал поливал вмонтированный в пол загаженный унитаз.

Вскоре пожаловали земляки. Двое из ларца, одинаковые с лица — мятые, небритые, тщетно пытавшиеся чавканьем мятных жвачек перебить кислую вонь перегара.

Пасмурный носатый брюнет звякнул сталью и приманжетил правую руку задержанного к своей левой. Жидких к этому времени определился с линией поведения.

— Разрешается свидетеля в наручниках возить? — спросил, отчётливо проговаривая каждое слово.

Брюнет не ответил, шагнул к выходу, потянул за собой. Жидких упёрся и за счёт превосходства в телесной массе остался на месте.

С улицы с дымящейся сигаретой в зубах заглянул заика:

— Валер, ч-чего-то…тормозишь?!

Жидких удивился — с какой радости ментяра обращается к нему по имени. Оказалось, фраза была адресована брюнету.

— Да вот, гражданин права качает, — пояснил новоявленный тёзка.

«Какой там перегар?! От него свежаком прёт так, что закусывать впору!» — Жидких демонстративно помахал свободной рукой возле лица.

Прытко подскочил заика, с понтом дерзкий:

— П-проблемы?!

Жидких с твёрдой интонацией повторил про наручники и получил издевательский ответ:

— П-приедем, ж-жа…жа-алобу на…напиши п-прокурору. На-ас н-на-кажут, т-тебя г-г…грамотой на-аградят.

Во дворе РОВД рядком стояли белая «ВАЗ-2121» и «бэха» регзнак Е 767КХ 76. «Нива» в ожидании пассажира гостеприимно распахнула правую дверь. Сложенное кресло открывало проход на заднее сиденье.

Жидких, согнувшись в три погибели, протиснулся в узкий проём. Прицепленный к нему оперативник, кряхтя, лез следом. В салоне опер расстегнул браслет на своём запястье и ловко (теснота — не помеха!) защёлкнул его на поручне под потолком.

Коварный замысел брюнета дошёл до Жидких лишь, когда его правая рука, наискось вскинутая перед лицом, оказалась зафиксированной над левым плечом. Похожая на пионерский салют поза вышла чертовски неудобной.

Опер заправил в брюки выпраставшийся подол рубахи и закурил дешёвую вонючую сигарету.

Вокруг автомобиля шустрил вёрткий мужичок в возрасте под полтос, типичный шоферюга. Вернув кресло в исходное положение, аккуратно закрыв двери, он уселся за руль и попенял брюнету: «Завязывай дымить, Гербертович».

Жидких вертел головой, выясняя, что происходит с его тачкой. Похоже, заика собрался на ней прокатиться.

— Он с автоматической коробкой ездил хоть? — в вопросе слышалась тревога автовладельца.

Брюнет с экзотическим отчеством выдержал долгую паузу, удавил в пепельнице окурок, затем изрёк философски:

— В жизни всё когда-то происходит впервые.

«Нива» тронулась, «BMW» села ей на хвост. Водитель не знал Ярославля, быстро заплутал. Имевшаяся у него схема была бесполезной, содержала один-единственный маршрут — из-за печки к областному УВД.

Брюнет локтем несильно толкнул задержанного в бок:

— Как нам из города выехать, гражданин абориген?

С трудом Жидких сдержался, чтобы не послать мента в пень.

«Пускай думают — я сдулся».

Начав подсказывать, голосом старался не выдать охватившего напряжения. В голове рождался план побега. Дискомфортная поза, в которой он сидел, не исключала возможности резко скрутиться в поясе и елевой вырубить брюнета.

«Бить в кадык. Не ребром, ребром не получится, костяшками…»

Опер выглядел квёлым. Ночная пьянка лишила его полноценного сна, и теперь гуляку укачивало.

«Вырублю, сразу за ствол… Ствол у него справа на ремне в открытой кобуре. Застёжка там в виде кнопки…»

Обраставший подробностями замысел приобретал реальные очертания. Завладев пистолетом, нужно было приказать водителю остановиться. Жёстко ткнуть стволом в костистый затылок. Обшарить карманы брюнета, найти ключ от наручников, освободить правую руку, пристегнуть опера…

«Ага, пока копаюсь, водила шарахнет меня по башке. Оружия у него я не видел, но монтажка или ключ у таких всегда под сиденьем. Может, он не мент? Вольнонаёмный какой? Хорошо бы… Тогда он не будет геройствовать».

После того, как «нива» встанет у обочины, опер-заика, по всей логике, обязан повторить их маневр.

«Распахнуть дверь, пригрозить грохнуть обоих заложников. Заставить заику покинуть «BMW», бросить пистолет, перейти в «ниву». Наручников — одна пара, она уже в деле. Значит, заику нужно связать ремнём. Для профилактики дать ему по калгану, чтоб желания рыпаться не возникло. Водилу тоже нужно повязать… Отобрать у всех троих мобильники, ксивы, ключи от машины, не забыть свои документы вернуть. Прыгнуть в свою тачку и гнать вперёд… Пока мусора освободятся, запросят помощи, у меня образуется приличная фора».

Сюжет был откровенно заимствован из крутого голливудского боевика, но фантастическим не казался. Важным условием успеха было место нападения.

Жидких стал напрягать мозг, участками вспоминая дорогу Р79, по которой проезжал множество раз. Однозначно на руку ему было отсутствие стационарных постов ДПС на всём расстоянии от Ярославля до Иваново.

«Лучший вариант — после сворота на Гаврилов-Ям. Утром на этом участке движуха вялая. За заправкой есть хитрый перекрёсток. Там можно по хорошей дороге уйти с трассы на Комсомольск, в глушь…»

18 июня 2004. Пятница 10.00–11.00

Начальник службы безопасности прибыл минута в минуту:

— Разрешите, Сергей Альбертович? Договаривались на десять.

Взгляд Катаева, оторвавшись от экрана ноутбука, долю секунды оставался непонимающим.

— Да-да, заходите, Иван Николаевич, — с утра гендиректор «Монолита» пребывал в хорошем настроении, подчинённых величал исключительно на «вы». — Продемонстрируйте-ка нам возможности дорогостоящей техники.

Неохватное пиджачное плечо безопасника приминал ремень сумки-бокса. Достаточно объёмная, она покачивалась на уровне бедра.

Пшеничный вошёл с видом, преисполненным собственной значимости. Сегодня был его день. Он давно настаивал на регулярной проверке офиса на предмет закладочных устройств. С учётом спокойной обстановки в городе Катаев считал подобные предложения излишними. Посмеивался: «Лучшее средство от «жучков» — мой депутатский статус».

Но тут вдруг распорядился тщательно проверить кабинет и комнату отдыха.

— Бережёного, как говорится, Бог бережёт. Заодно, Иван Николаевич, гляну, на что вы кругленькую сумму в СКВ[339] потратили.

Пшеничный бережно водрузил пластиковый бокс на журнальный стол, расстегнул молнию, откинул крышку. Выложил досмотровое зеркало, технический эндоскоп, фонарик и отвёртку со сменными насадками.

— Сперва визуальный осмотр, — свои действия он комментировал с фирменной хрипотцой в голосе.

— Ну-ну, — поощрил Катаев, мягко щёлкая клавишей внутренней связи. — Елена Станиславовна, будьте любезны, один зелёный чай.

Медленным взором по часовой стрелке безопасник обвёл помещение, выискивая изменения в интерьере, произошедшие со дня последней проверки. Увидел на письменном столе статуэтку конного рыцаря в шлеме с опущенным забралом. Рыцарь был вооружён длинным копьём и щитом с мальтийским крестом.

— Презент? — Пшеничный взял увесистый сувенир в руки. — С вашего разрешения, гляну.

— Осторожно, вещь дорогая. Серебро.

Внутри фигурка явно была полой, иначе весила бы в два раза больше. Нижняя часть подставки выглядела герметичной. Поднятое вверх копьё — деталь, в которую так заманчиво было всадить антенну, не имело ни намёка на отверстия и другие нарушения целостности. Безопасник исследовал её с помощью лупы.

Затем он до упора раздвинул телескопическую ручку досмотрового зеркала, сделав его похожим на клюшку для гольфа. Опустив устройство к полу, Пшеничный с черепашьей скоростью пополз вокруг стола для совещаний, не отводя глаз от выгнутого зеркального овала, отражавшего изнанку столешницы.

В этот момент, цокая каблуками, с подносом в руках вошла помощник директора. Странные манипуляции начальника СБ отвлекли её. Вывернув шею, Елена Станиславовна едва не прошагала мимо цели. А, ставя чайный прибор перед боссом, чуть не расплескала содержимое чашки.

Противное дребезжание фарфора отвлекло Катаева от показательного выступления профессионала экономической безопасности.

— В чём дело?! — крутнулся он в кресле.

— Извините, — женщина поспешила удалиться.

Её высокие скулы рдели, а грудь в вырезе шёлковой блузки цвела розовыми пятнами.

Нервозность подчинённой Катаев объяснил домашними бедами. Отставной муженёк во время очередного пике разбил телевизор. Елена Станиславовна, перепугавшись, среди ночи позвонила боссу. Сергей Альбертович, как мог, её успокоил и посоветовал обратиться в милицию. Алкашу, перешедшему из категории тихушников в лигу буйных, дали на полную катушку — пятнадцать суток. Справедливому наказанию содействовал начальник МОБ Коробов, состоявший в «Монолите» на «котловом довольствии».

Катаев обратил внимание — безопасник осматривает предметы избирательно. Так, пиратского сундучка, куда собирались штрафы за жаргон на рабочем месте, он не коснулся.

«Копилка, которую десять раз на дню трясут, заведомо неподходящее место для «жучка». Значит, не показушничаешь, Иван Николаевич? Молодца!»

Пшеничный взялся за розетки. Опустившись на корточки, вывинтил крохотный болтик, снял лицевую панель, ловко извлёк «маму»[340]. Руки у него росли из нужного места. Сергей Альбертович отметил, что они зажили. Полторы недели назад шеф безопасности пришёл на работу с разбитыми кулаками. Сказал — разбортировал пробитое колесо, монтировка сорвалась, рука ударилась об обод. Катаев тогда посоветовал ему пользоваться услугами шиномонтажа и сделал вид, будто поверил липовой отмазке.

«Стукнулся одной рукой, а костяшки сбиты на обеих. Отмуходал кого-то усатый! Не хватает ещё, чтобы и этот принёс проблемы».

Обследовав розетки и выключатели, безопасник вооружился эндоскопом и перешёл к радиаторам центрального отопления. Гибкий зонд позволял заглядывать в самые укромные уголки.

Нудная, не приносящая результатов процедура наскучила хозяину кабинета, и он вернулся к файлу, открытому на ноутбуке. Вчера на сайте ЗС был размещён проект областного закона об утилизации отходов, в который Катаев намеревался внести ряд поправок. Он решил присмотреться к мусорному бизнесу, где крутились немалые, и, самое главное, живые деньги.

— О! Что-то есть! — мыслительный процесс законодателя нарушил азартный возглас поисковика.

Стоя на коленях и просунув руку за чугунную батарею, Пшеничный кряхтел от напряжения. Находка оказалась бугристым комком окаменевшей жевательной резинки. Распилив её ножом на четыре дольки, безопасник не обнаружил посторонних вложений.

Катаев укоризненно качал головой:

— А ведь для замены системы нанималась фирма с хорошей репутацией. При расчёте работяг не обидели. Россия-матушка, ты неисправима! Сколько же нужно было упаковок «стиморола» пережевать, чтобы слепить этакую блямбу!? И привесить сталактит заказчику на память!

Отряхнув ладонью колени брюки, начальник СБ перешёл к гвоздю программы. Из сумки был извлечён прибор, представлявший собой алюминиевую штангу длиной около сорока сантиметров, на конце которой крепилась чёрная антенна — круглая и объёмная, а в середине было плоское табло с кнопочками. К аппарату прилагались наушники и зарядник.

— Вот, значит, нелинейный локатор, — сообщил Пшеничный, — одна из последних моделей. Оно чего подороже-то вышло, Сергей Альбертович? Эта модель может обнаруживать неактивные закладки. Ну, там, батарейка у которых села, или они в режиме ожидания находятся. Это очень важно на самом деле. Работает локатор, как от сети, так и от аккумулятора двенадцативольтового.

Пшеничный включил прибор. Серый дисплей ожил, замельтешили красные циферки. Из наушников донеслось отрывистое попискивание.

— Вот так умная машина! — улыбнулся Катаев. — Неужели измену нашла?

— Да нет… Это, кхм, помехи. У вас здесь много металлических предметов и ещё бытовая техника сигналы распространяет. Телефон, там, телевизор, — в голосе безопасника проскальзывали неуверенные нотки.

Обходя помещение с локатором в руке, водя антенной, Пшеничный выглядел крайне серьёзным. Видно было, что он старается не на шутку. Лоб, нос и подбородок покрылись блестящими бисеринками пота. Проверка продолжалась четверть часа.

— Ну-с, и каков результат? — поинтересовался работодатель.

— Ничего не обнаружено, Сергей Альбертович. Тут такое дело… Я не до конца ещё разобрался во всех тонкостях. Инструкция-то на английском языке… Я потихоньку перевожу со словарём. Первые две уже страницы перевёл…

— И чего молчите?! Отдайте инструкцию Раймонду. Сошлитесь на меня, пусть наш головастик за выходные сделает полный письменный перевод. Никак не отучу вас, Иван Николаевич, от партизанщины.

Безопасник, упарившийся в полушерстяном костюме, виновато улыбался. Ему не терпелось расстегнуть верхнюю пуговицу сорочки и избавиться от ненавистной удавки, именуемой галстуком.

— Какую гарантию даёте за то, что у меня чисто?

— Ну… примерно девяносто девять процентов…

— Неплохой результат. Будем надеяться, что он достоверный. Ладно, совершенствуйте свои технические познания, Иван Николаевич, потом проведём повторный сеанс. Свободны пока…

Катаев с помощью «лентяйки» включил музыкальный центр. Из стерео-колонок полилась энергичная джазовая композиция, в которую колоритно вплетался неподражаемый голос Луи Примы, короля американской музыки середины прошлого века.

— Sing, sing, sing, sing everybody start to singNow you're singin with a swing…

Сергей Альбертович заказал кофе со сливками и вызвал к себе директора по персоналу. Рог появился гораздо раньше кофе. Не иначе, по лестнице он мчался бегом, перепрыгивая через ступеньку. Олег выглядел самым счастливым человеком на свете. Босс вернул его из терен-тьевской ссылки и в очередной раз отмазал от тюрьмы.

По факту обнаружения штык-ножа от АКМ в возбуждении уголовного дела было отказано. Рубоповский опер по особо важным делам Асмолов установил, что состав преступления в действиях гр-на Рожнова О.Г. отсутствует.

— Одна бумажка семь «штук» бакинских тянет, — простодушно удивлялся Олег, вертя в руках отказное постановление.

— За эти деньги ты себе три года жизни сэкономил, — Катаев на корню пресёк скупердяйские вздохи. — Повесь на стенку в память о своей дури. А если расценки не нравятся, давай, я обратный чендж произведу!

— Да я чего? Я ничего, босс, — Рожнов поспешил замять разговор. — По гроб жизни я ваш должник.

Состоявшийся накануне разговор закрыл тему. Не в привычках Катаева было перетирать одно и то же.

На повестке дня стоял вопрос о конкуренте в сфере строительного бизнеса. Сергей Альбертович сделал музыку погромче. Рожнов налёг широченной грудью на стол, максимально приближаясь к гендиректору. Зашептал, тараща от усердия глаза:

— Коттедж стоит на отшибе, забор высокий, охраны нету. Сигнализации не видать. По ходу, за хозяйством бабка деревенская зырит, пенсионерка. Сразу выскочила за ворота, когда наш человек там жалом водил. Но это ж днём было. Вечерком незаметно подъехать, как два пальца об асфальт. Пацанов Гера подобрал духарных, один из боксёров, второй…

— Детали меня не интересуют, — категорично оборвал Катаев. — Надеюсь, ты не по телефону с ним базаришь?

— Босс, у меня новая симка только для этой темы. И трубка отдельная…

— Не важно! Не тебя, так его могут слушать. Тоже личность знаменитая. Никаких чтоб мне подробностей по телефону! Забили стрелу, на встрече текучку обкашляли и разбежались.

— Обслужим по высшему разряду, босс.

— Надеюсь. Всё у тебя?

— Сергей Альбертович, вы не в курсах, когда Самандаров комп мне вернёт, фотки, кассеты, другую муру?

— Не борзей, родное сердце. По этой проблеме адреснись к своему адвокату. Когда ты, кстати, последний раз с Сизовым виделся?

— На той неделе. В четверг, вроде…

— Передай ему от меня привет и скажи, чтоб рукава засучил. Что-то он перестал мышей ловить.

— Сейчас прямо прозвонюсь, босс. Можно идти?

— Ступай.

Маленькими глоточками прихлёбывая кофе, Катаев наслаждался очередным хитом своего любимца. В «Just A Gigolo» Луис Прима превзошёл сам себя, вкладывая душу в каждое слово песни.

18 июня 2004. Пятница

11.30–12.30

Утренняя активность в офисе «Монолита» не прошла мимо ФСБ. Отвечавший за технические мероприятия Шульгин рванул на доклад к руководству. В приёмной было пусто, и он без стука распахнул дверь замовского кабинета.

— Эдуардыч! — крикнул с порога и осёкся под строгим взглядом Яковлева.

Тот находился в кабинете не один. За приставкой спиной к выходу сидел дородный мужчина в недешёвом костюме цвета «мокрый асфальт», с круглой плешью на затылке.

— Извините, товарищ майор, — опер бережно прикрыл дверь.

За его спиной рассыпался дробный перестук каблуков. Вернулась секретарь, на минуту отлучавшаяся за водой для поливки цветов.

— Ви-иктор Па-алыч! — трагически воскликнула она. — Опять врываетесь без доклада! Мне теперь попадёт. Сколько можно об одном и том же говорить?! Детский сад!

Пылкие эмоции женщины объяснялись кавказскими корнями.

— Виноват, Маргарита Ашотовна, исправлюсь. Что за мэн у руководства? С механического завода?

Некорректный вопрос повис в воздухе. Аттестованная сотрудница в звании прапорщика дорожила своей должностью.

— Надолго он там засел?

— Мне не доложили, — Маргарита Ашотовна поставила на подоконник пластмассовую лейку и острыми ногтями стала проворно отщипывать у хризантемы сухие листочки.

— Давно он там? — старший опер просчитывал перспективу аудиенции.

— Полчаса назад пришёл, — смилостивилась секретарь. — Вы лучше идите к себе. Как только Тимур Эдуардович освободится, я сразу вас позову.

Ждать отмашки пришлось относительно недолго.

— Что стряслось?! — обеспокоенный Яковлев вышел из-за стола навстречу. — Горим или тонем?

Шульгин с соблюдением хронологии начал излагать тревожные новости.

— Не интригуй! Скажи — они что-то нашли?! — майору важен был конечный результат.

— Нет.

— А могли?

— Вполне, умей этот их Пшеничный обращаться со спецтехникой. Прикинь, Эдуардыч, они где-то нелинейный локатор надыбали. Современный причём. Класса «Циклона» или «Оби». Если он в умелые руки попадёт, кирдык нашей закладке. Говорил я технарям — полуактивную надо ставить, без полупроводников. Полуактивную фиг обнаружишь. А они меня обхамили и обозвали дилетантом.

— Не заводи в технические дебри, Сусанин, — Яковлев направил беседу в кратчайшее русло. — Говори по сути.

— А я по сути. «Монолитовский» безопасник нахватался в милиции вершков. Я угорал, когда слушал, как он щёки надувает перед хозяином. В визуальном осмотре он ещё маленько шарит. Но в нелинейной локации он — ноль.

— Где он мог ума набраться? В убойном отделе десять лет назад? Какая в те времена техника была? В ментуре, тем более. Каменный век!

— Эдуардыч, они там инструкцию переводят с английского. Когда переведут, собираются по новой кабинет проверять.

— Держи руку на пульсе, Витя! До нового шмона закладку необходимо снять. Если её найдут, мы будем иметь бледный вид. И человека твоего запалим.

Напоминая Шульгину о свояке-чоповце, содействовавшем проникновению в офис, Яковлев ни словом не обмолвился об участии в комбинации второго тайного помощника. Передав майору ключ от кабинета шефа, Елена Станиславовна навечно обручилась с конторой под агентурным псевдонимом «Серебро».

