— Через мой труп, — отрезала Сесили Стронг. — Это же Эшгроув!

— Эшгроув? — Майк Брэдли, управляющий директор компании «Бригсток Джонс», растерялся впервые в жизни. — Прошу прощения, мадам, не могли бы вы… То есть я, конечно…

— Деревья в дальнем конце площади, — терпеливо пояснила Сесили. — Вы не можете срубить эти деревья, чтобы проложить дорогу! Это же Эшгроув.

— Мадам, уверяю вас, — начал было Майк Брэдли, пытаясь понять, что это еще за полоумная старая ворона, и злясь: такая древняя бабулька, лет девяноста, если не больше, а так наскакивает, — если бы у нас был какой-то другой…

— А вы хоть знаете, что такое Эшгроув, дражайший? — спокойно продолжала Сесили, словно он и рта не открывал. — Нет, конечно, не знаете. Не имеете ни малейшего понятия.

— Ну, в общем… э-э-э… — протянул Брэдли. Он и правда понятия не имел.

Сесили вновь его перебила:

— Это мемориал. Вот что это такое.

До сих пор на собрании то и дело слышалась какая-то возня и бормотание, даже когда выступали данные ораторы, зато теперь стало так тихо, что буквально упавшую на пол булавку было бы слышно, и все взгляды были прикованы к Сесили.

— Эшгроув был посажен восемьдесят лет назад, в 1921 году, — сказала Сесили, — в память о жителях нашей деревни, погибших за своего короля и страну во время Первой мировой войны. О наших мальчиках, которые не вернулись домой. Каждое дерево посажено в память погибшего, и один из них — мой брат Уилл. — Говоря, Сесили не сводила глаз с Майка Брэдли. — В будущем году, в июне, мне исполнится девяносто три. Моему брату Уиллу Стронгу было всего семнадцать, когда он ушел на фронт, и погиб он, так и не дожив до восемнадцати: его разорвало на куски снарядом. Все, что осталось от него, — вот это самое дерево, посаженное в его память. Все, что осталось от него и от других мальчиков, которые ушли на фронт. Если единственный способ проложить дорогу — срубить эти деревья, уничтожить памятник этим мальчикам, то вот что я вам скажу, мистер Брэдли, или как вас там, — она обратила к трибуне негодующий взгляд, — только через мой труп!

Весь вечер у Майка Брэдли хлопот был полон рот: он хотел продать деревне Чарлтон Амброуз план застройки участка, а хлопотным это дело оказалось потому, что деревня разделилась на два лагеря: план обновления старой застройки вызвал споры. Как только Сесили Стронг договорила, глухой ропот, слышавшийся на собрании весь вечер, наконец разразился грозой. После секундного молчания, которым были встречены слова Сесили, все заговорили одновременно. Словно не замечая вызванного ею шума, старушка с великолепным достоинством взялась за свои ходунки, медленно прошагала через холл и вышла в ночь.

Майк Брэдли тут же вскочил на ноги и одним лишь психологическим воздействием сильной натуры подавил шум в зале.

— Дамы и господа, — воскликнул он, — дамы и господа, могу вас заверить, что память павших на войне осквернена не будет. Моя компания, разумеется, установит в их честь каменный мемориал — настоящий, на века, памятник их мужеству и самопожертвованию.

— У них и так есть памятник на века, — гневно выкрикнул кто-то, — пока вы его еще не срубили!

Снова раздался шум: люди выкрикивали с мест, стараясь донести до остальных свое мнение по поводу застройки. Майк Брэдли снова сел, весь красный от гнева: он был в ярости из-за того, что угодил в такую западню. Почему ему никто не рассказал об этих мемориальных деревьях? Кто-то из его подчиненных не выполнил своих обязанностей, и, кто бы это ни был, не сносить ему головы! Майк Брэдли не любил попадать в ситуации, не подвластные его контролю.

Проезд к строительной площадке через деревенскую площадь был критически важен для всего проекта — без этого Майк никогда бы не взялся перестраивать этот обветшалый деревенский клуб, что составляло важную часть сделки. Брэдли обвел гневным взглядом присутствующих, но в суматохе о нем уже все забыли.

Поле Шарп, председателю приходского совета, стало совершенно ясно, что дальнейшие обсуждения в этот вечер уже ни к чему не приведут, и она вновь стукнула молотком, пытаясь призвать публику к порядку.

— Дамы и господа, мисс Стронг подняла вопрос, затрагивающий интересы нескольких семей в деревне, и, разумеется, его следует обсудить на каком-то из следующих заседаний. Я благодарю мистера Брэдли за его предложение заменить мемориальные деревья новым памятником, но сегодня мы уже, очевидно, ни к чему не придем, поэтому объявляю собрание закрытым.

Рэйчел Эллиот, корреспондент местной газеты «Белкастер кроникл», прибыла сюда по заданию редактора, чтобы написать заметку о собрании. В краткой записке, которую Дрю оставил ей, было сказано просто: «Открытое заседание, деревенский клуб Чарлтон Амброуз, 7:30. Проект застройки». Прибыв на место, Рэйчел обнаружила, что маленький клуб напряженно гудит в ожидании чего-то, и ощутила легкую дрожь предчувствия: кажется, на этом собрании она узнает нечто более интересное, чем рассчитывала.

За вечер разногласия в деревне по поводу предложенного «Плана реновации Чарлтон Амброуз» вылились в окончательный раскол на два противоборствующих лагеря, и, вопреки одиноким голосам разума, страсти накалялись все сильнее.

С Майком Брэдли Рэйчел до сих пор не встречалась, однако слава расчетливого дельца бежала впереди него, и теперь журналистка с интересом наблюдала за ним с того момента, как он поднялся с места. Это был представительный мужчина лет сорока, с начинающими редеть волосами песочного цвета, с нездоровым румянцем на лице. В его светло-карих, пронзительно острых глазах чувствовалась скрытая безжалостность, которой, как догадывалась Рэйчел, он и был обязан своим нынешним положением. Рэйчел почувствовала, как эти глаза на мгновение остановились на ней, вычисляя, зачем она здесь. С ручкой наготове она ждала, когда он заговорит.

Уверенным и, как показалось Рэйчел, довольно снисходительным тоном Майк Брэдли изложил свои планы по застройке участка, выкупленного им у приходского совета. Он без запинки отвечал на вопросы о количестве молодежных домов, о размерах другого, элитного жилья и предполагаемого нового деревенского клуба. Набрасывая заметки по ходу его речи, Рэйчел не могла не отдать ему должного: это было весьма профессиональное выступление человека, знающего, чего он хочет, и решительно настроенного добиться желаемого. Он сохранял спокойствие и невозмутимость перед лицом довольно враждебной группы антизастройщиков, и лишь после того, как Сесили Стронг метнула свою бомбу, Рэйчел заметила, что он утратил самообладание. Эти красные пятна, ползущие по шее за воротник, этот гневный блеск в глазах наверняка заставили бы всех его подчиненных в офисе испуганно пригнуть головы. Для Рэйчел все это не прошло незамеченным. Она с интересом наблюдала, как Майк Брэдли, всеми забытый среди взволнованно гудящей публики, сует свои бумаги в портфель и готовится выскользнуть за дверь. Ясно было, что сейчас ему хочется только одного: убраться из этого неприветливого клуба и выяснить, кто же его так подставил.

Рэйчел перехватила его, когда он сошел с трибуны. Увидев, что она преградила ему путь, он сердито нахмурился, но она была не новичком в своем деле, и грозной миной ее было не запугать.

— Мистер Брэдли, — улыбнулась она ему. — Я Рэйчел Эллиот из «Белкастер кроникл», и я хотела узнать, нельзя ли задать вам несколько вопросов…

Он выдавил из себя некое подобие улыбки:

— Конечно, мисс Эллиот, в любое время. Просто позвоните моей секретарше. — Он сунул руку во внутренний карман, вытащил оттуда визитную карточку и протянул Рэйчел. — Буду рад встретиться с вами. А теперь прошу меня извинить.

Он не то чтобы оттолкнул ее, но, как она позже рассказывала Дрю Скотту, своему редактору, «попер мимо меня к двери, как танк».

Рэйчел сунула карточку в карман и перевела взгляд на трибуну, где Пола Шарп все еще увлеченно беседовала с Дэвидом Эндрюсом, инженером по планированию. Рэйчел знала, где найти обоих, если понадобится, а потому повернулась к залу: ей хотелось поговорить с кем-нибудь из жителей Чарлтон Амброуз. Зал уже начинал пустеть, однако Рэйчел заметила одного из самых громогласных представителей лобби антизастройщиков, представившегося на собрании Питером Дэвисом. Он все еще беседовал о чем-то с высоким мужчиной лет тридцати с небольшим, и Рэйчел подошла к нему.

— Прошу прощения. Мистер Дэвис?

Питер Дэвис поднял глаза и хрипло отозвался:

— Да. А вы кто такая?

Это был невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти, на вид старше своих лет, круглолицый, с неровно подстриженными седыми волосами, спадающими на воротник старого твидового пиджака. Он глядел на Рэйчел хмуро, и, судя по морщинкам вокруг глаз и рта, это было его обычное выражение лица, а не раздражение против нее лично.

— Рэйчел Эллиот, «Белкастер кроникл». Я просто хотела поинтересоваться, как вы относитесь к плану застройки. Я имею в виду — в принципе. Насколько я поняла из ваших сегодняшних слов, у вас имеются возражения.

— Возражения! — сердито хохотнул Питер Дэвис. — Возражения есть, как не быть. Хотелось бы мне знать, как этот тип, Майк Брэдли, успел так ловко прибрать это дело к рукам. Для начала — как ему удалось заполучить наши участки? Как приходской совет мог продать их ему в обход нас?

— Полагаю, дело в том, что они принадлежали приходскому совету, — без раздумий ответила Рэйчел, — но я наведу справки, не сомневайтесь. — Она улыбнулась и добавила: — Не могли бы вы рассказать мне поподробнее об этих деревьях? Об Эшгроуве… так это называется?

— Верно, Эшгроув. Ну, в общем, их посадили после Первой мировой войны. Как память, стало быть. Два дерева там в честь двух моих двоюродных дедушек, дяди Джона и дяди Дэна, братьев моего деда.

— Вот как? — живо заинтересовалась Рэйчел. Ранее, возражая против застройки, Питер Дэвис ни словом не упомянул о деревьях и, насмешливо подумала Рэйчел, вероятно, и не думал о них, пока об этом не заговорила Сесили. — Значит, вас не обрадует, если эти деревья срубят.

— Не обрадует, — твердо заявил Питер Дэвис. — Мы должны чтить павших. Эти деревья растут уже лет восемьдесят, и не какому-то там застройщику, — это слово он выговорил с пренебрежительной гримасой, — не какому-то там застройщику их рубить.

— А сколько там деревьев? — с интересом спросила Рэйчел.

— Восемь, — ответил Питер Дэвис, — или девять.

— И чьи же остальные? В чью память?

Питер Дэвис пожал плечами.

— Не припомню, — сказал он. — Одно в честь брата нашей Сесили Стронг, это точно. Придется вам еще кого-нибудь поспрашивать, хотя из тех, кто знал этих людей, уже наверняка почти никого в живых не осталось. Не считая Сесили, конечно. Вот Сесили наверняка помнит. Сейчас-то у нее уже чердак продувает слегка, но кое-что она помнит еще с тех времен, когда была совсем девчонкой.

— Я спрошу у нее, — сказала Рэйчел. — Вы мне не скажете, где она живет?

— Коттедж «Тисовое дерево», возле церкви.

— Большое спасибо, мистер Дэвис, вы очень помогли.

Рэйчел с улыбкой повернулась к другому мужчине.

— К сожалению, не знаю вашего имени, — сказала она, — но мне было бы очень интересно услышать, что вы думаете о программе реновации деревни.

— Ник Поттер, — представился мужчина и протянул Рэйчел руку. Пожатие у него оказалось крепкое. Он был высокий, больше шести футов ростом, широкоплечий, и, пожимая ему руку, Рэйчел почувствовала сдержанную силу. Из-под густой, слегка запущенной светлой шевелюры ей улыбались темно-синие глаза.

— Мистер Поттер, — проговорила она беззаботным тоном, — я помню, вы говорили на собрании, — она лихорадочно пыталась воспроизвести в памяти его слова, — о том, какой частью деревенской площади, возможно, придется пожертвовать.

— Верно, говорил.

— А как вы относитесь к плану застройки?

Ник Поттер ответил:

— Так-то, в принципе, я за. Нам и правда нужно побольше жилья, особенно доступного для молодежи, но это все нужно тщательно продумать и сделать по уму.

— А что насчет Эшгроува? — спросила Рэйчел.

— Ну… Я ничего не знал об этих деревьях до сегодняшнего вечера. Я не так давно живу в Чарлтон Амброуз.

— Понаехали, — буркнул Питер Дэвис, все еще стоявший рядом.

Ник Поттер взглянул на него и усмехнулся.

— Да, Питер, понаехали. И все-таки это теперь мой дом, и я не хочу, чтобы его уничтожили слишком плотной или непродуманной застройкой.

— А на ваш взгляд, застройка планируется слишком плотная? — переспросила Рэйчел.

— Не знаю пока, — ответил Ник Поттер. — Очевидно, что «Бригсток Джонс» должен будет построить достаточно домов, чтобы эта игра для них стоила свеч, тем более что им придется еще прокладывать дорогу и строить новый клуб. Но жилой комплекс такого размера способен изменить лицо деревни, и, прежде чем одобрить такое решение, нужно серьезно подумать. Я напишу в комитет по планированию и задам кое-какие вопросы, которые, как мне кажется, стоит выяснить.

— В том числе о деревьях? — тихо спросила Рэйчел.

Ник Поттер пожал плечами:

— Если я этого не сделаю, то сделают другие. Очевидно, есть люди, которым они очень дороги.

Лампы в клубе стали гаснуть. Рэйчел огляделась по сторонам и обнаружила, что в помещении остались только они трое, а сторож уже нетерпеливо маячит в дверях.

— Кажется, это намек, что нам пора уходить, — усмехнулся Ник Поттер.

— Кажется, вы правы, — согласилась Рэйчел. — Спасибо, что уделили мне время. — Она протянула обоим по визитной карточке и добавила: — Если вам в голову придет еще что-нибудь, связанное с этим делом, пожалуйста, позвоните мне.

Они вышли из клуба — двое мужчин вместе зашагали в темноту, в сторону деревни, а Рэйчел — к своей машине.

Вернувшись домой, Рэйчел задернула шторы, чтобы в комнату не проникала зябкая ночная сырость, и налила себе вина, прежде чем включить компьютер.

«Ничего себе вечерок выдался, — подумала она. — Я-то ожидала скучнейшего заседания, а тут такой фейерверк».

Вот за эту-то непредсказуемость Рэйчел и любила свою работу. В «Белкастер кроникл» ни один день не походил на другой, и ни один не был скучным. Хотя задания ей часто поручались рутинные, даже, можно сказать, шаблонные, Рэйчел любила разговаривать с людьми и изучать их взгляд на мир. Слушать, как они говорят о том, что их волнует, было захватывающе интересно. А уж если удавалось напасть на след настоящей истории, она начинала рыть землю, как заправский терьер, и не успокаивалась до тех пор, пока не разузнает все и не переработает в статью.

— Здесь тоже кроется интересная история, я уже вижу, — пробормотала она в ожидании, когда на экране откроется рабочий стол, и пробежала глазами свои заметки, размышляя, с какого конца взяться за дело.

Внимания требовали сразу несколько аспектов, и вскоре Рэйчел поняла, что материала здесь даже не на одну статью. Информацию предстояло еще искать и искать, но Рэйчел знала: если она сумеет ее добыть, история получит продолжение. Определенно нужно поговорить с Сесили Стронг, но сегодня уже нет смысла донимать ее.

«Хорошо бы встретиться с ней у нее дома, если получится, — подумала Рэйчел. — Хочется, чтобы она чувствовала себя непринужденно при этом разговоре. Она единственная, кто знает об Эшгроуве и о тех людях, в память о которых он посажен».

Почти всю ночь Рейчел просидела за компьютером. Заметка о собрании в Чарлтон Амброуз была самым легким делом. Рэйчел ограничилась изложением фактов, приведя аргументы обеих сторон в споре о застройке в том виде, в каком они звучали, пока ситуация не осложнилась упоминанием об Эшгроуве. Разумеется, заявление Сесили было самым ярким событием этого вечера, и Рэйчел в двух словах описала суть проблемы с деревьями, но про себя решила, что хочет разузнать побольше об Эшгроуве, прежде чем разрабатывать эту линию сюжета. Это был шанс написать свою историю, развить ее и довести до финала. Шанс, который она не хотела упустить. Многие грани еще нуждались в дополнительном расследовании, и Рэйчел хотелось уточнить кое-какие подробности, прежде чем показывать свою работу Дрю Скотту.

Она работала всю ночь: записывала по порядку все, что показалось ей достойным внимания, все детали, требующие дальнейшего изучения, дополняла и расшифровывала краткие заметки, сделанные на собрании и после, во время разговора с Питером Дэвисом и Ником Поттером. Рэйчел твердо решила записать все сразу, пока впечатления еще свежи в памяти, и, когда она улеглась наконец в постель, красные цифры на ее радиочасах перескочили на четыре сорок пять.

Придя на следующее утро в редакцию «Белкастер кроникл», Рэйчел направилась прямиком в кабинет Дрю и нашла редактора за столом, с кружкой густого черного кофе у самого локтя, с приклеившимся к компьютерному монитору взглядом. Когда Рэйчел вошла, он поднял глаза.

— Доброе утро, Рэйч. Интересное было собрание? — ухмыльнулся он. Он знал, что она не горела желанием туда идти, но куда денешься.

— Я отправила материал по электронной почте, — сказала она, — но принесла вам бумажную копию, чтобы вы взглянули, и хочу получить ваше согласие на небольшое расследование.

Она протянула ему листы с заголовком:

— Вижу, решила оживить немного, — усмехнулся он, пробежав глазами текст. — Так значит, Майк Брэдли в этот раз не получил все, что хотел, на блюдечке?

— Нет, — подтвердила Рэйчел. — А ты его знаешь?

Дрю засмеялся.

— О да. Он уже не один год пытается прогнуть этот город под себя. И вчера было то же самое?

— В целом да, — подтвердила Рэйчел, — во всяком случае, сначала. А потом всплыло нечто неожиданное — вот тогда его вогнало в краску, и он стал нервничать.

Дрю засмеялся:

— Знакомая картина. И что же пошло не так?

Рэйчел кратко обрисовала проблему Эшгроува.

— Дело в том, — заключила она, — что я хотела бы заняться этой историей поосновательнее, Дрю. Она глубже, чем кажется на первый взгляд. Насколько я могу судить, тут две главные темы. Одна — проект застройки, а другая — история Эшгроува. Я хочу узнать мнение местных жителей о плане строительства жилого комплекса и взять у Майка Брэдли интервью о проекте. Это тема для одной статьи, но остается еще сам Эшгроув. Мне кажется, за этими памятными деревьями стоит настоящая история — из тех, что могут заинтересовать широкую публику. Возможно, мне удастся найти в деревне других живых потомков, помимо Сесили Стронг — это та женщина, что подняла вопрос на собрании, — и Питера Дэвиса. Небольшое расследование. Но к выпуску на этой неделе не успеть.

Вид у Дрю стал задумчивым.

— Хорошо, — сказал он. — История довольно интересная. Раскопай все, что сможешь, а потом, если выйдет что-то стоящее, пустим на разворот. Джон может сделать несколько снимков. — Он побарабанил еще немного по клавиатуре, просматривая макеты страниц, а затем кивнул. — На этой неделе дадим заметку о собрании, а на следующей, если все получится, напечатаем в дополнение к ней твою статью. Хорошо, займись этим. — И, не успела обрадованная Рэйчел устремиться к выходу, добавил: — Не забудь забрать сегодня список заданий у Черри, когда будешь уходить.

В приемной Черри протянула ей список тем, по которым Дрю хотел получить материалы: мировой суд, рождественский спектакль в начальной школе Белстон-Сент-Мэри, рождественский базар в Сент-Джозеф… Все дела довольно заурядные, но Рэйчел не огорчилась. У нее уже было в руках кое-что стоящее, и она была полна решимости сделать все, что в ее силах. Она выудила из сумки визитку Майка Брэдли, позвонила его секретарю и договорилась о встрече на пять часов.

Выйдя со школьного рождественского спектакля, Рэйчел обнаружила в своем мобильном пропущенный звонок. Проверила сообщения и нашла смс от секретаря Майка Брэдли: тот отменил их пятичасовую встречу и предлагал перенести ее на завтра, на то же время. Рэйчел ощутила раздражение и вместе с тем подозрение. Что на уме у этого Майка Брэдли? Почему он отказался говорить с ней? Избегает ее или попросту тянет время? Рэйчел посмотрела на часы. Почти половина пятого. Может, все-таки явиться к нему в кабинет и спросить напрямую?

Однако по здравом размышлении Рэйчел отказалась от этой идеи. Результат, скорее всего, будет отрицательный. Если сейчас настроить Майка против себя, то потом из него уже ничего не вытянешь, а ей очень хотелось бы выслушать от него все по порядку. Уж лучше подождать, скрепя сердце решила она, и прийти тогда, когда ей назначено. Тем более что к тому времени у нее наверняка накопятся новые вопросы, на которые тоже неплохо было бы получить ответы.

Рэйчел вспомнила о Сесили Стронг. Может быть, как раз сейчас самое время повидаться с ней. Попробовать стоило: Рэйчел не сомневалась, что со старушкой будет крайне интересно поговорить. Она вновь достала свой мобильный и, быстро пролистав телефонный справочник, который всегда возила с собой в машине, набрала номер: С. Стронг, коттедж «Тисовое дерево», Чарлтон Амброуз.

— Да? — Голос был хоть и старческий, но твердый. — Кто это?

— Мисс Стронг?

— Да. А вы кто?

— Вы меня не знаете, мисс Стронг, — начала Рэйчел, — меня зовут Рэйчел Эллиот. Я работаю в местной газете, в «Белкастер кроникл», знаете такую? Вчера вечером я была на приходском собрании и подумала — нельзя ли мне зайти и поговорить с вами?

— Со мной? — В голосе старушки послышалась подозрительная нотка. — О чем вы хотите поговорить со мной?

— Об Эшгроуве, мисс Стронг. Мне хотелось бы услышать историю Эшгроува.

— Я вас не знаю, — был ответ. — Я не хочу об этом говорить. До свидания.

— Пожалуйста, не вешайте трубку! — поспешно воскликнула Рэйчел. — Мисс Стронг? Вы тут? — На другом конце линии повисла тишина, и Рэйчел, уверенная, что старушка еще слушает, торопливо заговорила дальше: — Я хочу попытаться спасти ваш Эшгроув, мисс Стронг. Я хочу написать об этом в своей газете, чтобы все знали, что происходит, и чтобы деревья не вырубили. Можно я приеду и зайду к вам? Когда скажете, тогда и приеду. Если вы опасаетесь, можете пригласить какую-нибудь подругу, чтобы была рядом.

Минуту или две продолжалось молчание. Рэйчел выждала и наконец сказала:

— Что ж, спасибо, что уделили мне время. Если передумаете, пожалуйста, позвоните мне в «Кроникл»… Рэйчел Эллиот.

— Погодите, — проговорил ей в ухо хриплый голос. — Приходите сегодня вечером. Моя племянница будет здесь. Приходите часов в шесть.

— Спасибо, мисс Стронг. Я приду. С нетерпением жду встречи с вами.

Наутро, добравшись до редакции, Рэйчел незаметно проскользнула в подвал, в архив, и принялась за дело. К сожалению, еще не все старые номера были оцифрованы, и Рэйчел поняла, что придется перебирать бумажные экземпляры.

Она достала папку за первый квартал 1915 года и начала с самого первого номера: пятничного, от 1 января. Она искала фотографию, о которой говорила Сесили. Фотографий в газете было не так уж много, и вскоре она перешла ко второму номеру, затем к третьему… В середине марта она нашла то, что искала. На первой полосе выпуска от 19 марта была напечатана зернистая фотография: группа молодых мужчин в форме, под заголовком:

Совсем короткая патриотическая статья без указания имен молодых людей на фото. Единственное, в чем Рэйчел могла быть уверена — что офицер в центре — это Фредди Херст. Газета была старая, снимок плохой. Черты лиц невозможно было различить, но все они были молодые, смеющиеся, и Рэйчел поймала себя на том, что смахивает неожиданно подступившие слезы.

— Эй, Рэйч, — сказала она вслух, — что это с тобой?

Она закрыла папку с архивом и убрала на полку. Вообще-то ее интересует посадка Эшгроува — напомнила она себе. Сесили сказала, что деревья посадили и освятили в 1921 году, но точную дату назвать не смогла.

«Холодно было, — вспомнила Сесили, — значит, скорее всего, январь или февраль. Уверена, что где-то в начале года».

Рэйчел решила начать с первого номера 1921 года. Она сняла подшивку с полки, положила на стол, раскрыла и стала разглядывать пожелтевшие страницы. По мере того как она пролистывала номер за номером, ее все больше удивляло количество упоминаний о такой маленькой деревушке, как Чарлтон Амброуз.

Скользя глазами по выцветшим страницам, она вскоре заметила, что взгляд то и дело цепляется за это название, хотя чаще всего речь шла о предметах не особенно интересных: о благотворительных распродажах, о потерявшихся кошках, об овце, повадившейся в сад приходского священника. Была пара заметок подлиннее, где можно было найти больше подробностей о том, чем жили люди в Чарлтон Амброуз восемьдесят лет назад. Например, разразилась довольно серьезная эпидемия гриппа, унесшая жизни нескольких человек. Епископ Белкастерский назначил в приход нового священника — Генри Смолли. Тут же приводилась и краткая биография этого священника, который, судя по всему, служил на фронте во время Первой мировой войны, и сэр Джордж Херст, чей сын Фредерик погиб на Сомме, назначил ему содержание.