— Вот спецтехника в их владении, — задумался Яковлев, — не образует она состава сто тридцать восьмой статьи[341]?

— Мне кажется, нет. Ответственность же наступает за приобретение технических средств для негласного съёма информации. А они локатор, наоборот, купили для обнаружения «жуков».

— Думаешь? Ты, Вить, помониторь этот вопросик. Чем больше мы нароем фактуры, тем лучше.

— Помониторю. У меня ещё не всё, Эдуардыч. Они, похоже, криминал замышляют в ближайшее время. Избить, вроде, кого-то хотят… Каток с Рогом шептались, для конспирации музыку включили. Я почищу фон, когда буду стенограмму набирать, может, детали какие вылезут…

— Ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее. Кого избить?

— Фамилию не называли, — Шульгин ползал грифелем карандаша по черновым записям, которые он вёл, слушая разговор. — Один раз проскочила кличка… Где же она? А-а, вот! Гулливер!

— Интере-есно.

— Знаешь такого?

— Предположительно.

— Вот ещё интересно. Рожнов для важных разговоров использует телефон с другой симкой. Этот номер мы не знаем, в разрешение на прослушку его не забивали. По тем двум, что слушаем, сплошной порожняк идёт. То он с женой сюсюкает: «Кристиночка, муси-пуси», то с матерью по часу про лечение разговаривает.

— Мозгуй, Палыч, как нам пробить тайный номер Рога. С кем он по нему может общаться?

— Фигурировал некий Гера.

— Ну, это просто. Митрохин Герман, кличка «Зингер». Лидер местной ОПГ. Свяжись с РУБОПом, они всю его подноготную знают.

— Мне на нового бугра рубоповского выйти?

— Зачем? С Комаровым свяжись.

— Не знаю, найду ли его в выходные. Пашка косорезит последнее время. В игровых салонах зависает, бухает. Машину разбил.

— Постарайся. Ты сегодня последний день?

— Завтра в первой половине выйду. Артёма буду натаскивать.

Шульгин уходил в отпуск на целых три недели. У него была путёвка в ведомственный санаторий, где он надеялся поправить здоровье перед очередной ВВК. Медицина грозила поставить точку в его карьере оперативника. Продлив контракт ещё на год, Виктор надеялся дотянуть до введения в штат отдела должности специалиста по компьютерной безопасности. Документы управление отправило наверх неделю назад.

— Ты в Подмосковье едешь? В «Кратово»?

— Пятый раз спрашиваешь, Эдуардыч.

— Мне тебя будет не хватать… Я рассчитывал на тебя, Саид.[342] Молодой разве тебя заменит?

Шульгин всплеснул худыми руками и демонстративно насупился.

— Ладно, не грузись, — Яковлев потрепал коллегу по плечу. — Всё понимаю. Прорвёмся! Тем более, товарищ подполковник больничный закрывает.

— Тоже с понедельника?

— В понедельник ему ко врачу, во вторник грозился появиться. Иди, занимайся. Гайдуку напиши список, что он должен пошагово делать по твоей линии.

Шульгин поднялся со стула, а майор цапнул с тумбочки пачку «Золотой Явы». Полуторачасовой перерыв для такого заядлого курильщика, как он, был пыткой. Деликатность не позволила ему дымить в присутствии возрастного главбуха оборонного предприятия, а затем бедолаги Палыча, усушенного своей болячкой до сорок четвёртого размера одежды.

Мощно затягиваясь крепкой сигаретой, майор прикрыл глаза, блаженствуя. Удовольствие, без преувеличения, было сродни сексуальному. Наскоро перебив никотиновый голод, Яковлев взбодрился.

Руководя отделом в авральном режиме четвёртую неделю, он сумел не просто удерживать ситуацию на плаву, а двигаться вперёд по основным направлениям.

Лишь головоломка с пропавшими долларами не поддавалась решению. После признания, сделанного Левандовским, Темляка кололи настойчиво. Он стоял на своём: «Мне ничего по пневматике не приходило». Полиграф подтвердил правдивость его слов. Проверка на детекторе лжи не убедила фээсбэшников в полной искренности фигуранта. Они продолжили трепать Темляка, пока не довели его до предынфарктного состояния.

Но деньги не могли раствориться бесследно! И застрять в разветвлениях пластиковых труб не могли. Следователь экспериментальным путём установил, что пневматическая почта в учреждении функционирует исправно.

В управлении архитектуры имелся человек, освещавший обстановку изнутри. Майор всё собирался встретиться с источником в доверительной обстановке, освежить информацию и поставить новые задачи. Мешала текучка. Когда руки, наконец, дошли, всплыл неприятный сюрприз. Мобильный телефон доверенного лица был вне зоны обслуживания, а домашний отвечал унылыми гудками. Яковлев аккуратно навёл справки по месту работы и выяснил, что агент находится в отпуске, взятом за свой счёт в связи с семейными обстоятельствами. Не терпевший двусмысленностей майор решил в ближайшие выходные сделать ряд ходов, чтобы рассеять туман. Интуиция молчала, а вот от предчувствия очередных проблем неприятно посасывало под ложечкой.

18 июня 2004. Пятница 12.00–12.45

Пятница в прокуратуре ознаменовалась непривычным затишьем. Штиль объяснялся тем, что сопредельные структуры замкнулись на внутренних проблемах. В милиции за закрытыми дверями обсуждали близкие перспективы окончания полугодия. Совещание проходило под эгидой самого генерала Малышева. Судьи, кроме дежурного, укатили на ведомственную конференцию в Андреевск. Удивительно, но и областная прокуратура не донимала. Телефон в кабинете Кораблёва молчал с самого утра.

Казалось бы, живи да радуйся, но и.о. прокурора ёрзал в кресле от недостатка драйва. Он расписал почту и график поддержания обвинения на следующую неделю, навёл идеальный порядок на столе, а стрелки на часах только к полудню подбирались.

В бесчисленный раз Кораблёв справился у важняка Февралёва, не вернулись ли из Ярославля оперативники.

Терпению следователя мог позавидовать учитель начальных классов, а бархатному баритону — профессиональный конферансье:

— Александр Михайлович, новой информации пока нет. Я говорил вам — утром Сутулов звонил, сказал, что они выезжают. Я им с Валерой периодически перезваниваю, но у обоих мобильники вне зоны. Я уж думаю — не случилось ли чего в дороге?

— Сплюнь три раза через левое плечо и заходи ко мне с делом.

Важняк явился с толстой папкой в руках. Выученик кораблёвской школы, он аккумулировал документы в старых «корках». Когда уголовное дело пойдёт в суд, сброшюрованные в станке материалы подошьются в парадную обложку. Февралёв не педант, но аккуратен, и в бумагах у него всегда порядок.

Исполняющему обязанности прокурора такой подход — бальзам на душу. Он убеждён, что неряха не может быть хорошим следователем. Данный тезис доказан практикой.

— Присаживайся, Кирилл Сергеич. Редкий случай, когда мы с тобой можем спокойно помозговать. Поведай, что мы будем делать, когда привезут Жидких? На явку с повинной не рассчитывай, не тот случай.

— Допрошу его в качестве свидетеля, — Февралёв отчеканил с бойкостью первого ученика.

— Это понятно. Давай дальше. Учти — впереди два выходных. Человека привезли издалека.

— В зависимости от показаний Жидких, решу вопрос о задержании его в качестве подозреваемого.

— Исходи из того, что он, как Пандус, воспользуется «пятьдесят первой». Ни слова тебе не скажет.

Следователь крепко задумался. В институте на семинарах по уголовному процессу такие ситуации не препарировали.

— Отпускать нельзя, — он начал рассуждать от противного. — Значит, надо задерживать.

— Пра-авильно, отпускать нельзя, — щёлкнув зажигалкой, Кораблёв макнул сигарету в острый огонёк. — Коллеги справедливо возмутятся. Они притащили бандоса чёрт знает откуда, а прокуратура холостит. Жидких, не будь дурак, скроется. Мы его потом наищемся на просторах необъятной Родины. Нельзя-a отпускать… А на чём задерживать? Какие основания полагать, что он причастен к особо тяжкому преступлению? Оперативную информацию выноси, Кирилл, за скобки, её судье не предъявишь.

— По показаниям его любовницы Врублёвской, Жидких было известно, что в Фонде хранилась крупная сумма денег. Он приходил в Фонд вместе с Врублёвской, видел — охраны там нет. Учитывая личность подозреваемого, у него мог возникнуть умысел на завладение чужим имуществом.

— Ты прямо, как Шерлок Холмс, рассуждаешь. В качестве информации к размышлению показания любовницы принимаются, а как доказательство не катят… Сколько-сколько лет любовнице Жидких? — Кораблёв отчеркнул ногтем в протоколе год рождения Врублёвской. — Пятьдесят пя-ать?!

— Да, — подтвердил Февралёв, — Типичный мезальянс.

И.о. прокурора помассировал гладко выбритый подбородок. Слово, произнесённое заумным «Академиком», он слышал впервые. Дабы не ронять авторитет в глазах подчинённого, уточнять не стал, тем более, что значение понял.

Молодость важняка, отсутствие личного опыта в отношениях с женщинами (в свои двадцать пять лет он оставался девственником) не позволили ему вытянуть из Врублёвской всю информацию. За кадром, в частности, остался интерес, проявленный Жидких к режиму инкассации в Фонде. Будь на месте «Академика» напористый циник Самандаров или же сам Кораблёв, умеющий располагать к себе лиц противоположного пола, они бы выдоили мадам досуха.

— Хоть один завалящий козырь у тебя на руках имеется?

— Свидетель Маштаков… Вы, наверное, его знаете, Александр Михайлович… Бывший сотрудник милиции, хорошие показания даёт… Незадолго до преступления видел на «бугорках» Пандуса, Молоткова и ещё одного мужчину. Компания приехала на тёмно-зелёном «BMW». Третьим мужчиной предположительно был Жидких. У него как раз в собственности есть «BMW». Убойщики задержали Жидких вместе с машиной, перегоняют её в Острог. Слова Маштакова состыкуются с показаниями жителей, видевших аналогичную иномарку во время нападения у дома, в котором расположен Фонд строительства жилья.

— Фурманова, тридцать, — уточнил Кораблёв, пробегая глазами протокол допроса Маштакова. — А почему такой важный свидетель милицией допрошен? Почему ты лично не передопросил, Кирилл?

— Александр Михайлович, я его не могу найти. На работу к нему ездил, в магазин «Грошик» на проспекте. Заведующая сказала, что он уволился. Я по адресу пошёл, который он при допросе назвал. Он оттуда съехал в неизвестном направлении. Регистрации не имеет. Бомж, фактически. Сутулов говорит, он пьёт беспробудно. Мобильного телефона у него нет. Я дал письменное поручение службе участковых, выставил сторожевой листок в вытрезвителе и в дежурной части…

— Обязательно разыщи его. Сам знаешь, как опера халтурно допрашивают. Ну, и чего мы имеем? Показания Маштакова в совокупности с показаниями жителей ма-аленькую, вот такусенькую тень подозрений на Жидких бросают. Какой пункт ты обведёшь в протоколе задержания?

— Второй. Очевидцы указали на лицо, как на совершившее преступление, — Февралёв на память процитировал выдержку из статьи 91 УПК.

— И ведь поворачивается у тебя язык говорить такое, — язвительно ухмыльнулся Кораблёв, растирая окурок по дну пепельницы.

— Так другие пункты совсем не подходят, — довод, приведённый важняком в своё оправдание, звучал по-детски.

Топорно сконструированная норма закона загоняла следствие в угол при возникновении мало-мальски нешаблонной ситуации.

— А Маштаков правда в милиции служил?

— В мили-иции… К твоему сведению, он в прокуратуре замом работал ещё до Коваленко. За этим вот столом сидел… Вру, стол другой, тот развалился… Михаил Николаевич — умнейший мужик. Сейчас бы в больших чинах ходил, кабы не это дело, — Кораблёв выразительно щёлкнул пальцем по шее. — Ладно, это всё лирика… Давай по делу. Вопросник подготовил? С чего начнёшь допрос?

— Выясню его отношения с Врублёвской. Спрошу, бывал ли он в Фонде. Где находился в день совершения преступления? Скажу, что Пандус с Молотковым арестованы…

— С этого начни! Обозначь, что с козырями у нас ажур, — и.о. прокурора сегодня зациклило на картёжной тематике. — Используй фактор неожиданности. Но одного упоминания подельников мало. Скажи: «Дают показания». Не говори, что раскололись, он может почуять блеф. Накинь так многозначительно, дескать, оба гаврика поют. Молотков в полный голос, Пандус — потише пока… Пока! В такой расклад Жидких должен поверить. Он их знает, как облупленных… Факт смерти Молоткова скрываем, сколько сможем. И вот ещё, Кирилл! Возьми перстень убитой бухгалтерши. Молча положи на стол, понаблюдай за реакцией. Спроси: «Знакомая вещица?» Сходить, что ли, с тобой на пару? Тряхнуть стариной?! — у Кораблёва по-кошачьи азартно разгорались глаза. — Нет, рано мне появляться. Могу спугнуть…

Февралёв наматывал на ус. Наставления старшего товарища были полезными. Дождавшись момента, когда Кораблёв умолк, чтобы вытряхнуть из пачки очередную сигарету, следователь вставил свои пять копеек.

— Хочу после допроса осмотреть автомобиль с экспертом.

— Толково. Чего искать будешь?

— Следы рук. Хорошо бы найти пальчики Пандуса с Молотковым. Тогда они привяжутся к машине Жидких.

— Всё так. А ещё кровь ищи. У нас с тобой, дружище, есть кровавый отпечаток китайской кеды с места происшествия. Один из бандитов капитально в кровищу вляпался. Значит, он мог напачкать в салоне. Внимательнейшим образом осмотрите коврики и чехлы. И вот ещё мыслишка…

Нежная трель городского телефона прервала инструктаж. Одним движением Кораблёв подхватил с аппарата трубку и поднёс её к уху.

— Александр Михалыч, Борзов моя фамилия! — в УВД укоренилась мода представляться на манер Глеба Жеглова. — Нигде не можем вашего следователя Февралёва найти! Вы не подскажете, куда он запропастился?

— А где искали? — и.о. прокурора подмигнул важняку и шепнул, прикрыв трубку ладонью: — Ищут пожарные, ищет милиция[343]…

— На рабочий звонили.

— А на мобильный не пробовали? — Кораблёву нравилось разоблачать неуклюжие мистификации.

Взволновавшийся следователь тыкал пальцем в экран своего «Самсунга», где пропущенных вызов не значилось. Заместитель прокурора ответил ему плавным успокаивающим жестом.

— На мобильный? — уточнение вызвало у Борзова секундное замешательство. — Ну, наверное, звонили.

— Сан Саныч, если вы так преступников будете ловить, как следователей прокуратуры, вас всех поголовно надо в народное хозяйство отправить. Кирилл Сергеевич жив-здоров, находится в моём кабинете. Мобильник, на который ему никто не звонил, при нём.

— Мне так доложили, Александр Михалыч, — вывернулся ветеран сыска. — Я чего кипеж-то поднял? К Февралёву вашему дело на миллион рублей.

— Какое дело?

— Так, Жидких же притащили из Ярославля. Работать с ним надо.

— Когда притащили?

— Так давно уже. Точно не скажу, я на совещании был. У нас генерал приезжал, драл за раскрываемость…

Любящий точность Кораблёв не поленился задать пару уточняющих вопросов и выяснил, что под категорию «давно» у Борзова подпадают временные отрезки, превышающие десять минут.

— Я припомню вашу классификацию, Сан Саныч, когда встанет вопрос с исполнительской дисциплиной в УВД. Ладно, вернёмся к нашим баранам. Следователь скоро прибудет, обеспечьте качественное оперативное сопровождение.

— Камеру заряжать? — и.о. начальника криминальной не привык ходить вокруг да около.

— Э-э, Сан Саныч, курочка ещё в гнезде, — остудил его прокурорский. — Всё, до связи.

Положив трубку, Кораблёв дал важняку ещё ряд руководящих указаний, категорически запретив принимать решение о задержании без согласования с ним.

18 июня 2004. Пятница 13.00–14.45

Следственная работа изобилует форс-мажорами. Наименьший из них — шанс остаться без обеда. Февралёва перебои в питании огорчали. Его астеническое телосложение не предполагало подкожных запасов, зато предусматривало ускоренный обмен веществ. Чтобы не допустить резкого упадка сил, Кирилл держал в нижнем ящике стола сухпай.

Проворно отбирая бланки следственных действий, которые понадобятся в ближайшие часы, он жевал шоколадный батончик «Mars». Реклама, конечно, преувеличивала питательность заморского продукта, но заморить червячка он помог.

В УВД «безлошадный» важняк рванул трусцой. Достигнув цели, с удивлением обнаружил, что убойщики, не дождавшись его и даже не объяснив ситуацию по телефону, свалили по домам.

Сопровождение было возложено на уголовный розыск. Борзов выделил первого, кто попался ему на глаза. Саня Малов имел репутацию опера с маслом в голове. Но помощником Февралёву он был никаким по двум причинам. Во-первых, не владел темой. Убийство произошло на «южной правой» зоне, а Малов обслуживал дальний «север». А, во-вторых, он злился на прокуратуру, ополчившуюся на него за отказник по краже из гаража на улице Текстильной. Неприязнь распространялась не точечно на зампрокурора Хоробрых, который его плющил, а на весь надзорный орган.

В связи с этим помощь оперативника ограничилась присутствием в кабинете в качестве мебели. Февралёв насупился и проглотил вызов. Поставить Малова на место можно было только через скандал, а скандалить важняк не умел. Он решил положиться на собственные силы.

Жидких, представлявшийся ему двойником Пандуса, оказался персонажем, не лишённым интеллекта. Впрочем, это выяснилось позже, когда он открыл рот. Сперва в глаза бросилась крупная белая надпись «ЯрусскиЙ» на груди его чёрной футболки, рельефно обтягивавшей мощный торс. Слова были написаны слитно шрифтом, стилизованным под кириллицу. Другими предметами гардероба были просторные тёмные штаны и облегчённые кроссовки «Nike».

Бритая «под станок» голова Жидких выглядела монументально. В сравнении с ней прижатые к черепу уши казались непропорционально маленькими. Их деформированная форма выдавала борцовское прошлое мужчины. Черты его худощавого лица были правильными. Под настороженными серыми глазами залегли густые тени. На правой щеке выпукло коричневела крупная губчатая родинка. Подбородок щетинился порослью — не более чем суточной, редкой и рыжеватой.

Войдя в кабинет, следователь громко поздоровался и членораздельно, с перечислением всех своих регалий, представился.

В ответ Жидких произнёс:

— Здравствуйте. Отрадно, что мы переходим в правовое поле.

Февралёв, скрывая удивление, колупнул острым ногтем мизинца бровь. Подобной терминологии из уст профессионального преступника он не ждал. И что важно, интонация, в которую была облечена фраза, не содержала ни усмешки, ни язвительности.

Жидких придирчиво разглядывал человека, в руки которого вверялась его судьба. Молодость следака могла не значить ничего, а могла оказаться решающим фактором при принятии главных решений.

Поставив на стол новенький дипломат, Февралёв синхронно щёлкнул никелированными замками. Несмотря на уличную жару он был в клетчатой рубашке с длинным рукавом, при галстуке и в плотных чёрных брюках.

«Ботаник, — Жидких сделал для себя первый вывод. — Человек в футляре. Со здоровенными мадагаскарскими тараканами в башке. У такого должны быть очки в роговой оправе. Где твои очки, студент?»

Несоответствующее погоде одеяние Кирилла объяснялось просто. Он стеснялся своей худобы и, как мог, декорировал её. В школе, а потом в ВУЗе подавляющую часть времени он просиживал за учебниками. Спорта чурался, уроки физкультуры были для него настоящим мучением.

В шестиметровом (с учётом встроенного шкафа) кабинете ютилось трое оперов. Два письменных стола, сдвинутых вплотную, стояли перпендикулярно окну. Малов на правах старожила имел постоянное рабочее место. Второе делили сотрудники с меньшим сроком службы. Компьютер наличествовал один. Сейчас он был задействован для игры в шарики. Ёрзая мышкой по пластиковому коврику, Малов вперился взглядом в экран монитора. Правда, у него хватило совести отключить звук. Разноцветные объёмные шарики вспухали, взрывались и пропадали бесшумно.