«Фредерик — это же и есть Фредди, о котором рассказывала Сесили», — подумала Рэйчел. Тот самый лейтенант Херст с фотографии. Она отложила газету и стала думать о нем — о Фредди Херсте, который погиб таким молодым столько лет назад. Чем больше Рэйчел узнавала о нем, тем живее он ей представлялся. Сначала она услышала о нем от Сесили, теперь вот прочитала в газете, и это было уже не просто имя. Рэйчел пожалела, что фотография в газете такая нечеткая: хотелось бы знать, как Фредди выглядел в жизни. В этом номере его портрета, конечно, не было, зато было блеклое фото преподобного Смолли. Черты его лица тоже были трудноразличимы на старой газетной странице — просто молодой человек, светловолосый, в очках, с пасторским воротничком. Кажется, Сесили и о нем тоже упоминала? Да, но без имени — просто как о пасторе, который освящал деревья. Рэйчел вернулась к газете и стала читать дальше.

Преподобный Генри Смолли был холост, и поэтому ему очень обрадовались в деревне, где так много молодых мужчин не вернулось с войны. Заметка коротко сообщала о его назначении и о скромном приветственном приеме, устроенном прихожанами в деревенском клубе.

«В том самом, где до сих пор проходят собрания?» — подумала Рэйчел, не отрываясь от чтения. Далее упоминались имена дам, которые пекли пирожные и готовили чай. Миссис Дэй и ее дочь, мисс Молли Дэй. Возможно, подумала Рэйчел, эта Молли была как раз из тех барышень, которые так радовались, что новый священник не женат. Миссис Дэвис… мать Джона и Дэна? Миссис Кук, миссис Краун, миссис Свон, миссис Стронг… мать Сесили? Все дамы от души старались, чтобы новый молодой пастор почувствовал, что ему тут рады. Рэйчел записала на будущее дату статьи и стала просматривать следующую газету.

Еще через три номера, то есть через три недели, она нашла то, что искала.

Субботнее утро застало Рэйчел в пути к Чарлтон Амброуз: она решила вновь навестить Сесили Стронг.

Прежде всего она позвонила, чтобы узнать, можно ли зайти, и Сесили, обрадованная звонком, пригласила ее на чашечку кофе. Рэйчел охотно согласилась. После работы с архивом «Кроникл» у нее возникло еще несколько вопросов, на которые она надеялась получить у старушки ответ. Хорошо, если Сесили сможет навести на след еще каких-нибудь родственников погибших — тех, кто сейчас живет в деревне.

За чашкой утреннего кофе она поискала фамилии из своего списка в телефонной книге. Некоторые нашлись, но принадлежат ли они родственникам тех самых людей, покажет время.

Рэйчел припарковалась возле коттеджа Сесили, но зашла вначале в церковь — взглянуть на мемориальную доску, о которой упоминал Тим. Церковь была старая, золотистый песчаник стен — мягкий и гладкий. Вокруг, как цыплята вокруг матери-наседки, сгрудились надгробия жителей Чарлтон Амброуз — беспорядочная мешанина памятников и крестов и две большие гробницы-саркофага по обе стороны от тропы. Зимняя трава тут и там пробивалась между камнями и зелеными холмиками. У одной-двух могил лежали живые цветы, кое-где попадались рождественские венки, а какие-то были украшены лишь сухими стеблями, торчащими, как пики, из стеклянных банок, или давным-давно мертвыми, усохшими до состояния скелетов растениями в горшках.

Старая дубовая дверь была открыта, и, распахнув ее, Рэйчел увидела внутри двух женщин, занятых уборкой. За работой они болтали друг с другом и почти не обращали внимания на Рэйчел, пока та бродила по церкви и разглядывала мемориальные доски.

Она нашла то, что искала, у дальней стены, под большим окном, глядевшим на запад. Сначала она увидела латунную табличку с надписью:

Внизу, на другой табличке, очевидно втиснутой позже, словно бы впопыхах, было написано:

Рэйчел прочитала имена на обеих табличках, а потом достала фотоаппарат и сделала снимок. Вспышка привлекла внимание уборщиц, и одна из них крикнула:

— В стойке у двери есть открытка с западным окном.

Рэйчел обернулась:

— С западным окном?

— Ну да. — Женщина указала на окно над мемориальными досками. — Оно есть на открытке, можете купить, если хотите. И история церкви там тоже есть.

— А, спасибо, — ответила Рэйчел. — На самом деле я рассматривала мемориальную табличку героям войны, а не окно. Хотя, — поспешно добавила она, — оно очень красивое.

Рэйчел подняла глаза, чтобы как следует разглядеть витраж, и увидела, что окно действительно красивое. Даже сейчас, когда солнце на него не попадало, цвета были живыми и яркими. Витраж изображал притчу о добром самаритянине; раненый лежал на обочине, самаритянин подносил к его губам чашу, а ослик, на котором приехал самаритянин, терпеливо ждал на продуваемой всеми ветрами дороге.

Ниже стояли слова: «И, увидев его, сжалился».

Под цитатой вилась лента со словами:

«Белкастер кроникл», пятница, 19 марта 1915 г.

Сестры милосердия из деревенской больницы вместе с родными и друзьями наших отважных ребят пришли в прошлую среду на Белкастерский вокзал, чтобы проститься с ними. Слезы на глазах всех провожающих были слезами гордости: наши ребята наконец-то отправились во Францию бить гансов. Первый батальон Белширского полка легкой пехоты только что прошел подготовку и готов к бою. Вскоре они присоединятся к своим товарищам на фронте, где те отражают атаки немецкого агрессора. Друзья из Чарлтон Амброуз (на снимке внизу) со своим офицером — лейтенантом Фредериком Херстом — в самом боевом настроении, плечом к плечу, идут сражаться за короля и родину. Держись, кайзер Билл! Наши ребята уже в пути, и за ними придут другие!

Когда Сара спустилась к завтраку, почта уже лежала на медном подносе в прихожей. Увидев письмо с французским штемпелем, подписанное знакомым наклонным почерком, Сара схватила его и побежала наверх, в свою комнату, чтобы уединиться. Сидя на подоконнике, она долго держала письмо в руке, почти боясь его открывать. Она смотрела на родной, знакомый сад, залитый светом осеннего утра. Освещенные солнцем буки, обрамлявшие выгон с внешней стороны, горели огнем, а хризантемы на клумбе у южной стены сияли золотыми, оранжевыми и рыжеватыми оттенками на фоне каменной кладки. Как всегда, она сразу подумала о Фредди и о том, увидит ли он еще когда-нибудь этот сад.

— Перестань, Сара, — одернула она сама себя, а потом, глубоко вздохнув, вскрыла конверт и достала письмо.

Молли Дэй собиралась, как обычно, провести свой долгожданный выходной с матерью. Отец будет занят работой, и они с матушкой спокойно посидят на кухне с чаем и горкой жареных ячменных лепешек, щедро смазанных маслом. Выходной на полдня ей полагался всего раз в месяц, и они с матерью всегда ждали его с нетерпением. Сегодня Молли в небывало короткий срок успела убрать после обеда со стола и вымыть посуду на кухне, а затем натянула пальто и вышла навстречу ясному осеннему дню.

В голове все крутилась мысль, которую мисс Сара подбросила ей утром — и все утро она почти ни о чем другом не могла думать, пока полировала мебель в гостиной. Душа ее металась то в одну сторону, то в другую. Только что она приходила в ужас при мысли о путешествии в такую даль вдвоем с мисс Сарой, без сопровождающих, а в следующую минуту вдруг ощущала дрожь радостного волнения: ведь это такое приключение — поехать во Францию! Да только где же им справиться с работой в госпитале?

«Я и по-французски-то ни словечка не знаю, — думала она. — Какая из меня сестра милосердия! В жизни не бывала нигде дальше Белкастера, даже в Лондоне ни разу. Куда уж мне!»

Затем ее мысли повернули в другую сторону. «А может, я все-таки сумею сделать что-нибудь стоящее для фронта. Помочь нашим храбрым солдатам выиграть войну».

Мысли так и скакали в голове — от радости к тревоге и обратно, и в конце концов миссис Нортон даже пришлось отчитать ее за то, что она не уделяет приготовлениям к обеду должного внимания.

По дороге домой Молли думала — рассказать ли обо всем этом матери? При отце-то, конечно, не стоит, но одной матушке?.. Нет, невесело подумала она. Матушка все равно расскажет отцу, а дело не стоит скандала. И все же, едва шагнув на тропинку, ведущую из Чарлтон Амброуз, от ворот поместья, она ощутила легкость, почти беззаботность. Впереди были несколько драгоценных часов отдыха — от поместья и от работы. Удивительное предложение, которым мисс Сара так огорошила ее сегодня утром, может подождать.

Начинающие желтеть листья горели огнем на солнце, а уже опавшие шуршали и похрустывали, когда Молли, ребячась, расшвыривала их ногами на ходу. Перебравшись через изгородь по старым каменным ступенькам, она двинулась дальше по полевой тропке и вскоре поднялась на холм, возвышающийся над фермой Вэлли, где она родилась и выросла. Взглянув с вершины холма вниз, на долину, давшую название ферме, она увидела тонкий столбик дыма из трубы. Фермерский дом, длинный и приземистый, был сложен из серого камня, его маленькие окошечки смотрели из-под тяжело нависающих карнизов, по крытой шифером крыше расползались лишайники и мох. Если смотреть отсюда, каждый раз думалось Молли, кажется, что этот дом сидит у подножия холма, как курица в гнезде — нахохленная пеструшка, греющая яйца. Справа от дома был двор, по обе его стороны стояли сеновал и коровник. Дальше, на лугу, убегающем к дальнему краю долины, коровы умиротворенно жевали остатки летней травы. От двора тянулись следы тележных колес, петляющие по дну долины до самой дороги из Чарлтон Амброуз к Белкастеру. Временами следы терялись в зарослях придорожных кустов, а потом появлялись вновь. Это был единственный путь, связывающий ферму Вэлли с цивилизацией, по которому была в состоянии проехать телега. Нередко зимой, когда приносило ветром снегопад, он отрезал их от мира на несколько дней: неделю, а то и больше, приходилось пробивать путь, разбрасывая снег лопатами. Однако сейчас тропинка — извилистая, грязная, изрезанная колеями, но более или менее сухая — оставалась легким, хоть и не гладким, путем к главной дороге, и Молли знала, что заросли кустов вдоль нее сплошь усеяны только созревшей ежевикой.

Про себя Молли гадала, где сегодня отец. Иногда с вершины холма можно было увидеть его за работой где-нибудь в поле, но сегодня его нигде не было видно. Молли вновь взглянула на дом: хотелось надеяться, что отца там нет. Он всегда приходил только к ужину, перед самым уходом Молли обратно в поместье. До этого она его не видела, а сказать по чести, и видеть не хотела. Она приходила повидаться не с ним, а с матушкой.

Молли перебралась по ступенькам через последнюю изгородь и поспешила вниз, к ферме, где Дейзи и Бен, две овчарки-колли, устроили ей восторженный прием, стоило ей только войти во двор. Она ответила на их шумные приветствия объятиями и восклицаниями:

— Бен, хороший песик! Здравствуй, Дейзичка! Хорошие собаки! Хорошие!

При звуках этой встречи задняя дверь отворилась, и на крыльцо вышла мать. Как всегда, поверх юбки и блузки на ней был запашной комбинезон, а волосы повязаны шарфом. Но Молли, не видевшая ее уже месяц, заметила, что она сегодня какая-то не такая — уставшая, что ли… то есть еще сильнее уставшая, чем обычно. Лицо у нее было бледное, напряженное, и губы не сразу расплылись в приветственной улыбке.

Молли протянула к ней руки, и они обнялись — коротко, немного неловко. Матушка была не любительница ласкаться, хотя Молли никогда не сомневалась, что она ее любит.

— Матушка, — сказала она, — матушка, что-то случилось?

— Что? Нет, конечно, а что может случиться?

— Ничего, — поспешно сказала Молли. — Просто вид у тебя чуточку усталый, вот и все. Ты слишком много работаешь.

— А кто ж за меня работать будет? — возразила мать. — Эй, тихо вы!

От ее резкого окрика собаки перестали лаять и побрели к своим конурам у ворот.

— Входи, — сказала матушка и, развернувшись, первой шагнула в теплую кухню.

Молли любила кухню. Там всегда было тепло и витал успокаивающий запах свежеиспеченного хлеба, даже если в этот день ничего не пекли. В центре кухни стоял огромный, массивный квадратный стол из сосновых досок, на плиточном полу были разложены тряпичные коврики — островки ярких красок и тепла. Окна выходили на две стороны, и сквозь одно из них полуденное солнце играло лучами на полированном корпусе напольных часов, важно тикавших в углу. В плите всегда горел огонь: в те послеобеденные часы, когда они оставались вдвоем, мать открывала дверцу, и они сидели перед открытым пламенем, радуясь его жаркому теплу. Сегодня дверца была уже открыта, стулья придвинуты друг к другу, чтобы уютнее было секретничать, — но на одном из них сидел отец.

— Здравствуй, пап, — слегка неуверенно проговорила Молли, снимая пальто и вешая его на дверь. — Что ты здесь делаешь?

Отец поднял глаза и сердито посмотрел на нее.

— Что ж мне, и на кухне в собственном доме не посидеть? — пробурчал он и, вынув из кармана трубку, стал набивать ее табаком из бумажного свертка.

— Да я так, — поспешно ответила Молли. — Я… я… просто подумала — может, ты захворал, или еще что. Раз не работаешь.

— Захворал? — переспросил отец. — Нет, я не захворал. Твоя мать сказала, что ты придешь сегодня, а мне надо с тобой потолковать, вот и все.

Остановившись поодаль, так, чтобы большой стол отделял ее от отца, Молли сказала:

— Со мной? А что я такого сделала? — и тут же рассердилась на себя. Почему она сразу решила, что в чем-то провинилась, и зачем показывать отцу, что он все еще может напугать ее?

— Ничего, — ответил отец, чиркая спичкой о каминную полку и поднося ее к трубке. Он глубоко затянулся и молчал, пока трубка не разгорелась как следует. В наступившей тишине Молли с тревогой взглянула на мать, но Джейн Дэй деловито заваривала чай, словно и не слышала разговора. Она поставила чашки на стол и как ни в чем не бывало спросила:

— Ты тоже выпьешь чашечку, Эдвин?

Эдвин все тянул свою трубку, выпуская дым из уголка рта. Он только кивнул и молча ждал, пока жена нальет чай всем троим. Молли вытащила из-под стола табурет и села — по-прежнему так, чтобы стол был между ней и отцом. Мать достала противень с лепешками из духовки, где держала их, чтобы не остыли, и поставила на стол.

— Я думала, может, мы с тобой, Молли, сегодня сходим, ежевики наберем вдоль тропинки, — ровным голосом сказала она. — Хочу в этом году сварить побольше ежевичного желе. Зимой от простуды хорошо помогает. — Она поставила на стол тарелки и баночку прошлогоднего варенья, положила ножи, но ни дочь, ни муж не потянулись за лепешками.

— Что ты хотел мне сказать, пап? — спросила Молли, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Отец наконец взглянул ей в лицо и резко сказал:

— Возьми расчет у этих, в поместье, и возвращайся сюда. — Он пустил над столом струйку дыма. — Устроишься на военный завод в Белмуте. Там по деньгам выходит куда выгоднее — целых пять шиллингов в день будешь зарабатывать.

Молли в ужасе уставилась на него.

— Но я не хочу работать на военном заводе, — заикаясь, пролепетала она. — Я хочу остаться в поместье. Мне там нравится.

— В жизни не всегда делаешь что хочешь, — хмуро ответил отец. — Пора бы уже понимать. Без твоего жалованья нам концы с концами не свести.

— Но папа, — возразила Молли, — ты же и так получаешь половину моего жалованья каждую неделю.

— Ну, а теперь мы все будем получать побольше. Скажи сегодня сквайру, как вернешься, и к концу месяца чтоб дома была.

— Матушка! — обратилась Молли к матери. — Матушка, я не хочу работать на заводе. Я не хочу жить дома. Мне хорошо в поместье, мне нравится работать горничной.

— Ты слышала, что я сказал, Молли, — неумолимо проговорил Эдвин Дэй. — Пора и тебе хоть что-то сделать для фронта, дочка, — все лучше, чем прислуживать захудалым дворянчикам, пока они сидят дома без дела.

— Мистер Фредди сейчас на передовой… — начала было Молли, но Эдвин перебил ее:

— Дело решенное. Вернешься домой и пойдешь работать на завод. Скажи сквайру.

Он сунул трубку в карман и, выпив чай одним глотком, поднялся и направился к двери. Когда он проходил мимо Молли, она инстинктивно отпрянула, но он не сделал попытки дотронуться до нее — только взял свою кепку со стула у двери и, надвинув ее на голову, вышел во двор. Вскоре оттуда донесся его голос: он подзывал собак.

— С собаками-то он по-хорошему разговаривает, не то что с тобой или со мной, — пробормотала Молли, беря в руки чашку. — Матушка, я не хочу уходить от сквайра и мисс Сары. Мне нравится работать в поместье.

Мать слегка пожала плечами и сказала:

— Ты уж делай, как отец велит, Молли. Ему лучше знать.

— Матушка, — Молли подняла на мать умоляющие глаза, — ты же знаешь, почему я не хочу возвращаться домой.

Лицо матери внезапно окаменело.

— Ну-ка, Молли, прекрати чепуху молоть! Я не позволю тебе так говорить об отце, и если ты еще хоть раз намекнешь на такие гадости и непристойности, сама тебя палкой отхожу. — В волнении она стукнула чашкой по столу, расплескав чай. — Возьмешь расчет, как отец тебе велел, и делу конец. А теперь бери-ка ведро и пошли за ежевикой. — Она отвернулась от дочери, достала из шкафа корзину и направилась к двери, бросив через плечо: — Пошли-пошли, ну-ка, будь умницей. Нынче ежевика хорошо уродилась, вдвоем мы с тобой мигом целую гору наберем.

Молли с покорным вздохом отставила свою чашку и, взяв ведро, на которое указала мать, вышла следом за ней во двор. Отца нигде не было видно, однако день для Молли уже померк. Горизонт ее будущего казался серым и зловещим, а тут как раз и солнце скрылось за густыми тучами, стремительно набежавшими под крепнущим западным ветром, и вокруг стало пасмурно и холодно. То, что в любой другой сентябрьский день было бы приятным занятием, теперь казалось скучной повинностью. Мысль о возвращении на ферму наполняла сердце Молли неотступным ужасом.

С тех пор, как ей исполнилось девять лет, ей то и дело приходилось отбиваться от навязчивого внимания отца, и по мере того, как месяцы складывались в годы, ее детская любовь к нему сменялась страхом. Вначале он не был с ней суров, но его объятия стали какими-то неуловимо другими, и чем дальше, тем сильнее Молли их боялась. Она начала отдаляться от него, старалась ускользнуть из его рук, когда они оставались дома одни. Мать часто уходила к бабушке Кук, помогать ей. Бабушка была маминой мамой, уже очень старенькой, и так как она жила одна в своем доме, отказываясь переезжать, маме каждый вечер после чая нужно было заходить к ней, чтобы помочь в приготовлениях ко сну. Вот тогда-то папа и усаживал Молли к себе на колени и начинал гладить по голове. Однажды он попросил, чтобы она погладила его тоже. Она смущенно засмеялась и возразила: таких больших не гладят, что за глупости.

— Но ты же гладишь Паскинса, — заметил отец, наклоняясь к коту и хватая его за шиворот. Он плюхнул Паскинса Молли на колени, Молли почти механически начала его поглаживать, и кот тут же раскатисто замурлыкал.

— Видишь? Видишь, как ему нравится, когда ты гладишь ему животик?

Молли нервно хихикнула и сказала:

— Но не могу же я тебе гладить животик, пап!

Она столкнула кота на пол, вырвалась из рук отца и сползла с его колен. В тот раз он выпустил ее, но его странные ласки не прекратились. Когда Молли исполнилось двенадцать, он стал приходить к ней в комнату перед сном, когда матери не было дома. Там он затевал целую игру: желал ей спокойной ночи, укладывал в постель, но при этом трогал ее так, как Молли не нравилось, слишком интимно трогал — то по попе похлопает, то руку под рубашку засунуть норовит. Говорил, что она растет настоящей красоткой, брал в свои огромные ладони наливающуюся грудь, вздымавшуюся под шерстяной сорочкой, и водил по ней большим пальцем.

— Ишь какие сисечки ладные у тебя, Молл, — бормотал он.

Она отталкивала его и говорила:

— Да ну тебя, пап! Уйди!

Но от него было не так-то легко отделаться. Он говорил:

— Всем отцам приятно видеть, как из их дочурок вырастают красотки, обычное дело, — но голос у него был хриплый и звучал как-то странно. Иногда он склонялся над ней, поднимал ее с кровати, будто куклу какую, усаживал на колени и начинал подбрасывать так, что ее маленькая круглая попка колотилась о его ногу.

— Пап, мне больно! — кричала Молли, но он смеялся и подбрасывал ее снова и снова, и она чувствовала на лице его горячее прерывистое дыхание. Иногда он ложился рядом с ней в кровать, стискивал ее в медвежьих объятиях, терся об нее и говорил:

— Гляди, я прямо как Паскинс!

Молли нерешительно отталкивала его, говорила:

— Пап! Ну хватит! Мне жарко. Уходи!

Тогда он со смехом скатывался с кровати.

— Ну хоть поцелуй папу на ночь, — говорил он, брал ее лицо в обе ладони и целовал в губы. — Только маме не говори, что ты так поздно не спишь, а то нам обоим не поздоровится. Наш маленький секрет, а, лапушка?

Когда он выходил из комнаты, Молли чувствовала, что ее всю трясет. Она не могла избавиться от ощущения его рук на теле, его губ на своих губах. Когда она была маленькой, он тоже всегда целовал ее на ночь, но таких объятий и поцелуев раньше не было, и она почему-то чувствовала, что ей это не нравится. Матери она ничего не рассказывала, потому что рассказывать-то было, в сущности, нечего. Она сама не понимала, что происходит, знала только, что если для папы это игра, то играть ей больше не хочется.

Однажды вечером, когда он наконец оставил ее в покое и ушел спать, она долго думала, что же ей делать. Зато, когда план наконец пришел ей в голову, он показался на удивление простым, и Молли решила так и поступить. На следующий вечер, когда мать была дома, и они все вместе сидели на кухне, Молли встала, собираясь идти спать. Она пожелала родителям спокойной ночи, но не подошла поцеловать обоих, как всегда делала раньше, а просто направилась к двери.

— А где же наши поцелуи на ночь? — спросила мать, с улыбкой поднимая голову от штопки.

— По-моему, я уже выросла из этого, — подрагивающим от волнения голосом сказала Молли. — Это для маленьких. А я уже почти взрослая.

— В жизни такой чепухи не слышал, — фыркнул ее отец. — Ну-ка, иди ко мне и пожелай спокойной ночи как следует.

Он протянул руку, но Молли увернулась и юркнула за дальний край стола.

— Нет, папа, — настороженно ответила она. — Не хочу я больше целоваться, хватит с меня прошлой ночи.

— Какой еще прошлой ночи? — нахмурилась мать. — О чем это ты, Молли?

— Папа целовал меня вчера перед сном, но я уже большая, — твердо сказала Молли. — Взрослые, когда желают друг другу спокойной ночи, пожимают руки. — Она протянула руку матери. Та пожала ее, огорченно приподняла плечи и сказала:

— Ну и чудная же ты девочка.

Папа тоже сжал ей руку, но с такой силой, что она едва не вскрикнула от боли.

— Ну, спокойной ночи, Молли, — сказал он. — Я не говорил маме, что позволил тебе вчера не спать допоздна, пока сам не пришел тебя укладывать, но у нас не должно быть секретов от нее, сама понимаешь.

Понять было нетрудно. В том, какой смысл несло это пожатие, ни малейших сомнений не оставалось. Было ясно, что этот секрет от мамы останется секретом навсегда, и с того вечера тревога Молли переросла в настоящий панический страх.

Теперь она всеми силами старалась избегать отца, и это стало настолько очевидным, что мать сказала ей:

— Не понимаю, что с тобой творится, Молли. Вы что, поссорились с папой или что? В последнее время ты с ним почти не разговариваешь. Что случилось? Скажи мне — может, я знаю, как поправить дело.

Молли попыталась рассказать, но из этого ничего не вышло: мать сразу же пришла в ярость.

— Как ты смеешь говорить такое о своем отце! — вскричала она. — Он любит тебя и хочет, чтобы ты тоже его любила, вот и все. Ты очень испорченная девочка, иначе не говорила бы таких вещей. Еще хоть раз услышу что-нибудь подобное — расскажу отцу, что ты о нем болтаешь.

И, должно быть, правда рассказала, потому что папа устроил Молли нахлобучку за то, что выдумывает всякие глупости и расстраивает маму, и пригрозил дать ремня, если она вздумает повторять это впредь. Молли в своей невинности понятия не имела, какой смысл извлекли родители из ее слов об отце. Она знала, как появляются на свет телята и ягнята, это было ей с детства привычно, но о человеческих отношениях такого рода она ровным счетом ничего не знала; ее реакция на прикосновения отца была просто инстинктивной. Она и не думала ни в чем его обвинять, но он, услышав в ее словах обвинение, пришел в ярость, и этот случай не забылся. С того самого дня стоило Молли, по его понятию, в чем-то провиниться, он всякий раз бил ее — рукой или ремнем, и она жила в вечном страхе перед его гневом. Мама пыталась уладить дело, выступая в роли буфера между ними, но вскоре поняла, что Молли пора уходить из дома. Как только она подросла достаточно, чтобы ее могли нанять в услужение, Джейн Дэй обратилась к миссис Нортон, экономке сквайра, и та устроила Молли в поместье на должность прислуги за все.

Поначалу жизнь в поместье казалась Молли странной, да к тому же пришлось быстро выучиться не попадаться на язык язвительной миссис Нортон. Но здесь, по крайней мере, никто никого не бил, и вскоре Молли привыкла к порядкам в доме и зажила сравнительно счастливо. Половина ее жалованья шла отцу, так что на руках оставалось всего ничего, но, поскольку и тратиться ни на что не приходилось, ей хватало, и возможность уйти с фермы Вэлли в любом случае того стоила. С матерью они, кажется, даже сильнее сблизились с тех пор, как больше не жили под одной крышей, а с отцом у Молли установился своего рода вооруженный нейтралитет.

Сегодня у них вышел первый настоящий спор с тех пор, как Молли ушла из дома — почти пять лет назад, и то, что он вновь сумел внушить ей страх, ее потрясло. Они с матерью прошли по тропинке и начали собирать ежевику, а она все думала об отцовском ультиматуме.

«Не буду я больше там жить, — яростно сказала она себе. — Никогда больше не буду жить в его доме». Теперь Молли была взрослой и не такой наивной: она уже имела некоторое представление о том, чего хотел от нее отец. Поняла она и то, что мать, скорее всего, поверила ей тогда, но не могла ее защитить. Она сама боялась Эдвина, и, хотя Молли никогда не видела на мамином лице настоящих синяков, всего остального она тоже не видела под одеждой — кто знает, может, там такие же синяки, как были у нее самой.

Сегодня после стычки с отцом Молли вновь ощутила привычный страх, но вместе с ним и еще что-то — какое-то совершенно новое чувство. Это был гнев, и этот гнев заглушал страх. «Почему он со мной так обращается? — сердито думала она, срывая спелые ягоды ежевики и почти не замечая, как шипы колют пальцы. — По какому праву указывает, что мне можно, а чего нельзя, где мне работать, а где нет? Пусть он мой отец, но я не его собственность». Она повторила это несколько раз вполголоса: «Пусть он мой отец, но я не его собственность!»

Мать, услышав ее издали, переспросила:

— Что ты говоришь, Молли?

Внезапно ощутив прилив храбрости, Молли прокричала в ответ:

— Пусть он мой отец, но я не его собственность и ни на какой военный завод работать не пойду! Я поеду сестрой милосердия во Францию вместе с мисс Сарой.

Выкрикивая эти слова, Молли уже знала, что решение принято. Она поставила ведро на землю и подошла к матери, застывшей с удивленно открытым ртом.

— Прости, матушка. Я как раз сегодня хотела с тобой об этом поговорить, но все пошло как-то… не так. — Она взяла у матери корзинку и поставила на землю, а затем подняла взгляд. — Матушка, — мягко сказала она, — матушка, прости меня, но я поеду с мисс Сарой. Она спросила сегодня утром, хочу ли я ехать с ней во Францию, помогать нашим раненым солдатам. Я сказала, что подумаю, и подумала. В госпитале во Франции от меня будет больше пользы, чем на любом военном заводе. Вот я и сделаю кое-что для фронта, против этого даже папа не поспорит. Я не вернусь домой. Я поеду во Францию.

— Отец тебя не отпустит, — отрезала мать. — Не позволит он тебе ехать в такую даль, в твои-то годы.

— Он меня не удержит, — твердо сказала Молли. — Разве что запрет в сарае и выбросит ключ. — Она взяла руку матери и крепко сжала. — Я могу уехать потихоньку и ничего ему не говорить, — вполголоса добавила она. — Он и не узнает, если ты ему не скажешь… а ты не скажешь.

Джейн Дэй неотрывно смотрела на дочь, покусывая губы от волнения. Сегодня Молли была какая-то совсем другая — непривычно взрослая и решительная, и Джейн ощутила страх за нее. Слишком хорошо она знала, что бывает, если пойти против воли Эдвина, и вот теперь она увидела в глазах Молли то же упрямство, которое так часто видела в глазах мужа.

— Знать ничего не знаю о твоих дурацких затеях, Молли, — равнодушно сказала она, высвобождая руку и отворачиваясь. — Иди к сквайру и бери расчет, а через месяц вернешься домой. Раньше-то вряд ли получится.

Она взяла корзину и зашагала обратно к дому. С минуту Молли смотрела ей вслед, гадая, был ли это намек на то, что матушка в этот раз не станет рассказывать отцу о ее планах. Понимать ли это так, что у нее теперь есть целый месяц времени в запасе, или же мама и вправду ожидает, что к концу этого месяца она, Молли, вернется домой? Молли взяла ведро и зашагала следом за матерью. Мать вошла в дом, заварила еще чая и усадила Молли перебирать ежевику, словно бы того разговора и не было между ними. В этот день Молли ушла раньше обычного — еще до того, как отец явился домой к ужину.

Рэйчел подъехала к дому своей бабушки, Роуз Карсон, перед самым обедом и короткой перебежкой под проливным дождем добралась до двери. Бабушка, такая же страстная поборница независимости, как и Рэйчел, жила на первом этаже в специальном доме для престарелых и инвалидов на окраине города. С прежней квартирой она рассталась, как только Рэйчел съехала от нее, и теперь с комфортом обосновалась в Котсуолд-Корт, где на ее независимость никто не посягал, но в случае необходимости всегда можно было обратиться к коменданту. Была у нее в квартире и крошечная кухонька, где при желании можно было готовить еду, но обед ежедневно подавали в полдень в общей столовой. Роуз Карсон это целиком устраивало.

У Рэйчел был свой ключ, и, чтобы не вынуждать бабушку лишний раз подходить к двери, она открыла сама и крикнула:

— Привет, бабушка, это я!

Бабушка сидела в гостиной, ее инвалидное кресло стояло у окна, из которого открывался вид на мокнущий под дождем сад. На коленях лежало вышивание, но в иголке, брошенной рядом на столе, не было нитки, и аккуратно сложенная местная газета осталась, по-видимому, непрочитанной. Бабушкино лицо озарилось улыбкой, когда Рэйчел шагнула в комнату и подошла к ней — с объятиями и шоколадными конфетами, купленными накануне в магазинчике в Чарлтон Амброуз.

— Привет, дорогая! Какая прелесть — «Черная магия», мои любимые! — Апатия, в которой бабушка, кажется, пребывала до сих пор, мигом слетела, и она развернулась на вращающемся кресле спиной к окну. — Ну и погодка сегодня! Обед будет готов примерно через полчаса. Может, нальешь нам обеим чего-нибудь выпить?

— Да, сейчас. Ох и холодина у тебя тут, бабушка! — посетовала Рэйчел. — Ты бы не выключала камин.

Рэйчел подошла к камину и нажала на кнопку. Газ с тихим сипением загорелся, и в комнате сразу стало как-то веселее.

— Да я почти никогда и не выключаю, — спокойно ответила бабушка. Она уже привыкла к тому, что Рэйчел вечно упрекает ее за скупость, но это была уже ее вторая натура. Всю жизнь ей приходилось считать каждый пенни, и она не могла заставить себя тратить деньги на газ, когда одеяло на коленях и шаль на плечах отлично греют. Рэйчел с нежностью посмотрела на нее и включила еще торшер. Комната наполнилась теплым светом, и от этого вид за окном стал казаться еще более унылым.

«Чего-нибудь выпить» у бабушки означало бокал сладкого хереса. Рэйчел подошла к шкафчику в углу и налила два бокала.

— Как прошла неделя? — спросила она, протягивая один стакан бабушке, а с другим усаживаясь напротив камина. Они немного поболтали, а затем Рэйчел достала запеканку, стоявшую у бабушки в духовке.

— Между прочим, — сказала Рэйчел, — мне нужно тебе кое-что передать. Один человек по имени Ник Поттер шлет тебе привет.

Бабушка весело удивилась:

— Да ты что? Это который волшебник?

Рэйчел рассмеялась.

— Нет, — серьезно сказала она. — Тот — Гарри Поттер! А этот самый обыкновенный человек.

— Вот как? И почему же вдруг этот самый обыкновенный человек передает мне приветы?

— Я сказала ему, что поеду к тебе сегодня, вот он и передал.

— Как мило с его стороны, — сказала бабушка с задумчивой улыбкой. — Передай и ему привет от меня.

— Передам, если увижу, — небрежно сказала Рэйчел.

За обедом Рэйчел начала рассказывать бабушке об Эшгроуве.

— Да, я видела твою статью в «Кроникл», — сказала бабушка, — там столько всего о Чарлтон Амброуз. Очень интересно. Я ведь жила там в детстве, ты знаешь.

Это было сказано не вопросительно, а утвердительно, и Рэйчел удивленно подняла взгляд.

— Нет. Я этого не знала. Когда ты там жила?

— Там жили мои бабушка с дедушкой, — сказала Роуз. — Когда я родилась, мама вернулась домой, к ним. Мой отец погиб на войне во Франции. Я его никогда не видела.

Рэйчел изумленно уставилась на бабушку.

— Я ничего об этом не знала! — сказала она. — То есть я знала, что твой отец погиб в Первую мировую, но не знала, что ты жила в Чарлтон Амброуз. Я думала, ты всегда жила в Белкастере. А где был твой дом? Долго ты там жила?

— С перерывами — лет до четырнадцати, пожалуй, — ответила бабушка.

— До четырнадцати! — Рэйчел покачала головой. — Выходит, ты была там, когда сажали Эшгроув!

— Выходит, так, — согласилась бабушка.

— А ты помнишь, как это было?

— Смутно помню, как люди стояли в деревенской роще и сажали деревья, — сказала бабушка, — но я тогда совсем не понимала, к чему это.

— Но бабушка, это же потрясающе! Ты это видела своими глазами! А ты не можешь вспомнить кого-нибудь из жителей деревни… семьи какие-нибудь?

Бабушка засмеялась.

— Милая, мне же всего четыре года было.

— Но ты же говоришь, что до четырнадцати там жила.

— В основном да, но я там почти никого не помню. Мы жили очень уединенно.

— Значит, ты не знаешь никого из тех, кто там сейчас живет?

Бабушка покачала головой:

— Нет, никого.

«Как странно, — думала Рэйчел, глядя на бабушку, свою милую бабушку, которая когда-то без малейших колебаний забрала ее к себе после гибели родителей в автокатастрофе. — Я столько лет с ней прожила и так мало знаю о ее молодости. Она никогда об этом не рассказывает, да я ведь, — виновато подумала Рэйчел, — никогда и не спрашивала».

Она сказала это вслух, и бабушка грустно улыбнулась.

— Все это было так давно, — ответила она. — Я не говорила об этом, потому что старалась забыть. Детство у меня было не самое счастливое.

— Так ты все детство провела в Чарлтон Амброуз? Я и не знала, — снова сказала Рэйчел.

— Не все. Мы с мамой уехали оттуда, но потом она умерла и мне пришлось вернуться и жить с бабушкой и дедушкой. Они взяли меня к себе из чувства долга, и я ушла от них, как только окончила школу.

— Из чувства долга?

— Да. Видишь ли, они меня не одобряли, — глаза у бабушки заблестели. — Я была позором семьи. Мои родители были не женаты! Отец погиб, так и не успев сделать маму законной женой.

— Ты-то в этом никак не виновата, — возразила Рэйчел.

— Да, но тогда мир был совсем другим, — напомнила ей бабушка. — Порядочные девушки не беременели. Моя мать хоть и была всего-навсего дочерью мелкого фермера, но воспитывали ее в самых строгих правилах. Я была дитя позора. Поначалу они, кажется, пытались представить дело так, будто мама вышла замуж и сразу же овдовела, но после войны правда выплыла наружу, и хотя они еще какое-то время держались за эту легенду, им никто не верил, а брачного свидетельства, которое можно было бы ткнуть сплетникам под нос, у них, конечно, не было.

— Ох, бабушка, как ужасно! — воскликнула Рэйчел. — Бедная твоя мама и бедная ты.

— Вот поэтому мы и уехали в город, — сказала бабушка. — Мне тогда было лет пять-шесть. Мама работала в пабе буфетчицей — ей дали комнату и позволили поселиться вместе со мной, но с условием, что я буду помогать по хозяйству, как только смогу.

— Как, в пять лет? — воскликнула Рэйчел.

— Я уже могла вытирать пыль и полировать дверные ручки, и очень рано научилась гладить. — Она улыбнулась. — Потом все это мне пригодилось, когда я решила уйти от бабушки с дедушкой. Мне удалось устроиться помощницей горничной.

— А что случилось с твоей матерью?

Бабушкино лицо окаменело.

— Заболела и умерла. Мне никто не говорил, что с ней случилось, и я до сих пор не знаю наверняка. Теперь-то я догадываюсь, что, судя по всему, часть ее работы заключалась в том, чтобы быть любезной с хозяином, понимаешь? Я его ненавидела и боялась. Он был жирный, сальный и вонючий. Терпеть не могла, когда он подходил близко. Он все тыкал в меня пальцем. А палец у него был похож на грязную сардельку.

Рэйчел мгновенно представила себе владельца бара, и ее передернуло.

— Я была совсем маленькой, — продолжала бабушка, — но никогда не забуду его руки. Толстые пухлые руки с грязными ногтями. До сих пор передергивает, как вспомню. — На мгновение она прервала свой рассказ, и взгляд ее застыл, устремленный куда-то в пространство, а затем она улыбнулась Рэйчел. — В общем, однажды вечером мама поднялась наверх со стоном. У нас была только одна кровать, мы спали на ней вдвоем. Я уже лежала в постели, и мама легла рядом со мной. Помню, я очень испугалась, но она сказала, что ей вот-вот станет лучше. Лучше, конечно, не стало, а потом я заметила, что сквозь одеяло сочится кровь. Я стала кричать, и в конце концов на мой крик пришла хозяйская жена — сказать, чтобы я умолкла. Когда она увидела мою мать и кровь, и весь этот ужас, она взвизгнула и побежала за мужем. Меня унесли из комнаты, и я больше никогда не видела маму. Никто никогда не рассказывал мне, что с ней случилось — я знала, что она умерла, и больше ничего. Могу только предположить, что она сделала подпольный аборт.

Рэйчел взяла бабушкины руки в свои. Ее тарелка с недоеденной запеканкой стояла на столе, отодвинутая и забытая.

— И ты вернулась к бабушке с дедушкой?

— Бабушка приехала и забрала меня. Я знаю, что и так-то была ей не нужна, а то, что случилось, видимо, еще добавило нам скандальной славы. Мою мать похоронили на кладбище в Чарлтоне, и после этого о ней больше никто не вспоминал.

— Как чудовищно, бабушка! — ужаснулась Рэйчел. — Забыть родную дочь!

— По-моему, они давно уже не считали ее дочерью, — тихо сказала бабушка. — Они взяли меня к себе и кормили, пока я не доросла до того, чтобы самой зарабатывать — и я при первой же возможности ушла, не оглядываясь.

— Куда? — спросила Рэйчел. — Где ты работала?

— В Белстоне, в «Сент Мэри», — сказала бабушка, — в «Грейндж». Для меня было большим облегчением уехать от них, особенно от дедушки… и, думаю, они тоже были рады от меня отделаться.

— А почему от дедушки особенно? — спросила Рэйчел, но тут же поняла, что уже знает ответ. — Он не?..

— Не так, как ты думаешь, — ответила бабушка. — Ничего особенного, только трогал и… в общем, мне всегда было не по себе, когда я оставалась с ним наедине, и я старалась не оставаться.

— А твоя бабушка знала? Наверняка знала. Не могла же она не догадываться, что происходит?

Бабушка грустно улыбнулась.

— Я уверена, что догадывалась, но закрывала на это глаза. Знаешь, такие вещи всегда замалчивали. Во всяком случае, в приличных домах. Мужчины чаще всего были полными хозяевами в доме, и жены редко осмеливались им перечить. — Она вздохнула. — Я часто думаю, не поэтому ли моя мама тогда снова уехала — не приставал ли он и к ней. Может быть, она боялась за меня. Это только предположение, правды мы никогда не узнаем. Достаточно сказать, что я была счастлива сбежать на службу в «Грейндж», в относительную безопасность.

— Милая, милая бабушка! Как это все ужасно.

Рэйчел почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. До чего же непохоже было бабушкино детство на то, как она сама растила ее, Рэйчел, как любила, как делала все для того, чтобы она чувствовала себя желанным ребенком. Бабушка изо всех сил старалась заменить Рэйчел мать и отца. Поощряла все ее занятия — в школе и не только. В холодные зимние дни стояла у площадки и смотрела, как Рэйчел играет в хоккей, ходила на родительские собрания, на школьные спектакли и концерты и продолжала работать, когда ей уже давно пора было на покой — ради того, чтобы Рэйчел могла поступить в университет. Какой контраст с холодным домом, в котором пришлось жить самой бабушке!

— Но, бабушка, почему ты решила рассказать все это сейчас, через столько лет? Что тебе вдруг вспомнилось?

Бабушка пожала плечами.

— Сама не знаю, — сказала она. — Может быть, из-за твоей статьи.

— Из-за моей статьи? О Чарлтон Амброуз? Почему?

— Ну, я стала читать про деревню, про ее дела, и это заставило меня оглянуться назад, в прошлое. — Она печально улыбнулась. — В мои годы только в прошлое смотреть и остается, больше-то некуда особенно. В общем, твоя статья помогла мне решиться. Есть у меня кое-что, что я уже давно подумываю тебе отдать, и вот, кажется, пришло время. Хочу передать тебе это сама, а не оставлять после моей смерти, чтобы ты знала, что это и откуда. Если ты зайдешь ко мне спальню, в шкафу у кровати найдешь старую жестяную коробку из-под печенья. Не могла бы ты принести ее, пожалуйста?

Рэйчел пошла за коробкой, вспоминая на ходу Сесили и ее жестянку из-под печенья. Должно быть, все старушки хранят свои сокровища в жестяных коробках, с улыбкой подумала она. Она нашла жестянку, аккуратно перевязанную ленточкой, принесла ее в гостиную и поставила бабушке на колени. Бабушкины артритные пальцы какое-то время трудились над ленточкой, а затем она протянула жестянку Рэйчел.

— Развяжи ты, — сказала она.

— Туго завязано, — проговорила Рэйчел, с трудом распутывая узлы. — Когда ты ее открывала в последний раз?

— Не помню — лет пятьдесят назад, наверное.

— Пятьдесят! — изумилась Рэйчел. Она уже хотела предложить перерезать ленточку, но теперь решила побороться с узлами. Наконец они начали развязываться, и после долгих усилий лента упала. Теперь можно было открывать. Но перед этим Рэйчел взглянула на бабушку и тихо спросила:

— Что там, бабушка?

— Письма и дневник. Раньше я думала — вот меня не станет, а тебя уже не одно поколение отделяет от этих людей — ты тогда сможешь опубликовать это как книгу. Рассказать, как все было на самом деле. Но, пожалуй, все это больше пригодится тебе как раз сейчас, когда ты пытаешься спасти Эшгроув.

— Эшгроув? — Рэйчел была заинтригована.

— Не знаю… Посмотри сама. Может, я и ошибаюсь. Я там не все читала — ни одно письмо даже не открывала. Мне казалось, это слишком личное. А вот дневник читала — тут у меня не было ощущения, что я вторгаюсь в чужую тайну.

— Но я ведь тоже вторгнусь?

— Вполне возможно. Если почувствуешь что-то такое, можешь дальше не читать. Но я думаю, что там, скорее всего, найдется ответ на какие-то загадки Эшгроува, а ради того, чтобы его спасти, можно, пожалуй, и вторгнуться.

Рэйчел открыла старую жестянку и осторожно вынула ее содержимое. Там было несколько пачек писем и старая тетрадь в твердом переплете. Она открыла тетрадь и взглянула на первую страницу. На ней была выцветшая карандашная надпись: «Дневник Молли Дэй. Совершенно секретно».

Рэйчел снова закрыла тетрадь и перевела взгляд на письма. Каждый пакет был перевязан такой же ленточкой, как и сама жестянка. Верхнее письмо из первой пачки было адресовано мисс Молли Дэй, в монастырь во Франции, а из второй — рядовому Томасу Картеру.

— Молли Дэй — это твоя мама?

Бабушка кивнула.

— Но как же они попали к тебе, бабушка? — спросила Рэйчел. — Ты же говорила, что родители твоей мамы отреклись от нее?..

— Я нашла их после смерти бабушки, во время Второй мировой войны. Кроме меня, больше никого из нашей семьи не осталось, и я пошла разбирать вещи. Дедушка умер за много лет до того, и фермы уже давно не было, но бабушка жила в том же доме, и из него пришлось срочно все убирать, когда она умерла. Коробка хранилась на чердаке. Должно быть, бабушка нашла ее после маминой смерти и спрятала. Это было последнее, что связывало ее с дочерью. — Бабушка грустно усмехнулась. — Я чуть было не выбросила ее, не открывая. Там, на чердаке, скопилось столько всякого хлама! Но что-то меня дернуло заглянуть внутрь. Когда я поняла, что это, то тут же закрыла коробку и унесла домой. Только через несколько дней смогла заставить себя открыть ее снова.

— Но почему? — Рэйчел сгорала от любопытства. — Разве тебе не хотелось узнать больше о своих родителях? Я так понимаю, рядовой Том Картер был твоим отцом?

— Я сама не знала, хочу или нет, — призналась бабушка. — К тому времени у меня была уже своя жизнь. Я сменила фамилию, когда пошла работать, порвала все связи с прошлым и была совсем не уверена, что мне хочется оглядываться назад. — Она вздохнула. — Я знала, что с моими родителями вышла какая-то скверная история, но не знала, какая именно. Мне было двадцать шесть лет, я только что вышла замуж и наконец-то отвоевала себе какое-то место в жизни. Все эти двадцать шесть лет я билась как рыба об лед и теперь боялась, как бы эти голоса из прошлого не разрушили мое благополучие. Я не стала рассказывать о них Джону. Боялась, как бы там не обнаружилось что-то такое, что уронило бы меня в его глазах. С его стороны и так было очень смело жениться на незаконнорожденной — даже в 1941 году это был поступок.

— Но если ты не решилась рассказать дедушке об этой коробке, то что же ты с ней сделала?

— Тоже спрятала. Когда Джон ушел в море, а я осталась одна в Лондоне, то наконец снова достала ее и вот тогда и прочитала дневник.

Рэйчел снова взяла тетрадь и стала ее рассматривать. Почерк внутри был полудетский — карандашные каракули.

— Сейчас не читай, — быстро сказала бабушка. — Это нужно читать не торопясь.

Рэйчел убрала дневник обратно в коробку.

— А письма? Ты так ни одного и не читала?

— Нет. Это не мои письма, у меня нет права их читать.

— А у меня?

Рэйчел вглядывалась в бабушкино лицо, пытаясь разгадать, что она на самом деле думает об этих письмах. Она понимала, что, если бы такой выбор встал перед ней самой, она наверняка не устояла бы перед неукротимым любопытством и прочла.

— Сама решай. Это твое наследство, часть твоей семейной истории. Для меня это все было еще слишком близко, хотя я никогда не видела своего отца, да и маму почти не помнила. Но теперь, через восемьдесят лет… для тебя это уже история. Можешь читать смело — что бы там ни было, теперь это уже никому не повредит.

Рэйчел сказала:

— Я подумаю.

Она сложила все обратно в коробку и, аккуратно перевязав ленточкой, отставила ее в сторону.

— Священник из Чарлтон Амброуз вчера дал мне почитать одну книгу, — сказала Рэйчел, — историю прихода, написанную другим пастором, по имени Генри Смолли. Кажется, он довольно долго служил в этом приходе. Ты его помнишь?

Бабушка на мгновение задумалась и сказала:

— Ну, конечно, там был какой-то пастор, может быть, его звали Смолли. Насколько помню, до смерти мамы я не часто бывала в церкви. Потом-то мне приходилось каждую неделю ходить туда с бабушкой. Помню, что священник казался мне очень грустным, но он всегда был добр ко мне, да и ко всем детям, наверное. Своих у него, кажется, не было. Прости, Рэйчел, но я правда не помню, как его звали.

— Наверное, он самый, — сказала Рэйчел. — Он писал эту книгу примерно в 1930 году, значит, видимо, еще жил тогда в деревне. Это, собственно, и не важно, просто любопытно стало, вот и все.

Из Котсуолд-Корт Рэйчел отправилась прямиком домой, налила себе полный бокал и свернулась калачиком на диване. Жестянка из-под печенья стояла на столе, все еще перевязанная ленточкой, и ждала. Только Рэйчел протянула к ней руку, как рядом на столе зажужжал телефон: текстовое сообщение. Она включила экран. «Надеюсь, вы передали привет бабушке».

Рэйчел оторопело уставилась на экран. Сообщение от Ника. Где, черт возьми, он достал ее мобильный номер? У бабушки она, как обычно, отключила телефон и включила снова, только когда вернулась домой. Но сейчас ей было не до Ника Поттера — слишком много других забот, поэтому она оставила сообщение без ответа, снова отключила телефон и бросила его обратно в сумку. Затем взяла жестянку из-под печенья и развязала ленточку.

Понедельник, 4 октября 1915 г.

Сегодня мы с мисс Сарой отправляемся навстречу приключениям, вот я и решила вести дневник, чтобы потом рассказать об этих наших приключениях в деревне, когда вернемся домой. Сквайр пришел на вокзал нас провожать, и, когда мы уезжали, сунул мне в руку гинею — целую гинею! И сказал: «Позаботьтесь за меня о мисс Саре, Молли, и проследите, чтобы она не попала в беду». А я сказала: «Боже мой, сэр, не могу же я указывать мисс Саре, что делать!» А он улыбнулся и сказал: «Нет, этого никто не может, но вы все-таки приглядывайте за ней».

И мы поехали на поезде в Лондон. День был холодный, а Лондон очень большой и грязный. Поезд, кажется, ехал по Лондону долго-долго, пока не остановился на Паддингтонском вокзале. Никогда не видела такой суеты, как в Лондоне. Всюду авто, трамваи и люди — сотни людей. Какие-то офицеры помогли нам найти такси, и мы отправились на Карвер-сквер возле Британского музея — там живет тетя мисс Сары, сестра сквайра. И там растут деревья — прямо как будто сад посреди города. Я и не знала, что в Лондоне есть деревья — думала, там только дома. Нам придется пробыть здесь несколько дней, а потом мы поедем во Францию. Ее тетя, леди Хорнер, очень милая дама. Мне дали комнату на этаже для прислуги, и ем я в столовой для прислуги. Еды тут много, и она очень вкусная. Здесь все говорят совсем по-другому, даже слуги, так что я теперь тоже буду стараться говорить так же шикарно, как они, чтобы не осрамить мисс Сару. Делать мне тут нечего, кроме как заботиться о мисс Саре, а это сейчас совсем не трудно. Мы очень устали, поэтому легли спать рано, но я долго не могла заснуть от волнения, все радовалась, что попала сюда. И тогда я села и написала про этот первый день моего путешествия.