Февралёв старательно, круговыми движениями протёр бумагой щербатую поверхность свободного стола. Бланк протокола положил так, чтобы он не лёг на вспученный участок шпона. Приготовил две ручки, капиллярную (себе) и шариковую для — подследственного. Предложил Жидких переместиться из угла на стул у торца стола.

— Вы будете допрошены в качестве свидетеля по уголовному делу, возбужденному по фактам разбойного нападения на муниципальный Фонд жилищного строительства, убийства гражданки Грязновой и покушения на убийство гражданки Левандовской. Понимаете, о чём идёт речь?

Чтобы сохранить нейтральное выражение лица, Жидких пришлось сделать над собой усилие. Следак сказал: «покушение», и это означало — одна из подстреленных женщин выжила. Новость сулила только плохое.

«Уроды! Раз уж начали шмалять со страху, валите наглухо!» — внутри Жидких крутым кипятком клокотала ярость.

Февралёв гладко, будто по-писаному, разъяснил обязанности и права свидетеля, ответственность за дачу ложных показаний, а также за отказ от дачи показаний. Жидких делал вид, что слушал. На деле он переваривал шокирующее известие. Его ни капли не обнадёжило то, что он допрашивается в статусе свидетеля. Это был стандартный мусорской ход, не подвластный обычной логике. Если ты не настрочил чистуху, следак обязательно сначала допросит тебя свидетелем. Потом прогонит по второму кругу по тем же вопросам как подозреваемого и закроет.

В строках, открыженных «галками», Жидких покладисто расписался. До поры до времени он решил быть белым и пушистым.

Заполняя графы с анкетными данными, Февралёв, не отрываясь от беглой размашистой писанины, попросил у свидетеля паспорт.

— Не смогу выполнить вашей просьбы, Кирилл Сергеевич, — сокрушённо вздохнул Жидких.

— Почему? — следователь насторожился, ожидая подвоха.

— Документы у меня отняли ваши оперативники в Ярославле ещё. Не изъяли, а именно что отняли. Без составления протокола.

— Вот так, да? — Февралёв разгладил чёрные усишки и обратился к Малову. — Александр, тебе Сутулов с Петрушиным что-нибудь передавали?!

Оперативник, не прекращая игры, протянул, держа двумя пальцами за уголок, целлофановый пакет, дно которого оттягивали паспорт в кожаной обложке, портмоне, мобильный телефон и связка ключей. Чтобы дотянуться до кулька, Февралёву пришлось встать со стула и податься вихлястым туловищем вперёд.

Безалаберное поведение опера выбешивало Жидких. Он начал жалеть, что не решился на побег в пути следования.

«По одной причине я могу быть неинтересен ментам. Подельщики вломили меня по полной! Следаку остаётся тупо оформить бумажки».

— Десятого июня вы выписались из адреса на улице Автозаводской. В связи с чем, если не секрет? — от упаднических мыслей оторвал процедурный вопрос.

— В связи с продажей квартиры.

— А где вы сейчас прописаны? В смысле, зарегистрированы?

— До покупки нового жилья нигде.

Расспросы казались чистой воды формализмом. На дворе не советские времена, теперь за проживание без прописки даже к административной ответственности не привлекают. Так полагал Жидких. Между тем, важняк сделал зарубочку в памяти. Сам собой нарисовался первый довод для ходатайства о заключении под стражу.

«Подозреваемый постоянного места жительства не имеет, нигде не зарегистрирован, может скрыться от следствия и суда».

— Где работаете?

— Индивидуальный предприниматель. Там свидетельство должно быть…

— Нашёл, — Февралёв развернул сложенный вчетверо коричневатый лист, потёртый на сгибах, но ещё хрусткий.

Все атрибуты официального документа были на своих местах.

Золотистая переливчатая голограмма наверху. Многозначный номер записи о государственной регистрации (каждая цифра помещена в отдельную ячейку). Круглая гербовая мастичная печать, хвостатая подпись начальника инспекции Федеральной налоговой службы по Ярославской области.

— Чем конкретно занимаетесь?

— Рекламная деятельность. Перевозка грузов. Остальное — по мелочи…

Добрались до графы «наличие судимости». Судим Жидких был единожды, зато областным судом. Нормы старого уголовного кодекса следователю представлялись экзотикой. Проявляя любознательность, он уточнял, какие квалифицирующие признаки означают части и пункты статей. Жидких отвечал односложно, ворошить прошлое желание отсутствовало.

«Сколько тебе в восемьдесят девятом было, ботан? — думал он зло.

— Десять? Двенадцать? В коротких штанах, поди, бегал?»

— А двести восемнадцатую[344] почему умалчиваете? Незаконное хранение и ношение огнестрельного оружия? — оказалось, что Февралёв сверяется со сведениями, полученными из информационного центра.

— Забыл. Наказание по ней всё равно поглотилось более строгим, — Жидких поймал себя на том, что оправдывается по ерунде.

Он кашлянул в кулак и выпрямил спину. Подмывало сплести руки на груди, поиграть бицепсом. Желание укротил, подумав, что поза получится вызывающей. Пристроил руки на коленях.

— Судимость не снята и не погашена, — следователь констатировал второй железный довод в обосновании возможного ареста.

На этом разминка кончилась. Судья вызвал борцов на середину ковра. Посыпались вопросы по существу. Про знакомство с гражданами Пандусом и Молотковым свидетель отвечал развёрнуто.

— С Пандусом Вячеславом знаком с детства. По спорту и не только… Вы же знаете, он мой бывший подельщик. Когда мы с ним виделись? Вот так сразу трудно сказать… Я в Остроге редко бываю. На похоронах у Ромки Зябликова точно пересекались. Когда похороны были? В начале двухтысячного, в январе, в первых числах. Зябликова с Калининым накануне Нового года застрелили, а хоронили уже после праздника. Я ничего не путаю? А-а-а, вы тогда ещё не работали… В последнее время когда я Пандуса видел? Дай Бог памяти… Может, на улице? Если виделся, то мельком, парой слов перекинулись да разбежались. У каждого теперь свои гонки… Его номер у меня в телефоне забит. По весне пару раз перезванивались по какой-то ерунде… Молоткова Константина не знаю. Точно вам говорю. И никогда не видел. Он бывший боксёр? Откуда ж мне боксёров знать? Я борьбой всю дорогу занимался. Вы поймите правильно, Кирилл Сергеевич, я от здешней житухи отстал на пятнадцать лет. Сначала сидел, после освобождения уехал в город Ярославль, где тихо-мирно проживаю всю последнюю пятилетку…

— Пандус и Молотков дают другие показания, — многозначаще вбросил Февралёв.

Жидких, готовый к подобному пассажу, посмотрел на визави с укором. Натолкнулся на взгляд пытливый, колющий. Дуэль получилась секундной. Оба отвели глаза одновременно.

— Я не знаю, что они там вам дают, — шевельнул плечами Жидких. — Я говорю, как было. Могу подтвердить на очной ставке.

— Дойдёт время и до очных ставок. Наберитесь терпения.

Следователь перешёл к блоку вопросов, касающихся Врублёвской. Жидких и здесь не стал замыкаться. Пояснил, что отношения у них чисто дружеские. Он в меру сил помогает одинокой женщине. Та, в свою очередь, балует его разносолами во время нечастых визитов в Острог. Приезжая, он ночует в её квартире.

— С родителями у меня сложные отношения. Они меня винят, что Антоха, это брат мой младший, по кривой дорожке пошёл моими стараниями. Как будто я зазомбировал его! Ну, ладно, это другая песня. Что-что? Прокуратуру клубничка интересует? Ну, пиши-ите… Секс у нас с Жанной по первости был несколько раз, мы живые люди… Но не любовники! Я ж вам говорю — просто друг другу помогаем. Вот и с деньгами этими я её подстраховал, не отрицаю. В мае месяце возил Жанну в контору около Вечного огня. Название не запомнил. Что-то вроде долевого строительства. Или ипотека? Как всё прошло? Да, без приключений… Довёз даму до конторы, она пошла платить, я в машине остался. Врублёвская говорит, что я заходил с ней внутрь? Спорить не буду. Значит, заходил. Момент для меня несущественный, я на нём не зацикливался. Обстановку внутри не запомнил… Да, я понимаю, понимаю, Кирилл Сергеевич, куда вы клоните… Вы ж мне в начале допроса разъяснили, по какому делу меня к вам в браслетах притащили. Разбой, убийство… Кошмар, блин! Так, это получается, контору, куда мы с Жанной ездили, нахлобучили? И вы, стало быть, на меня грешите? Раз уж я судимый…

Жидких занервничал, елозя на хлипком стуле, и это выглядело естественно для человека, к особо тяжкому преступлению непричастного, но облыжно в нём заподозренного.

— Вон оно как, — небритая щека его задрожала студнем, улыбочка получилась вымученной. — В американском кино в таком месте плохой парень требует своего адвоката. Может и мне пора, Кирилл Сергеевич? Как считаете?

— Вам решать, — следователь изображал, что ему безразлично. — Вообще-то, вы допрашиваетесь в качестве свидетеля. Возможно, вы развеете мои сомнения.

Третий всегда лишний, а в таком деликатном общении, подавно. Пока фигурант говорит, его нужно слушать. Самая лживая информация содержит крупицы правды.

— Где вы находились двадцать пятого мая сего года? — Февралёв поменял тональность на колючую. — Расскажите про весь день.

— Надо вспомина-ать, — качая головой, вздохнул Жидких, — почти месяц прошёл. Могу сказать точно — там, где вы думаете, меня не было. Разрешите на календарик взгляну?

— Вон на стене.

— Двадцать пятое мая… Это у нас был вторник. Будний день… Я находился в Ярославле. Верняк! А вот что делал?.. А можно мой мобильник? Посмотрю по входящим там, исходящим… Мне так проще будет вспомнить. Не доверяете? Ну, сами тогда гляньте. Я не возражаю. Какие секреты могут быть, если вы мне подрасстрельную статью шьёте?

Февралёв начал листать в телефоне журнал вызовов. Записей было немного, абоненты повторялись.

— Не удаляете сообщения, Валерий Анатольевич?

— А зачем? Я — вольный казак, жена не залезет. А доблестные органы, если чего, распечатки в сотовых кампаниях возьмут. Удаляю, когда память переполняется… Нашли двадцать пятое? Чего там?

За интересующее число имелось три записи о набранных номерах («Баба Люба», «Колдырь» и «Семён Семёныч»), две записи о принятых («Баба Люба» и «Зубов») и одна запись о непринятом вызове с телефона, номер которого не определился. Следователь перечислил контакты.

— На слух трудно, — Жидких морщил лоб, имитируя напряжённую работу мысли. — Подержать телефон не дадите? На минуточку?! Не, нормальная ситуёвина! Собственный телефон уже не дают. Я-то думал, у нас хотя бы прокуратура законы блюдёт. А вы напишите имена на листочке в столбик. Для наглядности. Во-от! «Баба Люба» — это подруга дней моих суровых. Любовь Ивановна Каменщикова. У которой меня вчера взяли. Почему «баба Люба»? По приколу. Песня была забойная у группы «Примус». «Только баба Люба, только баба Люба понимает меня, потому что любит…» Ну, вы молодой, не помните… «Колдырь»? Это приятель мой Витя Петров. Отчество не помню. Иваныч, вроде, тоже? «Колдырь», потому что бухнуть любит. «Семён Семёныч» — большой человек по линии ЖКХ из городской администрации. По работе контакт. Я, вроде, говорил, что рекламой занимаюсь. «Зубов» — тоже по работе. Не помню, как зовут. Я у него «газельку» для перевозки баннеров нанимал. А это — не знаю, чей номер. Предпочитаю незнакомые игнорировать. Вы, Кирилл Сергеевич, для интереса запросите трафик. Когда узнаете, шепните мне по дружбе. Вот обидно будет, если тёлка звонила, на палку чая напрашивалась…

Порассуждав вслух, Жидких сделал умозаключение, что в тот день он должен был пересечься с Зубовым и с Каменщиковой.

— У нас как заведено-то? Я ему, ну, Зубову этому, звоню заранее, говорю — на такое-то число нужна «газелька». А он мне потом перезванивает и говорит: «Машина в наличии». Мне обычно недолго надо, максимум на пару часов и только по городу. Я еду к нему в гараж, беру «газельку», дела свои обделываю, потом возвращаю. Такая у нас схема налажена. Если он мне звонил, значит, она сработала. А с Любаней другая история. Она в мае в отпуске была, дома сидела, и я к ней на буднях регулярно заезжал пообедать. Для меня после зоны горяченького похавать — за счастье. Особенно жидкого — супешнику или щец! Праздник престольный для желудка… Получается, Зубов с Любаней могут доказать, что я не верблюд.

Важняк только успевал записывать. Отойдя от первого испуга, восстановив события дня, в который были совершены преступления, Жидких заметно взбодрился. И снова его поведение выглядело натуральным. Он закинул ногу на ногу, на колене сплёл пальцы в замок. Февралёв отметил, что на руках фигуранта — открытых до плеч, мускулистых — нет ни одной татуировки.

Жидких утверждал, что о нападении на Фонд он услышал впервые полчаса назад от «гражданина следователя». К предложению пройти проверку на детекторе лжи отнёсся без восторга, но с пониманием.

— Как будто, у меня есть выбор? С другой стороны, даже интересно. Снова, как в кино, только про шпионов. Когда нас в восемьдесят девятом приземляли, полиграфами не потчевали. Всё больше дубиналом. «Раз-два-три по почкам, раз-два-три по печени», — как в песне у покойного Миши Круга.

Следователь рассматривал навороченный телефон свидетеля. Вертел, вертел и нечаянно отсоединил заднюю панель.

— Ой, простите, — сначала повинился, а в следующую секунду сделал стойку. — У вас мобильный на две симки?

— Ну, да. Купил на барахолке двухсимковый адаптер. Шестьсот рублей всего. Чего только китаёзы не придумают! Кулибин один мне его приладил. Удобная штука — переключаешься с симки на симку без перезагрузки. Экономия, опять же. Чего мне с «Билайна» на «МТС» звонить, бабками сорить?

— Мы сейчас записи какого оператора проверяли?

— «Билайна». Любаня у меня «Билайном» пользуется.

— Переключите на «МТС», пожалуйста.

— Минуточку… Потихоньку начинаете мне доверять, Кирилл Сергеевич? Вот. Смотрите на здоровье.

Февралёв пролистал журнал с вызовами от начала к концу. Он был гораздо короче «билайновского». Первая запись датировалась 25 мая 2004 года.

— А где более ранние звонки? Вы их стёрли? — в каждом непонятном моменте следователю виделась каверза.

— Ранние? — лоб Жидких вспахали борозды недоумения.

Вдруг он шлёпнул ладонью по бритому черепу. Получилось звонко.

— Вот балда! Отнимаю время у государева человека! Какого мая значатся крайние звонки? Двадцать пятого? Так я ж в этот день «эмтээсовскую» симку и купил. Вот голова дырявая! Простите, Кирилл Сергеевич! Там квитанция должна быть на покупку-то. Если я её не выкинул…

Всё вышло правдоподобней, чем планировалось. Случайно обнаружив две сим-карты, следак сам перебросил мостик к нужной теме.

— Вы в салоне покупали? По своему паспорту? — Февралёв растянул тонюсенькую бумажную гармошку, именовавшуюся «договором о предоставлении услуг связи МТС».

Документ был заполнен через фиолетовую копировку.

— А как же? Девушка ещё заявление заполнила. Только оно у них осталось.

Важняк вернулся к составлению протокола. Попутно прикидывал предстоящий объём работы. С учётом новых вводных он увеличился. Договор МТС нужно было изъять выемкой, а телефон Жидких осмотреть. То есть, понадобятся понятые. Ситуация оборачивалась так, что вопрос с задержанием интересанта автоматически отпадал.

А Валера Жидких, наблюдая, как безотрывно бежит по листу пишущий капилляр ручки, оставляя кудрявые строки, думал, что если баба выжила, а пацаны кольнулись, никакое сложносочинённое алиби его не спасёт.

18 июня 2004. Пятница

17.30–18.15

Пятница в прокуратуре — сокращённый рабочий день, официально заканчивающийся в 16.20. Эти рамки весьма условные, но сегодня не выдалось аврала, а искуситель-июнь шептал, и к половине шестого утомившиеся за неделю сотрудники потихоньку рассосались. В здании остался один Кораблёв, дожидавшийся возвращения из милиции своего важняка.

Встретил его в шутливом настроении:

— Раньше, Кирилл, в пятницу в такое время за добавкой бы в ларёк бежали!

Февралёв доложил о результатах, оказавшихся более чем скромными.

— Вы правы, Александр Михайлович, задерживать Жидких не на чем. У него алиби.

— Подожди, — и.о. прокурора покачал указательным пальцем.

Он штудировал протокол. Шелуху отсеивал, вбирал суть. Напротив непонятных моментов ставил карандашиком на полях вопросительные знаки, возле существенных — восклицательные. Достигнув конца документа, вскинул колючий, как репейник, взгляд.

— Подозреваемый выдвинул алиби. Когда ты успел его проверить?

— Александр Михайлович, но он так уверенно говорит. Если его телефон двадцать пятого мая работал в Ярославле, звонки привяжутся к местным вышкам. Он ведь понимает, что мы проверим его показания…

— Сколько нам для этого понадобится, Кирилл? Неделя? Две?! За это время злодей зароется так глубоко, что мы его до морковкина заговенья не сыщем. Ты не думаешь, что он внаглую лепит отмазки? Рассчитывает сбить нас с панталыку. Не ждал, что его так быстро вычислят, пытается вывернуться, получить фору…

— Александр Михайлович, разрешите ещё один довод? А как же документы на покупку сим-карты в Ярославле? Вот, посмотрите, здесь его паспортные данные указаны и дата прода…

— Да я тебе такую бумажку за пять минут нарисую! Кто сказал, что она подлинная?! Что по осмотру его машины?

— Ничего интересного не нашли.

— Дай протокол! — Кораблёв снова вооружился красным карандашом, прочёл вслух строчку: — «С участием специалиста в области криминалистики Гурьевой Л.Н.» Да уж, с экспертом тебе не подфартило.

Лариска — баба ленивая, сроду ничего не находит, потому что не ищет. Ты другого эксперта взять не мог, следователь по ОВД?!

— Александр Михайлович, Гурьева сегодня дежурит. Мне её дали…

— Так-так. Осмотр машины подозреваемого в совершении особо тяжких преступлениях длился целых двадцать минут. Кирилл Сергеич, ты испытываешь моё ангельское терпение. Да ты по винтикам эту долбанную «бэху» разобрать должен! Извини, Кирилл, но это халтура, а не осмотр! И чего, следов пальцев рук там не было вообще?

— Александр Михайлович, эксперт сказала, что раз Сутулов ехал за рулём, то какой смысл… — произносимая по инерции фраза к концу затухла.

Февралёв понял, что оправдание выглядит детским лепетом.

— Как Жидких среагировал на перстень убитой? Чего молчишь?!

— Я забыл его показать, — следователь виновато потупился.

— Лучше бы ты голову дома забыл!

Крылатая фраза из репертуара средней школы не вызвал у важняка ассоциаций. Все десять лет он был круглым отличником и никогда не врал учителю, будто забыл дома дневник, чтобы не марать его двойкой. Соответственно, не слышал в ответ ехидной учительской коронки.

— Какие у оперативников соображения? Они чего делают?!

Февралёв затараторил, что убойщики его бросили, а выделенный в помощь Малов никакого содействия не оказывал, а только подгонял: «скорей, да скорей». И про игру опера в «шарики» важняк тоже рассказал. Словно несправедливо наказанный ребёнок, он жаловался взрослому на больших мальчишек, разбивших стекло его мячом.

У Кораблёва раскраснелось лицо, а ранние залысины, прямо-таки, запунцовели. Тонкие ноздри раздулись и затрепетали. Он выудил из пачки сигарету, резко щёлкнул зажигалкой — как выстрелил. Сначала он вознамерился позвонить Борзову, потом — Сомову, однако после пары отчаянных затяжек принял иное решение. В записной книжке нашёл номер начальника областного УУР Волчукова.