Они уехали во Францию за четыре дня до того, как Молли должна была появиться дома. Она не видела родителей с тех пор, как ушла с фермы в прошлый раз, и, насколько ей было известно, отец о ее отъезде не знал. Она могла только гадать почему. Матушка все-таки сохранила ее тайну? Или просто не верила, что Молли решится уехать? Неужели она думала, как, без сомнения, думал отец, что Молли подчинится его приказу и покорно вернется домой, отработав месяц после уведомления об уходе? Как бы то ни было, Молли был рада, что отец не прибежал, рыча от ярости, в поместье, не налетел на сквайра и не заявил, что его дочь уходит работать на оружейный завод. Если бы папа только услышал о Франции, он бы тут же уволок ее домой, даже без всяких уведомлений об уходе.

А вот Саре пришлось выдержать поединок с отцом. В тот вечер, когда она пришла за ним в библиотеку, сквайр категорически отказывался ее отпускать, но она наконец сказала:

— Ты не сможешь остановить меня, отец. Я возьму мамины деньги, и мы с Молли поедем вместе — это будет совершенно безопасно.

— Твоя тетя говорит, что мать-настоятельница, или как там эту женщину называют…

— Ты прекрасно знаешь, как ее называют, отец, — терпеливо ответила Сара.

— Твоя тетя говорит, что она не примет тебя без моего письменного разрешения, а я его тебе не дам!

— Тогда я уеду без него, — тихо ответила Сара. — У них отчаянная нехватка сестер милосердия, и едва ли они откажутся меня принять, если я приеду — даже без твоего письма.

— Я напишу, что ты никуда не поедешь, — твердо сказал отец.

— Но я все равно поеду, — так же твердо ответила Сара. — Если мне откажут, найду другой госпиталь. — Она улыбнулась отцу ангельски невинной улыбкой. — Конечно, в этом случае нам придется скитаться по Франции одним, наудачу, но, думаю, рано или поздно мы что-нибудь найдем.

Отец взглянул на нее и увидел на лице дочери выражение стальной решимости — такое же, как у ее матери, когда та объявила родителям, что выходит замуж за Джорджа Херста, не принадлежащего к римско-католической церкви. Это было очень знакомое выражение, и теперь, увидев его вновь на лице Сары, он понял, что побежден.

— Ты не можешь таскать юную Молли Дэй по полям сражений! — все тем же негодующим тоном проговорил сэр Джордж. — А что ее отец скажет на эти ваши глупости?

— Он говорит, что, поскольку мы с Молли едем к моей родственнице, то у него возражений нет. Горничные ведь часто путешествуют вместе со своими хозяйками. Что же тут особенного?

Молли пошла на риск. Когда Сара спросила, не возражают ли родители против ее поездки во Францию, она ответила с совершенно невозмутимым видом: «Нисколечко, мисс Сара. Я же работаю на сквайра, мисс, — если он велит мне ехать, то и разговора нет. Они знают, что с вами я буду в полной безопасности, мисс». Сара так обрадовалась, когда Молли согласилась ехать, что не стала выяснять у ее родителей, отчего они так легко к этому отнеслись. Она даже не пыталась удостовериться, в самом ли деле они дали свое согласие, а поскольку ее такое объяснение устроило, можно было надеяться, что и сквайра оно устроит. Как только они уедут и как только эта весть дойдет до отца, он ринется в поместье вне себя от ярости, но, может быть, до него все-таки дойдет не сразу, а потом будет уже поздно.

Перед уходом с фермы в тот последний день Молли крепко обняла мать — это было молчаливое прощание. Мать обняла ее в ответ, и они расстались, так и не сказав друг другу ни слова. Молли повернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь. Ее отец, возвращаясь домой к чаю в осенних сумерках, видел, как она идет по тропинке к вершине холма, и понял — она ушла раньше времени, чтобы больше не встречаться с ним. Его это не удивило, но он был уверен, что через месяц Молли вернется домой.

Вынужденный наконец капитулировать, сэр Джордж принял свое поражение достойно. Он выдал Саре ее трехмесячное содержание авансом и пообещал устроить так, чтобы она получала его и потом, во Франции.

— Ты ведь должна будешь платить юной Молли ее жалованье, как обычно, — сказал он, — поэтому я прибавил его к той сумме, которую буду тебе высылать. — Он взглянул на дочь взглядом человека, смирившегося с неизбежным, и добавил: — Ох, Сара, надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

Сарины объятия застали его врасплох: он был не из тех, кто проявляет чувства открыто, и отвернулся, чтобы их нельзя было прочесть у него на лице.

Сэр Джордж отвез девушек на вокзал в собственном автомобиле. Молли чувствовала себя чрезвычайно важной особой, восседая на заднем сиденье среди громоздящегося вокруг багажа. Единственное, чего она опасалась, — как бы отец не увидел их на дороге или не оказался в тот день в Белкастере. Но, когда они проезжали мимо тропы на ферму Вэлли, отца нигде не было видно, а если даже он в Белкастере, то уж на вокзале-то ему точно нечего делать, думала Молли.

Они прибыли задолго до отправления, и когда лондонский поезд с пыхтением подкатил к станции, выпуская пар и дым под стеклянную крышу над платформой, носильщик, которого нашел сэр Джордж, отнес их багаж в пустое купе вагона первого класса. Они стояли на перроне, окруженные толпами солдат, прощавшихся с родными среди сваленных в кучи узлов и вещмешков. Шум и суета вызывали радостное возбуждение, и Молли почувствовала, как тянущая пустота в животе, не дававшая ей покоя все утро, сменилась этим заразительным предвкушением нового. Она жадно разглядывала все вокруг, но при виде женщин, стойко сдерживающих слезы расставания, тут же поспешно перевела взгляд на своих спутников.

Пока ждали свистка проводника, сквайр взглянул на Молли и добродушно сказал:

— А ваши родители не поехали провожать вас, юная Молли?

Молли покраснела, однако без заминки выдала заранее приготовленную ложь:

— Нет, сэр. Мы не захотели прощаться на вокзале. Дома попрощались.

Сэр Джордж одобрительно кивнул и, сунув ей в руку гинею, сказал:

— Это вам на дорогу, Молли, просто на всякий случай.

Молли взглянула на монету в руке. У нее никогда не было столько денег сразу.

— Ой, сэр, спасибо, сэр! — Молли кое-как изобразила смущенный книксен, и, когда она уже карабкалась по ступенькам в вагон, сэр Джордж прибавил:

— Позаботьтесь за меня о мисс Саре, Молли, и проследите, чтобы она не попала в беду.

Молли посмотрела на него испуганно и сказала:

— Боже мой, сэр, не могу же я указывать мисс Саре, что делать!

Сквайр улыбнулся и сказал:

— Нет, этого никто не может, но вы все-таки приглядывайте за ней.

По пути поезд несколько раз останавливался на разных станциях, и на первой же остановке в купе вошли три офицера. Увидев Сару и Молли, они извинились за вторжение. Один из них представился капитаном Джеймсом Шайнером и сказал:

— Простите, что приходится беспокоить вас, леди, но не позволите ли вы присоединиться к вам? Поезд сегодня чертовски переполнен.

— Конечно, прошу вас, — ответила Сара, и до конца пути у нее, по крайней мере, не было недостатка в интересных собеседниках. Молли, разумеется, не принимала участия в разговоре: она всю дорогу любовалась на сельские виды, мимо которых они мчались. Ее зачаровывали эти стремительно проносящиеся мимо картинки. Безымянные деревни, виднеющиеся вдали, лепились вокруг церквей, заводские трубы рисовались на фоне выцветшего осеннего неба, выбрасывая в него клубы дыма. Телеги медленно, тяжело тащились по узким улочкам, иногда мелькали сверкающие автомобили, летевшие со скоростью до сорока миль в час, один раз проехал полицейский на велосипеде, а потом женщина везла кого-то на инвалидной коляске. Молли казалось, что перед ней разворачивается бесконечный гобелен со сценками из жизни самых разных людей. Работающие в полях не обращали на проезжающий поезд никакого внимания, зато ребятишки на мостах и у шлагбаумов на переездах скакали и махали руками изо всех сил, и Молли, бросив через плечо быстрый взгляд на Сару, которая смеялась над чем-то с офицерами, помахала в ответ.

«Даже не верится, что мы уже в пути, — подумала она в радостном волнении. — Мы правда едем во Францию! Это будет самое большое приключение за всю мою жизнь, значит, надо постараться ни минуточки из него не забыть. Вот заведу такую специальную тетрадку и буду писать дневник — про все, что со мной произойдет».

В школе Молли приходилось читать чужие дневники, но, хоть ей и нравилась эта идея — записывать все свои поступки, ее собственная жизнь всегда казалась слишком обыкновенной и скучной, чтобы писать о ней, а что-то другое, не скучное, она ни за что не решилась бы доверить бумаге. Не могла же она писать о том, как отец обращается с ней и с матерью! Дома такой дневник и спрятать было бы негде. Но тут, в поезде, который нес ее в неизвестное будущее, ей захотелось сохранить все, что произошло в этот день, чтобы уже ничего не забылось. И внезапно в голову пришла простая и ясная мысль — дневник! Молли пообещала себе, что при первой же возможности купит тетрадь, несколько карандашей и начнет записывать.

На каждой станции в вагон вливались все новые группы военных, так что, когда поезд наконец подошел к Лондону, он уже был забит до отказа. Он медленно катил по окраине, и картинка за окном сменилась. Вместо полей и лесов — дома и другие строения, вместо деревень — разросшиеся во все стороны пригороды. Молли как завороженная смотрела на домики, тянувшиеся бесконечными рядами, стена к стене, на маленькие прямоугольные садики, упирающиеся прямо в железнодорожные пути. Оживленные улицы с домами или рядами магазинов, кое-где на углу возвышающиеся над ними церкви… Как же столько людей уживается здесь, в такой тесноте, прямо под боком друг у друга?

На Паддингтонском вокзале капитан Шайнер помог им найти носильщика, а затем такси, которое и доставило их на Карвер-сквер в Блумсбери, где жила вдовая сестра сэра Джорджа, леди Хорнер. Капитан спросил, нельзя ли ему будет навестить там мисс Херст, но Сара чувствовала, что встречу в поезде едва ли можно считать приличным знакомством, и выразила сожаление, что через несколько дней они уже будут на пути во Францию, а подготовка к поездке не оставит им времени для приема гостей. Капитан Шайнер, очевидно, принял это как отказ и пожелал им удачи во Франции.

Сара в ответ пожелала ему того же, и он, помогая ей сесть в такси, добавил:

— Вся Англия будет вам благодарна, мэм, — лихо отсалютовал, развернулся и растворился в вокзальной толпе.

Глядя в окно такси, Молли воскликнула:

— Ой, мисс Сара, я никогда не видела ничего подобного. Когда мы ехали в поезде, до Лондона было еще далеко, а я думала, что мы давно уже там — все дома и дома! А вы только посмотрите, что на дороге делается! И авто, и трамваи, и люди — сотни людей!

Сара рассмеялась.

— Это же столица, — сказала она. — Самый большой город в мире.

Но такой давки на вокзале не ожидала даже она. В последний раз она приезжала в Лондон с отцом и Фредди еще до войны. Тогда поезда уходили полупустыми, и толпа в главном вестибюле вокзала не была сплошь цвета хаки. Сара была очень благодарна капитану Шайнеру за помощь с багажом и такси, и ей не терпелось наконец оказаться в тетушкином доме на Карвер-сквер.

Карвер-сквер оказалась маленькой тихой площадью неподалеку от Британского музея, с огороженным садиком в центре, в тени высоких деревьев. Когда они вышли из такси, налетел сильный ветер, и листья, сорванные с веток, кружились вихрем и неслись по улице.

Сара поежилась и нетерпеливо сказала:

— Ну же, Молли, бегите к двери и позвоните, холодно здесь стоять.

Она расплатилась с таксистом и, обернувшись, увидела, что Молли выполнила ее приказ и что по красно-белым кирпичным ступеням уже спускается слуга, чтобы забрать багаж. Он взял Сарины вещи, а Молли пришлось самой волочить свой чемодан и еще несессер в придачу.

— Пожалуйте за мной, мисс Херст, — сказал слуга, поднимаясь по лестнице. — Мадам ждет вас.

У двери их встретил другой мужчина, постарше и гораздо более внушительного вида. Сара сразу узнала в нем знакомого ей по прежним визитам Робертса, дворецкого.

— Прошу вас, входите, мисс Херст. Мадам в гостиной. Позвольте взять ваше пальто?

На Молли он даже не взглянул, но Сара сразу сказала:

— Спасибо, Робертс. Как вы поживаете? Это моя горничная, Молли Дэй. Я не сомневаюсь, что вы позаботитесь о ней. — Она повернулась к Молли и произнесла надменным тоном, какого Молли никогда у нее раньше не слыхала: — Молли, идите с мистером Робертсом, а когда вам покажут, где вы будете спать, можете распаковать мои вещи. Я пришлю за вами, когда понадобитесь.

Сара отвернулась от Молли и двинулась к двери, которую Робертс распахнул перед ней. Молли проводила ее глазами, а затем, когда она исчезла в комнате с горящим камином, снова подхватила чемоданы и шагнула вслед за лакеем по имени Джон в тяжелую дубовую дверь, ведущую куда-то под лестницу.

Следующий день прошел в вихре бесконечных покупок. Сара написала Фредди о своих планах, и хотя брат тоже сомневался в правильности ее решения, он слишком хорошо ее знал, чтобы надеяться отговорить. Он ответил подробным письмом, где перечислил все, что ей необходимо взять с собой — главным образом для собственного удобства, ну и кое-что для него.

«Я надеюсь в скором времени получить отпуск, — писал он, — не такой длинный, чтобы ехать в Англию, но хотя бы на несколько дней, и тогда смогу приехать навестить тебя в монастыре у тети Энн. Как тебе известно, нам не разрешается писать, где мы находимся, но это недалеко».

Они провели незабываемое утро, бродя по большим лондонским магазинам, и купили почти все по списку, включая носки и рубашки для Фредди.

— Он говорит, что остаться сухим в окопах почти немыслимо, — сказала Сара тетушке. — Тут хватит не только ему.

Везти с собой столько вещей было бы очень тяжело, поэтому Сара упаковала все их покупки в ящики для посылок и отправила по почте самой себе на адрес монастыря. Там были бинты и аспирин, нитки и иголки, шоколад, бумага и карандаши, мыло, полотенца и несколько частых гребней. Фредди писал, что одной из напастей, с которыми им всем пришлось столкнуться, стали вши. Сару передернуло при одной мысли, что вши могут завестись в ее длинных волосах, и она уже не в первый раз постаралась не терять надежды, что брезгливость не помешает ей выполнить поставленную перед собой задачу. В последний момент она добавила еще кое-какие сугубо женские принадлежности — для себя и для Молли. О них Фредди ничего не писал, но леди Хорнер деликатно напомнила.

— Джентльмен о таких вещах не подумает, но вам они непременно понадобятся, а в военном госпитале их может быть трудно достать.

Смутившись не меньше самой тети, так что щеки покраснели, Сара согласилась с ней, отправила потихоньку Молли за гигиеническими прокладками и вложила их в одну из посылок.

Они отплыли из Ньюхейвена на «Сассексе» — маленьком суденышке, все еще возившем пассажиров через Ла-Манш. Судно было исключительно гражданским, и на борту строго соблюдалось международное соглашение о запрете перевозки военных грузов, но капитан был человеком осмотрительным, и плавание оказалось вдвое длиннее, чем в мирное время: он вел судно во Францию зигзагами, опасаясь немецких подводных лодок.

Молли боялась, как бы какая-нибудь лодка не выпустила по ним торпеду и не потопила их, однако Сара, хоть и сама была напугана, постаралась ее успокоить.

— Мы в полной безопасности, Молли, — весело сказала она. — Это ведь не военный корабль. Просто почтовый пароходик. Мы не везем боеприпасы для армии или что-нибудь в этом роде. Даже немцы не станут топить корабль с мирными пассажирами. — Она понизила голос и кивнула в сторону немолодой пары, стоявшей у перил и глядевшей в сторону Франции: — Этих людей зовут мистер и миссис Ходжес. Их вызвали в госпиталь в Этапль, к сыну. Он так тяжело ранен, что его даже не могут отправить в Англию.

Молли бросила взгляд в сторону пары. Мужчина стоял, обняв женщину за талию, а та держала его за руку — необычное проявление нежности на людях.

— Откуда вы знаете, мисс Сара?

— Я слышала, как миссис Ходжес спрашивала у кого-то из экипажа, когда мы причаливаем. Сказала, что у нее умирает сын.

Молли какое-то время молча смотрела на миссис Ходжес, а затем пробормотала:

— Ох, мисс Сара, мне кажется, я не справлюсь — все эти мальчики умирающие, и все это…

Сара положила руку Молли на плечо и сказала: — Конечно, справитесь, Молли. Наверняка еще получше меня. Но мы обе должны просто делать все, что в наших силах. По крайней мере, мы будем жить в безопасном месте, и нам будет где умыться после работы. Тетя пишет, что нам выделили комнату в гостевом крыле монастыря.

— Мы будем жить вдвоем, мисс, в одной комнате? — Голос у Молли был испуганный.

— Конечно, в одной, — твердо сказала Сара. — Наше счастье, что хоть одна нашлась. Там нет места, чтобы каждой выделять по комнате. Часть монастыря переоборудовали, чтобы разместить больше палат, и, кажется, еще какие-то временные пристройки сделали.

Сара помолчала, глядя на серое, стального цвета море, мягко вздымающееся под пыхтящим пароходом. А вдруг там, под водой, и впрямь притаилась подводная лодка? А вдруг они, сами того не зная, идут навстречу гибели в холодных волнах Ла-Манша, от которой их отделяет каких-нибудь несколько минут? Эта мысль словно высветила в жизни какую-то новую глубину. То, что еще недавно казалось таким важным, теперь сделалось пустяками, а другие вещи и люди вдруг обрели гораздо более серьезное значение. Сара взглянула на Молли — храбрую Молли, которая поехала за ней во Францию, потому что считала это своим долгом, а не потому, что действительно стремилась ухаживать за ранеными. Молли, которая отважилась покинуть дом и семью и отправиться в мир, от которого еще несколько недель назад шарахнулась бы в ужасе.

— Молли… — начала Сара и замялась: ей хотелось сказать что-то, но она сама не знала точно, что именно.

— Да, мисс Сара? — Молли, кутавшая на ветру худенькие плечи в пальто, отвела взгляд от моря и выжидающе посмотрела на нее.

— Я думаю… — начала Сара и снова умолкла, а потом торопливо выпалила: — Я думаю, пока мы будем вместе здесь, во Франции, вам лучше называть меня просто Сарой. Без «мисс».

Молли поглядела на нее с ужасом:

— Ой, мисс Сара, я так не могу!

Перепуганное выражение ее лица рассмешило Сару, и она взяла Молли за руку.

— Можете. Мы теперь заодно, Молли. Я втянула вас в это, и, пока мы с вами делим пополам трудности и опасности, — ее взгляд на мгновение снова упал на серую воду, — мне кажется, мы должны быть не госпожой и служанкой, а подругами — держаться вместе и помогать друг другу. Как вы думаете?

Вид у Молли был до крайности неуверенный.

— Ох, мисс Сара, я не знаю. А что ваша тетушка на это скажет?

Сара рассмеялась.

— Я уверена, что она одобрит. В монастыре ведь нет слуг и хозяев. У каждой монахини своя работа, но все они равны перед матерью-настоятельницей.

— Это другое дело, мисс Сара…

— Сара.

Молли покраснела:

— Сара… Я же ничего не знаю о монастырях, монахинях и обо всем таком. Как мне их называть? А креститься при этом надо или как? Я в церкви никогда не крещусь.

— Молли, вам не придется делать ничего подобного. Всех монахинь называют сестрами, кроме матери-настоятельницы — к ней нужно обращаться «матушка». Если там приняты какие-то другие правила, нам все объяснят, когда мы доберемся туда. — Она успокаивающе улыбнулась, а затем воскликнула: — Ой, смотрите, я вижу берег Франции!

Обе девушки подбежали к перилам и стали вглядываться вдаль, где зловещие, как призраки, вырастали на горизонте невысокие холмы французского побережья.

До Сен-Круа добирались поездом. Втиснувшись в купе маленького пассажирского поезда и пристроив багаж в ногах, Сара с Молли провели несколько часов в этом тесном и неуютном помещении. Их постоянно сменявшимися попутчиками были деревенские жители-французы из ближних сел: они подсаживались и сходили на маленьких станциях по пути. В основном они трещали друг с другом по-французски, а двух англичанок переставали замечать после первого беглого, хотя и пристального осмотра. В поезде было холодно, но тепла сбившихся в кучу в такой тесноте тел хватало, чтобы согреться, вот только тяжелый запах был почти невыносим. Сара прислушалась к разговорам и встревожилась: до сих пор она считала, что знает французский, но резкий акцент и быстрая речь почти не оставляли ей возможности что-то понять. Она узнавала лишь отдельные слова и фразы, однако попытки уловить нить разговора оставались безуспешными.

«О боже, — мысленно вздохнула она, — а я-то думала, что сумею объясниться по-французски!»

На вокзале в Дьеппе Сара благополучно купила им два билета до Альбера — города, ближайшего к деревушке Сен-Круа, где располагался монастырь ордена Пресвятой девы Марии. Выяснила она и то, на какой платформе им ожидать и в какое время отходит поезд. Носильщиков не было, но они и вдвоем дотащили свои чемоданы до поезда. Сара была очень горда как тем, что сумела объясниться и ее поняли, так и тем, что они смогли справиться сами, без помощи. Это было все-таки непривычно — во всяком случае, для нее. Но теперь, когда они сидели, зажатые между местными крестьянами, среди всевозможного скарба, от корзин с яблоками до деревянного ящика, в котором сидел горластый петушок, ее охватила мучительная тревога. На тот ли поезд они сели? Он ведь то и дело останавливается — может быть, это просто пригородный поезд и он даже не идет до Альбера?

Когда они подъехали к очередной крохотной станции, Сара сказала Молли:

— Я только на минутку выйду, посмотрю, тот ли это поезд.

Молли схватила ее за руку.

— Ох, нет, мисс Сара, не выходите! А ну как поезд уйдет без вас, и что я тогда буду делать?

— Останетесь здесь и поедете дальше до Альбера, — коротко ответила Сара, на этот раз не возразив против «мисс». Сейчас она была за главную, и неважно, что ей самой было страшновато. — У вас записано название и адрес монастыря на случай, если мы расстанемся, и денег я вам дала, так что ничего с вами не случится.

Однако слова Молли добавили Саре беспокойства. Ей самой очень не хотелось, чтобы они потеряли друг друга, поэтому она ограничилась тем, что высунулась из окна и окликнула какого-то чиновника (во всяком случае, он был в форменном кителе), стоявшего на платформе:

— Monsieur, monsieur. C’est le train pour Albert?[2]

Мужчина поднял глаза.

— Quoi?[3]

Сара попробовала еще раз:

— C’est le train pour Albert? Ce train vient a Albert?[4]

Он смотрел на нее все так же озадаченно, но, уловив слово «Альбер», энергично закивал и ответил потоком слов, ни одного из которых Сара не поняла. Однако кивок ее немного успокоил, она улыбнулась и сказала:

— Merci, monsieur[5].

После чего вернулась на свое место, которое уже вот-вот готова была захватить рослая крестьянка с большой плетеной корзиной, где явно копошилось что-то живое.

— Все в порядке, Молли, — сказала она. — Это тот поезд. Должно быть, все курьерские поезда отдали под нужды фронта.

Пока она говорила, другой поезд, пыхтя, прокатил мимо. Пассажирские вагоны были забиты людьми в форме цвета хаки, а в хвосте состава были прицеплены два крытых вагона с лошадьми.

Их маленький поезд по-прежнему то и дело останавливался — бывало, что на час или больше, иногда без всякой видимой причины, а иногда пережидал на запасном пути, пропуская другой поезд, с грохотом пролетавший мимо со стороны фронта. Часто это были санитарные поезда с огромными красными крестами на бортах и крышах вагонов. Насколько Сара с Молли могли разглядеть, все они были переполнены.

Сара в ужасе замерла, глядя на один из них, когда он на несколько минут остановился напротив.

— Боже мой, — прошептала она. — Неужели это все раненые?

Молли проследила за ее взглядом и увидела сплошную массу людей, кое-как втиснутую в битком набитый поезд, который как раз в этот миг внезапно дрогнул и медленно покатил по рельсам. Однако Молли успела перехватить взгляд солдата с забинтованной головой — он сидел, прижавшись лицом к грязному окну. На мгновение они встретились глазами. В глазах солдата стояла такая терпеливая печаль, что Молли инстинктивно сделала ему знак рукой и, когда поезд уже уносил его прочь, увидела, как он махнул в ответ.

— Их там сотни, — только и сказала она, а затем откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чтобы не видеть все еще проезжающего мимо санитарного поезда.

Шли поезда и в обратном направлении. Составам, заполненным людьми в форме цвета хаки, придавалось гораздо большее значение, чем местным поездам, на которых передвигалось гражданское население. Их поезд всякий раз дожидался на запасном пути, пока ветка не освободится, и только тогда трогался с места и снова начинал медленно ползти по унылой равнине к Альберу. Обе девушки ужасно проголодались и хотели пить. Они совершенно не предвидели, что путешествие займет так много времени, и не догадались купить в Дьеппе побольше еды. На карте Альбер был совсем близко, и они надеялись прибыть туда еще днем — так, чтобы успеть в тот же вечер добраться до монастыря. Маленький сверточек с сэндвичами, который был у них с собой, голод почти не утолил, а к плитке шоколада, которую Сара достала из сумки и разломила пополам с Молли, тут же приклеилось еще восемь пар глаз. Есть в такой обстановке было неловко. Настала ночь, а поезд все так же медленно катил по рельсам, останавливался, трогался, снова останавливался — пока, они наконец не достигли окраины города.

— Кажется, приехали, — выдохнула Сара, глядя в окно. — Это уже определенно похоже на город.

Молли тоже прижалась носом к окну. Почти ничего было не разглядеть, но редкие светящиеся точки наводили на мысль о домах, а в темноте у дороги вырисовывались темные силуэты — должно быть, большие здания. И вновь поезд с сиплым скрежетом остановился, и в этот раз они с огромным облегчением поняли, что прибыли на место, когда услышали резкий крик носильщика: «Albert, Albert. Termine. Albert»[6]. Наконец-то Альбер! Очевидно, это была конечная станция, и пассажиров высадили на полутемную платформу, где царили шум и неразбериха.

Сара с Молли вынесли на платформу свой багаж, и Сара сказала:

— Постойте здесь с вещами. Я пойду узнаю, как нам добраться до Сен-Круа.

В кармане у нее была инструкция от тети Энн, но она никак не рассчитывала, что приедет посреди ночи в спящий город. Пока она пробиралась к входу в здание вокзала, ее то и дело толкали в шумной толпе, но в конце концов она отыскала билетную кассу и на своем аккуратном школьном французском сумела объяснить кассиру, что ей нужно добраться до Сен-Круа. Тот энергично пожал плечами и выразил сожаление, что в этот вечер мадемуазель не сможет продолжить свое путешествие. Ей придется пройти в гостиницу и дождаться утра, когда можно будет нанять экипаж до Сен-Круа. Сам он больше ничем помочь мадемуазель не в силах, поскольку не имеет права оставить свой пост, но рекомендует ей обратиться в Hotel de la Reine, — это всего в двухстах метрах от вокзала, и переночевать там можно за весьма умеренную плату.

Из всего этого, после повторного объяснения, Сара поняла по меньшей мере две трети и, поблагодарив, вернулась к Молли, которую нашла там же, где и оставила, но уже в окружении группы солдат, предлагавших свою помощь. Раскрасневшаяся и неприступная, Молли не сводила глаз с чемоданов и отвечала коротко и резко. Но солдаты, по крайней мере, говорили по-английски, и она их понимала. Молли, при всей ее наивности, было не впервой давать отпор лакеям и конюхам, а сейчас перед ней были, в сущности, те же лакеи и конюхи, только в форме. Однако при виде пробирающейся к ней сквозь толпу Сары на лице у нее отразилось громадное облегчение.

— Сегодня мы уже никуда не уедем, — сказала ей Сара. — Нужно идти в гостиницу.

— А куда вы хотите добраться, мисс? — спросил один из солдат.

Сара повернулась к нему и увидела перед собой отличный способ разрешить их трудности.

— Мы уезжаем утром в Сен-Круа, а сегодня нам нужно добраться до «Отель де ля Рейн». Это, кажется, недалеко.

— Нет, мисс, прямо через площадь. Эй, Чарли, давай-ка, хватай чемоданы — проводим дам.

— Как это любезно с вашей стороны, — лучезарно улыбнулась Сара. — Вы в самом деле хотите помочь? Большое спасибо.

К ее удовольствию, Чарли и его друг подхватили чемоданы под мышки и, пробивая путь сквозь толпу на платформе, которая и не думала редеть, зашагали от станции в ночь. Сара с Молли двинулись за ними и, едва вынырнув из толпы, услышали где-то вдалеке тяжелые глухие удары.

— Что это? — шепнула Молли Саре. — Пушки?

— Артиллерия там, на передовой, — сказал солдат. — Сегодня не очень близко, мисс.

Он привел Сару и Молли в отель, где управляющий предложил им небольшой номер на верхнем этаже. Не дожидаясь, когда отзвучат слова благодарности, солдат улыбнулся, сказал «не стоит» и вместе со своим товарищем Чарли скрылся в темноте.

В отеле им предложили суп, хлеб и сыр, и они с жадностью съели все это, прежде чем отправиться в свою мансарду. Орудийные залпы все так же раскатисто гремели в отдалении, и в ночном небе мерцали вспышки, словно далекие зарницы, но, поглядев немного на незнакомый город внизу, девушки решительно захлопнули деревянные ставни, чтобы отгородиться от напоминаний о внезапной близости войны, и легли спать. Утомленные многочасовым путешествием, обе уснули как убитые, несмотря на неудобную узкую кровать, на которой им пришлось устроиться вдвоем.

Наутро, заметно взбодрившись после сна и завтрака, состоявшего из горячего шоколада и хлеба с ветчиной и сыром, они открыли военный совет: нужно было решить, что делать дальше.

— Мы должны найти какой-нибудь транспорт до Сен-Круа, — сказала Сара. — Я спрошу у клерка. Может быть, нам тут найдут кого-нибудь, кто нас отвезет, или, по крайней мере, укажут дорогу. Если придется идти пешком, оставим багаж здесь и пришлем за ним позже.

— Наверняка тут где-нибудь можно нанять повозку, — сказала Молли и затем добавила с надеждой: — А может, туда и поезда ходят.

— Не ходят, — сказала Сара, сверившись с инструкциями тети Энн. — К тому же с меня поездов пока что довольно, да и с вас, наверное, тоже?

Молли согласилась, и Сара вновь стала изучать наставления в письме.

— Тетушка пишет, что местные жители часто ездят из деревни в Альбер и обратно, и если мы отправим ей весточку по приезде, то она постарается прислать кого-нибудь за нами. Но мне кажется, это пустая трата времени. Если мы найдем кого-нибудь, чтобы передать записку, то проще с ним же и доехать до места. Пойду, попытаюсь что-нибудь выяснить.

Управляющий отеля был весьма удручен тем, что в его распоряжении нет никакого транспорта, которым можно было бы отправить мадемуазель в Сен-Круа: лошадей забрали военные, да и осла забрали бы, если бы тот не был слишком стар для воинской службы. Однако управляющий пообещал навести кое-какие справки, если мадемуазель будет любезна подождать в гостиной.

Мадемуазель одарила его ослепительной улыбкой и сказала, что подождет с удовольствием и что верит в него всецело.

Это доверие оправдалось: уже через час Сара и Молли разместились вместе со своим багажом на заднем сиденье повозки, которая на рассвете привезла в город овощи, а теперь возвращалась в Сен-Круа.

Со свинцового неба сыпалась нескончаемая морось, но это не слишком портило им настроение. Они почти у цели, худшее уже позади, и что такое небольшой дождь по сравнению с теми страданиями, которые переносят теперь, должно быть, солдаты в окопах? Оглянувшись на город, они увидели высокий шпиль церкви и золотую Мадонну на его вершине, зловеще накренившуюся под прямым углом — свидетельство близости фронта и артиллерийского огня, время от времени накрывавшего город.

После часа езды в скрипучей повозке они наконец очутились в деревне Сен-Круа. Повозка проехала через деревенскую площадь и свернула на извилистую улочку, которая вела к высокому серому зданию монастыря, возвышавшемуся над деревней. Его каменные стены уходили вверх на четыре этажа, а на углу торчала невысокая башенка. Они подкатили к главному входу — огромной дубовой двери на железных петлях, над которой большая статуя Девы Марии простирала руки к миру, лежавшему у ее ног. Молли и Сара с трудом слезли с повозки и стащили на землю свой багаж. Сара вручила вознице оговоренную плату, он помахал на прощание рукой и уехал, оставив девушек у закрытой массивной двери. Они огляделись.

— Довольно мрачное место, — сказала Сара, глядя на серые стены, возвышающиеся над ними. — Но, думаю, внутри оно выглядит поуютнее, чем снаружи.

Молли оставалось только надеяться, что она права. Грозный вид здания навевал на нее ужас, и при мысли о том, что здесь им предстоит жить в обозримом будущем, ее пробрала дрожь.

Сара тут же встревожилась:

— Бедняжка Молли, вы озябли! Идемте же скорее.

Она шагнула к двери, но взгляд ее был по-прежнему прикован к открывавшемуся перед ними виду. Внизу, между монастырем и деревней, лежало поле, сплошь заставленное какими-то огромными шатрами.

— Как вы думаете, это тоже часть госпиталя, — спросила Сара у Молли, — или, может быть, какой-нибудь лагерь?

Снова поежившись, на этот раз действительно от холода, Молли проговорила:

— Сара, — она впервые без подсказки назвала Сару просто по имени, — дождь льет вовсю. Пойдемте в дом.

Первоначальное удивление, вызванное таким решительным тоном горничной, быстро улетучилось. Сара улыбнулась:

— Вы правы. Мы уже у цели. Готовы?

Молли кивнула, и они вместе подошли к двери. Сара с силой потянула за шнурок железного колокольчика. Тут же зарешеченное окошко в двери открылось, и в него выглянуло чье-то маленькое лицо.

— Чем я могу вам помочь? — спросило лицо по-французски.

— Нас зовут Сара Херст и Молли Дэй, — как можно четче выговорила по-французски Сара. — Мать-настоятельница ждет нас.

Послышался лязг отпираемых засовов, дверь распахнулась, и показалась крошечного роста монахиня. Она стояла в дверях, пряча скрещенные руки в длинных рукавах серой рясы, а на голове у нее был белый накрахмаленный головной убор — вроде платка со свободно ниспадающими широкими концами.

— Добро пожаловать в монастырь Пресвятой Девы Марии, — сказала она. — Меня зовут сестра Мари-Бернар. Входите, пожалуйста.

Она провела их в маленькую комнатку, всю обстановку которой составляли стол, два стула с прямыми спинками и аналой в углу. Пол был каменный, на стенах никаких украшений, если не считать большого распятия над аналоем. Монахиня попросила их подождать и исчезла, неслышно затворив за собой дверь. Молли опасливо огляделась. Внутреннее убранство здания, кажется, вполне соответствовало его мрачному наружному виду.

Прошло почти десять минут, прежде чем дверь снова отворилась и вошла высокая, статная монахиня, одетая точно так же, как и первая.

— Сара? — Она неуверенно переводила взгляд с одной девушки на другую, и тогда Сара шагнула вперед, протянула руки и сказала:

— Тетя Энн!

Они неловко обнялись, а затем Сара представила Молли. Тетя Энн пожала ей руку и сказала:

— Рада познакомиться с вами, Молли. Я сестра Сен-Бруно, тетя мисс Сары. Вам здесь будут очень рады.

— Мы решили отказаться от «мисс», тетя Энн, — торопливо вставила Сара. — Мы приехали сюда как подруги, и обе готовы к какой угодно работе.

— Вот и прекрасно, — воскликнула тетушка. — Тогда я для начала покажу вам, где вы будете жить, а потом оставлю вас распаковывать вещи и приводить себя в порядок. Позже, когда вы переоденетесь, я зайду за вами и представлю вас матери-настоятельнице. К сожалению, обед уже закончился — он у нас в двенадцать часов, но не волнуйтесь, мы найдем для вас что-нибудь на кухне.

Она провела их в главную часть монастыря, а оттуда по винтовой лестнице в каменный коридор, который, очевидно, тянулся вдоль всего здания. Остановившись у первой двери, распахнула ее и ввела девушек в комнату, похожую на тюремную камеру. Две узкие кровати были втиснуты вплотную друг к другу в тесное пространство, предназначенное только для одной. Почти все остальное место занимал комод, на котором стояли большой кувшин с водой и таз для умывания. Больше ничего не было, только вездесущий аналой в углу за дверью и распятие на стене над ним. Тетя Энн указала на несколько крючков на двери и сказала:

— Здесь вы можете повесить свои пальто. Боюсь, вам будет немного тесновато, но едва ли вы будете проводить здесь много времени — только спать ночью.

Сара оглядела крошечную комнатку и улыбнулась тете.

— Не волнуйтесь, тетушка, мы прекрасно разместимся.

Тетя Энн с облегчением сказала:

— Ну что ж, распаковывайте вещи и устраивайтесь. Я приду за вами через полчаса. Думаю, вам захочется умыться и переодеться. В кувшине уже есть вода, но после вам придется набирать ее из-под крана в конце коридора.

Оставшись одни, девушки посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Хорошо, что мы обе не очень толстые, — сказала Сара, бросая чемодан на одну из кроватей. — Эти кровати стоят так близко друг к другу, что мне между ними не пройти!

Она обошла кровать с другой стороны, кое-как протиснувшись между ней и комодом.

Молли неуверенно оглядела комнату.

— Вы правда не против, чтобы я жила здесь с вами, мисс Сара?

— Сара, — поправила ее Сара. — Конечно же, нет, Молли. Мы должны держаться вместе. — Она огляделась вокруг и сказала: — Вещи сложить некуда, кроме этого комода. Я займу два верхних ящика, а вам остаются два нижних.

Она сняла пальто и положила его на кровать, намереваясь позже повесить на дверной крючок, когда будет выходить. Молли взяла его и повесила на крючок, а свое рядом. Затем она открыла чемодан, вынула темно-серую юбку и белую блузку, купленные в Англии, и положила на кровать. Сара выглянула в крошечное окошко возле своей кровати.

— Поглядите-ка, Молли, — сказала она, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть. — Там внизу какие-то лачуги. Как вы думаете, это часть госпиталя или опять какой-то лагерь?

Молли тоже подошла к окну, и Сара подвинулась, чтобы ей было видно. Молли пригляделась. Внизу стояло несколько деревянных лачуг, втиснутых в какой-то маленький внутренний дворик. Вид у них был ветхий, над каждой была жестяная крыша и изогнутая труба, выпускающая дым в холодный осенний воздух. Окна, симметрично расположенные в деревянных стенах, были, кажется, закрыты, зато двери в каждой лачуге распахнуты настежь. Как раз тогда, когда Молли подошла посмотреть, из одной двери торопливо вышла какая-то монахиня и скрылась, по-видимому, в главном здании монастыря.

Лачуги окружала высокая каменная стена — очевидно, граница монастырского сада, и в ней Молли разглядела старенькую деревянную калитку. За стеной, в некотором отдалении, виднелись крыши больших палаток, которые они уже видели раньше.

— Вон тот лагерь, который мы видели, за оградой, — сказала она Саре и в свою очередь отодвинулась в сторону, чтобы Сара могла снова выглянуть в окно.

— Да, так и есть. Полагаю, это все часть госпиталя, — сказала Сара. — Должно быть, он так разросся, что не помещается на территории монастыря. Спросим у тети Энн.

Она снова повернулась к чемодану и, распахнув крышку, вытряхнула все его содержимое на кровать.

— Боже мой, — удрученно проговорила она, глядя на свои вещи. — Мне ни за что на свете не уместить это все в два ящика!

Молли, которая уже аккуратно складывала свою одежду, чтобы убрать в комод, засмеялась.

— Почти все поместится, если сложить как следует, — сказала она. — А остальное придется оставить в чемодане и задвинуть под кровать.

Кровати были металлические, на высоких ножках, и под ними было пусто, если не считать единственного ночного горшка.

— Да, Молли, конечно, — сказала Сара и начала складывать одежду. Это выходило у нее неважно, и Молли, снова засмеявшись, взяла блузку из ее рук.

— Вот так, смотрите. — Она положила блузку на кровать и показала Саре, как ровно подогнуть рукава, прежде чем сложить ее вдвое и расправить воротник. Сара сделала еще одну попытку, и, хотя у нее получалось не так быстро и аккуратно, как у Молли, в конце концов ей все же удалось сложить одежду достаточно ровными стопками, чтобы почти вся она уместилась в комод.

— Вот видите, — заметила она, сражаясь с особенно капризным жакетом, — я же говорила, что с такими вещами вы справитесь намного лучше, чем я. Вас учили приносить пользу, а меня никогда ни к чему не готовили!

Сара сложила оставшиеся мелкие вещи, Библию и сборник стихов в чемодан и сунула его под кровать. Фотографию Фредди с отцом, сделанную, когда Фредди приезжал в отпуск, она поставила на комод.

Молли, быстро и ловко покончив с распаковкой собственных вещей, налила воды из кувшина в таз. Она протерла лицо и руки губкой и провела по шее сзади прохладной влажной фланелью. Затем с ужасом посмотрела на Сару.

— Ох, мисс Сара, простите меня. Эту грязную воду теперь некуда выплеснуть, чтобы вы могли налить чистой. — Все лицо ее залилось краской, и она уставилась на холодную мыльную воду в единственном тазу. — Нужно было вам умыться первой, а потом я обошлась бы той же водой.

— О… — Сара тоже какое-то время смотрела на неприглядного цвета воду, а затем хихикнула. — Можно вылить вон туда, — предложила она, кивая на ночной горшок, выглядывающий из-под кровати.

— Но его потом тоже неизвестно куда выливать, — заметила Молли, все еще пунцовая от смущения.

— Спросим тетушку, когда она вернется, — беспечно ответила Сара. — Ну же, лейте. — Она вытянула ночной горшок из-под кровати. — Вот и все.

К тому времени, когда сестра Сен-Бруно вернулась за ними, обе девушки были аккуратно одеты — в темно-серые юбки и белые блузки. Поверх этой одежды у каждой был повязан большой белый передник, а волосы спрятаны под белым чепчиком.

Сестра Сен-Бруно критически оглядела их.

— Пока пусть так, — сказала она, — только заправь хорошенько и эти пряди волос под чепчик, Сара. — Ее глаза остановились на их черных ботинках, и она сказала: — Надеюсь, обувь у вас удобная. Вам ведь придется по шестнадцать часов в день проводить на ногах.

— Мы справимся, тетя Энн, — заверила ее Сара, а затем добавила: — Мне можно по-прежнему называть вас тетей Энн или лучше сестрой?

— Думаю, сестрой — по крайней мере, на работе, — ответила тетя. — Вы готовы?

— Только одно, те… то есть сестра, — проговорила Сара, заметив настойчивую жестикуляцию Молли, — вы не могли бы сказать нам… то есть… — Смущение Молли передалось Саре, и она тоже покраснела.

— Да? — ободряющим тоном переспросила сестра Сен-Бруно.

— Где его можно опорожнить? — Сара указала на ночной горшок, уже вновь стоявший под кроватью, но теперь полный грязной воды.

— Я покажу вам по пути, — сказала монахиня со слабой улыбкой. — Уборная в конце коридора.

Девушки двинулись следом за сестрой Сен-Бруно по каменному коридору. Она указала на дверь в самом конце и сказала:

— Там есть уборная и раковина, где можно набрать воды и опорожнить ночной горшок. Днем ею можно пользоваться, но ночью из келий никто не выходит — только в церковь на молитву или на дежурство в палате.

Монахиня терпеливо подождала несколько минут, пока девушки воспользуются предложенными удобствами, а затем они продолжили свой путь по коридору и спустились по лестнице (не по той, по которой поднимались сюда) в другой холл.

— Надеюсь, мы найдем дорогу обратно, — шепнула Сара Молли, когда их вели через этот холл и потом через еще один коридор.

Сестра Сен-Бруно услышала ее и сказала через плечо:

— Не волнуйся, Сара, дорогу ты скоро запомнишь.

Она остановилась у тяжелой деревянной двери и постучала. В комнате раздался звонок, сестра Сен-Бруно повернула тяжелую ручку и распахнула дверь в кабинет матери-настоятельницы.

Стоя в дверном проеме, тетя Энн проговорила по-французски:

— Вот, матушка, моя племянница Сара Херст и ее подруга Молли Дэй.

— Входите, сестра, входите.

Сестра Сен-Бруно вошла и жестом пригласила девушек следовать за ней.

Комната была удобно обставлена: тут был диван, несколько стульев, письменный стол, за которым сидела мать-настоятельница, и аналой в углу. Над аналоем висело распятие, а над столом — картина, изображавшая Христа с кровоточащим сердцем. За каминной решеткой горел слабый огонь, но он почти не помогал рассеять холод в этой комнате с каменными стенами и каменным полом.

— Вы можете подождать снаружи, сестра, — сказала мать-настоятельница, поднимаясь на ноги, когда Сара и Молли проскользнули в комнату. Сестра Сен-Бруно покорно склонила голову и вышла, не сказав больше ни слова и прикрыв за собой дверь.

— Входите и садитесь, — сказала мать-настоятельница. По-английски она говорила бегло, но с сильным акцентом. Она вышла из-за стола и протянула руку. — Как поживаете, мисс Херст? Мисс Дэй?

Они обменялись рукопожатиями, и Сара проговорила: «Как поживаете, матушка?», а Молли, слегка обескураженная картиной, висевшей над столом, пробормотала что-то неразборчивое. Сара подошла к дивану, на который указала мать-настоятельница, и, видя, что Молли растерялась, взяла ее за руку, и осторожно потянула за собой. Мать-настоятельница села на стул напротив. Она оглядела их с головы до ног, словно лошадей перед покупкой.

— Ваша тетушка уверяет, что вы поможете нам в уходе за ранеными.

Судя по ее лицу, сама мать-настоятельница не очень-то в это верила. Сара смотрела на нее твердо, а Молли, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке, уперлась глазами в каменные плиты пола.

— В вашем письме сказано, что у вас есть опыт работы сестрой милосердия Красного Креста.

Глаза матери-настоятельницы так и сверлили обеих девушек. Эти глаза были темно-синие, глубоко посаженные, проникающие, как показалось Саре, прямо в душу и способные читать мысли. Монахиня была миниатюрной женщиной с маленькими руками и ногами. Без своего крылатого головного убора она едва достала бы Саре до плеча, но в ее манере держаться было что-то такое, что заставляло забыть о ее маленьком росте и помнить лишь о ее высоком положении.

— Есть, матушка, — ответила Сара, — хотя я и не окончила настоящие курсы сестер милосердия. Я привезла с собой свидетельство Красного Креста. — Она взглянула монахине в лицо и добавила: — Моя подруга Молли не проходила подготовку в Красном Кресте, но я уверена, что она принесет вам больше пользы, чем я. Она получила хорошую практику, работая по дому, и поскольку я не питаю иллюзий, что в обозримом будущем нам доверят настоящий уход за ранеными, то полагаю, что ее навыки окажутся нужнее моих.

Мать-настоятельница кивнула на это и сказала, обращаясь к Молли:

— Мисс Дэй, вам придется научить мисс Херст более профессионально, — мать-настоятельница выговорила это длинное слово по слогам, — исполнять те обязанности, которые вам поручат. — Она на мгновение умолкла, глядя на них немигающими глазами, а затем продолжила: — Теперь вы живете в монастыре. Это обитель Господа. Все сестры посвятили себя Христу и служению Ему. Сейчас это служение заключается в уходе за ранеными, поступающими с фронта. За всеми… — Она сделала паузу, а затем повторила: — За всеми ранеными, независимо от того, на чьей стороне они сражались. Вам ясно?

— За ранеными солдатами, будь то французы, канадцы или англичане, — повторила Сара.

Глаза матери-настоятельницы по-прежнему не отрывались от их лиц.

— Французы, англичане, канадцы… или немцы. Все они дети Божьи. — Ни Молли, ни Сара никак не прокомментировали это уточнение, и монахиня продолжила: — Мы трудимся во имя Господа нашего Иисуса Христа и живем как сестры. Наша жизнь подчиняется определенным правилам. Те, что связаны с религией, к вам не относятся, поскольку вы не принадлежите к нашей сестринской общине, но внутренние правила вы должны соблюдать, пока живете с нами. Не выходить из монастыря без разрешения. Исполнять приказания любой сестры, в подчинении у которой находитесь. Всегда покрывать голову. — Она снова помолчала, не сводя с них глаз. — Это ясно?

Сара кивнула:

— Ясно, мать-настоятельница.

Маленькая монахиня наконец позволила себе улыбнуться, а затем сказала:

— Тогда добро пожаловать в наш дом, и благодарю вас за то, что предложили помощь в нашей миссии. Напомню, жизнь у вас здесь будет нелегкая. Вы увидите много такого, чего не должна видеть ни одна женщина, будете делать работу, которую лучше бы не делать никому, но если вы справитесь с ней, то облегчите боль и страдания одних несчастных, смерть других, и поможете в наших трудах во славу Иисуса Христа.

От этих последних слов Молли, судя по ее виду, сделалось уже совсем не по себе. Она выросла в англиканской вере, и все эти разговоры о «Господе нашем» и «Иисусе Христе» вызывали у нее тревогу и неприязнь. Люди, среди которых она жила, не упоминали в разговорах об Иисусе. Его место было в церкви, о Нем говорили только по воскресеньям, да и то один только викарий.

— Что ж, теперь я позову сестру Сен-Бруно, и она отведет вас на кухню, там вас покормят. Затем вам покажут палаты и познакомят с сестрами, с которыми вы будете работать. Я только что узнала, что сегодня днем к нам поступит еще несколько раненых, так что работа для вас начнется сразу же.

Она поднялась, давая понять, что беседа окончена, и потянулась к маленькому колокольчику, чтобы вызвать сестру Сен-Бруно, но остановилась, когда Молли вдруг собралась с духом и заговорила.

— Позвольте, матушка… — Молли нерешительно умолкла после этого обращения, но настоятельница ободряюще улыбнулась ей, и она, запинаясь, договорила: — Я ничего не знаю об уходе за ранеными, я куда лучше умею мыть полы и всякое такое…

Голос у нее оборвался. Монахиня сказала:

— Не бойтесь, мисс Дэй, мы найдем применение всем вашим талантам в полной мере. А что касается ухода за ранеными — не сомневаюсь, что вы быстро научитесь, как научились все мы.

— Да, матушка, я буду стараться. — Молли снова помолчала, а затем, ободренная ласковым обращением, добавила: — И, пожалуйста, не могли бы вы называть меня просто Молли? Мисс Дэй — это как будто совсем не про меня.

На этот раз мать-настоятельница улыбнулась по-настоящему:

— Конечно, Молли, — и, повернувшись к Саре, сказала: — И вас здесь будут звать Сарой, так будет много проще для всех. — Она взяла со стола маленький медный колокольчик и позвонила. Тут же вошла сестра Сен-Бруно и выжидающе остановилась у двери.

— Пожалуйста, отведите Сару и Молли на кухню и позаботьтесь о том, чтобы сестра Мари-Марк дала им чего-нибудь горячего. — Она улыбнулась девушкам. — Вы, конечно, проголодались с дороги. Потом кто-нибудь из послушниц покажет вам здесь все, поможет освоиться. Если партия раненых придет сегодня, вы наверняка понадобитесь сразу, а если нет, то начнете работу в палатах завтра в шесть. Идите с Богом.