— Юрий Фёдорович, добрый вечер. Острожская прокуратура, Кораблёв. Удобно говорить? За содействием к вам обращаюсь…

И.о. прокурора в нескольких фразах изложил претензии к милиции. Он умел говорить ёмко, приправляя факты эмоциональными характеристиками.

— Такой хоккей нам не нужен[345], Юрий Фёдорович! Прокукарекали доблестные убойщики, а там — хоть не рассветай. Получается, прокуратура крайняя…

— Некрасиво вышло, — согласился Болчуков.

Многомудрый сыскарь не считал прокурорских офисным планктоном. За тридцать лет службы он видел, кто на что горазд. Единственный из милицейских начальников регионального уровня открыто признавал, что на современном этапе прокурорское следствие милицейскому даёт сто очков вперёд. По прежней должности полковник курировал Острожский куст, регулярно выезжал сюда на резонансные убийства. Кораблёва помнил, как живого, башковитого, и, что важно, рискового следователя.

— Александр Михалыч, я разберусь, — заверил весомо. — Направлю к вам начальника ОРЧ. Не возражаешь? — возраст позволял Волчукову «тыкать», не задевая самолюбия собеседника.

— У меня есть такие полномочия? Хе-хе, — Кораблёв дал понять, что с юмором у него порядок.

Прощаться на всякий случай не стали. Выказывая полную заинтересованность в решении вопроса, Болчуков добавил:

— Если что, Александр Михалыч, звони на мобильный. Новый номер, кстати, запиши мой. Это корпоративный, для узкого круга…

Кораблёв сноровисто забил комбинацию цифр в мобильник и озорно подмигнул следователю.

— Мы не девочки, чего нам стесняться? Правильно я говорю, Кирилл Сергеевич?!

Важняк в ответ неуверенно кивнул, осознавая, что отныне приобрёл среди оперов репутацию стукача.

Чтобы подсластить пилюлю, заместитель прокурора позвонил Борзову. За послеобеденное время Сан Саныч довёл себя до кондиции, соответствующей разгрузочному вечеру «тяпницы». Отвечал кратко и залихватски: «есть», «так точно», «камера заряжена, Михалыч». Потом свирепо зашипел на кого-то, вероятно, пытающегося завладеть телефонной трубкой: «Тише, бл. дь, я с прокуратурой базарю!»

Поняв, что метать бисер бесполезно, Кораблёв нажал «отбой» и сразу набрал начальника ЭКО Айвазяна. Здесь в ход пошла восточная дипломатия. Прокурорский не стал навешивать отрицательные ярлыки лентяйке Гурьевой. Сказал, что из-за дежурства у Ларисы Батьковны дефицит времени. Между тем, следователь решил провести повторный осмотр автомобиля, нужен опытный эксперт.

— Сами понимаете, какое дело, Арутюн Аветисович.

— Разумеется, Александр Михайлович. Помните, как мы с вами по убийству Зябликова и Калинина работали? — начальник ЭКО разговаривал вкрадчиво, с нетипичным для средней полосы России мягким выговором.

— Как такое забыть? Тогда вы лично следы изымали.

— Мне нужно отъехать, Александр Михайлович, — кавказец извинялся, хотя не был виноват. — У земляка сын родился. Поздравить нужно. Я сейчас направлю к следователю Максима Елина. Такая кандидатура вас устроит?

— У-у-у, — одобрительно загудел Кораблёв. — Макс — профи.

— А я отмечусь на мероприятии, вернусь в УВД и подключусь. Постараюсь побыстрее.

И.о. прокурора хотел поблагодарить Айвазяна за добросовестный подход к делу, но в разговор вклинились короткие гудки. Кто-то нетерпеливый пытался до него дозвониться. Догадка насчёт персоны настойчивого абонента заставила прервать беседу с любезным армянином. Кораблёв оторвал телефон от уха, глянул на дисплей. Интуиция не обманула, на экране значились три непринятых вызова от контакта «Любимая».

Саша безотлагательно набрал номер жены.

— Звонили, баронесса? — спросил с улыбкой.

— Ты забыл, о чём договаривались?! — у Оли вошло в привычку предъявлять претензии, опуская приветствия.

— Как можно? — изобразил шутливую обиду Кораблёв, лихорадочно соображая, где собака порылась.

«Чёрт! Ольга же просила к шести быть дома. Ей к маникюрше, а Антошку оставить не с кем».

— Так ещё вагон времени, — из тактических соображений Саша не признал оплошности.

— Десять минут — вагон?!

— За десять минут можно добежать до канадской границы![346] Я уже выехал, — не краснея, соврал Кораблёв, хватая из шкафа барсетку.

Зажал ладонью телефон, прошептал Февралёву:

— Через полчаса буду…

Самым быстрым шагом, на который он был способен, Саша пересёк фойе, пронёсся по коридору и выскочил на заднее крыльцо. Сбегая по ступенькам, нажал на брелок сигналки, извлекая из него сдавленный писк.

Серебристый ухоженный «Hyundai Accent» дожидался в тенёчке, который отбрасывала рябина с аккуратно побелённым стволом. Другим сотрудникам парковаться тут не разрешалось.

Водил Кораблёв виртуозно. Резвый кореец быстро набрал скорость, плавно и послушно вошёл в поворот. В городе, конечно, не разгонишься больше сотни. Кругом натыкали светофоров, дебилы-пешеходы под колёса бросаются. Камикадзе! Хватает также «чайников», которые права купили, а ПДД прочесть не удосужились. Своим прошлогодним приобретением Саша доволен. «Hyundai» второго поколения — прекрасная лошадка для каждодневной эксплуатации. В планах заместителя прокурора откатать на ней ещё сезон, а затем поменять на тачку классом повыше.

Оля дожидалась возле троллейбусной остановки «Улица Коммунистическая». Кораблёв увидел супругу издалека. Трудно было не обратить внимания на высокую, фигуристую, эффектно одетую красотку. А та, заметив принявший к обочине знакомый автомобиль, сменила нейтральное выражение лица на укоризненно-обиженное. Рот стиснула в тугую полоску, словно молнию на нём застегнула. Куда только подевались знаменитые пухлые губки? И глаза сузила на азиатский манер, как королева китайских пиратов мадам Вонг.

Когда Оля злилась, она становилась ещё красивее!

Бесшумно распахнув дверь, Саша вынырнул из салона.

— Ух, ты, сердитка, — лобызнул супругу в нежную щёку.

Аромат духов вызвал лёгкое головокружение. Кораблёв приобнял жену за талию, подмигнул игриво.

— Может, ну его на фиг, этот маникюр? Устроим себе романтический вечер? Антошку бабушке сдадим.

Оля отстранилась со словами: «Помнёшь, отпусти». Тональность её, однако, заметно потеплела.

— Что делаешь? На нас же люди смотрят. Всё, всё. Наташка вон приехала.

На ярко-зелёном, похожем на весёлого жука «Daewoo Matiz» подъехала подруга жены. В последние полгода Оля с ней сильно сблизилась. Наталья была разведённой, бездетной, успешно занималась туристическим бизнесом, много путешествовала. Шебутная, находившаяся в активном поиске, она вызывала у Саши опасения по части влияния на жену. В гости к ним Наталья наведывалась эпизодически, а вот во всякие бабьи дела втягивала Олю неутомимо. Бесконечные фитнесы, массажи, солярии, спа, бассейны, сауны. А ещё шопинг… Сейчас девки спешили «на ногти». Супер-пупер дипломированная мастерица ногтевого сервиса сулила нарастить им прочнейшие акриловые когти, каких не было ни у кого в городе. Значит, опять Кораблёву придётся все выходные мыть посуду. Нельзя допустить, чтобы к понедельнику, к выходу в свет, дорогостоящей Олечкиной красоте был нанесён урон.

— Мы потом посидим в кафешке, поболтаем. К десяти вернусь. Вы чем будете без меня заниматься?

— В парке погуляем, на паровозике покатаемся. Только сначала на работу заеду. Фрамугу забыл закрыть, — повод у Кораблёва был заготовлен.

Выщипанные бровки супружницы вскинулись домиком.

— Только не засиживайтесь! Кабинету тебя насквозь прокурен и аура там такая чёрная. Бр-р… Думай о здоровье ребёнка. Ведите себя хорошо. Пока-пока.

Малютка «Матизик» проворно укатил в сторону центра. Равняясь на подругу, Оля мечтала обзавестись собственным авто. Принципиально Саша не возражал, двадцать первый век на дворе, но ставил категоричное условие — научиться водить надо по-настоящему. Автомобиль — источник повышенной опасности.

— Ну, что, трансформер, прокатимся с ветерком? — обратился Кораблёв к сынуле, увлечённо игравшему на газоне.

— Это он тлансфолмел! — Антошка вскинул над головой здоровенного пластмассового монстра, из которого можно было собрать космический корабль, а можно — боевого робота.

В свои три с половиной мальчуган был боек на язычок, но букву «эр» пока не освоил. Он умел придумывать всякие забавные словечки, умиляющие непроизвольной образностью. «Узляк», одно из таких слов, обозначало рюкзачок, с которым он был неразлучен. В нём хранились любимые игрушки. Сейчас грозный трансформер отправился в «узляк», а последний при папином содействии водрузился на плечики.

Антошка одет нарядно — рубашечка, шортики, гольфы, сандалики. Всё новенькое, импортное, чистенькое, отглаженное. Парнишке есть с кого брать пример, оба родителя следят за модой.

На щёчках — нездоровая шершавая краснота, последствия диатеза. В среду бабушка угостила внучка первой клубникой со своей грядки. Всего-то три ягодки и дала, а к вечеру щёки вспыхнули алым полымем, зазудели, зачесались.

Оля разгневалась на свекровь:

— Сколько можно твердить об одном и том же! Как об стенку горох!

— Оль, ну, совсем без витаминов ребёнку нельзя, — заступался Саша за мать, делавшую всё из наилучших побуждений.

Он настоял в кастрюльке череды, сделал примочки. Зуд унялся, раздражение спало, ребёнок перестал хныкать.

Серыми глазищами и ямочками на щеках Антошка похож на маму. Зато волосы у него отцовские — тёмные, курчавые. Любившая точность во всём Оля на хвастовство мужа неизменно уточняла, что волосы вьются у большинства детей, а потом, с годами, они распрямляются.

Кораблёв давно усвоил, что спорить с благоверной себе дороже. Александр Николаевич Веткин, видный специалист в области антропономики[347], авторитетно пояснил, что Ольга — имя сильное, женская форма имени Олег.

— Обычно Ольги натуры упрямые и страстные, — вещал Веткин. — Их лучше не гневить, ибо в ярости они страшны. Конечно, многое зависит от даты рождения, — уточнял Александр Николаевич. — Говори дату, я просчитаю психоматрицу….

При выборе имени ребёнку решающее слово оказалось за Олей. Саша против её варианта возражал. В его детстве Антон считалось зазорным имечком, его обладателей дразнили обидной рифмой. Сейчас оно вновь стало популярным наряду с Романами, Максимами и Данилами…

Споры остались позади, без осадка растаяла обида. Кораблёв давно привык к имени первенца. Казалось, что никакое другое ему не подходит.

Научившись избегать лобовых столкновений с женой, Саша свёл число семейных ссор к минимуму. От участи подкаблучника его спасала оперативная смекалка. Он добивался своего тихой сапой. Руководствовался принципом: «Всегда нужно говорить правду, но не всю». Сейчас, например, ни к чему было Олечке знать, что он намерен провести на работе не меньше часа. По его расчётам этого хватит, чтобы переломить патовую ситуацию с Жидких.

18 июня 2004. Пятница 19.00–21.45

Полковник Волчуков навёл шороху в своей песочнице. Как нахлёстанный, в Острог примчался начальник ОРЧ-1 Сапега. О его появлении в прокуратуре возвестила резвая дробь шагов по пустынным, и оттого гулким коридорам.

— Разш-шите, Александр Михалыч?! — крепко стукнув костяшками пальцев в дверь, главный убойщик области рванул её на себя.

— Проходите, Василий Иванович. Только потише, пожалуйста, — Кораблёв, улыбаясь, показал на сидевшего в кресле Антошку.

Мальчик снизу вверх настороженно разглядывал ворвавшегося в кабинет дядьку. Выглядел тот колоритно. Можно было подумать, будто голову его венчает пышный парик или даже небольшая папаха. Люди, впервые видевшие Сапегу, не сразу понимали, что это шапка волос. Густейшая смоляная объёмная шевелюра. Натуральная! Усы Сапега прежде подбривал на английский манер — фасонными острыми стрелочками. А с недавних пор отпустил толстую запорожскую подкову. Крепкий подбородок убойщика обметала иссиня-сизая щетина, казавшаяся трёхдневной. Между тем, брился он утром, тщательно, фирменным «жиллеттом».

Сапега был в полосатой тенниске навыпуск и сужающихся книзу летних брюках.

Антошка не сводил распахнутых глазёнок с гостя. Тот уселся за приставной столик, лицом к хозяину кабинета, а к мальчику — полубоком. И тотчас из-под полы его рубахи вылезла коричневая пистолетная кобура.

«Бармалей!» — осенило Антошку.

На днях папа с мамой по очереди читали ему книжку про злого африканского разбойника. На иллюстрациях тот имел такие же чёрные лохмы, большущие усы и такую же тельняшку. В одной руке он держал пистолет, а в другой — здоровенный острый нож. У Бармалея, прибежавшего на папину работу, ножика не было видно. Может, он спрятал его в кармане?

Рядом был папа, и мальчик не испугался разбойника. Он знал, что его папа не только самый главный в городе, но и самый сильный. Антошка повернулся к журнальному столу и, стараясь не шуметь, подвинул к себе листок бумаги и цветные карандаши. Опасливо косясь на Бармалея, мальчик начал рисовать его в полный рост. Картинку он покажет в садике ребятам и воспитательнице Елене Сергеевне. Пусть все узнают, какой он храбрый.

Тем временем Бармалей вёл с папой переговоры. Разговаривал он хрипло (наверное, наелся холодного мороженого) и очень быстро. Сто слов в минуту, как бабушка Капа говорит. Папа слушал разбойника внимательно. Папа умный, его не обманешь…

— Я Сутулову навешал люлей! Эко дело, прокатились взад-вперёд до Ярославля. Скоро Борисыч нарисуется, как миленький. К тёще в деревню он, видите ли, поехал! У Петрушина мобила молчит. К гадалке не ходи, он уже пузырь в одну харю выжрал и валяется поперёк кровати, — Сапега раскинул руки, уронил на грудь голову и дурашливо высунул язык, наглядно показывая, в какой непотребной позе лежит сейчас Валера. — Отработанный материал. Дембель! Заменщика ему я подобрал толкового, не беспокойтесь. Рязанцева, кстати, я тоже поднял. Нехай поработает студент на благо Отечества. Юрий Фёдорыч розыск нагнул по полной. В отделе Калёнов и пять оперов ждут команды «фас». Хватит нам сил? Вы говорите, Александр Михалыч, не стесняйтесь… Нарастим, сколько надо!

Кораблёв ответил — людей достаточно, нужно определиться с приоритетами.

— Что реально сделать сегодня? Следователь с экспертом повторно осматривают машину Жидких.

Начальник ОРЧ открыл ежедневник, жирно вывел цифру «1» и написал: «Осмотр БМВ».

Сапега не всегда был ручным. Когда в конце девяностых его поставили на линию убийств, он прокуратуру не праздновал. Всё делал по-своему, культивировал кулак. Пёр напролом, как танк. В других районах с ним старались не связываться, но в Остроге коса сразу нашла камень. Заместитель прокурора Кораблёв, несмотря на свою молодость, не пошёл на поводу у лихого рубаки по прозвищу «Чапай». Межведомственные трения переросли в серьёзный конфликт, от которого страдал результат. Кораблёв вёл борьбу методично, опирался на букву закона и вышел из длившейся больше года свары победителем. Сапега зализал дисциплинарные раны и смирился с мыслью, что кукловодом для Острожских следаков ему не бывать. Он признал в Кораблёве равного партнёра. По-крайней мере, вид такой делал.

Раздался очередной стук в дверь. Спросив разрешения, через порог широко шагнул Рязанцев.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — отдавая дань субординации, сперва он поздоровался с Сапегой, и только потом — с Кораблёвым.

Лицо старлея от ночных зубрёжек осунулось и посерело.

— Сдали сессию? — Кораблёв проявил интерес к неслужебным проблемам оперативника.

— Половину. Ещё неделя, — ответ последовал краткий.

— Выходите скорее, Андрей Владимирович, туго без вас, — и.о. прокурора говорил с приязнью.

Рязанцев молча кивнул. В первой половине дня он сдал самый трудный экзамен — «уголовное право». И оценку получил не «удовлетворительно», а «хорошо». Единственный из всей группы правильно решил задачу про квалификацию действий Жулина, пытавшегося из обреза убить Кузнецова. Зловредный доцент Бахтияров констатировал, что на его памяти впервые сотрудник уголовного розыска смог узреть подводные камни в условиях задачи. От публичной похвалы у Андрейки олимпийскими факелами вспыхнули уши…

Сапега сказал, что они с Рязанцевым берут на себя Жидких.

— Навалимся двойной тягой. Один злой, другой добрый!

Кораблёв подумал, что можно не уточнять, кто какую роль будет играть. Амплуа понятны. Озвучил свою идею про перстень убитой бухгалтерши.

Рязанцев деликатно кашлянул в кулак:

— Разрешите, Александр Михайлович? Получается так, что Жидких был в машине, а нападение совершили Пандус с Молотковым. Поэтому Жидких может и не знать, что Молотков украл перстень.

Кораблёв понял, куда клонит убойщик:

— Украшение надо привязать к потерпевшей. Наглядно!

— У меня есть фотка, где живая Грязнова с этим перстнем на пальце. И отдельно — крупный план.

— Замечательно. Так и разыграйте! — надежду на успех остудила мысль, неожиданно пришедшая в прокурорскую голову.

Жидких, скорее всего, решит, что менты его тупо разводят. Сами свинтили с трупа гайку, а говорят, будто у подельника изъяли. Желаемого эффекта можно было достичь, лишь посадив Молоткова напротив Жидких. Увы, покойники оживают только в сказках. Или хотя бы натыкать Жидких носом в протокол выемки перстня у Молоткова. А то по документам, которыми был изъят вещдок, его путь выглядел слишком извилистым.

Озвучивать свои сомнения зампрокурора не стал. Не стоило отбивать у людей желание работать.

— А где Сутулов? — запоздало спохватился Сапега. — Давно пора ему объявиться.

— Он прямо в отдел поехал, — пояснил Рязанцев. — Сказал, в Ярославль будет звонить. Поторопит коллег насчёт обещанной помощи. Какой именно — не сказал. Разрешите идти, товарищ полковник? Подготовлюсь к беседе со злодеем.

— Давай. Разогрей его хорошенько к моему приходу.

Покидая кабинет, оперативник подмигнул Антошке, клубочком свернувшемуся в кресле. Мальчик гадал, за кого этот плечистый коротко стриженный дядька — за папу или за Бармалея…

— От Пандуса нет новостей? — поинтересовался Кораблёв.

— Пока нет. Я на выходных пересекусь с начальником оперчасти. Думаю, в понедельник-вторник будет явка. В «тройке» не таких кололи.

Кораблёв прикусил губу. Противник грязных методов работы, он согласился с переводом обвиняемого в «централ» под нажимом областной прокуратуры. Начальник отдела криминалистики Пасечник активно лоббировал интересы убойщиков. Делал он это не из альтруистических побуждений. Прокуроры-криминалисты отвечали за раскрываемость убийств в масштабах области.

Давая согласие на перевод Пандуса в учреждение ИК-3, Кораблёв для успокоения совести сделал приписку: «Сроком на 10 суток».

— Алиби Жидких надо ломать, не отходя от кассы, — и.о. прокурора взял прицел на следующую неделю. — В понедельник нужно собираться в Ярославль на несколько дней. Алиби готовилось основательно. Копать придётся глубоко. Кого пошлёте?

— Сутулова, понятное дело. Видите, он там уже какие-то позиции наработал, названивает кому-то… С ним кого? Петрушин пускай тут последние деньки досиживает. Рязанцев на сессии… А пошлю-ка я своего боевого зама, Фомина! Для вас, Александр Михалыч, ничего не жалко. А следователь-то поедет?

— Обязательно. Дело областной подсудности. Процессуальные документы должны быть оформлены безукоризненно.