Тишину в трапезной нарушал только голос сестры Люси, читающей Евангелие от Матфея, и стук ложек: сестры ели свой ужин, состоявший из супа, хлеба и сыра. Сара с Молли сидели в самом конце длинного стола вместе с сестрой Мари-Поль и другими послушницами. Прислушавшись повнимательнее, Сара сумела уловить смысл того, что читала сестра Люси, но Молли не понимала ни слова, и пока она ела суп, ее глаза блуждали вокруг, изучая строгое убранство помещения и его обитательниц. На сестер она смотрела как зачарованная. До сегодняшнего дня она никогда не видела монахинь так близко, и все в них было любопытно: то, как они двигались — всегда без спешки, плавно, словно под их струящимися облачениями скрывались хорошо смазанные шарниры; то, как прятали в широкие рукава руки, когда их нечем было занять; то, как держали головы — высоко и ровно, чтобы не уронить свои развевающиеся головные уборы.

Интересно, подумала Молли, эту степенную манеру держаться они усваивают сразу, как только надевают рясу? Или кому-то из них, хотя бы самым молодым, все еще приходится подавлять в себе желание побегать, попрыгать, потанцевать, как это частенько делала Молли — просто так, без повода, радуясь солнечному лучу, скользнувшему по лицу, и тому, что живешь на свете? Она не могла представить себе, как можно отвергнуть мир со всем его богатством и разнообразием ради жизни взаперти, подчиняющейся неукоснительному порядку и суровой дисциплине. Глядя на сестер, Молли понимала: какой бы скучной и однообразной ни была ее жизнь, она ни за что на свете не готова отказаться от нее. Неисправимая оптимистка, она твердо верила, что впереди ее непременно ждет что-то лучшее, что-то необыкновенное. В конце концов, еще месяц назад ей никогда бы и в голову не пришло, что она окажется во Франции, — да и сейчас-то в это все еще с трудом верилось.

Все монахини молча прошли в трапезную и ждали, стоя каждая за своим стулом, пока не вошла мать-настоятельница. Она прочла молитву перед едой, и все сели. Сестры, сидевшие во главе каждого стола, разлили суп из супницы по тарелкам, а когда все порции были розданы, мать-настоятельница взялась за ложку, и по этому сигналу все приступили к еде. Даже то, как они ели, казалось Молли непривычным и странным: они отломили себе по куску от длинной буханки и, передав ее соседке, молча принялись за суп. Блюдо с сыром передавалось из рук в руки без единого слова, и на столе перед каждой тарелкой стоял стакан воды. Молли отпила из своего, и тут же послушница, сидевшая по правую руку от нее, снова его наполнила. Никаких просьб не требовалось: каждая сестра была занята не только своим ужином, но успевала попутно позаботиться и о нуждах ближних.

Монотонный голос монахини, читавшей по-французски, все не умолкал, и Молли решила, что надо бы и ей хоть немного выучить этот язык. Она поймала взгляд Сары, и девушки обменялись ободряющими улыбками. Саре, хоть она и сама была католичкой, монастырская обстановка казалась такой же странной и непривычной, как Молли, и обе сейчас обрадовались, что они здесь вдвоем.

Единственным местом, где Сара сразу же почувствовала себя как дома, была церковь. Сестра Мари-Поль привела их туда днем, когда показывала монастырь. Это было величественное здание с высоким потолком, который подпирали элегантно изогнутые балки. Внутри царил полумрак, но восточная сторона вся сияла в свете свечей. Возле алтаря стояла статуя девы Марии, сложившей руки в молитве, а перед ней — ряды маленьких церковных свечек; их пламя замерцало и заколебалось, когда из открытой двери потянуло сквозняком. Алтарь, украшенный богато расшитой тканью, так и сверкал в этом пляшущем, мерцающем свете, а запрестольная перегородка, вся в позолоте, отражала колеблющееся пламя золотым блеском. Над алтарем висел один-единственный красный светильник, а перед ним стояла на коленях одинокая монахиня, сложив ладони вместе и склонив голову в молитве.

Молли при виде этой сцены неловко попятилась назад. По сравнению со скромным убранством приходской церкви в Чарлтон Амброуз ослепительно сверкающая позолота казалась ей слишком кричащей, а витавший в воздухе запах ладана — неприятно сладким и приторным. Коленопреклоненная монахиня словно бы не замечала их присутствия, и все же, глядя, как она молится, Молли чувствовала себя так, будто подглядывает за чем-то интимным через замочную скважину.

Сара же, напротив, ощутила радостное чувство встречи с чем-то знакомым. Едва она вошла, как царившая в церкви атмосфера благочестия тронула ее до глубины души. Ее восхищало богатое убранство, и аромат ладана она вдыхала словно аромат самой молитвы. Вот такую церковь она любила — дом молитвы, который люди сделали во славу Бога настолько прекрасным, насколько это в силах человеческих. Царивший вокруг покой передавался ей, утешал, развеивал суетные страхи. Аромат ладана и пляшущие огоньки свечей словно перенесли ее в другую церковь — церковь ее раннего детства, куда она ходила на мессу с мамой. Однажды они вошли туда, и Сара спросила, чем это пахнет. Мама улыбнулась и ответила: это запах молитв, которые бесконечно текут на небеса, прямо к Богу. Сара плохо помнила мать, но этих ее слов не забывала никогда, и мысль о том, что молитвы поднимаются в небо нескончаемым потоком, будто столб дыма, казалась ей чрезвычайно утешительной.

Сестра Мари-Поль указала на светильник над алтарем и шепнула:

— Святые Дары никогда не оставляют без присмотра. Кто-то всегда здесь, с Господом нашим.

От этого откровения Молли стало совсем не по себе, и она вышла за дверь, чтобы подождать снаружи, пока Сара с послушницей преклонили колени в краткой молитве. Наконец они вышли и тихонько закрыли за собой дверь.

— Матушка велела напомнить вам, что вы можете свободно посещать любые службы или ежедневные мессы, когда не дежурите в палатах. Отец Жан приезжает обычно два раза в день: мы ведь не можем стоять мессу все разом.

Сара поблагодарила ее, тут же решив, что будет ходить на службы при любой возможности. Молли ничего не сказала, только отвела взгляд в сторону, чтобы не встречаться с сестрой глазами. Она не собиралась больше заходить в церковь без крайней необходимости, ей был не близок культ Девы Марии, и при мысли о мессе, которую будут читать нараспев на латыни, со всеми этими запахами и звоном колоколов, ее протестантская душа содрогнулась.

Когда они вернулись из церкви в госпитальное крыло, Сара сжала руку Молли и пробормотала:

— Не волнуйтесь. Если не хотите, ходить не обязательно.

Молли слабо улыбнулась ей и ответила твердым шепотом:

— Не хочу.

Сару удивила эта твердость: еще вчера Молли ни за что не решилась бы так говорить с ней.

Через каких-нибудь пять минут после того, как они сели за стол в трапезной, в дверь влетела монахиня в огромном белом переднике, подбежала к матери-настоятельнице и что-то торопливо зашептала ей на ухо. Мать-настоятельница отложила ложку, и все остальные монахини последовали ее примеру.

— Сестры, — сказала мать-настоятельница, — партия раненых прибыла в Сен-Круа. Они вот-вот будут здесь. Пожалуйста, доедайте как можно скорее. Все вы будете нужны. Прошу вас, как только будете готовы, отправляйтесь по своим обычным местам.

Сара кратко перевела Молли ее слова, а кругом уже поднялись шум и суета: монахини, торопливо покончив с едой, стали выбираться из-за столов. Очевидно, все, кроме двух англичанок, знали, куда идти. Сара схватила за руку сестру Мари-Поль, когда та уже собиралась встать из-за стола.

— Куда нам идти? — спросила она по-французски. — Чем мы с Молли можем помочь?

— Спросите сестру Сен-Бруно, — ответила послушница. — Она вам скажет.

Как раз в этот миг рядом и возникла сестра Сен-Бруно.

— Самое полезное, что вы можете сделать сегодня, — записывать имя и полк каждого поступающего к нам раненого. Мы должны вести подробный учет наших пациентов — правда, одних-имен для этого недостаточно, но начнем пока с этого. — Она говорила по-английски, чтобы Молли было понятно. — Идемте со мной, я дам вам тетради.

Она провела их через гулкий вестибюль в боковую комнатушку, где выдала им блокноты и карандаши, а затем стала инструктировать.

— Расчертите страницы на столбцы, — велела она. — Имя, номер, полк. — Она серьезно посмотрела на девушек. — Некоторые из этих людей будут в тяжелом состоянии, — сказала она, — и вам придется записывать со слов их товарищей, если те смогут сообщить вам какие-то сведения. — Она подвела девушек к большой парадной двери, открытой настежь, и сказала: — Ждите здесь, во дворе и, пока санитарные фургоны будут разгружаться, записывайте все. Возницы должны знать имена тех, кто не в состоянии ответить сам, но так бывает не всегда. Сестра Магдалина будет осматривать раненых и распределять по палатам, а вы записывайте, кто в какой палате.

Сестре Магдалине сестра Сен-Бруно представила их перед ужином.

— Она старшая среди сестер милосердия, — сказала им сестра Сен-Бруно, — и руководит всей работой госпиталя. Разумеется, она подчиняется матери-настоятельнице, но в палатах ее слово — закон, как и слово любой другой из старших сестер.

Сестра Магдалина поприветствовала девушек, сообщила, что впереди их ждет много изнурительной работы, и вновь передала их на попечение сестры Сен-Бруно.

Теперь сестра Сен-Бруно убежала куда-то на другой конец здания, а Сара с Молли остались стоять у двери и смотреть вниз, на деревню. Для Молли чепец был делом привычным, зато Сара, пока ждала у двери прибытия раненых, без конца возилась с ним, пытаясь как-то поудобнее пристроить на голове.

— До чего же мешает этот чепец, — пробормотала она, и Молли ответила с улыбкой:

— Привыкнете!

Тьма уже расползалась по холодному осеннему небу, но в сумерках они все же заметили, что по холму вверх неуклюже катит какая-то повозка с подвешенным впереди фонарем, запряженная гигантским тяжеловозом. Повозка подпрыгивала и вихляла на колесах с железными ободьями, что еще усиливало страдания лежавших внутри раненых. Еще несколько таких же повозок показались следом, их колеса скрежетали и грохотали по каменистой дороге, ведущей к воротам монастыря.

Кто-то зажег наружный свет, и несколько фонарей, висевших на крюках вдоль внешней стены, тоже горели, но в их неверном мерцании невозможно было разглядеть ничего дальше падающих от них кругов света. Когда первая повозка подкатила к двери, Сара подошла было к вознице, чтобы поговорить с ним, но тот соскочил со своего сиденья и обошел повозку сзади. Сара застыла в ужасе, когда распахнулась дверь и стало видно, в каком состоянии находятся люди внутри. Еще двое мужчин соскочили с переднего сиденья повозки, подбежали к задней двери и начали поднимать носилки со стонущими солдатами. Когда Сара подошла к ним, в ноздри ей ударил ужасный запах, почти осязаемым облаком плывший от санитарного фургона. Она инстинктивно отшатнулась, и ей пришлось напрячь всю силу воли, чтобы сдержаться: еще немного, и она зажала бы нос и отвернулась, задыхаясь от кашля, не в силах скрыть отвращение. Но это был ее первый день, и она чувствовала на себе взгляды монахинь, ждущих, не проявит ли она каких-то признаков слабости, — хотя в действительности всем было не до нее. Каждая была занята своим делом, и им некогда было интересоваться, хватит ли у англичанок духа для такой работы. Крепко сжимая в руке блокнот и карандаш, Сара подошла к только что показавшимся из фургона носилкам.

— Мне нужно знать его имя, — настойчиво сказала Сара одному из сопровождающих солдат, — и полк.

Тот только головой покачал. По его воспаленным глазам видно было, что он и сам предельно измучен.

— Не знаю, мисс, — устало проговорил он. — Где-то у нас был список, но я не помню, кто из них кто.

Он вернулся к своей работе и вместе с товарищем вытащил из фургона первого раненого с наскоро перевязанной головой. Тот лежал на спине под испачканным запекшейся кровью одеялом. От раненого шел кислый запах — позже Сара узнала, что так пахнет смесь мочи, фекалий, крови и гниющего мяса, — но сейчас это была просто невыносимая вонь, и ей вновь пришлось подавить желание отвернуться и рвотные позывы. Руки раненого вцепились в одеяло, и, казалось, все его тело била крупная дрожь. Когда солдаты ухватили носилки покрепче, собираясь нести их к приготовленным палатам, Сара тронула раненого за судорожно сжатую руку.

— Скажите мне свое имя, — мягко проговорила она. — Скажите, кто вы.

— Ходжсон. Чарли Ходжсон, — пробормотал тот в ответ, и его пальцы вновь вцепились в пропитанное кровью одеяло. — Чарли Ходжсон. Чарли Ходжсон…

Он так и продолжал бормотать свое имя, когда его уносили.

— В третью палату, — скомандовал резкий голос. Лишь раз взглянув на Чарли Ходжсона в свете фонаря, висевшего у нее над головой, сестра Магдалина направила носилки с ним в палату для самых тяжелых пациентов, среди которых, как ожидалось, мало кому суждено было выжить.

Носилки выгружали из фургонов, Молли с Сарой, как могли, записывали имена и другие сведения, всякий раз добавляя к ним номер палаты, который сестра Магдалина называли солдатам с носилками. Но на этом дело не кончилось. Следом за санитарными фургонами на холм потянулась из деревни бесконечная, как казалось, колонна людей. Кто-то с трудом ковылял на самодельных костылях, кто-то опирался на палки или на плечи легко раненых товарищей.

Сара оторопело глядела на них, а они один за другим устало входили в ворота и терпеливо ждали, когда ими займутся.

— Откуда они? — прошептала Сара по-французски сестре Мари-Поль, которая тоже помогала составлять списки.

Послушница пожала плечами.

— Из Альбера, — ответила она. — Их на поезде привозят в Альбер.

Она поспешила на помощь другой сестре, увидев, что раненый, стоявший перед той, рухнул на землю.

— Из Альбера? — недоверчиво повторила Сара, вспомнив, сколько они добирались сюда утром на повозке. — Эти люди шли от самого Альбера пешком?

— Да, — раздался резкий голос у нее за спиной. — И, поверьте, они будут рады, если вы перестанете таращить на них глаза и начнете записывать их имена, чтобы они могли наконец получить помощь.

Вспыхнув от стыда, Сара обернулась и увидела сзади незнакомую монахиню.

— Прошу прощения, — пробормотала она и снова принялась расспрашивать раненых, которые все входили и входили в ворота.

Многие из этих ходячих раненых, хоть и измученные долгой дорогой, держались бодро и устало улыбались в ответ на Сарину приветственную улыбку. Сообщив свои имена и прочие сведения, они усаживались на землю и ждали, когда им скажут, что делать дальше. Откуда-то появилась послушница с огромной супницей, которую она поставила на ступеньку. Разливая суп по тарелкам, она передавала их Молли, а та разносила усталым солдатам, терпеливо сидевшим на земле в ожидании. Ложек не было, но раненые подносили миски ко рту и жадно пили теплый суп — это была их первая горячая пища за много дней.

Когда сведения о последнем раненом были записаны, Сара отложила свой блокнот и тоже принялась помогать с раздачей еды. Она разламывала длинные буханки на куски и выдавала каждому его порцию.

Сестра Сен-Бруно появилась рядом с Молли и сказала:

— Вы нужны нам в палате. Сара может остаться и помочь сестре Мари-Марк с едой.

Удивленная тем, что выбор пал на нее — она ведь сразу сказала, что ничего не понимает в сестринском деле, — Молли вслед за Сариной тетей прошла вокруг здания во двор, а оттуда в одну из палат, где лежали раненые — кто все еще на носилках, кто прямо на полу.

— Нам нужно перевести некоторых выздоравливающих в другую палату, чтобы освободить место, — быстро проговорила сестра Сен-Бруно. — На столе в том конце лежат чистые простыни. Пожалуйста, перестелите койки, когда они освободятся. Можете начать вон с той.

Монахиня указала на последнюю кровать в ряду, возле которой стоял раненый — в пижаме, но уже с вещмешком, куда были сложены его немногочисленные пожитки. В руке у него была палка.

— Куда же они пойдут? — спросила Молли, начиная снимать простыни с кровати.

— В палату в главном здании, — ответила сестра Сен-Бруно. — Мы называем ее палатой для выздоравливающих. Что-то вроде перевалочного пункта — оттуда их потом переведут в лагерь на лугу. — Она окинула взглядом палату и добавила: — Поторапливайтесь, Молли.

Такая работа была для Молли не в новинку. Стоя в ногах кровати, она стягивала и отбрасывала в сторону грязные простыни, а тонкие одеяла складывала ровной стопкой. Затем с привычной легкостью встряхивала в воздухе чистую простыню, чтобы та, расправившись, легла на кровать ровно и гладко, и осталось только аккуратно подоткнуть углы. Поверх нее с таким же взмахом ложилось одеяло. На то, чтобы снять с кровати грязное белье и заново застелить взятыми со стола чистыми простынями, у Молли уходило меньше двух минут. Грязное белье она сбросила в кучу в конце палаты, и одна из послушниц унесла его.

Сестра Сен-Бруно некоторое время одобрительно наблюдала за ней, прежде чем оставить ее одну в полной уверенности, что работа будет выполнена быстро и умело. Что ж, подумала она, от Молли определенно будет толк. В своей племяннице сестра Сен-Бруно пока не была так уверена — время покажет.

Раненые с освободившихся кроватей вслед за сестрой Сен-Бруно исчезли в главной части здания, и их места заняли те, кого только что определили в палату. Многие в изнеможении падали прямо в одежде на чистые постели, только что приготовленные для них Молли, однако их тут же вновь поднимала с коек сестра Элоиза — главная в этой палате.

Оставив скромность и целомудрие за дверью, монахини под руководством сестры Элоизы помогали мужчинам раздеться и по возможности смыть с себя окопную грязь, а также вшей — их постоянных спутников. Часто, чтобы избавиться от заскорузлого зловонного белья, приходилось разрезать его большими ножницами и только потом отрывать от потного грязного тела. По указанию сестры Элоизы Молли стояла то у одной, то у другой койки, держа таз с теплой водой и отводя глаза от обнаженных тел, чтобы хоть в какой-то мере соблюсти приличия и тем самым позволить раненым сохранить остатки достоинства, хотя эти люди в большинстве своем о таких вещах уже не думали. Их уже не смущало, что молодая монахиня и просто молодая женщина обмывает их влажной тряпкой, а затем одевает в чистую пижаму и укладывает на тонкий матрас, застеленный свежим бельем. Изорванные грязные бинты нельзя было сменить до тех пор, пока перегруженные работой врачи не осмотрят каждого. Многим пришлось пережить мучительную боль, когда начали разматывать и с силой отдирать намертво присохшие к ранам окровавленные повязки, под которыми открывалась разлагающаяся плоть, сочащаяся гноем.

Следующие пять часов Молли только и делала, что носила из кухни тазы с горячей водой, сливала грязную воду в канаву во дворе и вновь наполняла тазы из котлов, стоявших на кухонной плите. Три монахини, работавшие в этой палате, методично переходили от койки к койке, пока все раненые не были вымыты, а грязная, кишащая вшами одежда — снята и отправлена в стирку, если ее еще было можно отстирать, или сожжена вместе с грязными бинтами, уже не годными для повторного использования.

Сара, которую оставили во дворе с ходячими ранеными, тем временем закончила раздавать еду и вместе с сестрой Мари-Поль стала ходить от одного солдата к другому с большим кувшином воды и стаканом, чтобы напоить всех по очереди. Когда их начали распределять по палатам, Сара записывала номер палаты напротив каждого имени. Постепенно очередь солдат уменьшалась. Некоторые, несмотря на холод, заснули прямо там, где сидели, не в силах больше бороться со смертельной усталостью.

Было уже раннее утро, когда девушки наконец улеглись спать — после предупреждения сестры Сен-Бруно, что завтра она поднимет их на смену в шесть.

— Всего три часа, — простонала Сара, снимая испачканный передник и измятый чепец, вешая одежду на спинку стула и измученно опускаясь на кровать.

— Что ж, не будем терять ни минуты, — сказала Молли и погасила свет. Обе лежали в темноте, думая о прошедшем дне, но уже через несколько мгновений провалились в глубокий сон — а еще через несколько мгновений сестра Сен-Бруно опять разбудила их: впереди ждал новый день.

С шести утра обе девушки вышли на работу в свежих передниках и чепцах, и дежурили, пока им не позволили сделать короткий перерыв на завтрак. Завтрак для тех, кто работал в палатах, подавали на кухне посменно, и к тому времени, когда туда позвали Сару и Молли, обе успели ужасно проголодаться и были рады горячему шоколаду и свежему хлебу с вареньем.

Они по-прежнему работали в разных палатах, поэтому делиться впечатлениями приходилось во время еды. Правило молчания на кухне, очевидно, не действовало: правда, другие монахини, завтракавшие вместе с ними, все равно не разговаривали, но скорее по привычке, чем подчиняясь жесткому требованию. Они, кажется, не возражали против того, что девушки беседуют между собой по-английски.

Сара работала в четвертой палате, под руководством сестры Бернадетт. У нее упало сердце, когда она вышла утром на работу и обнаружила, что сестра Бернадетт и есть та самая монахиня с резким голосом, которая накануне вечером упрекнула ее в бесцельной трате времени.

По-английски сестра Бернадетт не говорила. Она сухо поздоровалась по-французски и тут же велела Саре подмести в палате, а затем хорошенько вымыть пол, для чего ей были выданы старая щетка, карболовое мыло и ведро с холодной водой. Пол был застелен толстым линолеумом, но то и дело покрывался грязными следами от обуви входивших со двора. А в это утро он был еще и в пятнах грязи и крови после вчерашних раненых — эти пятна нужно было оттереть, а чистый пол промыть дезинфицирующим средством. Сара полагала, что готова к тяжелой работе, но дело оказалось гораздо труднее, чем она ожидала, и вскоре ее уже выбранили за медлительность. Вытирать пыль было легче, хотя сестра Бернадетт все время внимательно следила за ней, чтобы убедиться, что она трет тщательно и ничего не пропускает. Затем пришлось носить из кухни тяжелые ведра с горячей водой, чтобы приступить к стирке до того, как раненым начнут раздавать завтрак.

Когда, наконец, Сару отправили завтракать саму, она вошла на кухню, где уже сидела Молли, и тяжело, со стоном опустилась на стул.

— Ох, Молли! — воскликнула она, срывая с головы ненавистный чепец. — Я совсем без сил, а еще ведь и восьми часов нет. Как же я выдержу целый день? — Она грустно взглянула на свои руки, покрасневшие от холодной воды и карболового мыла.

Молли, которая все утро была занята примерно такой же работой, улыбнулась ей и весело сказала:

— Привыкнете!

— Еще нужно будет застелить все кровати, когда вернусь, — простонала Сара. — Я, конечно, умею стелить постель, но далеко не так быстро и аккуратно, как хотелось бы сестре Бернадетт. Она показывает мне, что делать, но сама все время думает, что лучше бы поручила это кому-нибудь другому, порасторопнее. — Она вздохнула. — И беда в том, Молли, что она права! Мне кажется, я не справлюсь с работой в четвертой палате!

— Еще как справитесь, — успокоила ее Молли. — Может, вы и не так быстро все делаете, как другие, но если бы вы не взяли это на себя, кого-то еще пришлось бы отрывать от других дел.

— Возможно.

Сару это, кажется, не убедило, но, когда они уже мыли за собой тарелки и чашки перед тем, как возвращаться в палаты, она постаралась приободриться. «Ради всего святого, это ведь еще только самое первое утро первого дня, — решительно сказала она себе. — Нельзя так сразу сдаваться, да и Молли как-то справляется же». Когда Сара спросила Молли, каково ей приходится в первой палате, та ответила:

— Ничего. Сестра Элоиза немного говорит по-английски, а если что, мы с ней, кажется, и жестами неплохо объясняемся. Почти всегда можно понять, чего от меня хотят. Да и сестра Мари-Поль рядом, уж вдвоем-то они мне как-нибудь растолкуют, что к чему.

Девушки вышли из кухни и направились в свои палаты, чтобы следующая смена монахинь могла пойти позавтракать. Когда они расставались во дворе, Молли озорно улыбнулась Саре и сказала:

— Что до уборки постелей — я могу вам показать, как надо, а вы потом в нашей комнате потренируетесь. — Она хихикнула и добавила: — Можете убирать мою постель каждое утро, пока не научитесь делать это так же быстро, как я!

Обе девушки засмеялись, и Сара, все еще улыбаясь, вернулась в четвертую палату, чтобы предстать перед орлиным взором сестры Бернадетт.

До конца утра она убирала кровати, перекатывала тележки, раздавала еду, собирала мусор и мыла пепельницы, которые, казалось, тут же снова наполнялись сами собой.

Утром старшая сестра Магдалина делала обход: Сара и Молли вскоре узнали, что таков постоянный распорядок дня. Она входила в палату стремительным шагом, и монахини немедленно прекращали все свои занятия и молча застывали на месте, пока она проводила осмотр. Иногда она задавала какой-нибудь вопрос, на который отвечала заведующая палатой, иногда отчитывала кого-то за ошибку или небрежность.

Вскоре Молли с Сарой приучились следить за тем, чтобы все было в порядке. Достаточно было оставить какое-нибудь одно одеяло неаккуратно заправленным, пропустить одну соринку на полу — и виновная немедленно ощущала на себе остроту языка сестры Магдалины.

С пациентами сестра разговаривала редко, поскольку английским не владела, а по-французски среди них говорили немногие, но они строили гримасы у нее за спиной и сочувственно улыбались Саре или Молли, когда ее язвительные замечания доставались им.

Врачебный обход проходил в куда более непринужденной обстановке, хотя раненые встречали докторов со смесью надежды и страха. Лечением пациентов занимались французский хирург доктор Жерго и два военных медика из лагеря для выздоравливающих: майор Джексон и капитан Дейл. Именно они решали, кого отправить на лечение домой в Англию, кто слишком слаб для такого путешествия, а кто может дождаться полного выздоровления здесь и возвращаться в строй. Врачи тихо переходили от койки к койке в сопровождении старшей сестры, осматривали раны, назначали лечение и перевязки, и раненые не сводили с них глаз в отчаянной надежде, что их отправят домой. Сара видела, как гаснет эта надежда в глазах тех, кого переводят в палату выздоравливающих, а потом в лагерь, и какое облегчение отражается на лицах тех, кто слышит: «Блайти» — на армейском жаргоне это означало отправку в Англию.

Большую часть времени Сара была занята самой черной работой, какая только находилась в палате, но иногда ей поручали кормить раненых, которые не могли есть сами. Один из них, молодой рядовой-шотландец, полностью потерял правую руку — от нее осталась только культя, торчащая из плеча. Левая рука тоже заканчивалась перевязанной культей на запястье — кисть отстрелил немецкий пулеметчик. Сара видела, что раненый страдает от сильных болей и устал от мучительных перевязок. Она села у его кровати с тарелкой супа и стала кормить его с ложки. На перевязанный обрубок и пустой рукав пижамы она старалась не смотреть, но рядовой Иэн Макдональд был не из тех, кто любит, чтобы его жалели, или сам упивается жалостью к себе. Он сумел заставить себя усмехнуться и сказал:

— Хорошо, что я левша, да? Вот вернусь домой, там мне новую руку соорудят — хорошую, крепкую. — Он подмигнул ей и мягко добавил: — А все-таки жалко немного. Разве заставишь такую красивую девушку, как вы, например, сидеть у моей постели, когда я уже сам смогу есть!

Сару его мужество одновременно тронуло и опечалило, но в последующие дни и недели ей пришлось видеть проявления такого мужества еще не раз. Многие проходившие через госпитальные палаты были похожи на рядового Макдональда: они так же храбро и стойко переносили ранения и так же вздыхали с облегчением, слыша «Блайти» и ожидая отправки домой. Для них война, к счастью, закончилась, хотя тяготы новой гражданской жизни еще ждали впереди.

Даже спустя много лет после того, как рядового Макдональда отправили домой, в Англию, у Сары все еще звучал в ушах его чуть насмешливый голос: идя к фургону, который должен был отвезти его в Альбер, он сказал:

— Еду продолжать род. Наверняка какая-нибудь бедняжка уже настолько отчаялась, что ей сгодится и калека безрукий.

В его тоне по-прежнему не чувствовалось жалости к себе — лишь констатация факта, а в улыбке, сопровождавшей эти слова, — легкая насмешка с оттенком горечи. Сара взяла бы его за руки, но рук не было, и тогда, повинуясь внезапному порыву, она потянулась к нему и поцеловала в щеку. Он, кажется, опешил, но тут же на его лице появилась улыбка — на этот раз искренняя, от которой у него сразу засветились глаза, и он сделался словно бы даже моложе своих девятнадцати лет.

— Если она не увидит в вас ничего, кроме ампутированных рук, грош ей цена, — сказала Сара. — Удачи вам, рядовой Макдональд.

Этот эмоциональный порыв стоил ей грандиозного разноса от сестры Бернадетт: та увидела эту сцену через окно палаты и вылетела во двор в развевающейся рясе, с мотающимися над ушами крыльями головного убора.

— Мадемуазель Херст! Вы не должны допускать личных отношений с ранеными! — возмущенно заявила она. — Жестоко с вашей стороны подавать им ложные надежды, это решительно не comme il faut[7].

— Надежды? — осмелилась возразить Сара. — Я всего лишь попрощалась и пожелала удачи. У меня ведь не было возможности пожать ему руку, правда? — неосторожно добавила она.

Это была ошибка. Сестра Бернадетт вскинулась в негодовании, лицо ее покрылось пятнами гнева.

— Не смейте дерзить, юная леди. Здесь вы будете подчиняться своему начальству, и, если кому-то придется сделать вам замечание, вы будете слушать молча и делать выводы из того, что вам говорят. Вам ясно?

Она сверлила Сару стальным взглядом, и у той хватило соображения ответить коротко:

— Да, сестра.

— Надеюсь, — сказала монахиня. — А теперь — в судомойне вас ждет стопка ночных горшков, их нужно вымыть. Будьте добры покончить с ними до того, как пойдете обедать. Они понадобятся нам перед дневными обходами.

Сара знала, что и после полуденной трапезы она вполне успела бы сделать эту работу (отвратительную ей, о чем прекрасно была осведомлена сестра Бернадетт), однако спорить не стала. Она уже убедилась на горьком опыте, что споры с сестрой Бернадетт не приведут ни к чему, кроме еще более неприятных поручений. Сестра Бернадетт, по мнению Сары, крайне не одобряла само ее присутствие здесь и никогда не упускала случая найти недостатки в ее работе. Сара готова была выполнять самую грязную работу в палате, чтобы освободить от нее других монахинь — опытных сестер милосердия, которые благодаря этому могли посвятить себя уходу за ранеными, — но ей совсем не нравилось то, как отдаются здесь подобные распоряжения. Она принялась за мытье ненавистных горшков, но о рядовом Макдональде не забыла. Это был ее первый пациент, первый человек, которому она помогла по-настоящему, и еще долго после его отъезда она продолжала поминать его имя в молитвах.

Постепенно они с Молли привыкли к распорядку жизни в Сен-Круа. Их редкие свободные часы не всегда совпадали, но когда такое случалось, мать-настоятельница позволяла девушкам сходить в деревню, на почту и в деревенскую лавочку — при условии, что они все время будут вдвоем. Иногда они заходили в палаточный лагерь — посмотреть, как идут дела у их бывших пациентов, и, хотя это им наверняка запретили бы, если бы кто-нибудь узнал, время от времени съедали по кусочку пирога и выпивали по бокалу вина в маленьком деревенском кафе мадам Жюльетты.

Кафе мадам Жюльетты располагалось прямо в гостиной ее маленького домика: там разместили несколько дополнительных столиков, которые выставляли наружу, когда позволяла погода. В первый раз девушки заглянули туда, ища, где бы купить пирог или печенье, чтобы как-то разнообразить довольно скудный монастырский рацион. Не то чтобы они когда-нибудь оставались по-настоящему голодными — еды, подаваемой в трапезной, хватало с избытком, но она была в высшей степени скучной и незамысловатой: рагу или запеканки с овощами и маленькими кусочками мяса, плавающими в серой подливке, а по пятницам неизвестного вида рыба, тоже какая-то серая. И Молли, и Сара вскоре ощутили, что им постоянно хочется сладкого. А перед заведением мадам Жюльетты висела вывеска, обещающая пиво, вино и gateaux — пирожные.

Обрадованные девушки тут же вошли в открытую дверь и оказались в кафе. Там уже сидели несколько человек, но мадам Жюльетта торопливо подбежала к вошедшим с несколько настороженным и неодобрительным видом, чтобы спросить, что им здесь нужно.

Сара объяснила, что они хотят съесть по пирожному, и мадам Жюльетта, уловив иностранный акцент, немного успокоилась.

— Так вы англичанки, — сказала она так, будто это все объясняло. — Вы те самые юные леди, что работают в монастыре, да?

Сара подтвердила, что это они, и снова спросила, нельзя ли им купить по пирожному.

— Конечно, — сказала мадам. — Присаживайтесь, пожалуйста, за этот столик.

Она указала на маленький круглый столик, втиснутый в угол у окна, откуда было хорошо видно и остальную часть комнаты, и двор снаружи. Мадам принесла какое-то плоское овсяное печенье и банку меда, чтобы намазывать сверху. Девушки пришли в восторг. Именно то, что им нужно — и сытно, и сладко!

— А чай у вас есть? — решилась спросить Сара, хотя и полагала, что это весьма маловероятно. — И даже если есть, — шепнула она Молли, когда чай все же пообещали принести, — его наверняка пить невозможно!

Мадам Жюльетта подала чай. Он оказался примерно таким, как Сара и опасалась, но они все-таки сумели влить в себя по чашечке, чтобы не обижать хозяйку. Зато в придачу она принесла еще и графин с вином.

— Вы наверняка устали от работы в госпитале, — сказала она. — Освежитесь.

Чтобы доставить ей удовольствие, они выпили по глотку из стаканов, которые она для них наполнила, и оказалось, что вино довольно приятное, хоть и не похоже ни на одно из тех, какие Саре случалось пить раньше. Молли же никогда не пробовала вина, так что для нее это было и вовсе в новинку. Боясь, как бы не ударило в голову, она лишь чуть-чуть пригубила из стакана, но когда привыкла к вкусу, то обнаружила, что оно ей даже нравится.

В хорошую погоду они гуляли вдоль реки, протекавшей через деревню, и по заливным лугам, на которых еще паслись кое-где коровы, а гибкие ивы клонились к самому берегу. Девушки подолгу сидели на осеннем солнышке, радуясь, что их не окружают стены палат, а в воздухе не висит запах дезинфекции, и смотрели, как плавно течет мимо бурая вода. Иногда приносили с собой свои gateaux и устраивали пикник. Однажды они набрели на старый каменный сарай, и когда стало понемногу холодать, а земля сделалась твердой и холодной, они забирались в этот сарай и грызли там свое печенье среди тюков сена. Наконец наступил ноябрь, гулять подолгу стало слишком холодно, и после короткой прогулки по берегу они обычно возвращались в уютную духоту кафе — за овсяным печеньем с медом.

Ни одна из девушек не считала нужным упоминать об этих визитах в разговорах с сестрами. Они позволяли монахиням оставаться в убеждении, что прогуливаются просто для моциона — странная причуда этих les Anglais[8], — и, поскольку они совсем не хотели, чтобы им запретили покидать монастырь, оставалось только надеяться, что ни одно словцо об их пристрастии к заведению мадам Жюльетты не просочится в монастырь из деревни. Особенно это было важно для Молли: атмосфера в монастыре казалась ей почти удушающей. За работой задумываться было некогда, но стоило ей выйти из палаты в трапезную или в свою комнату, как она чувствовала, что стены давят на нее. Хотелось выбежать за дверь и набрать жадными глотками полные легкие свежего воздуха, чтобы не задохнуться.

Сара изредка ходила на мессу в монастырскую церковь. Знакомые слова службы успокаивали ее после тяжелой работы и столкновений с суровой правдой жизни. Мягкий золотистый свет и аромат благовоний смиряли гнев, вызванный такими громадными и бессмысленными человеческими потерями, и отчаяние от собственной неспособности что-то с этим поделать.

А вот Молли, вопреки осторожным предположениям сестры Мари-Поль, что она, возможно, тоже захочет ходить на службы, упорно отказывалась посещать церковь. Она просто читала молитву перед сном у постели, как привыкла. Так было, пока она не начала беседовать с Робертом Кингстоном. Это был англиканский священник, назначенный в лагерь для выздоравливающих, который почти каждый день приходил в монастырский госпиталь навещать раненых. Этот жизнерадостный молодой человек посвящал пациентам госпиталя много времени и всеми силами старался поднять им настроение: он был твердо убежден, что обретенная сила духа поможет им восстановить и физическое здоровье.

Подход у него был весьма практический. Он шутил с ранеными, помогал им писать письма, приносил сигареты, бумагу и шоколад, которые ему регулярно присылали родные из Англии. Иногда он молился вместе с ними, иногда сидел и молча слушал, как они говорят о своих семьях, о доме, и, увы, часто ему приходилось сидеть у постели, когда кто-то из них уходил от смертных мук в вечный покой. Он же сопровождал усопших на все разрастающееся кладбище за лагерем, где их хоронили под новыми белыми деревянными крестами рядом с уже лежащими там товарищами.

Монахини держались с ним отстраненно-вежливо, в особенности сестра Мари-Поль: религиозное рвение недавней послушницы не позволяло ей даже мысленно ставить его на один уровень с отцом Гастоном, посещавшим раненых французов. Но они видели, что многим умирающим он приносит утешение, и принимали его хоть и настороженно, но сравнительно приветливо.

Молли всегда радовалась его появлению и вскоре, поборов первоначальную застенчивость, привыкла весело болтать с ним всякий раз, когда он заходил в ее палату. Однажды он упомянул о церкви, которую устроил в лагере, — это была простая палатка, каждое воскресенье превращавшаяся в маленький храм. Священник предложил Молли прийти в лагерь как-нибудь в воскресенье и посетить службу.

— Они бывают каждое воскресенье утром и вечером, — сказал он. — Будем рады, если вы сможете прийти и присоединиться к нам.

Молли заколебалась.

— Я должна спросить у матери-настоятельницы, — сказала она. — Не знаю, позволит ли она мне ходить туда одной.

— Что ж, спросите, — сказал падре, — а если возникнут какие-то препоны, я сам поговорю с ней. Не вижу причин, отчего бы ей возражать. Вы же не в деревню пойдете в одиночку, вам нужно будет всего лишь пройти через садовые ворота в лагерь. Если понадобится, я найду кого-нибудь для сопровождения.

Тогда, набравшись храбрости, Молли обратилась к матери-настоятельнице. К ее удивлению, та охотно дала свое разрешение. Она видела, какое гнетущее чувство вызывает у Молли духовная сторона жизни в монастыре, и, в отличие от сестры Мари-Поль, не настаивала на том, чтобы она участвовала в ней вместе со всеми.

— Можете ходить, когда вы не нужны в палате, — сказала она. — Будет лучше, если вы станете ходить туда по вечерам — тогда сможете поработать утром, когда сестры захотят пойти на мессу. Так всем будет лучше, hein?[9] Отец Роберт ведь найдет кого-нибудь, чтобы проводить вас от ворот?

С этих пор каждый воскресный вечер, если позволяла работа, Молли выскальзывала за ворота монастырского сада, в лагерь. Она заранее предупреждала падре, когда придет, и ее всякий раз ждал кто-то из солдат, чтобы проводить через лагерь к импровизированной церкви. Встречали ее там радушно, и, хотя временами она оказывалась единственной женщиной среди прихожан, она никогда не чувствовала ни неловкости, ни смущения в этой мужской компании. Все были ей искренне рады, и вскоре она уже знала многих по именам — не только тех, кого видела в госпитале, но и приходивших из других мест. Это был еще один повод вырваться из стен монастыря, и Молли с нетерпением ждала воскресных вечеров.

Письма грянули как гром среди ясного неба. Сара аккуратно писала отцу каждую неделю, как и обещала, и время от времени получала ответы, написанные его неразборчивым почерком. По большей части они состояли из кратких новостей о доме и знакомых, но сэр Джордж был не силен в эпистолярном жанре, так что чаще всего письма были краткими и деловыми. А это письмо оказалось неожиданно грозным: читая его, Сара почти физически ощущала силу отцовского гнева, и даже почерк, всегда торопливый и небрежный, в этот раз был еще хуже, чем когда-либо: рука отца не могла угнаться за его яростью.

Дни шли за днями однообразной чередой. Постепенно обеим девушкам стали доверять уже не только мыть палаты, катать тележки и опорожнять ночные горшки. Сестра Элоиза давно заметила у Молли врожденный талант к сестринскому делу. Сама искусная и самоотверженная сестра милосердия, она и в Молли видела ту же заботу о пациентах, видела деловитую сноровку, с которой та помогала, и умение запросто заговаривать с ними и получать отклик. В решительные моменты, которых бывало в избытке и при поступлении раненых, и в повседневной работе, она никогда не теряла спокойствия. Хотя Молли не прошла даже начальной подготовки при Красном Кресте, как Сара, она словно бы инстинктивно понимала, как действовать и что говорить. Поскольку сама сестра Элоиза была слаба в английском, в тех случаях, когда сестры Мари-Поль не было рядом, ей приходилось прибегать к помощи Молли, чтобы объясниться с пациентами-англичанами. Французского Молли поначалу совсем не знала, но все быстрее училась подбирать нужные слова и фразы, и хотя еще не могла вести беседу по-французски или хотя бы понимать разговоры монахинь между собой, но уже способна была разобраться в том, что происходит в палате.

Мало-помалу, вначале под строгим надзором, сестра Элоиза стала поручать Молли менять повязки легкораненым, чтобы дать ей набраться опыта: научиться тщательно обрабатывать раны и накладывать повязку, а затем аккуратно и надежно бинтовать. Молли все схватывала на лету, руки у нее были ловкие, и во время перевязки она весело болтала с пациентами, стараясь отвлечь их внимание от болезненной процедуры. Другие сестры милосердия, в большинстве своем француженки, не могли так непринужденно беседовать с ранеными англичанами, и Молли все чаще и чаще занималась ими, оставляя заботы о французских раненых их соотечественницам.

Однажды, помогая принимать новую партию раненых, Молли увидела среди них Гарри. Сначала она подумала, что ей, должно быть, померещилось. Она помогала сестре Элоизе, как всегда, закутанной поверх рясы в огромный белый передник, обрабатывать рану только что поступившему с фронта солдату. Молли держала таз с теплой водой, и тут ее взгляд упал на новые носилки у самой двери палаты. На них лежал без движения не кто иной, как ее кузен, Гарри Кук из Чарлтон Амброуз! Она пристально вгляделась сквозь полумрак позднего вечера, чтобы убедиться, что перед ней действительно Гарри, его лицо — изможденное, заросшее многодневной щетиной, покрытое пылью и грязью. Сестре Элоизе пришлось резко прикрикнуть на нее, чтобы снова привлечь ее внимание к работе: таз, который она держала в руках, накренился и едва не опрокинулся.

— Простите, сестра, — пробормотала Молли на своем ломаном французском, — но этот человек… — она замялась, не зная, как сказать «двоюродный брат», и наконец договорила: — …из моего дома.

Сестра Элоиза поняла из этих неуклюжих слов достаточно. Кивнув на пациента, которого они умывали, она сказала:

— Мы уже почти закончили. А теперь попросите Пьера положить на стол вашего друга.

Пьер, санитар, осторожно уложил раненого, впервые за несколько недель относительно чистого, на свободную кровать. Затем склонился над неподвижной фигурой на носилках и поднял ее на стол, где каждого раненого по возможности приводили в порядок, прежде чем уложить в постель в ожидании прихода доктора. Еще один раненый, сидевший на полу у двери, тоже в грязной солдатской гимнастерке с отрезанным рукавом и с заскорузлой повязкой на руке, тут же поднялся на ноги.

— Это мой товарищ, Гарри, — сказал он. — Гарри Кук. Ему ногу разворотило, гниет теперь.

У него у самого лицо было серое — не то от боли, не то от усталости, — глаза красные, щеки запавшие. Он протянул было руку, будто хотел помочь Пьеру, но снова опустил ее, когда здоровенный санитар с легкостью закинул Гарри на стол.

— Что он говорит? — спросила сестра Элоиза.

— Говорит, что это его друг — son ami, — ответила Молли. Она повернулась к раненому. — Не волнуйтесь, — мягко сказала она ему. — Гарри теперь в надежных руках. Доктор будет здесь через минуту, а пока мы постараемся как можем, чтобы Гарри стало полегче. — Она улыбнулась солдату и добавила: — А вы как? Рука сильно ранена?

Солдат устало покачал головой:

— Нет, я-то жить буду. Гарри вы сейчас нужнее. Я подожду.

Он вновь тяжело опустился на пол, и Молли видела, как он закрыл глаза, прислонился к стене и мгновенно уснул.

Гарри Кук был совсем плох. От мышц бедра остались одни ошметки, кость раздроблена на мелкие осколки. Когда они сняли с него остатки брюк и повязку, на скорую руку наложенную каким-то усталым врачом на перевязочном пункте, в нос ударил такой тошнотворный запах гниющей плоти, что Молли с Пьером невольно отшатнулись. Сестра же Элоиза словно не замечала отвратительной вони: она продолжала не спеша, методично срезать грязную одежду, пока изуродованное тело не предстало перед ними. Теперь его можно было помыть, отогреть и уложить в постель в ожидании доктора.

Одного взгляда на ногу раненого сестре Элоизе было достаточно, чтобы понять, что ее придется ампутировать, и немедленно: только тогда у Гарри Кука, возможно, еще останется какой-то шанс выжить. Она пристально наблюдала за Молли: ей хотелось знать, как та справится с заботой о раненом, который ей так близко знаком. Но Молли, в первый миг непроизвольно отпрянувшая в ужасе, уже совладала с собой и стояла, распрямив плечи, с новым тазом горячей воды и сухими теплыми полотенцами наготове. Одобрительно взглянув на нее, сестра Элоиза сделала Гарри укол морфия и принялась за работу: нужно было сделать все возможное для этой очередной жертвы войны.

Пока они смывали с Гарри кровь и грязь, Молли глядела на его обнаженное тело, и в голове у нее мелькнуло воспоминание: в последний раз она видела Гарри Кука голым, когда им обоим было лет по шесть и они купались в речке возле дома. В тот день она получила трепку от матери — не за то, что промочила одежду, а за то, что сняла ее и плескалась в воде голышом, как деревенские мальчишки.

«Как давно это было, — подумала она, — и как далеко…»

Когда пришел доктор Жерго, сестра Элоиза направила его к Гарри Куку в первую очередь, рассказав все, что могла, о его ране, теперь хотя бы поверхностно промытой и прикрытой легкой простыней. Сестра Элоиза не видела смысла мучить человека перевязкой, если ее все равно придется снимать не позднее чем через час.

— Бедняга и так еще натерпится, если выживет, — пробормотала она и ласково взяла Молли за руку. — Ваш друг очень плох, — сказала она. — Будут делать операцию, но может оказаться поздно. У него гангрена.

Молли кивнула, различив знакомые слова: «плохо», «операция» и «гангрена».

Доктор Жерго распорядился перенести Гарри в операционную в главном здании монастыря, и, проводив глазами носилки, на которых его вытаскивали из палаты, Молли заставила себя переключить внимание на других — тех, кто в ней нуждался. Друг Гарри по-прежнему сидел, привалившись к стене. Пока он спал, они занимались остальными. Наконец настала его очередь, и Молли осторожно разбудила солдата. При ее прикосновении он сразу же вскинулся и заозирался кругом, силясь вспомнить, где находится.

— Ваша очередь, — сказала Молли и протянула руку, чтобы помочь ему. Однако он, словно не видя этого, начал подниматься сам. Поняв его упрямое желание обойтись без помощи, Молли убрала руку и отвернулась — будто бы взглянуть, все ли в порядке в палате, а на самом деле — чтобы не видеть, какого труда ему стоит подняться на ноги. Наконец он встал рядом с ней.

— Как вас зовут? — спросила Молли с улыбкой, вновь переведя взгляд на него.

— Том Картер, — ответил он. — А Гарри где? Жив?

— Он в операционной, — ответила Молли. — Ногу ему, боюсь, придется отнять. Ничего другого не остается, иначе ему не выжить, понимаете?

Том устало кивнул:

— Понимаю.

Молли улыбнулась ему:

— А с вами что? Давайте-ка умоем вас и осмотрим руку.

Она помогла ему снять гимнастерку и со всей возможной бережностью разрезала и сняла бинты. Они были насквозь пропитаны кровью, уже запекшейся, вместе с ними оторвались присохшие струпья, и свежая алая кровь вновь проступила сквозь слой грязи. Когда повязка отделилась от раны, Том Картер шумно втянул в себя воздух, но больше не издал ни звука, только зубы стиснул от боли. Сестра Элоиза тут же возникла рядом и отправила Молли за горячей водой, а сама взялась обрабатывать рану. Рана оказалась не такой страшной, как можно было подумать с первого взгляда: было ясно, что рука какое-то время не будет действовать, но опасности для жизни, судя по всему, не было. Сестра Элоиза промыла рану, перевязала, сделала обезболивающий укол и препоручила раненого заботам сестры Мари-Поль: той осталось обтереть его мокрой салфеткой и уложить в постель.

— Время и покой, и он будет здоров, — передала через нее Тому сестра Элоиза, переходя к другой кровати.

Как только Том снова увидел Молли, он подозвал ее и опять спросил о Гарри Куке.

— Он еще в операционной, — сказала Молли, — а потом его, скорее всего, переведут в другую палату. Странно, что его сразу сюда принесли. Обычно здесь лежат не очень тяжело раненые. — Она улыбнулась. — Постарайтесь не беспокоиться о Гарри. Он всегда был крепким парнем, он выкарабкается.

Том удивленно взглянул на нее.

— Что значит — всегда? Вы же его совсем не знаете.

— Еще как знаю, — засмеялась Молли. — Сколько себя помню, столько и его. Он же мой кузен. Мы с ним из одной деревни, из Чарлтон Амброуз. Его мать мне родной тетушкой приходится. У них тоже ферма в долине, только далековато от нашей. Я их с Тони всю жизнь знаю. — И она добавила: — Вы ведь тоже знаете Тони, его брата?

Том кивнул:

— Да, мы все трое из одной части. Первый батальон Белширского полка. И на фронт вместе уходили.

— Да? Так вы из Белкастера?

— Нет, из Лондона — там и родился, и вырос. Мы с Гарри работали в доках в Белмуте, а когда вместе записались в полк, нас сразу и в один взвод определили. Вместе проходили подготовку и все такое, ну, и сдружились крепко, значит. С тех пор все время вместе.

— Ну так я, как только разузнаю о нем что-нибудь, сразу вам скажу. Как вы себя чувствуете?

Том Картер пожал плечами:

— Ничего. Та монашка, у которой шапка поменьше… — он кивком головы указал на сестру Мари-Поль, — она сказала, что я скоро выйду отсюда.

Молли улыбнулась такому описанию сестры Мари-Поль.

— Что ж, она, наверное, права… если, конечно, окажется, что заражения нет, и рана начнет заживать. Так или иначе, в постели вы не залежитесь.

— А можно мне будет зайти повидать Гарри в той палате, куда его переведут, мисс? — спросил Том. — Мне бы только знать, что он поправится.

— Наверное, можно. То есть мне так кажется, — с некоторым сомнением в голосе проговорила Молли. — Но это не я решаю. Я спрошу сестру Элоизу, если хотите… она здесь главная. Только до завтра уже вряд ли получится.

— Спросите, пожалуйста, мисс.

Вид у него был усталый и встревоженный, лицо все еще серое от усталости и от боли в раненой руке. С этим серым лицом на фоне белой подушки он казался гораздо старше своих двадцати с небольшим и в то же время совсем беспомощным, словно больной ребенок в постели. В порыве чувств Молли протянула к нему руку и сказала:

— Обещаю, что спрошу, только уж вы мне тоже пообещайте, что постараетесь сейчас немного поспать. Вот приду в следующий раз дежурить и скажу, что она ответила. А теперь вы ведь будете молодцом и постараетесь отдохнуть хорошенько, да?

Он выдавил из себя усталую улыбку и послушно сказал:

— Да, мисс, постараюсь.