— Замётано! Александр Михалыч, я так понимаю, что если сейчас мы с мужиками поднапряжёмся, вы тормозите Жидких на сорок восемь часов? А с арестом завтра будете выходить, или в воскре сенье?

Кораблёв от души рассмеялся, демонстрируя золотые коронки на премолярах[348] верхней челюсти.

— Василий Иванович, вам палец в рот не клади!

— А я чего? Мне просто нужно Юрию Фёдорычу перспективу доложить.

— Давайте не будем ставить телегу впереди лошади. Сколько на ваших?

— Девятнадцать двадцать, — Сапега бросил взгляд на циферблат высокоточных кварцевых часов «Orient», которые носил на кожаном ремешке.

— В девять вечера созвонимся и подобьём бабки. Удачи!

— Да уж, рассиживаться некогда, — единым волнообразным движением, как танцор брейк-данса, полковник отодвинулся со стулом к стене, встал и рефлекторно проверил наличие табельного оружия в поясной кобуре.

Когда он выписывал сложный зигзаг между предметами мебели, Антошка вскарабкался коленками на подлокотник кресла и лёг животом на стол, накрыв собой нарисованную картинку. Ни в коем случае Бармалей не должен был понять, что его опознали.

Пушечно бухнула подпружиненная дверь кабинета, сотрясла коробку и стену, затем на удалении хлопнула дверь запасного выхода, тоже неслабо.

— Собирайся, художник! А то аттракционы закроются, — потирая затёкшую поясницу, Саша трудно поднялся со стула.

Звонок следователя застал его на оживлённом перекрёстке Ленина-Шмидта. Кораблёв принял вызов.

— Александр Михайлович! — баритон, вырвавшийся из решётки динамика, ликовал. — Вы, как всегда, правы!

Красный глаз светофора по вертикали сменился жёлтым.

— Я перезвоню, — нажав «отбой», Кораблёв бросил телефон на пустое «командирское» сиденье и тронулся за маршруткой, сзади подпираемый чёрным джипом, из салона которого, сотрясая тонированные стёкла, рвался тяжёлый рок.

Ребёнок на заднем сиденье дисциплинировал. Не будь его, Саша не прервал бы разговора.

Оказавшись в парке, Антошка потянул отца за руку по центральной аллее в сторону детской железной дороги. Едва успевая за шустриком, Кораблёв набрал номер следователя.

— А ты, Кирилл, сомневался, в правоте начальника? — подколол, услышав торопливое «да-да, слушаю».

— При осмотре автомобиля на нижней части чехла заднего сиденья обнаружены помарки крови.

— Не торопишься? Может, назовём их похожими на кровь?

— Нет-нет. Арутюн Аветисович экспресс-тест провёл. «Гемофан»[349] дал положительную реакцию, окрасился в синий цвет. Кровь — сто процентов! Много! Хватит и на биологию, и на генетику. Самая большая помарка полтора сантиметра в диаметре, чехол пропитался насквозь. И ещё следы рук изъяли. Как минимум, троих человек!

— Молодцы. Можете, если захотите.

— Я допишу протокол и сразу вынесу постановление о назначении дополнительной дактилоскопии. Максим Елин с утра примерит новые отпечатки к пальцам Молоткова и Пандуса.

— Правильно, их в первую очередь проверяйте. Жидких подождёт. Его пальчики в его машине ничего не дают. Упакуй только всё хорошенько. В девять ноль-ноль будем определяться по задержанию. Твоё мнение — решающее.

Затем прозвонился Сутулов и казённым голосом поведал, что связался с Ярославским РУБОПом. Завтра утром ярославцы скинут факсом допрос свидетеля, которому известно о материальных проблемах Жидких, возникших в начале мая.

— Годится, Владимир Борисович! — одобрил Кораблёв. — Используем для обоснования корыстного мотива.

Сутулов не был бы собой, не спроси, прежде чем попрощаться:

— А жа…жаловаться обяза-ательно б-было?

— Ничего личного, — со смешком ответил Кораблёв.

Он давно вырос из пацанских штанов и не комплексовал по подобным поводам.

Убрав сотовый в барсетку, Саша возобновил переговорный процесс с Антошкой.

— Сынок, давай ещё кружок и будем домой собираться. Ты устал, глазки вон трёшь, зеваешь. Не устал? А паровозик устал, он целый день детишек возил, ему отдохнуть надо…

Антошка уснул в машине. Кораблёв занёс его на четвёртый этаж на руках, уложил на кровать, осторожно снял сандалии и гольфы. Накрыл пледом. Следовало раздеть полностью, но жалко стало будить, так сладко посапывал мальчонка.

Прикрыв дверь, Саша на цыпочках прошёл на кухню. Достал из холодильника банку пива, открыл и жадно присосался, делая крупные глотки.

Закон подлости оживил лежавший на столе мобильник. Телефон завибрировал и пополз к краю (на беззвучный режим Кораблёв поставил его в машине). Высветилась надпись «Сапега».

— Весь внимание, Василий Иванович, — слизывая горьковатую пену с губ, отозвался Саша.

Полковник доложил о результатах беседы с Жидких. По его словам, жулик загрузился капитально.

— Глазки бегают, рукам места не находит. На перстень была реакция, умно вы придумали. Понятное дело, на раз такого волчару не кольнёшь, нужно время. Камера заряжена, я проверил. С замиранием сердца жду вашего веского слова, Александр Михалыч.

После бурной активности, проявленной милицией, Кораблёв мог дать один ответ. Положительный.

— Зер гут[350], — Сапега от радости перешёл на немецкий. На арест завтра?

— Снова за горло берёте, Василий Иванович…

— Всё понял, не надоедаю. Мои, Сутулов с Рязанцевым, с утра на месте. Чего надо, пускай следователь им говорит, не стесняется. А я Фомина пришлю для контроля. Не подведём, Александр Михайлович. Честное пионерское!

На пустой желудок после тринадцатичасового рабочего дня «Балтика»-семёрка шарахнула по мозгам. Сигарета добавила драйва.

«Что бы вы делали без дяди Саши?» — думал Кораблёв, выпуская дым в открытое окно.

Пятничным вечером он был доволен. И родительские обязанности выполнил, и людей на трудовые подвиги мобилизовал. Успеху способствовало отсутствие второй половины. Будь Оля дома, она бы исфыркалась по поводу бесконечных телефонных переговоров мужа. Её кредо было: «Работу нужно оставлять на работе». Любые возражения Ольга игнорировала.

«Однако, ей возвращаться пора, — Саша подтянул к себе телефон. — Потороплю гулёну, а то разбалуется».

18 июня 2004. Пятница.

22.30–23.40

Мерзкий лязг решётчатой двери ИВС вернул Жидких на пятнадцать лет назад. Словно машина времени сработала. Только тогда Валера был молод и не представлял всего ужаса свершившегося. Понимал, конечно, что влетели они по-крупному, но не думал, что лично он — на круглую десятку. А когда суд впаял ему червонец усиленного режима, он не знал, что в зоне часы останавливаются. Десять лет там стремятся к бесконечности.

Смрад кичи шибанул в ноздри, травмируя обонятельные рецепторы. Месиво тяжёлых запахов начало бесцеремонную интервенцию, пропитывая каждый миллиметр одежды, каждую клеточку тела.

В подвал Жидких спустился в сопровождении молодого атлетичного опера. «Качок», — сначала подумал Валера, но коричневые ороговевшие «пятаки» на костяшках вкупе с текучей пластикой выдали в парне рукопашника. У такого не забалуешь. Часом ранее этот боец на пару с усатым полканом из облуправления кололи Жидких на мокруху.

Набор аргументов сыскари вывалили стандартный.

«Ты нам — раз хорошо, мы тебе — десять! Зарабатывай смягчающие! Мы знаем — ты сидел в машине, не убивал, а это другая статья и другой срок!»

Валера позволил втянуть себя в разговор и теперь жалел об отвязавшейся «метле». Пара-тройка фраз получились неосторожными, а одна — конкретно лишней. Сам того не желая, он подсказал ментам, что они на верном пути.

В изоляторе их заждались дежурный с помощником. Рослый блондинистый прапор с оттопыренными, как у Чебурашки, ушами, развернул доставленного лицом к стене.

— Учи правила внутреннего распорядка!

Машинописный листок под треснутым стеклом оказался аккурат перед глазами. Уйму разных обязанностей напридумывали менты для арестантов.

«… выполнять законные требования администрации; соблюдать требования гигиены и санитарии; соблюдать правила пожарной безопасности; бережно относиться к имуществу ИВС…»

Оставшийся за спиной крепенький сержант бдил в оба.

«Серьёзное ко мне отношение», — невесело хмыкнул Валера.

Периферийным зрением он зацепил, как опер отдал прапорщику протокол задержания. Белобрыс насупил брови и приступил к чтению, помогая себе шевелением мясистых губ.

— Всё так, — подытожил, одолев документ, — годится.

— Я пойду, Володь, или помочь? — спросил оперативник.

— Справимся. Иди отдыхай.

Атлет на прощанье увесисто хлопнул Жидких промеж лопаток.

— Думай, о чём говорили. Завтра увидимся.

Клацнул замок, ивээсники начали приёмку.

— Телесные повреждения есть? Жалобы? Раздевайся до трусов.

Чтобы развязать на кроссовках шнурки, Валера присел на стул. Милиционеры на его самовольство не отреагировали. В изоляторе и раньше порядки были гораздо мягче, чем на тюрьме.

— Шнурки вытаскивай. Штаны, майку, носки сюда всё давай, — личным обыском рулил помдеж.

— Ранее судимый? — вопрос прилетел справа, от прапорщика, усевшегося за шаткий стол.

— Угу.

— Сидел?

— Угу.

Вопросы задавались непраздные. Судимых полагалось содержать отдельно от впервые преступивших закон.

— Забирай, — прощупав швы, сержант вернул одежду. — Теперь обувку.

Увалень-прапор открыл пухлый журнал покамерного содержания. Держал его так, чтобы жулик не запустил журавля в книгу. Полз ручкой по листу, бормотал что-то под нос. Со стороны казалось, будто он размышляет, в какую камеру определить задержанного. На самом деле данный вопрос, носящий крайне принципиальный характер, загодя был решён оперативниками.

— «Один-один», — изрёк наконец дежурный.

Пока Жидких расписывался за отсутствие жалоб, сержант привычно обшмонал его пожитки. Мыло, зубную щётку, тюбик «Колгейта», полотенце, кружку, ложку, сигареты, рулон туалетной бумаги побросал в пакет. Другой скарб оставил в спортивной сумке.

— Будет лежать «на вещах». Чего понадобится, скажешь.

Валера по инерции кивнул. Приняв пакет, заложил руки за спину.

Прапорщик выдвинул ящик стола, согнутым мизинцем подцепил за кольцо связку ключей.

— Прямо пошёл, — скомандовал сержант.

Жидких двинул в заданном направлении. Одиннадцатая камера была третьей от поста. Пока дежурный разбирался с замками, Валера стоял лицом к стене.

Опустив глаза, он разглядел штырь, вмурованный в бетонный пол. Ограничитель лишал заключённых возможности резко распахнуть дверь, сбить с её помощью постового с ног, высыпать гурьбой «на коридор»… Зайти внутрь можно было только боком.

— Распорядок не нарушать, — посоветовал дежурный, прежде чем замкнуть темницу. — Не то кормушку прикрою.

На нарах угадывался лежащий человек. Он завозился, потревоженный шумом, сощурился на свет, упавший из коридора, просипел: «забодали». Разглядев новосёла, буркнул: «падай, зёма», натянул на голову одеяло и практически сразу возобновил картавое похрапывание.

Жидких, оставаясь возле двери, осмотрелся. В этом полулюксе он гостил неделю под конец следствия, когда знакомился с материалами дела.

За пятнадцать лет интерьер камеры претерпел единственное изменение. Кирпичная стенка высотой в метр отгородила «парашу» от остальной хаты.

Дощатый щит нар имел ширину от стены до стены. Толстым металлическим уголком крепился он к кирпичному фундаменту и вызывал стойкую ассоциацию с эстрадой.

Стены были оштукатурены цементным раствором под «шубу». «Шуба» — исконно тюремная фишка. Она бережёт стены от вандальных надписей, не позволяет зэку вольготно привалиться к стеночке. Вместе с тем, волнистые гребешки и грязные впадины декоративной штукатурки — идеальная среда для размножения грибка.

Окошка как не было, так и нет. А откуда ему взяться в цокольном этаже? Над дверью забранная намордником из ржавых прутьев лампочка, не гаснущая ни днём, ни ночью. Мощность её от силы сорок пять ватт. Постоянный нерегулируемый свет — дополнительная засада для сидельца. Для чтения он недостаточен, зато ночью мешает полноценному сну.

Низкий потолок камеры закопчён. Здесь вагон для курящих. В дальнем верхнем углу — зарешеченное вентиляционное отверстие. Вытяжка в изоляторе принудительная. Ночью она отключается, уснуть под её дикий рёв нереально.

Смена дежурит лояльная. На всех дверях откинуты кормушки, обеспечивая какой-никакой приток воздуха из коридора в хаты.

Жидких поймал себя на мысли, что оценивает условия существования в неволе. Ищет плюсы.

«Человек, как таракан, везде приживается!»

Грузно опустившись на край нар, Валера избавился от тесных кроссовок и грязных носков. Пошевелил сопревшими пальцами, испытывая облегчение от копеечного послабления. Впервые за долгое время удалось разуться…

Полки для «полулюкса» — непозволительная роскошь, поэтому пакет с пожитками Жидких оставил на краешке «сцены», рядом с аккуратно разложенным имуществом сокамерника.

Забрался в свободный угол. Как ни старался перемещаться бесшумно, один чёрт рассохшиеся доски предательски заскрипели. Лёг на спину, заложил руки за голову. Лежать было жёстко и неудобно. Сна ни в одном глазу не наблюдалось. Возбуждённым роем атаковали мысли.

Жидких рефлексировал по поводу своей трусости. Поплыл по течению, как говно по трубам, и оказался в полной жопе! Уболтал себя, будто алиби железное, а прокурорские следаки приучены к логике, к соблюдению презумпции невиновности. Они занесут показания в протокол, начнут их методично проверять…

«Безо всякой доказухи закрыли! Суки драные! Вы, пидоры гнойные, доказывать должны, а не беспредельничать, как в тридцать седьмом году!»

Задним числом дерзкий замысел на побег во время поездки из Ярославля казался реальным. Валера гонял по кругу за одно и тоже, позабыв, что кусать локти — занятие пустое.

Наверное, ему стало бы легче, узнай он, что план его был неосуществим изначально. У сидевшего с ним на заднем сиденье Петрушина не было ствола. В кобуре похмельного дембеля торчал муляж «Макарова». Завладев пустышкой, Жидких не смог бы диктовать условия второму оперу, вооружённому табельным оружием.

Переутомление взяло своё, Валера незаметно отрубился. Наглухо, без намёка на сновидения, до самого подъёма.

19 июня 2004. Суббота.

07.00–12.00

— Муси-муси, пуси-пуси — миленький мой, Я горю, я вся во вкусе рядом с тобой…

В семь утра дежурный Володя врубил музыку. Судя по репертуару, белобрысый фанател от Кати Лель. Шалавский голос певички вкупе с фривольным текстом хита поднимали ему тонус.

За ночь шея и плечи у Жидких одеревенели. Положение «сидя» он принимал поэтапно, под противный хруст суставов.

Сокамерник умывался над унитазом, поливал себе из чёрного резинового шланга, просунутого в «кормушку».

— Закрывай! — крикнул он кому-то в коридоре, но, увидев проснувшегося соседа, дал обратку. — Погодь минуту, братан ополоснётся.

И поторопил туго соображавшего Жидких:

— Не щёлкай клювом, зёма, а то брандспойт в другую хату кинут. Замучаешься ждать потом.

Валера сбросил ноги на пол, нашарил «найки», варварски смял задники и прошоркал в угол. Там принял у соседа скользкий и упругий шланг, из среза которого хлестала струя воды. Одной рукой умываться было неудобно, однако просить сокамерника полить Жидких не стал.

На киче к незнакомым за помощью не обращаются. Только кентам не в падлу пособлять друг другу. Тем более, что водные процедуры принимались над «парашей». Деликатный момент мог быть истолкован превратно.

В спешке Валера забыл туалетные принадлежности. Ополоснув лицо и прополоскав рот, он соображал, как быть. Положить шланг на пол нельзя. Напор сильный, за минуту наводнение случится.

Но и ограничиваться символической гигиеной было негоже. После ночи, проведённой в обезьяннике Красноперекопского РОВД, не удалось даже руки помыть, затем выпала дальняя дорога, многочасовые допросы, всё в духоте, на нервах.

— Брат, — уважительно обратился Жидких к соседу, — подержи, я мыльно-рыльные возьму.

Просьба была удовлетворена. Валера быстро вынул из пакета мыльницу, зубную щётку, пасту. Вывернув наизнанку, стащил через голову воняющую потом футболку. Намылся от души. Жаль, по пояс не вышло, зато лицо, шею и подмышки надраил до скрипа. Посвежев, взбодрился.

— Командир, забери хобот! — кликнул постового.

Вытираясь махровым полотенцем, кумекал, где его пристроить сушиться. Из соображений профилактики суицида на стенах не было ни крючка, ни гвоздя.

Сосед, глядя в карманное зеркальце, равнял в струнку пробор над виском. Причесон у него был цивильный, словно вчера из парикмахерской. Зачёсанные наверх мокрые тёмные волосы открывали выпуклый, очень белый лоб.

Парень выглядел на полный сорокет. Роста он среднего, слегка сутулился, грудь впалая, безволосая, руки длинные. Нос завален на бок, при этом на боксёра сосед не тянул комплекцией. Над верхней губой особая примета — глубокий кружок шрама. Взгляд дружелюбный, что неплохо. Плохо, когда двуногий, с которым ты в каменной клетке заперт, быкует, множа проблемы, учинённые ментами.

Судя по содержанию нательной росписи, парняга был из блатных. На фалангах пальцев густо синели татуированные перстни.

Жидких, несмотря на червонец усиленного за плечами, в нюансах тюремной живописи разбирался слабо. Не видел смысла её постигать, когда сидел. Азы, разумеется, запомнились.

Левое плечо соседа украшала голова кота в цилиндре и с пышным бантом на шее. Ну, это партак распространённый. Котяра — символ фарта и осторожности, означал воровскую масть.

На другом плече скованные кандалами руки прикрывали розу на длинном шипастом стебле. Такая картинка тоже пользовалась популярностью у блатных и значила, что восемнадцать лет её обладателю стукнуло в ВТК. Кроме того, у сокамерника были татуированы живот и спина, но разглядывать живого человека неприлично. Не в зоопарке.

— Игорь, — представился блатной.

Жидких в ответ назвал своё имя.

Обошлись без рукопожатий и расспросов — кто, за что и откуда. Негласные правила запрещали спешить с откровениями.

«По закону жанра он должен быть «наседкой», — предположил Жидких.

Игорь аккуратно заправил спальное место. У него имелся полный комплект для комфортной ночёвки: поролоновый матрас в подматраснике, подушка с наволочкой, две простыни и тёмно-синее солдатское п/ш[351] одеяло.

Постовой, топая мимо, захлопнул «кормушку». Вскоре в камере сделалось душно, а вот тише не стало. Толстенные стены и металлическая дверь не препятствовали задорному вокалу Кати Лель.

— На завтрак чего здесь? — долгое молчание нарушил Валера.

— Кипяток, — Игорь оторвался от детектива из серии «Чёрная кошка».

Он стоял под лампочкой возле двери. Читать можно было только на этом пятачке.

— Трёхразовое, значит, не сделали, — Жидких родил ещё фразу.

— Финансы им, тварям, не позволяют. Бывал здесь?

— Приходилось, — не разлепляя губ, процедил Валера и разговор утух.

Общение возобновилось за завтраком. Старожил угощал новосёла. Жидких оценил деликатесы — чай «Lipton» в пирамидках, хрустящий батон, краковская колбаска, импортный сыр. Хавчик в совокупностью с причёской, бритой физией, чистой постелью и авторитетными напорюхами говорили за то, что сосед попался козырный.

«Бывают такие стукачи? — спросил себя Валера и, не раздумывая, ответил: — Всякие бывают».

За хлебосольство он отблагодарил хорошей сигареткой. Игорь без курева явно не страдал, но, тем не менее, охотно угостился «Русским стилем». И к месту пошутил, что марка сигарет в масть к футболке Жидких, на груди которой изгибалась надпись «ЯрусскиЙ».

Тему уборки в камере Игорёк обозначил деликатно.

— Предлагаю по очереди. Сегодня пусть мой черёд будет.

Возражений не поступило. В отсутствие шнырей сидельцы наводят марафет поочерёдно, чтобы не породить обид. Порядок в хате — статусный аспект. Грязью зарастают чмошники, уважающие себя люди блюдут чистоту. И унитаз у них обязан блестеть. Кроме основной, он выполняет также функцию раковины, а умываться над загаженным очком — западло.

«Один-один» — образцовый каземат. Порядок в нём достаточно поддерживать, что Игорь за десять минут и сделал. Веником, тряпкой, ёршиком и ведром с водой обеспечил постовой.

Выходной день, он и в Африке — выходной. Что говорить про изолятор? Гонок по вертикали, как на буднях, в субботу нет. На суд никого не везут, на этап не собирают, следаки в очередь в допросную не выстраиваются. Забредёт разве какой-нибудь отдельно взятый трудоголик в погонах. Начальства в выходные в УВД мало. Из проверяющих самый страшный зверь — ответственный от руководства. Если нормальный попался, вообще лафа.

После уборки милиционеры снова открыли «кормушки». Арестанты — народец неблагодарный, тут же нашлись ухари, которые стали перекрикиваться с женской хатой. Сальные остроты сыпались градом. Дежурный терпел, пока двое подельников не начали договариваться насчёт изменения показаний. Тогда помдеж с постовым пробежались по продолам, с грохотом задраили окошки на всех дверях.

Жидких сидел на нарах, скрестив по-турецки ноги. На позу лотоса не отважился из-за ноющей спины. Морально готовился к предстоящему спаррингу.

Сегодняшний день решит всё. Задержание на сорок восемь часов ещё не арест. Закрывает теперь гражданин судья, ему на стол следак кладёт доказуху, а не прокурору. Следственные бумажки обналичивают в суде.

«Если, в натуре, есть прямые показания, надо переобуваться. А пока стоять на своём. Посмотрим ещё, что адвокат подскажет».

Ночью Жидких назвал фамилию защитника, которого решил нанять. В качестве подозреваемого его обязаны допросить в течение суток с момента задержания. На допрос выдернут часам к двенадцати, не позже. Суббота — ни следак, ни опера, ни адвокат тем более, не захотят гробить целый день. Отработают номер и по домам…

На секунду нахмурился дверной глазок. Трудно скрежетнул ключ в личине замка. Лязгнуло ржавое железо.

Валера подобрался, упёрся кулаками в доски, готовый резко встать. Не хотел быть застигнутым врасплох. Однако команда «на выход» не прозвучала.

Разболтанной походочкой в камеру завалился новый пассажир.

— Салам, бродяги! — небрежно помахал он костлявой рукой. — Можно у вас кости на пару деньков кинуть?

Пассажир потешно распахнул широкий рот, выставляя напоказ пустые сизые дёсны. Взъерошенные грязные волосы венчиком топорщились вокруг яйцевидной макушки.

Игорь отрывисто заржал. Не сдержал улыбки и Жидких. Блатное приветствие выглядело бы не так комично, произнеси его молодой жиган. А тут старикан исполняет…

Прикинут клоун был в джинсовые бриджи и футболку-сетку из полиэстера, сквозь которую синели зоновские татухи. Здоровый восьмиконечный крест растопырился во всю цыплячью грудь, на плече красовался витой погон штандартенфюрера СС.

— Я — Зефир с Малеевки. Слыхали? — дед обозвался с таким царственным видом, будто кличка его гремела на всю Россию.

Не получив уважительной реакции, он обескуражился:

— Вы залётные, что ли?

Жидких начисто стёр с лица ухмылку. То, что чудик озвучил его ярославское погоняло, скорее всего было совпадением. Но могло быть и тонким намёком на толстые обстоятельства.

— Кончай понты колотить, отец, — укорил мужика Игорь. — Присядь, отдышись. С бодуна-то, поди, тяжко? Водички попей.

Дедан, судя по кислому выхлопу и чумовому виду, накидался вчера неслабо. Он выхлебал из пластиковой полторашки остатки тёплой воды, переморщился и начал костерить ментов.

— Две недели, как откинулся, и снова суки на цугундер волокут… По беспределу, главное!

С его слов он был огульно заподозрен в краже солёностей из сарая.

— Порожнюю банку трёхлитровую у меня нашли, да сетку картохи! И чего с того? Где индивидуальные признаки похищенного?!

Заслышав юридическую терминологию, Игорь удивился:

— А ты подкован, отец.

— Посиди с моё, диссертацию напишешь, — огрызнулся мужик.

— Ладно, ершиться, старый. Скажи, лучше, как тебя звать-величать?

— Виктором Иванычем зовите. Можно — дядей Витей.

Бегающие выцветшие глазки зацепили нарядную коробочку «Русского стиля», лежавшую на нарах.

— Куревом не богаты, молодёжь? — вновь прибывший поинтересовался безразличным тоном, изучая разводы на потолке.

Утаивать курёху — дурной тон для каторжанина. Жидких потянулся за сигаретами, но Игорь остановил его жестом. Достал из-под подушки нераспечатанную пачку «Примы».

— Кури, дядя Витя.

Задымив, мужик включил радио. История про то, как он в Москве, спасаясь от посадки, хитроумно инсценировал свою смерть, а потом всё же угорел, казалась неправдоподобной.

Жидких сердито зыркал на балабола. Чужая заморочка меркла в сравнении с собственной драмой.

Высадив на халяву две сигареты, Виктор Иванович в качестве благодарности предложил услугу деликатного характера.

— Парни, завтра меня полюбасу нагонят. Делюга моя шита самыми белыми нитками! Кому чего надо передать на волю, шепните. Сделаю в лучшем виде! Хоть на словах, а хотите, малявку доставлю. Конфиденциальность гарантирована!

Жидких вернулся к своим думам.

«Допрос — допросом, но если следак надумал меня арестовывать, везти в суд он должен сегодня. Или завтра тоже может? Сорок восемь часов завтра истекают. Какая у них практика? Чёрт, где адвокатесса шляется?! Сто вопросов к ней накопилось».

— Я на полном серьёзе, парни. Черкните маляву корешам…

Монолог неожиданно прервался. Лежавший поверх заправленной постели Игорь ногой лягнул Зефира в бок. Тот загремел с нар на пол.

— Ломись из хаты, дятел! — Игорь рывком принял бойцовскую стойку.

— Ты кого дятлом назвал, фофан?! За базар отвечаешь?! — Зефир окрысился, по бокам его рта снизу вылезли два хищных клыка.

Игорь выкинул вперёд кулак. Удар получился профилактическим, в треть силы, но, видимо, болезненным. Старик схватился за небритую челюсть, заскулил.

— Ломись, говорю!

Втираясь спиной в дверь, Зефир забарабанил кулаками по толстенному железу.

— Конво-ой! На помощь!

19 июня 2004. Суббота.

13.00–13.40

Жидких вывели из камеры, когда в ИВС начался обед. Во избежание жалоб дежурный спросил, согласен ли арестант пожертвовать приёмом пищи ради допроса.

Специфический запашок столовских харчей аппетита не пробуждал, но Валера боялся обострения гастрита, заработанного на зоне. Порция горячего супчика успокоила бы слизистую желудка.

— Там адвокат твой рвёт и мечет, — сообщил Рязанцев, заметив сомнения подозреваемого.

Опер стоял в предбаннике, отделённом решёткой из рифлёных, выкрашенных серой краской стальных прутьев. С пушкой в изолятор не пускали.

— Ну, так чего? — прапорщик Володя ждал конкретики.

— Хрен с ним, с рублём-то, — Жидких ответил фразой из бородатого анекдота.

Володя отпер замок, открыл дверь. Рязанцев выверенным движением пристегнул конвоируемого к своей руке.

— Шаг — вправо, шаг — влево, сам знаешь, — предупредил серьёзно.

Поднявшись из подвала, повёл служебным ходом мимо дежурной части, а потом через фойе. Шагал споро, поторапливал, не давал осмотреться.

Убойный отдел располагался в недрах старого здания УВД. Чтобы туда попасть, пришлось попетлять по коридорам, причём в разных уровнях.

Распахнутую дверь в кабинет № 49 фиксировал стул. За столами визави восседали прокурорский важняк и адвокат Панкратова по кличке «Шапокляк».

— Не прошло и полгода! — воскликнула она писклявым голосом, заслышав сдвоенный перестук приближающихся шагов.

Рязанцев завёл Жидких в тамбур. Адвокатесса небрежно изобразила руками движение «кыш».

— Выйдите оба. Мне надо поговорить с клиентом конфиденциально.

Февралёв послушно встал, взялся за ручку дипломата. Опер не сдвинулся с места.

— Я не по-русски изъясняюсь? — Панкратова глянула на него брезгливо, как на насекомое.

— Оставить в кабинете не имею права для вашей же безопасности. Здесь колюще-режущие предметы. И окно не зарешечено, возможен побег.

— Ой, да ладно! — отмахнулась адвокат. — Не лицемерьте, лейтенант. Плевать вам с высокой колокольни на мою безопасность! Я имею право на беседу с подзащитным до его допроса. Извольте соблюдать закон.

— Пойдёмте в ИВС, — предложил убойщик.

— Ещё чего?! Там ещё большая антисанитария, чем в вашем чулане.

— Ну, тогда так, — Рязанцев увлёк Жидких в коридор, отсоединил браслет наручников от своего запястья и прицепил к стояку центрального отопления.

Тряхнул трубу, проверяя её на крепость.

— Беседуйте, — вразвалочку двинул в противоположный конец пустынного коридора.

Панкратова максимально плотно закрыла дверь кабинета, изолируя оставшегося там следователя. Стуча каблуками, подошла к клиенту. Смерила прищуренным взглядом расстояние до оперативника.

— Зайдите за угол, лейтенант! — приказала.

— Я должен его видеть. Не устраивает, идёмте в подвал, — Рязанцев не собирался плясать под чужую дудку.

Уголовному розыску воевать с адвокатской братией просто. Они вращаются на разных орбитах, лишь эпизодически зацепляясь краями. Зато следователи ходят с защитниками одними тропами, и потому вынуждены подстраиваться под самых зловредных оппонентов.

Римма Устиновна Панкратова являлась наиболее одиозной представительницей местного адвокатского сообщества. Достаточно ей было войти в простейшее дело, где обвиняемый, будучи взятым с поличным, признавал свою вину в полном объёме, как это дело моментально становилось проблемным.

Римма Устиновна не признавала компромиссов со стороной обвинения. Самые бесспорные доказательства её не убеждали.

Она обладала поистине гипнотическим воздействием на клиентов. Под её чарами жулики дружно отказывались от сделанных ранее признаний и начинали обвинять следователей в фальсификации доказательств, а оперов — в пытках.

Материальное право Панкратова знала поверхностно, в процессуальных вопросах плавала, за изменениями законодательства и судебной практикой следила постольку-поскольку. Её коньком были закулисные подножки и удары ниже пояса.

Вызвать Римму Устиновну для участия в следственном действии было архисложно. Договорённостей по телефону она не признавала.

— Уведомляйте письменно, за пять суток, как требует УПК, — отвечала скороговоркой и бросала трубку.

Напечатать лишнюю бумажку для следователя — минутное дело. Но как вручить уведомление под роспись строптивому адресату?

Панкратова возглавляла спецконсультацию, зарегистрированную в Москве. Её секретарша под страхом увольнения не принимала у следователей никаких бумаг. На почту за заказной корреспонденцией секретарь не ходила, все письма возвращались отправителям. Из-за неявки адвоката запланированные следственные действия срывались, расследование принимало волокитный характер.

Ознакомление с материалами дела у Панкратовой каждый раз превращалось в шоу. В день она прочитывала не более десяти листов и убегала, ссылаясь на приступ мигрени. Вдоволь наиздевавшись над бедолагой следователем, ставила ультиматум: «Копируйте мне дело в полном объёме, тогда подпишу протокол». Римма Устиновна принципиально не снимала копии за свой счёт. Всегда за счёт чужаго.

Прокурорские пытались найти на неё управу в столичной коллегии адвокатов. Но москвичи игнорировали гневные послания провинциалов, а Панкратова, чувствуя свою безнаказанность, становилась ещё наглее.

Следователи ненавидели Римму Устиновну, автоматом перенося неприязнь на её подзащитных. Отказывали им в свиданиях с родственниками, вменяли дополнительные эпизоды, оставляли под стражей, когда можно было изменить меру пресечения… Надо отдать должное Панкратовой, ей удавалось поддерживать в доверителях веру в победу. Они соглашались терпеть тяготы и лишения в условиях изоляции ради конечного результата.

Изощрённо мотая нервы следователям, адвокатесса вынуждала их совершать процессуальные ляпы. Допущенными ошибками впоследствии спекулировала в суде.

В отечественном уголовном судопроизводстве последовательное отрицание вины — крайне важный аспект. Если подсудимый в отказе, доказательства трактуются иначе, чем при наличии признанки. Судья впадает в сомнения и выносит более мягкое наказание, чем следовало бы. Давая клиентам установку никогда ничего не признавать, Панкратова неоднократно добивалась для них снисхождения. А по числу оправдательных приговоров шла на втором месте после Сизова.

В бандитских кругах Римма Устиновна стала популярной после того, как дважды успешно защищала Клыча — за вымогательство и за наркотики. Крайний раз авторитет по непонятным соображениям отказался от услуг Панкратовой, нанял адвоката из областной коллегии и огрёб семерик, как с куста.

Кличка «Шапокляк» Римме Устиновне подходила идеально. Её фото могло достойно проиллюстрировать знаменитую сказочную повесть Эдуарда Успенского.

Человек, не знающий даты рождения адвокатессы и решивший угадать её возраст, затруднился бы сузить диапазон между сорока и шестьюдесятью годами.

Главными приметами Панкратовой являлись костистый длинный нос и подбородок, выступающий вперёд острым утюжком. Близко посаженные глаза напоминали вызревшие ягоды чёрной смородины. Выражение их всегда было настороженно-нахальное.

Римма Устиновна не признавала косметики. Волосы, с возрастом приобретшие пегий цвет и мочальный вид, стригла очень коротко. Одежду предпочитала тёмных тонов и свободного покроя, скрывавшего природную худобу.

Панкратова гоняла по городу на юркой красной «демке»[352]. Регулярно конфликтовала с гаишниками по части соблюдения ПДД. В спорах, как правило, одерживала верх благодаря адвокатскому иммунитету и нахрапистости. Среди инспекторов дорожно-патрульной службы имела прозвище «Блатная сыроежка».

… Римма Устиновна секретничала с пристёгнутым к трубе Жидких минут пять-семь. Навострив слух, Рязанцев попытался разобрать, о чём идёт речь, но не понял ни слова. Панкратова интимно приникла к клиенту и, отгородив ладонью рот, шептала прямо в наклонённое ухо.

«За бабло готова с душегубом в дёсны целоваться!» — оперу захотелось плюнуть от охватившего чувства гадливости.

— Мы готовы, — возвестила адвокат и дёрнула за ручку двери.

Обитая шершавым от возраста дерматином дверь с табличкой «Межрайонный отдел по раскрытию убийств» не шелохнулась.

— Февралёв, немедленно откройте! — взвизгнула Римма Устиновна, — Зачем вы заперлись?!

— Я не запирал, — глухо отозвался следователь, изнутри толкая заевшую дверь.

Путь в служебное помещение удалось расчистить, лишь объединив усилия, как в сказке про репку.

«Сколько дури у бабы, — думал Рязанцев, вставляя ключ в замок наручников. — Намертво вогнала полотно в коробку!»

Пока Панкратова шушукалась с клиентом, Февралёв в большом кабинете приготовил рабочее место. Под столом грозно рычал системник компьютера, на экране монитора висел электронный бланк допроса, с уже вбитыми данными о личности подозреваемого.

Гостей дожидались стулья возле стены. Жидких опустился на тот, что стоял ближе к следователю, но адвокат пересадила его на соседний.

— Я буду писать, мне нужен стол, — пояснила, застилая сиденье чистыми листами, бесцеремонно выдернутыми из-под локтя Февралёва.

— Какой бардак у вас кругом! Молодые здоровые мужики, а засучить рукава ленитесь. Сделали бы косметический ремонт, самим бы приятно стало. Стыд и позор, господа милиционеры!

Рязанцев игнорировал дешёвую демагогию. Он занял свой стол, находившийся справа от входа.

— Вы, молодой человек, с какой стати усаживаетесь?! — прищурилась на него Панкратова. — К вашему сведению, здесь допрос начинается. Прошу покинуть помещение!

— Римма Устиновна, я Андрея Владимировича укажу в протоколе, как участника следственного действия, — важняк спешил объясниться. — Андрей Владимирович не имеет права уйти. Он выполняет обязанности конвоира.

— Прелестно! Надеюсь, прокурор области даст принципиальную оценку вашим вольностям, — адвокат сделала стремительную пометку на клочке бумаги.

Спор о законности присутствия оперов при допросах был разрешён давно. Февралёв не нарушил УПК, о чём Панкратова прекрасно знала. Театр предназначался для клиента, который с первых минут должен был уяснить, что лучшим способом защиты будет нападение.

Разъяснив Жидких права, следователь поинтересовался, изменятся ли его показания, данные в качестве свидетеля. Вчерашний протокол лежал по правую руку важняка. Он приготовился использовать его, как шпаргалку.

Жидких вопросительно глянул на адвокатессу. Та пренебрежительно отмахнулась ладошкой (этот жест был одним из её любимых).

— Повесьте свой протокол на гвоздик, Кирилл Сергеевич! Допросили подозреваемого свидетелем, напугали уголовной ответственностью за дачу ложных показаний и думаете, ваша филькина грамота имеет юридическую силу?!

— Считайте, как хотите. У меня другое мнение, — ранее Февралёв работал с Панкратовой и знал, что потакать ей нельзя. — Давайте допросимся в вашем присутствии. Валерий Анатольевич, подтверждаете свои показания?

Жидких демонстративно отвернулся к окну.

— Вы не услышите от нас ни слова, пока не приведёте в соответствие дату и время фактического задержания! — изловчившись, Римма Устиновна стащила у важняка ещё один листок и крупно вывела на нём: «ЖАЛОБА».

— Не понимаю, о чём вы, — в целях сохранности казённого имущества Февралёв переложил стопку бумаги на подоконник.

Римма Устиновна взмахнула мятой копией протокола.

— Почему здесь указано, что он задержан восемнадцатого июня в двадцать два часа?! Фактически мой подзащитный был лишён свободы ещё семнадцатого июня! Из Ярославля доставлен принудительно, в наручниках! Сутки вы его не кормили. Это называется пытка голодом!

Следователь обратился к Жидких в надежде, что мужская логика, в отличие от женской, подчинена определённым законам.

— Валерий Анатольевич, вы вчера дали мне подробные показания. Я слово в слово записал вашу позицию. Что мешает повторить её сейчас? Ваше алиби будет проверяться в полном объёме.

— Какой смысл ему говорить, если вы всё равно не верите? Мой клиент берёт пятьдесят первую статью! Но не для того, чтобы мешать установлению истины по делу, а в знак протеста против неправомерного задержания.

Панкратова тараторила и одновременно с пулемётной скоростью строчила жалобу.

Февралёв глядел на неё удручённо. Видок у следователя по ОВД сегодня был квёлый. Худое лицо бледнее обычного. На меловом фоне веснушки приобрели новый окрас, кофейный. После пятничного аврала Кирилл вернулся домой за полночь. Сил не хватило даже на то, чтобы принять душ. Утром с трудом восстал из руин.

Глядя на сыновьи страдания, мать сокрушалась, что он не пошёл по учёной стезе.

«Как будто, от меня зависело, — мысленно оппонировал ей важняк, расправляясь с глазуньей из пяти яиц. — Александр Михайлович, как узнал про аспирантуру, такой крик поднял, в окнах чуть стёкла не вылетели».

— Мам, а добавки можно? — двинул на край стола до блеска вычищенную тарелку.

— Вот умница, — умилилась мать, с трудом удерживаясь от того, чтобы погладить сына по голове.

Хороший аппетит — отрада для материнского сердца независимо от возраста чада.

Накопившаяся усталость не отразилась, однако, на экстерьере Февралёва. Рубашка на нём белоснежная, строгий галстук завязан идеально, отутюжены классического покроя чёрные брюки. Подбородок выбрит до матового лоска, усики аккуратно подстрижены. Цитрусовое облачко любимого одеколона «О'Жен» заменяло следователю визитную карточку.

Дописав жалобу, Панкратова кумекала, как изготовить второй экземпляр для проставления на нём отметки о получении. Подскочила к Рязанцеву, ладошкой пришлёпнула бумагу к столу.

— Скопируйте!

По нулевой реакции поняла — с этим толстокожим амбалом каши не сваришь, и юлой крутнулась к следователю.

— Отдаю вам, Кирилл Сергеевич, при свидетелях.

— Я не могу принять, — Февралёв отодвинулся вместе со стулом. — Жалоба адресована прокурору. А я не прокурор и не почтальон! Обратитесь в канцелярию межрайонной прокуратуры, — важняк гвоздил Римму Устиновну её же оружием.

Отповедь давалась следователю непросто, баритон его вибрировал от волнения. Обладатель красного диплома понимал, что по закону адвокат права. Де-факто Жидких был ограничен в свободе передвижения позавчера вечером. Но, если добуквенно соблюдать догмы, изобретённые депутатами-инопланетянами, не раскроешь ни одного серьёзного преступления.

Пошипев змеёй, у которой иссяк яд, наобещав кучу проблем, Панкратова спрятала жалобу в ридикюль.

Следователь ретиво собрался и убежал. В прокуратуре его ждал шеф. Нужно было экстренно принимать принципиальное решение по аресту. Счёт пошёл на часы.

Панкратова перекинулась с Жидких несколькими фразами на бытовые темы и насела на Рязанцева:

— Я закончила с подзащитным. Верните его в ИВС.

— Позже, — невозмутимо отозвался убойщик.

— Интересно, почему?! Хотите беседовать с ним в моё отсутствие? Колоть?! Разводить? Так, кажется, это у вас называется? Это незаконно. Потом, он всё равно говорить с вами не будет.

— В изоляторе обед. До двух часов никого не пустят.

Объяснение выглядело правдоподобным. Адвокат знала, что в ИВС постоянно какие-то заморочки — этап, пересменка, дезинфекция, ремонт…

— Ладно. Я вас предупредила, лейтенант. Валерий Анатольевич, до скорого свидания!

Слушая удаляющийся стук каблуков, Андрей снял с пояса наручники. Будет спокойнее, если злодей полчаса посидит в браслетах. За это время коллеги успеют снять информацию, добытую агентом-камерником.

19 июня 2004. Суббота.

13.05–13.45

Братушку подняли наверх через пять минут после Жидких. Вернуться в «хату» он должен был раньше сокамерника, будто и не отлучался.

Встреча проходила в кабинете замначальника ИВС Капустина. Собственно, на кабинет конурка у лестницы, ведущей на цокольный этаж, тянула с натяжкой. Раньше здесь была каптёрка старшины. Тем не менее, помещение имело окно и, что очень важно, двойную дверь. Сейчас в кабинетике находилось трое мужиков, и даже боком было не протиснуться между письменным столом и исполинским двустворчатым облезлым железным шкафом.

Капустин, вечный майор предпенсионного возраста, навалился грудью на шаткую столешницу. Без привычного камуфляжа «ночь» он напоминал агронома, заскочившего в контору с посевной. В буйном ворохе его пшеничных кудрей застряли обрывки соломы. Коричневое от загара сухое лицо изрезано глубокими морщинами. Белёсые казачьи усищи прокурены до цвета ржавчины.

Он в старомодной клетчатой рубахе навыпуск и длинных смешных шортах. Из-под стола торчали сандалии сорок пятого размера, обутые на босу ногу. Как всегда, от Капустина много шума.

— Пряники и сахар бери, а варенье не тр-рожь! — раскатисто командовал он. — Не пр-ро твою честь!

Доступ к тумбочке имел только затёртый в дальний угол Братушка. Остальным было не подойти. В майорских закромах агент ориентировался, как в своём кармане.

— Сам-то, Евгеньич, будешь? — Игорь извлёк хозяйский бокал с аляповатым цветком на боку.

— В деревне начаёвничался, — отмахнулся мозолистой лапой Капустин.

— А вы? — с интонацией «чего изволите» Братушка обратился Фомину, к сидевшему возле двери.

— Плесни децл, — барственно кивнул убойщик.

Заместитель Сапеги приехал из Андреевска в десять утра и следующие три часа промаялся от безделья. Все возможные оперативные ходы были сделаны накануне. От внутрикамерной разработки прорыва не ждали, но общение с агентом создавало хоть какой-то движ на делянке.

Фомин тоже майор, но перспективный. В свой тридцатник он уже достаточно давно и крепко сидит на подполковничьей должности. Фомин — крестник Сапеги, который вытащил его из района в облуправление, а потом сделал своей правой рукой. Неудивительно, что Фома предан «Чапаеву», как цепной пёс.

Он кичится репутацией безбашенного и чёрным поясом по карате. Когда Фомин колет злодея, он нагоняет на него запредельной жути, но силу удара контролирует. Поэтому под следствие за превышение служебных полномочий майор попадал только раз. Начальство впряглось за работящего сотрудника, и дело было прекращено за недоказанностью. Одного залёта Фомину явно не хватило, чтобы сделать правильные выводы. Отрабатывать технику ударов на задержанных он не перестал.

У него наружность голливудского супермена российского пошиба. Крепкую шею облегает гранёная цепь красного золота. На пальце топырится ребристая «гайка». Прикинут он в стильное и дорогущее шмотьё.

К ментам с земли Фома относится высокомерно, но для богатыря Капустина делает исключение. В прошлом году они тягались на руках, и замнач ИВС уложил его, как дистрофика.

— Красивую комбинашку я провернул?! Га-а! — ржал Капустин в ожидании похвалы.

Идея перевести стрелки с реального «эксперта» на подставного принадлежала ему.

За час, проведённый в камере, и пару плюх Витёк Сидельников заработал двести целковых. Ушёл, потирая припухшую челюсть, но довольный, и просил не забывать старика.

Капустин радовался, что вновь проскользнул в зазор прокурорских тисков, сжимавшихся всё туже. Ввёл камерника в разработку по липовому протоколу задержания, а после вывода документик уничтожил. Влез на ёлку и смолой не испачкался!

— Как настрой у нашего друга? — отсмеявшись, спросил Капустин.

Братушка оторвался от кружки, тылом ладони промокнул губы.

— Евгеньич, ты в натуре гроссмейстер! Как дед твой из «хаты» выломился, человек сразу пошёл на контакт. Сказал, за что его закрыли — разбой и мокруха. Я ему для симметрии про свои гонки вкратце поведал. Короче, лёд тронулся…

— Ты ему сказал, что с Левандовским сидел? Что жена его, директорша Фонда, живёхонька и опознает бандюков? — требовательно вопросил Фомин.

Агент по-черепашьи вжал голову в плечи, машинально погладил кружок шрама над губой. Ему было известно имя опера с управы — Юрий, а вот отчества он не знал. Фамильярничать с ментом из породы распальцованных было чревато, а разговаривать обезличенно — негоже.

— Случай не подвернулся, гражданин майор, — Братушка выбрал беспроигрышный вариант общения. — Жидких ещё не сказал, за какую конкретно мокруху задержан. Лошадей не надо гнать. Давайте погодим немного…

— И сколько ты намерен годить?

— Чтобы войти в доверие, не меньше недели потребуется.

Фомин раздражённо ощерился. Озвученный срок его не устраивал.

— Накинь ему, что ты видел в ИВС Молоткова!

— Перебор получится, — Братушка убеждал молодого майора с уважительной интонацией. — Нельзя и за архитектора накидывать и за Молоткова. Одну тему тащить надо. Он не первоход.

Ранее Игорь общался с Фоминым в СИЗО по другим разработкам. Убойщик всегда был рьян. В погоне за быстрым результатом не задумывался о безопасности тайных помощников. Относился к агентуре, как к пушечному мясу. На тюрьме Фомина укрощали кумовья с оперчасти, в изоляторе надежда была только на Капустина. Сергей Евгеньевич поддержал агента.

— Сгорим, Юра, если пичкать будем совпадениями. Я этого Жидких по прошлой ходке помню. Продуманный, чертила! Книжки, бляха-муха, любит читать.

— На что он рассчитывает? — судя по тому, что Фомин сменил тему, аргументам собеседников он внял.

— Дёргается, боится ареста. Сказал: в прошлый раз знал, за что сижу, а сейчас по беспределу закрыли.

— Все вы так говорите! — отрезал Фомин. — Больше у тебя ничего нету? Давай обратно к станку. И не шлангуй у меня!

Убойщик выдал ещё несколько инструкций, одна другой топорнее. Если бы агент решил им следовать, прожил бы он недолго.

Перечить Братушка, разумеется, не стал. Экономил минуты для вопроса, являвшегося для него судьбоносным.

— Евгеньич, — обернулся он к хозяину кабинета, — по ходу, во вторник у меня прения будут. Напомни, пожалуйста, Александру Михалычу. Пускай он своего обвинителя зарядит на трёху строгого, как договаривались. И ещё, это, судья чего-то разбушевалась под занавес. Меня плющит, адвокату моему рот затыкает…

— Не мохай, Игорёк, всё схвачено. Это игра на публику! В понедельник схожу к Михалычу. Сам знаешь, он слово держит. Но нужен результат по убою.

— Будет, Евгеньич, В лепёшку расшибусь, а сделаю.

— Скорей бы. Ну, давай, курнём на дорожку. Угощайся термоядерными. Не хочешь? Слаба-ак!

Капустин пристрастился к кубинским сигаретам без фильтра. Их ему поставлял свояк, работавший на таможне.

Майор вставил сигарету в наборный мундштук зоновской работы, дождался, когда агент поднесёт зажигалку. До отказа затянулся и выдавил перехваченным голосом:

— Вот это я понимаю, табачок…

Зыбкие сизые лоскуты дыма косо потянулись в открытую фрамугу. Утром город накрыл проливной дождь, оставивший после себя множество луж и благодатную свежесть. Не успевшая просохнуть листва блестела. С огорода частного дома, соседствовавшего с УВД, распространялся запах сырой вскопанной земли. Перевозбудившись от избытка впечатлений, наперебой чирикали воробьи.

Братушка смотрел за окно с тоской. Ближайшие годы воли ему было не видать.

21 июня 2004. Понедельник

В понедельник вместо обещанной Сапегой явки с повинной из централа поступил факс о том, что с/а Пандус В.В. переведён в учреждение ИК-5. Основанием значилась госпитализация в стационар. В «пятёрке» базировалась тюремная больничка.

Неполные двое суток пробыл Пандус на «прессах». Когда его этапировали в крытую, соскочить не пытался. Знал, что жаловаться бесполезно. Рука руку моет. И если уж написал следак: «Перевести такого-то с целью разобщения преступной группы», а прокурор своей колотушкой заштамповал бумагу, никто не станет вникать, что по делу арестован всего один человек.

Камера «четыре-девять» на первый взгляд казалась самой заурядной. Трое молодых зэков мирно пили чай за столом. Ещё двое без задних ног дрыхли на шконарях. Сидевшие за «дубком» по причине духоты были по пояс голые. Все, как на подбор, накачанные и в авторитетных напорюхах.

Ещё один пассажир обнаружился не сразу. Зашуршало в углу, и Пандус инстинктивно обернулся, греша на обнаглевшую крысу. Ан, из-под кровати высунулась человеческая бестолковка — неровно остриженная под машинку, в кровоточащих ссадинах и шишках.

Пандус поприветствовал сидельцев, как положено честному бродяге. Внятно и с достоинством. Решив не кружить, сказал, что знает, куда попал и зачем.

— Вы подумайте, стоит ли делать, — предупредил. — Когда-нито, ведь, придётся ответ держать.

Быки переглянулись. Один поганенько ухмыльнулся: «Борзой попался».

Другой, огненно-рыжей масти, сказал:

— Лезь пока на «пальму», борзой.

Разрешение занять свободную верхнюю шконку Пандус расценил, как отсрочку. И оказался прав.

«Шерстяные»[353] доводили до ума предыдущий заказ. Прессовали сутулого очкарика, арестованного за изнасилование малолетней. От него требовалась признанка в серии аналогичных злодеяний, совершённых в разных городах области.

Процедура проходил стандартно, велосипеда «шерстяные» не изобретали. Опустили[354] паренька они до заезда Пандуса, а теперь по очереди буцкали и унижали, кто во что горазд.

Пандус сатанел от творившегося на его глазах беспредела, но глухо молчал. За чужое встревать не положено. К тому же, любое заступничество будет расценено, как косяк, дающий повод к разборке.

До ужина маньяк (реальный или мнимый) под диктовку накатал пять явок с повинной. У прессовщиков имелись стандартные листы бумаги и ручки с запасом паст. Был также уголовный кодекс с комментариями.

«Теперь мой черёд», — обречённо вздохнул Пандус.

Всю ночь он не сомкнул глаз, ворочался на тощем комкастом матрасе, скрипел панцирной сеткой, давая сокамерникам понять, что бодрствует и ожидает нападения.

Выбор перед ним стоял ограниченный. Выехать из хаты с гордо поднятой головой, предварительно отметелив пару «шерстяных», не удастся. Контролёр сделает вид, будто не слышит шума драки в «четыре-девять». Потом, ему просто не дадут шанса помахаться.

С высоты своей «пальмы» Пандус наблюдал за демонстративными приготовлениями к расправе. Один из быков доверху насыпал соли в четырёхсотграммовую эмалированную кружку и туго завязал её в угол наволочки. Свободный конец постельной принадлежности скрутил в жгут. Используя эту приспособу, как кистень, одним ударом можно вырубить человека, когда он заснёт или усядется «орлом» на дальняке.

Рыжий прессовщик на видное место выложил тюбик вазелина.

Пандус определился с вариантом. Незаметно разломав пластмассовый бритвенный станок, он отделил узенькое стальное лезвие. Зажал его между большим пальцем и указательным, расслабил мышцы живота и нанёс три пореза поперёк брюшины. Торопился, чтобы быки не отняли мойку[355]. Давил сильно, вспарывая шкуру, как можно глубже. Кровища хлынула, как из кабана, когда того свежуют. Шаткие зубы сцепил в скрипучий замок, чтобы не заверещать от дикой боли.

«Шерстяные», увидев растекающуюся по полу красную лужу, крикнули вертухая. Пандуса уволокли в санчасть. Там фельдшер оказал ему первую помощь и сказал: «Раны глубокие, нужно накладывать швы». Изрядно ослабевший Пандус ловил каждое слово лепилы. Услышав базар про швы, расплылся в счастливой улыбке. Мастырка[356] удалась. Обратно в «пресс-хату», залепив порезы пластырем, его не кинут.

В прокуратуре новость о госпитализации обвиняемого приняли к сведению, отложив просчёт последствий на потом. Жёсткий цейтнот не дружит с аналитикой.

Сто проблем хлынуло с утра на Кораблёва. Будто где-то высоко в горах прорвало плотину. Новая неделя по степени накала сулила затмить предыдущую. Саша успокаивал себя изречением царя Соломона, повторяя: «И это пройдёт». Тем более, что разрываться на части ему оставалось недолго. В следующий понедельник выходил из отпуска Аркадьич. Он уже прилетел из Турции, по телефону выразил сочувствие своему усердному заму, пообещав поддержать его боевой дух бутылкой виски, купленной в магазине duty free.

Факсограмму из ИК-5 и.о. прокурора списал Февралёву. Важняк тоже крутился белкой в колесе. До обеда он с милицейской оказией сгонял в Андреевск, где отдал на биологическую экспертизу вырезы чехлов из «BMW» Жидких. По возвращении начал в темпе вальса готовиться к командировке, убытие в которую было назначено на раннее утро вторника.

21 июня 2004. Понедельник

03.00–10.00

Самандарова торкнуло в три часа ночи. Пружиной вылетел он из сна, пронзённый идеей фикс о необходимости срочно поменять машину. Вообще-то, продажа «гольфика» с последующей покупкой «ниссана» планировались на середину осени. Но сейчас у Рафы будто пелена с глаз спала — осенью будет поздно.

«Лето проходит! Июнь, считай, кончился. Брать новую тачку в зиму — верх идиотизма!» — Самандаров рывком откинул влажную простыню, прошлёпал босиком к окну и поставил фрамугу на проветривание.

Милое дело, пластиковые стеклопакеты, фиксируются в нескольких положениях!

Ломка сценария влекла финансовые заморочки. Рафа рассчитывал на отпускные, но их дадут только в сентябре. График отпусков не перекроишь.

Тем не менее, вводная его не смутила. Он стал перебирать, у кого из многочисленных друзей, приятелей и просто знакомых можно одолжиться на полгода, а лучше на год. Разумеется, без процентов. Остановившись на кандидатуре одного лояльного коммерса, уроженца Средней Азии, Рафаил укрепился в правильности своего замысла и плавно вернулся в объятия Морфея.

По дороге на работу он купил последний номер «Уездного обозрения», трансформировавшегося из жёлтой газетки в успешное рекламное издание.

Следственная планёрка вышла короткой. Кораблёв физически не мог уделять достаточно времени своему коренному участку.

Прибежав в кабинет, Самандаров заперся и до половины десятого мониторил объявления о купле-продаже автомобилей. Заинтересовавшие обводил маркером. По трём особо интересным выдал звонки, уточнил пробег. Отвлечение от работы Рафа оправдывал мыслью, что использует сэкономленные минуты, которые при обычных обстоятельствах угробил бы на оперативке.

Ближайшие дни Самандаров планировал вваливать исключительно на показатель. В конце прошлой недели он принял к производству два простеньких дела.

Одно из них ранее приостанавливалось за розыском подозреваемого. Фабула была банальной. На Новый год пьяный гопник с Эстакады разбил нос сотруднику ППС. Арестовывать «баклана» не стали, но он сдуру ударился в бега. Такие черти гасятся по городским притонам и быстро попадают в типовые силки, расставленные ОРО. Этот угодил в медвытрезвитель, где на него имелся сторожевой листок.

Прежде дело вёл важняк Февралёв. По сложившейся практике ему и флаг в руки, однако начальство сдувало с вундеркинда пылинки, чтобы он не отвлекался от расследования нападения на Фонд, пошедшего на раскрытие. Рафаил вызвался закончить «триста восемнадцатую» до конца месяца.

А ещё он инициативно нарыл в службе участковых сообщение о незаконном проникновении в жилище. Минуя канцелярию, выцепил материал из милиции и упросил Кораблёва расписать ему, пообещав сляпать дельце за неделю.

И.о. прокурора, не терпевший давления извне, покобенился в своей манере, но просьбу удовлетворил, взяв с подчинённого клятвенное заверение, что мелочёвка не отразится на качестве расследования большого коррупционного дела. По Рафиным соображениям, Кораблёв мог бы и не корчить из себя благодетеля. По итогам полугодия за выход дел в суд с него спросится строже, чем со следователей.

Если планы воплотятся в жизнь, Самандаров выполнит норматив. И тогда он ребром поставит вопрос о своём зачислении в кадровый резерв. Пусть только попробуют кинуть!

Рафа включил компьютер и открыл файл с обвинительным заключением по делу об избиении милиционера. За выходные он набрал десятистраничную «рыбу», которую нужно было довести до ума.

Стук в дверь вызвал бурю эмоций на круглом лице следователя. Посетителей он не ждал.

— Минуту уделите, Рафаил Ильич? — на пороге материализовался элегантный адвокат Сизов.

— Время пошло, — Самандаров буркнул, не отрываясь от монитора.

— Разрешите присесть? — адвокат являл собой эталон учтивости.

— Дайте водички, а то так есть охота, что переночевать негде! — следователь выдал солдатскую остроту.

Сизов бесшумно опустился на сиденье гостевого стула.

— Рафаил Ильич, я принёс явку с повинной Рожнова.

— Как он в пятнадцать лет окошко в учительской разбил?! Ха-ха!

— Никак нет. О даче взяток должностному лицу, — адвокат издалека показал бумагу, заключённую в прозрачный файлик.

— Кому именно?

— Заместителю начальника управления архитектуры Темляку.

Самандаров порывисто отодвинул вбок клавиатуру:

— Дайте взглянуть!

— Пожалуйста.

Не сразу Рафе удалось выудить листок из скользкого файла. Пришлось похрустеть пластиком и почертыхаться.

Текст был кратким, но ёмким. Заявитель добровольно сообщал о даче им взяток на общую сумму 7000 долларов США работнику администрации г. Острога Темляку Б.Д. в мае, июне и августе 2000 года (приводились точные даты). Указанные денежные средства чиновник вымогал у гражданина под угрозой невыдачи разрешения на строительство АЗС.

— Заводите невод под примечание к двести девяносто первой[357]? — Рафа моментально ущучил стратегию противника. — Ни хрена у вас не получится.

— Отчего же? — адвокат удивленно округлил глаза. — Ситуация хрестоматийная.

— А где подпись с датой?

— Всё будет. Сначала мне хотелось бы обсудить перспективы нашего сотрудничества.

— Страху-уетесь, — понимающе хмыкнул следователь, — чуть чего, Рог скажет, что ни ухом, ни рылом об этой бумаженции. Она ж на принтере напечатана.

— Это для удобства чтения. Двурушничать не имею привычки. У меня репутация! Я могу продолжить? Или? — Сизов привстал. — Если вам неинтересно или некогда, я могу откланяться.

— Завязывайте паясничать, Ростислав Андреич. Слушаю.

— Но отведённая мне минута истекла…

— Не испытывайте моё терпение. Только имейте в виду, сопливых вовремя целуют. Темляк раскололся первый. Значит, ориентироваться я буду на его показания. Рог всё равно пойдёт посредником, а взяткодателем будет Катаев. Пора исключить его из касты неприкасаемых!

— Нюанс в том, Рафаил Ильич, что мой доверитель платил мзду из личных средств и втайне от своего босса.

— Ерунда какая! Олежка за копейку удавится. С чего бы ему своё бабло отстёгивать на общее?

— У него была сильная мотивация. Гендиректор поручил ему продвижение проекта с автозаправками. Предупредил об увольнении в случае неудачи. А на Рожнове в ту пору висела условная судимость за самоуправство. Вашими, кстати, Рафаил Ильич, стараниями…

— Он легко отделался! — азартно воткнул реплику Самандаров. — Там чистое вымогалово было. Чистейшее!

Судя по довольной улыбке, упоминание роли личности в истории следователю пришлось по душе.

— Тем не менее, суд встал на мою позицию. Но вернёмся к нашим баранам. Рожнов подал в архитектуру пакет документов на три АЗС и стал законопослушно ждать положительного решения. Вы лучше меня, Рафаил Ильич, знаете, как работают наши чиновники. Вальяжно, неспешно… Тема застопорилась. Катаев в гневе, на него же давят москвичи. «Чёрное золото» — очень серьёзный партнёр. Тогда Олег попросил Темляка, непосредственно занимавшегося его вопросом, ускорить процедуру. А тот ему открытым текстом вывез: мол, телегу надобно подмазать, а то она не едет. Рожнову ничего не оставалось, как выложить свои кровные. Чем ему прикажете жить, выгони его хозяин на улицу? Снова на большую дорогу с кистенём идти? Кстати, Рафаил Ильич, мы не в курсе, что вам там наговорил Темляк. Очной ставки с нами не было.

— Красиво излагаете, Ростислав Андреич. Я прямо заслушался. Только ведь это слово против слова.

Адвокат стремительно нацепил маску горестной укоризны.

— Посмел бы я транжирить ваше время, Рафаил Ильич, ради пустого сотрясения воздуха? Я располагаю объективным подтверждением позиции моего доверителя.

Он выложил на стол микрокассетный диктофон, на исцарапанном пластмассовом корпусе которого угадывалась полустёршаяся надпись «Panasonic». Щёлкнул клавишей воспроизведения.

Кассета была поставлена на начало разговора двух мужчин. Самандаров, обладавший отменной памятью на голоса, без труда идентифицировал Рожнова и Темляка.

Беседа носила доверительный характер, чиновник в ней солировал.

— Олег, давай не скажем Юлианычу про этот транш, — предлагал он в форме, не терпящей возражений.

— Как это? — хрипел в ответ Рог.

Диктофон находился при нём (вероятно, в нагрудном кармане), поэтому голос фонил.

— Элементарно, Ватсон. Он, понимаешь, в Кемере пузо греет, а я тащу весь воз в одиночку. Эскизный проект за неделю нарисовал. Ночами корпел. Где справедливость?

— Ну, я не знаю.

— Разве мы с тобой плохо сотрудничаем, Олег?

— Хорошо.

— За чем же дело стало? А то я могу обидеться, что, поверь мне, повлечёт последствия. Строительство автозаправочной станции — субстанция бесконечная, как Вселенная. Миллион вопросов может возникнуть. К примеру, ваше градостроительное обоснование покажется мне недостаточным. Или заключение инвестиционной экспертизы не убедит. Короче, любой узел нуждается в смазке, тем более в преддверии близкой пенсии…

Разговор происходил в помещении, посторонних шумов было минимум. За неполные пять минут Темляк успел наговорить себе на полных пять лет общего режима.

— Хороший диктофончик, — оценил технику Самандаров, — активируется на голос. И микрофон сильный. У нас в РУБОПе такие были.

— Что важно, запись сделана на магнитную ленту, не на цифру, — Сизов превозносил достоинства предлагаемого товара.

— Ну да, фоноскопическую экспертизу можно провести.

— А я о чем говорю? — защитник прямо-таки лучился от счастья.

Рафаил подскочил к сейфу, зубодробительно лязгнул замком. Вывалил на стол увесистую кипу бумаг. До систематизации материалов дела у него никак не доходили руки. С шелестом покопавшись в бумажном развале, следователь выдернул нужный протокол.

— Раньше Рог другое пел. Сейчас найду. Вот. «Встречался с Левандовским и Темляком, передавал им документацию, их требования сообщал своему начальству. Ничего противозаконного не совершал». Сплошное бла-бла-бла…

— Рафаил Ильич, мы профессионалы. Какие юридические последствия влечёт данный документ? Рожнов подозревается в коррупционном преступлении, но его по непонятной причине допрашивают в качестве свидетеля. В это же самое время он отбывает административный арест. Вряд ли суд признает это доказательство допустимым!

Сизов говорил напористо, умело модулируя речевыми интонациями. Он шёл ва-банк. Тщательно продуманным и крайне рисковым ходом адвокат намеревался поразить триаду целей. Превентивно вывести из-под удара Катаева. Обрубить щупальца старых эпизодов, тянущиеся к Левандовскому. Спасти от верной посадки Рожнова.

Внутреннее напряжение защитника выдавала суетливость жестов. Ежеминутно он протирал платком лысину, и без того сиявшую полировкой бильярдного шара.

Самандаров туго сплёл на груди руки, навалился на край стола.

— Где Рог? — спросил, не поднимая глаз.

— Олег Геннадьевич на телефоне в шаговой доступности. Прибудет через минуту после моего звонка. Будете его задерживать? — Сизову требовалась хотя бы крупица ясности.

— Пока не знаю.

— Рафаил Ильич, прошу, взвесьте все «за» и «против». Подумайте, стоит ли овчинка выделки! Находясь на свободе, мой подзащитный принесёт следствию гораздо больше пользы. Это я вам гарантирую.

Просчитывая ситуацию, адвокат оценивал её управляемость в пятьдесят процентов. На вчерашнем инструктаже он предупредил клиента о высокой вероятности ареста.

Рожнов к неблагоприятному прогнозу отнёсся с пониманием:

— Если надо, посижу. Не впервой. С баксами мой косяк. Вы не сомневайтесь, Ростислав Андреич, я — могила. О вас ни гу-гу. Только уж и вы постарайтесь, чтобы, это… ну, поменьше пришлось париться. Не пацан уже. Да и матушка с Кристинкой расстроятся…

— Ещё такой момент я забыл, — спохватился Сизов. — Рафаил Ильич, явку с повинной оставить на имя исполняющего обязанности прокурора? У меня есть запасной вариантик, на ваше имя. Как лучше?

— Оставляйте на Кораблёва. А то потом писков-визгов насчёт субординации не оберёшься, — у следователя частенько скорость слова опережала мысль.

Впрочем, адвокат сделал вид, будто не понял, о чём речь.

— Ну что, приступим! — Рафаил хлопнул в ладони и крепко их потёр. — Как у вас сегодня со временем?

— До обеда в вашем распоряжении. В два часа у Молодцовой маленькое гражданское дело, но там будет примирение сторон. В половине третьего, в крайнем случае, в три, вернусь к вам. Работать, как я понял, будем плотно?

— По-другому не умею, — следователь начал энергично очищать стол от всего лишнего, готовя операционное поле.

Таким образом, его планы по-быстрому нарубить «палок» на мелочёвке, отложились на неопределённый срок.

21 июня 2004. Понедельник 20.00–21.30

На доклад к «и.о. царя» Самандаров прорвался лишь в двадцать ноль-ноль. Приоритеты в органах прокуратуры расставлены так, что докладная по незаконной рубке леса и контрольная жалоба городского сумасшедшего важнее уголовного дела коррупционной направленности.

Кораблёв расслабленно откинулся в кресле, на спинке которого кособочился его пиджак. Брошенный на подоконник галстук казался свернувшейся в кольцо шёлковой змеёй. В пепельнице, заросшей изнутри шершавой грязно-серой шкурой, ритуально дымилась сигарета.

Заместитель прокурора перебирал документы, наработанные следователем за день. Соображал со скрипом, но добросовестно старался вникнуть в суть.

— Надо признать, что Ростислав Андреевич — гениальный комбинатор, — заключил Кораблёв, переворачивая последний лист протокола допроса Рожнова.

— Аферист он, а не гений! — Самандаров гневно оспорил похвалу своему антагонисту.

— Вы субъективны, Рафаил Ильич. Ну да ладно. Рожнов сам всю эту душераздирающую историю рассказал или по шпаргалке читал?

— У меня шпаргалками не пользуются.

— Неужели наизусть выучил?

— Сизов его надрессировал!

— Что ж, их замысел понятен… Рафаил Ильич, тут у вас на первой странице сотрудник ФСБ, который видеосъёмку производил, забыл расписаться. Оставлю вам памятку.

— Не надо, я запомнил! — Рафа не любил, когда его тыкали носом в огрехи.

— Лишним не будет.

Покряхтывая от боли в позвоночнике, Кораблёв дотянулся до набора разноцветных стикеров, выбрал жёлтый, аккуратно приклеил. Продолжил листать бумаги.

— Что ещё тут у вас? Выемка диктофона «Panasonic» с микрокассетой «TDK». Диктофон-то зачем изъяли?

— А на чём я слушать буду? У нас такой техники нет.

— Сизов с Рожновым не ерепенились?

— Только попробовали бы!

— Поня-атненько. Идём дальше. Протокол допроса подозреваемого Темляка. Когда он у вас статус подозреваемого приобрёл?

— Сегодня. Я ему подписку о невыезде избрал. В чём Ростик прав — допрашивать жуликов свидетелями — мартышкин труд. Работа на мусорку! Вот у меня где эта перестраховка! — следователь черкнул ладонью поперёк короткой шеи. — В РУБОПе мы такой ерундой не занимались!

Заместитель прокурора проигнорировал эмоциональный выпад подчинённого.

— Не забудьте в течение десяти суток предъявить Темляку обвинение, — напомнил.

— Не забуду, — Рафа отозвался ворчливо, уровень адресуемых ему прописных истин близился к критической отметке.

— И что говорит Темляк в свете последних показаний Рожнова?

— Сначала всё тупорыло отрицал. Потом, когда я ему запись прокрутил, задёргался. Попросил сделать перерыв и убежал с адвокатом в коридор консультироваться. Вот ведь напридумывали законов! Какой тут на хрен фактор неожиданности?! Пятнадцать минут их не было. Когда вернулись, признали, что один из голосов на плёнке — Темляка, а второй, басистый, похож на голос Рога. Но остались на посредничестве. Дескать, ничего к потным ручонкам господина Темляка не прилипло, а его рассуждения про смазку — шутка юмора. И, вообще, он этого разговора не помнит!

— Очная ставка чего дала?

— Каждый при своём остался. Но Рогу можно смело победу по очкам присуждать. Гонял он Темляка, как шпрота! Тот готов был сквозь линолеум провалиться.

— Борис Дмитриевич мудрёный персонаж, — Кораблёв, поморщившись, затянулся сигаретой. — Сперва за пятьдесят первую прятался, потом вдруг в признанку пошёл. Сейчас откровенно врёт. Рафаил Ильич, нам коллеги записи его телефонных разговоров грозились передать. Он там, помнится, про гостей каких-то плёл, которые к нему в закрома залезли. Про московскую родню… Как он тот разговор объясняет?

— Так, фээсбэшники пока ничего не передали! Мы ж ещё не определились, стоит ли этот базар легализовывать. Он кучу новых вопросов вызовет. Мы ж с вами, Александр Михайлович, хотели Темляка свидетелем пустить.

— Теперь не получится.

— Согласен. И как это кубло распутывать? Чем глубже вникаю, тем туже узел затягивается. Сплошные противоречия! Размер взяток, и то не бьёт, — следователь удручённо вздохнул.

— Сизов не случайно Рожнова на семь тысяч сориентировал. Семь по три, как нам Шаталова говорит, получается двадцать одна тысяча долларов. Для Рожнова это сумма неподъёмная. Такие накопления он не объяснит. А семь штук обоснует. Ох, хитёр Ростислав Андреевич…

Самандаров обнаружил параллель в показаниях фигурантов:

— Темляк тоже цифру «семь» называл, но за один раз, а не частями. Утром Ростик мне на голубом глазу прогнал, что якобы они не знают показания Темляка. Откуда совпадение, спрашивается?!

— Что не знают, это ерунда. Их переговоры после ареста Левандовского под технику попали. Показывал вам Яковлев сводку? Чего тогда удивляетесь? Жаль, не можем мы Сизова по делу допросить, он защитником допущен.

— Кто ж знал про их макли, Александр Михайлович?! Если бы фээсбэшники пораньше секретами поделились…

— Не оправдывайтесь, Рафаил Ильич. Ваша недоработка. Я вам ещё когда ставил задачу найти противоречия в показаниях Левандовского и Рожнова и отвести Сизова от одного из них? Теперь он, как ферзь, по всей доске летает. Ну ладно. Поезд ушёл. Что же из этой мозаики нам взять за основу?

— Может, показания Шаталовой? Она хорошо освещает всю цепочку. Я с ней закрепился под видео, две очные ставки провёл.

— Шаталова — свидетель косвенный. Через неё деньги не передавались. Как ещё она себя в дальнейшем поведёт?

— Думаете, переобуется с подачи Ростика? — следователь насторожился.

— Необязательно так топорно. У Сизова хватит ума откорректировать позицию Шаталовой, не меняя её показаний.

— Это как?

— Например, она заявит, что взвесила факты и поняла — слова любовника про большие деньги были пьяной похвальбой. Насколько я помню, она вам показала, что Левандовский хвалился про взятки именно по пьянке.

— И детали он тоже бухой придумал?

— Пф-ф, а какие неизвестные другим детали сообщила Шаталова? Она достаточно общую схему обрисовала. Мы её, в принципе, так и представляли, только доказать не могли.

— Полиграф дал, что Шаталова говорит правду, — Самандаров не сдавался.

Его довод повис в воздухе, потому что Кораблёв отвлёкся на активное действие. Из нижнего отделения сейфа он вынул початую бутылку коньяку и рюмки, а в тумбочке нашарил две карамельки.

— По рюмахе, Рафаил Ильич? Для расширения сосудов?

Самандаров помялся, но компанию составил. Мужчины чокнулись, выпили. У Рафы ярким багрянцем вспыхнули щёки, а зампрокурора блаженно смежил набрякшие веки.

— Ка-айф! Целый день ждал этого момента.

Он со смаком закурил, усиливая седативный эффект пятизвёздочного «Дербента».

— А чего вы так переживаете, Рафаил Ильич? Мы не несём потерь. Наоборот, у нас подвижки. Разделите дела. У Левандовского останется эпизод с Мунтяном, который он признал. Загоните его в суд до отпуска. По старым эпизодам фоноскопию назначите. Выясните, нет ли монтажа, склеек? Чьи голоса? Если запись окажется подлинной, это будет убойный козырь. Туз козырный! Соберём консилиум, с областью посоветуемся. Правильно сделали, что не стали Рожнова задерживать. Лишний геморрой. Будет мешать, закроем. Долго ли умеючи? Хотя, интуиция мне подсказывает, что в конечном итоге придётся прекращать его преследование по примечанию.

— Заявление Рога — никакая не явка с по…повинной, — у слабого на алкоголь Самандарова заплетался язык, — он со… сообщил об известном нам преступлении.

— Не соглашусь. Мы знали о Темляке, как о посреднике, а не как о взяточнике. Повторим?

— Мне хватит! — следователь испугался за последствия.

— А я половинку пропущу на ход ноги. Давайте собираться. И ещё, Рафаил Ильич, вы про маленькие дела не забывайте. Вы мне слово офицера дали!

Самандаров выпучил глаза, дробно заклокотал горлом. Хотел сказать, что у него не десять рук, а в сутках всего двадцать четыре часа, но речевой аппарат его подвёл. Махнул рукой и с низкого старта умчался прочь.

Кораблёв посмеялся вслед холерику, которого так просто вывести из себя. Брошенный на часы взгляд стёр улыбку с лица. Стрелки показывали половину десятого! Нагоняй от любимой супруги Саше был обеспечен.

22 июня 2004. Вторник 10.00–12.00

Врачебная тайна в России охраняется законом. За её разглашение в Уголовном кодексе есть статья. Но не существует таких секретов, которые не смогли бы раскопать сотрудники спецслужб.

Меньше суток хватило Яковлеву, чтобы при содействии областного управления и центрального аппарата выцарапать нужный документ из Московской клиники эстетической хирургии.

Содержание бумаги носило строго конфиденциальный характер. В ней сообщалось, что 17 июня с.г. Бакановой А.И., 1965 г.р. в условиях стационара проведена пластическая операция по увеличению грудных желёз. Операция была оплачена пациенткой наличными в кассу медицинского учреждения 15 июня с.г. Размер оплаты с учётом стоимости имплантантов и анестезии — 155000 рублей.

Внимательно прочитав письмо, исполненное на красивом фирменном бланке, майор пришпилил к нему степлером невзрачную справку из бухгалтерии администрации г. Острога. Согласно последней, среднемесячный доход специалиста 1 категории управления архитектуры Бакановой А.И. в 2003 году равнялся 7640 руб. 82 коп.

В третьей бумажке, выданной Сбербанком, говорилось, что на середину июня текущего года курс доллара США составлял 29 рублей с копейками.

Несложная арифметическая операция на калькуляторе показала, что 5000 долларов эквивалентны 145000 рублям. То есть, сумме, незначительно уступающей той, что Баканова А.И. щедро отлистала за свою красоту.

Чудесных совпадений, равно как и случайностей, Яковлев более не допускал. Готовясь к важной встрече, он тоже обратился к помощи медицины — выпил две таблетки «Ново-пассита». Майор опасался сорваться на безмозглую курицу, которая в погоне за силиконовыми сиськами едва не растоптала его судьбу.

В приотворившуюся дверь заглянул оперуполномоченный Гайдук.

— Привезли, товарищ майор. Заводить?

Яковлев накрыл документы глянцевым ведомственным журналом «ФСБ. За и против».

— Пригласите, — произнёс тихо.

Мягкой формулировкой он дополнительно настраивал себя на спокойное общение.

— Здр-равствуйте, Тимур Эдуардович! Случилось стр-рашное?! Ничего, что ваши ор-рлы открыто увезли меня с р-рабочего места? А как же конспир-рация, которой вы меня учили? Я присяду с вашего р-р-разрешения?!

Рыкающую тираду выпалила маленькая женщина, стремительно пересёкшая кабинет. Заскрежетали по паркету ножки тяжёлого стула, с натугой отодвигаемого посетительницей. Секунду спустя она по-хозяйски заелозила ягодицами по сиденью, удобно устраиваясь.

«Никакого проку от этого хвалёного препарата», — майор с трудом сдерживал пар, клокочущий в мозгах.

Трудно, как Вий в одноимённой повести Гоголя, поднимал он свинчатку взгляда. Куцым кивком отпустил Гайдука.

— Будь на месте, Артём.