— Меня зовут Молли, — мягко сказала Молли. — Моя смена уже кончается. Вы ведь Том, да? — Он кивнул. — Так значит, Том, я приду к вам, как только буду снова дежурить в палате, и тогда расскажу вам все новости о Гарри.

Том снова кивнул и закрыл глаза. Молли успела увидеть, как лицо у него обмякло, и он мгновенно заснул.

После смены Молли зашла в третью палату, думая найти там Гарри Кука. Он и в самом деле был там — его только что принесли из операционной. Сестра Мари-Жанна не очень-то обрадовалась приходу Молли, но когда наконец поняла, что Гарри — ее друг и односельчанин, нехотя подпустила ее к его постели.

Гарри лежал неподвижно, лицо у него было цвета оконной замазки, простыня натянута до подбородка, а руки лежали без движения поверх одеяла. Если бы одеяло не вздымалось едва заметно в такт его дыханию, Молли решила бы, что он уже умер. Очертания маленькой фигуры под одеялом были неправильными, с провалом на месте отрезанной левой ноги, и Молли безошибочно почувствовала, что смерть уже нависла над этим бренным телом.

Она ласково тронула его правую руку. Рука была холодная, и Молли машинально, не задумываясь, убрала ее тихонько под одеяло, а затем точно так же и левую. Наблюдавшая за ней сестра Мари-Жанна ничего не сказала, только про себя отметила, как ласково Молли обращается с этим раненым.

— Старый друг? — спросила она.

Не вполне уверенная, что правильно поняла вопрос, Молли ответила на ломаном французском:

— Семья. Когда мы были дети. С четыре года друзья.

Сестра Мари-Жанна кивнула и, протянув к Молли руку, мягко сказала:

— Если только он не очень сильный и если Бог не поможет ему, то он не выживет. Молитесь за него, дитя мое.

Молли кивнула.

— Можно я посижу с ним немножко? — спросила она, а затем повторила свою просьбу по-французски, стараясь выговаривать слова как можно четче.

Сестра Мари-Жанна устало улыбнулась.

— Пододвиньте стул поближе к его кровати, — сказала она, — только долго не засиживайтесь. Вам самой нужен отдых.

Молли нашла деревянный стул и поставила у самой кровати, чтобы можно было дотронуться до Гарри, если он вдруг очнется. Но он лежал с закрытыми глазами, дыхание его было коротким и неглубоким, и Молли просто смотрела на него, положив руки на гладкое одеяло и мысленно уговаривая Гарри цепляться за жизнь, бороться изо всех сил.

Когда она наконец поднялась наверх, устало волоча ноги, то увидела, что Сара уже в постели. Молли хотела войти в комнату бесшумно, но лампа еще горела, Сара приподнялась на локте и спросила:

— Молли, где ты была? Уже очень поздно.

Молли рухнула на кровать и тихо сказала:

— Гарри Кука привезли в нашу палату сегодня днем. Ему пришлось отрезать ногу.

— Гарри Кука? — На мгновение Сара недоумевающе смолкла. — Гарри Кука… Это не тот Гарри Кук, с фермы Хай-Мидоу?

— Он самый. Мой кузен. Я-то у родителей одна, вот и играла с ним, когда мы ребятишками были, — с ним и с его братом Тони.

— Ох, Молли, какая жалость! Как это ужасно для тебя. Я его помню. У него еще волосы были рыжие.

Молли начала медленно раздеваться.

— Нет, рыжий — это Тони, старший. У Гарри волосы какого-то мышиного цвета. Он в третьей палате. Я сидела с ним.

— Он очень плох? — мягко спросила Сара.

С минуту Молли молчала. Привычно сложила блузку и юбку на стуле, отбросила грязный передник в сторону, приготовила себе чистый на утро и только тогда, забираясь в кровать, ответила:

— Сестра Мари-Жанна сказала, чтобы я молилась за него. Лучше бы ты помолилась, Сара, а то я не очень-то умею.

— Конечно, помолюсь, — сказала Сара. — Как ты думаешь, он поправится?

Молли шмыгнула носом и сказала просто:

— Он в третьей палате, Сара. Что ж тут думать? Разве что чудо…

— Тогда я буду за него молиться, — ответила Сара и закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, Молли сидела в постели и что-то строчила в своем дневнике.

— Ты бы поспала немного, Молли, — мягко сказала Сара. — Завтра будешь писать свой дневник.

— Надо записать все сразу, — ответила Молли, не выпуская из пальцев карандаш, быстро бегущий по странице, — все, что думаю, пока не забыла. Я стараюсь записывать все, что чувствую. Завтра оно уже смажется, и останется только тень.

На следующее утро Молли поговорила с сестрой Элоизой о желании Тома навестить своего товарища в третьей палате.

— Это его друг… l’ami de ce soldat[11], — объяснила она. — У него тяжелая рана… tres blesse, ma soeur[12]. Он хочет его навестить… dans la salle trois[13].

Сестра Элоиза все поняла, но ей не очень-то хотелось разрешать еще не окрепшему пациенту навещать друга в другой палате, даже если этот друг, по всей вероятности, при смерти. Она велела Молли возвращаться к работе и сказала, что еще поговорит об этом с сестрой Мари-Жанной.

Как только палата ожила, Молли стала обходить все кровати по очереди, чтобы измерить всем температуру. Когда она подошла к Тому Картеру, тот все еще лежал неподвижно с закрытыми глазами, но что-то подсказывало ей, что он не спит, и она тихо проговорила:

— Том… Вы не спите, Том?

При звуке ее голоса его глаза распахнулись, и он попытался сесть. Она мягко уложила его обратно.

— Пришла измерить вам температуру, — сказала она, кладя термометр ему под язык. — Я была у Гарри. К сожалению, ему отрезали ногу, но мы же знали, что так будет, правда? Вчера он был очень слаб, и сестра, которая заведует его палатой, сестра Мари-Жанна, сказала, что сон для него сейчас лучшее лекарство. Я спрашивала сестру Элоизу, можно ли вам навестить его сегодня, и она сказала, что поговорит сестрой Мари-Жанной. Думаю, это будет зависеть от того, как вы себя чувствуете. Ей ведь тоже не хочется, чтобы вы переутомлялись. Она пока еще боится, как бы у вас не началось заражение. Трудно от этого уберечься, когда вокруг столько гнойных ран.

Пока она объясняла все это, Том смотрел на нее, не отводя глаз. Говорить с градусником во рту он не мог.

Молли продолжала:

— Если у вас температура, а я боюсь, что так и есть… — она положила прохладную руку ему на лоб и почувствовала жар под пальцами, — то вряд ли вас туда пустят, но я потом еще раз спрошу. — Она вынула термометр у него изо рта и увидела, что ртуть остановилась на отметке 102[14]. «Высокая температура, — подумала она, — слишком высокая». — А почему бы вам самому ее не спросить, когда она зайдет? Правда, она не говорит по-английски, но она поймет, о чем вы спрашиваете, и позовет сестру Мари-Поль — помните, ту, что в маленькой шапке? Она вам переведет, если меня не будет рядом.

Она улыбнулась ему и, отметив его температуру на графике, отошла, пока он не успел спросить, сколько у него градусов.

Во время перерыва на завтрак, прежде чем идти на кухню, чтобы вместе с Сарой позавтракать горячим шоколадом и хлебом, Молли проскользнула в третью палату — взглянуть на Гарри. Сестра Мари-Жанна была чем-то занята за ширмой у другой кровати, в конце палаты, и Молли с минуту постояла у постели Гарри. Вид у него был почти такой же, как и прошлой ночью: лицо бледное, дыхание частое и прерывистое. Руки снова лежали на одеяле, и Молли накрыла его правую ладонь своей. Едва она коснулась его руки, как глаза у него распахнулись и устремились прямо на нее. Какое-то время он просто смотрел на женщину, стоявшую рядом с ним, затем в его глазах медленно появилось выражение, показывающее, что он ее узнал, и тут же сменилось недоверием.

— Молли? Молли Дэй? — Голос Гарри был похож на карканье вороны, и Молли пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать слова. — Молли, это правда ты или мне снится? Где я, Молли? Дома? В Блайти? — Тень улыбки тронула его губы. — Я дома, в Блайти! Слава богу, я в Блайти!

Молли присела на край кровати и ласково сжала его руку.

— Да, Гарри, это я. Я здесь. — Она улыбнулась и взяла его руку в обе ладони. — Но до Блайти тебе пока далеко. Ты в госпитале, во Франции, а как только окрепнешь, сразу поедешь домой.

Гарри глядел на нее непонимающе.

— Но почему ты здесь? Это ма тебя прислала?

Молли засмеялась.

— Нет, Гарри, я здесь вместе с мисс Сарой из поместья. Мы работаем в этом госпитале, помогаем ухаживать за ранеными, такими, как ты.

— С мисс Сарой?.. — Кажется, он хотел еще что-то сказать, но тут на него накатил приступ боли, все тело выгнулось дугой, на лбу выступил пот. С его губ сорвался невольный крик, и тут же из-за занавешенной кровати появилась сестра Мари-Жанна. При виде Молли лицо у нее потемнело.

— Что вы здесь делаете? Зачем беспокоите моего пациента? — возмутилась она. Молли, даже не понимая слов, уловила смысл по ее взгляду и тону. Она тут же встала и осторожно сказала:

— Ce soldat est Harry Cook. Il est mon coossan[15]. — Вчера вечером она спросила у Сары, как будет «кузен» по-французски и теперь с гордостью выговорила это слово, прибавив в порыве внезапного вдохновения: — Nous… prier. Vous me dire… prier[16].

Услышав, что они молились вместе, сестра Мари-Жанна отчасти умерила пыл. Она ведь сама сказала Молли вчера вечером, что ей нужно молиться за своего друга. Но она вспомнила о своей должности заведующей палатой номер три и резко сказала:

— Так вот, извольте, пожалуйста, спрашивать разрешения, прежде чем заходить в мою палату, Молли. Этому человеку нужен полный покой, так что, будьте добры, выйдите отсюда немедленно.

Она махнула рукой в сторону двери. Смысл этого жеста был понятен и Гарри, и Молли.

Молли смиренно сказала:

— Oui, ma soeur[17], — тихонько добавив по-английски, когда сестра отвернулась: — Я еще приду навестить тебя, Гарри, — и с несказанной радостью увидела, как левый глаз Гарри подмигнул ей в ответ.

В то же утро, вернувшись в свою палату, Молли увидела, что Том сидит, опираясь на подушки, а еще две подушки подпирают его забинтованную руку. Его уже умыли и побрили, и, хотя вид у него был все еще бледный и больной, глаза глядели ясно. Пока Молли ходила по палате, застилала кровати, протирала раненым лица влажной губкой и помогала более опытным сестрам менять повязки, она чувствовала, что его глаза неотступно следят за ней, но никак не могла подойти и поговорить с ним, пока не наступил обеденный перерыв и ей не поручили помочь ему с обедом.

— Вы видели Гарри? — были его первые слова. — Он жив?

Молли улыбнулась ему.

— Да, я была у него. Он пришел в себя. Он узнал меня, и это очень хороший знак.

— А мне можно зайти повидать его?

— Не знаю. Я спрашивала сестру Элоизу, но нам придется подождать, пока она решит. Знаете, у вас все еще жар, и я почти уверена, что она никуда вас не пустит, пока жар не спадет. Сейчас вам лучше всего поесть, — она поднесла ему на вилке кусочек еды, который он покорно проглотил, — и как можно лучше отдохнуть. Когда вас привезли, вы были совсем без сил. Знаете, сон — отличный лекарь, так что чем больше вы будете отдыхать, тем скорее поправитесь.

Том усмехнулся и сказал:

— Да, мисс, — в точности так, как обычно отвечал учительнице в школе. Только учительница не была такой хорошенькой, как эта Молли, которая, как ни удивительно, приходилась Гарри кузиной. Том еще немного поел и сказал:

— Я спрашивал ту монахиню, сестру Луизу…

— Сестру Элоизу?

— Ну да, ее самую. Спрашивал, когда она заходила, можно ли мне навестить Гарри.

— И что она сказала?

— Говорит — «тандэ». Что это значит?

— Тандэ? — Молли задумчиво сморщила нос. — Может, attendez?

Том пожал плечами и тут же сморщился от боли.

— Может быть. Что-то вроде «тандэ дема»…

— Demain — значит, завтра, — сказала Молли. — То есть, скорее всего, она сказала, что вы сможете зайти к нему завтра. — Она закончила кормить его, а потом, задержавшись у кровати, спросила: — Может, хотите кому-нибудь написать? Иногда я пишу письма для тех раненых, кто не может писать сам.

Том покачал головой.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Мне писать некому.

— А матери? — спросила Молли.

— Матери нет, — коротко ответил он. — Я приютский. У меня только товарищи из взвода, а им что писать? Они и так знают, где я!

Прошло еще несколько дней, и Молли видела, как Том с каждым днем крепнет, а Гарри слабеет. Когда температура у Тома наконец упала до нормы, сестра Элоиза и сестра Мари-Жанна согласились пустить его в третью палату. Молли не ходила с ним, но видела его лицо, когда он вернулся и рухнул на свою постель. Рискуя вызвать недовольство сестры Элоизы, она оставила на кухне недомытую посуду и присела на край кровати Тома.

— Как он там? — мягко спросила она. Сама она в тот день не смогла вырваться, чтобы повидать Гарри.

— Выглядит чертовски паршиво — прошу прощения, мисс. Похоже, умирает. Меня не узнал. Глаза открыты, а как будто и не на меня смотрят. Вроде в потолок, что ли, а на самом деле в никуда. Я заговорил с ним, так он даже головы не повернул, как будто не слышит. Тронул его за руку, чтобы он хоть на меня взглянул, а рука горячая, как огонь. Я говорю: «Гарри, дружище, это я, Том. С тобой все будет в порядке, дружище», — говорю. А он начал что-то бормотать, что-то такое про проволоку, про штык — все вперемешку. — Голос у Тома оборвался, и он поднял на Молли тоскливые глаза. — Он же не поправится, да? Он умрет.

Молли в порыве чувств взяла его за руку.

— Это еще неизвестно, Том.

— Известно, — ответил он без выражения. — Надежды никакой.

— Надежда всегда есть, — твердо сказала Молли, — пока он борется и пока мы боремся за него.

Том устало сказал:

— Но он уже не борется. — Он закрыл глаза, и Молли показалось, будто из уголка одного из них скатилась слеза. Она сочувствовала ему всем сердцем, но она еще никогда не видела, чтобы мужчины плакали, и отвернулась, чтобы не видеть его слез.

На следующее утро, перед тем как идти на завтрак, Молли прокралась в третью палату, чтобы взглянуть на Гарри. Сестры Мари-Жанны не было видно. Другая сестра, имени которой Молли не знала, жестом указала ей на кровать Гарри, а сама стала обходить палату с тележкой для лекарств.

Гарри лежал в постели неподвижно, будто мертвый, его посеревшее лицо заострилось и вытянулось, а руки, похожие на когтистые птичьи лапы, лежали, как обычно, поверх одеяла. Глаза у него были закрыты, и он не открыл их, даже когда Молли взяла его за руку. Она пощупала пульс на его запястье и далеко не сразу ощутила слабые толчки, говорившие о том, что сердце пока еще бьется. Глядя на Гарри, она понимала, что Том прав. Гарри уже не боролся. Его измученное тело сдалось, и утомленный дух больше не мог поддерживать в нем силы.

Молли почувствовала, что кто-то стоит рядом с ней, обернулась и увидела сестру Мари-Жанну.

— Ему осталось совсем немного, — мягко сказала та. — Вы не приведете падре из лагеря?

Молли молча кивнула и поспешила через двор в ворота и дальше к лагерю.

— Мне нужно видеть падре, — сказала она часовому. — Я должна найти мистера Кингстона, это срочно.

Падре часто вызывали в госпиталь вот так, и часовой пропустил ее, сказав, что падре, вероятнее всего, в столовой.

В столовую Молли идти не могла, но ее сообщение передали Роберту Кингстону, и они вместе поспешили в палату номер три.

— Он тает на глазах, падре, — в отчаянии сказала Молли. — Нам его уже не спасти.

Падре услышал по голосу, как сдавило ей горло, и сказал:

— Постарайтесь не слишком убиваться, Молли, вы сделали все, что могли. Теперь все в руках Божьих. Мы можем только молиться за него.

— Что-то мне сдается, что Бог нас не слышит, — с горечью сказала Молли, — если он вообще есть. Если бы Бог был, разве началась бы эта война? Если бы Бог был, он не дал бы Гарри умереть. — Слезы текли по ее лицу, она смахнула их рукой. — Он ведь не старше меня, падре, он еще и не жил толком.

Роберт Кингстон неловко взял ее за руку.

— Молли, если такова воля Господа… — начал он, но Молли перебила его, вырвав руку:

— Если такова воля Господа, то я такого Господа знать не хочу, — сказала она со злостью и зашагала впереди — в палату номер три, в тоску и безнадежность.

Сестра Мари-Жанна задернула шторы вокруг кровати Гарри, чтобы падре мог побыть с умирающим наедине. Приподняла занавеску, впуская священника, и снова опустила за его спиной.

Молли повернулась к монахине.

— Я схожу за его другом, — сказала она. — Нельзя, чтобы он умирал один, без друзей.

Сестра Мари-Жанна хотела что-то сказать, но Молли уже вышла из третьей палаты и направилась через двор к себе в первую. Когда она вошла, сестра Элоиза сразу увидела решимость на ее лице.

— Что такое, Молли?

— Я пришла за Томом Картером, — сказала Молли по-английски, указывая на Тома, сидящего на стуле. — Его друг умирает, ему нужно идти туда сейчас же. Son ami, mort[18]. Он должен venez, ma soeur, venez a la salle trois[19].

Сестра Элоиза кое-как разобрала смысл этих путаных слов и кивнула, но Молли уже отвернулась от нее и подошла к Тому. Тот сидел за столиком в конце палаты и курил.

Когда он увидел Молли, на лице у него появилась улыбка, но тут же исчезла, как только он заметил печаль и сострадание в ее глазах. Она присела рядом и взяла его за руку.

— Гарри умирает, — мягко сказала она. — Пойдете к нему?

Какое-то мгновение Том смотрел на нее невидящим взглядом, затем его глаза как будто снова сфокусировались, и он поднялся, тяжело опираясь о стол. Не говоря ни слова, он пошел за Молли в третью палату. Тихо шагнул в дверь и, дойдя до кровати, отодвинул занавеску и заглянул за нее. Падре сидел у постели Гарри и что-то тихо говорил ему, но, увидев Тома и Молли, отодвинулся, чтобы дать им место. Они встали по обе стороны кровати и стали смотреть на Гарри, который казался таким маленьким среди подушек. Молли взяла его за руку.

— Гарри, — мягко сказала она. — Гарри, ты меня слышишь, Гарри?

Он едва заметно шевельнул головой, глаза у него открылись, и он посмотрел сначала на Молли, а затем на Тома. Потом они снова закрылись на мгновение, потом открылись опять — на этот раз их взгляд был сосредоточенным, словно Гарри пытался разглядеть, кто перед ним.

— Это я, Молли, — сказала Молли. — Это мы с Томом. Ты меня слышишь, Гарри?

На этот раз она почувствовала легкое, едва уловимое пожатие его пальцев и сказала Тому:

— Возьмите его за другую руку, Том. Пусть он чувствует, что вы здесь.

Том сделал, как она просила, и тоже ощутил едва заметное пожатие.

— Гарри, дружище… — хрипло проговорил он и умолк, не зная, что еще сказать.

— Том… — прозвучало едва слышно. На мгновение глаза раненого закрылись, но тут же открылись снова, и он выговорил так тихо, что Молли пришлось наклониться к самым его губам, чтобы разобрать слова: — Молли, скажи ма, что я пытался. Я сделал все, что мог. Я слишком устал, чтобы ехать домой.

— Я скажу ей, — пообещала Молли. — Ты такой храбрый, Гарри. Ты герой. Я скажу ей, что ты герой.

— Так устал… — выдохнул Гарри, а затем с прерывистым вздохом закрыл глаза. Лицо у него обмякло, и его страданиям настал конец.

Молли смотрела на изношенную оболочку этого человека, своего двоюродного брата, товарища ее детства, и чувствовала, как текут по щекам тихие слезы. Тихонько, в последний раз, она спрятала его руку под одеяло, словно хотела, чтобы ему было теплее.

Том выпустил безжизненную руку и, не сказав никому ни слова, повернулся на каблуках и зашагал прочь из палаты. Падре вполголоса читал молитвы, сестра Мари-Жанна крестилась, перебирая четки, висевшие у нее на поясе. Не глядя на них обоих, Молли яростно высморкалась, глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и побежала следом за Томом.

Гарри Кука похоронили в тот же день — мрачный ноябрьский день, промозглый, с висящей в воздухе пеленой тумана и холодным серым небом. Том с Молли дошли следом за падре до маленького кладбища и остановились у свежевырытой могилы. Четверо солдат из оздоровительного лагеря, которые несли гроб, тоже встали, обнажив головы, по другую сторону могилы. За спиной у них тянулись аккуратные ряды белых деревянных крестов, и на каждом — имя человека, погребенного под ним, человека, который отдал своей стране все, что имел. Пока что Гарри был последним, но скоро и его белый крест над могилой затеряется среди неумолимо растущей армии все новых и новых крестов.

Том стоял навытяжку, его раненая рука висела на перевязи, а в другой он держал фуражку. Лицо у него было еще бледнее, чем обычно, глаза казались двумя темными провалами, обведенными серым. Молли, глядя на него, подумала, что сейчас он кажется еще более юным и беззащитным, чем раньше: коротко остриженные волосы гладко зачесаны, и уши торчат совсем по-мальчишески. Но крепко сжатые зубы и решимость, читавшаяся в усталых глазах, яснее ясного говорили о том, что он больше не утратит самообладания.

В то утро, когда он в отчаянии выбежал из палаты, Молли пошла за ним — поначалу неуверенно: не хотелось тревожить его в его горе, навязываясь со своим. Чувство утраты и пустоты, охватившее ее позже, еще только начало вползать в душу. В последние годы они с Гарри не были особенно близки, но он был частью ее детства, и хотя за последнее время Молли видела множество смертей, сейчас ее накрыло волной почти невыносимой горечи и гнева. Так обидно было, что жизнь Гарри пропала вот так, ни за что, так жаль его погубленной молодости. Жаль того Гарри, который когда-то учил ее плавать и ловить рыбу в Белле, жаль, что никогда больше не стоять ему с удочкой в руках в весело журчащей речной воде. Какая-то часть ее детства умерла в тот миг, когда он в последний раз закрыл глаза и боль наконец ушла с его лица. Вся в слезах, Молли торопливо вышла из палаты, оставив священника с его молитвами, а сестру Мари-Жанну — с ее четками.

Тома Молли нашла во дворе — он стоял у стены, уткнувшись лбом в согнутую руку. На мгновение она остановилась, глядя на него, а он совсем не замечал ее из-за своего горя. Она видела, что плечи у него вздрагивают от рыданий, и не решалась подойти. Молли никогда раньше не видела, чтобы взрослый мужчина плакал, и ей тяжело было на это смотреть. К тому же она понимала, что ему не хочется, чтобы кто-то видел, как он плачет. Но от него веяло таким одиночеством… Инстинкт пришел ей на помощь. Она подбежала к Тому через двор и, взяв его за руку, торопливо увела в сад матери-настоятельницы. Это было уединенное место, предназначенное для покоя и созерцания: крошечный огороженный садик с клумбой роз в центре и каменной скамейкой, вырезанной в южной стене. Никто из сестер не входил туда без приглашения, и Молли не должна была входить, но сейчас она об этом не думала.

Теперь, когда они были надежно укрыты от любопытных глаз, Молли обняла Тома со словами:

— Не горюйте так, Том. Не плачьте, дорогой. Ему уже не больно, он теперь с Богом.

— Да? — с горечью сказал Том. — Да? — И он повторил тот же вопрос, который Молли только что задавала падре: — А есть он, этот Бог? Где он на этой проклятой войне?

Молли не ответила. Она только нежно обнимала Тома, словно ребенка, прижавшись щекой к его щеке, и мало-помалу его рыдания стихли. Стоя рядом и чувствуя его слезы на своем лице, Молли думала: «Что же я делаю? Обнимаю мужчину, которого почти не знаю?» Однако сейчас ей почему-то казалось, что ничего естественнее этого и быть не может, и, утешая Тома, она почувствовала, как пустота в душе понемногу заполняется сознанием, что она, Молли, нужна этому человеку.

Когда Том сумел наконец взять себя в руки, Молли подвела его к скамейке, и они сели лицом друг к другу. Щеки у обоих были мокрые от слез, глаза красные.

— Простите, — сказал Том, отводя глаза. — Простите. Все дело в том, что он был мне не просто товарищ — скорее брат. Брат, которого у меня никогда не было, понимаете? Мы вместе пришли в полк, вместе проходили подготовку и всегда выручали друг друга. Тони, его брат… вы же знаете его брата?

Молли кивнула.

— Да, конечно, он ведь вам тоже кузен. Так вот, Тони — ему, похоже, никогда не было дела до Гарри. Он совсем другой. У него свои товарищи были.

— Тони намного старше, — заметила Молли. — Они, по-моему, и дома были не очень-то дружны.

— Ну, а мы-то с Гарри еще как дружили. Он мне жизнь спас. Это он меня к своим тащил, когда его ранило. — Глаза у Тома на мгновение закрылись, и Молли догадалась, что он заново переживает недавний кошмар.

— Расскажите, — мягко попросила она. — Расскажите, как это было.

Том долго не отвечал, и Молли уже подумала, что он больше ничего не расскажет. Затем он заговорил — тихим, усталым голосом.

— Мы были на задании — ну, знаете, на немецкой стороне. Надо было проползти по нейтральной полосе и подслушать, что у них там происходит. Старшим у нас был лейтенант Холт, он немного говорил по-немецки. Потом мы с Гарри и еще двое ребят из нашего батальона — Джим Хоукс и Билл Джарвис. Все уже ходили в такие вылазки, знали, что к чему. Нам было приказано кого-нибудь захватить, если сможем, чтобы потом допросить. Дело было ночью, луны, конечно, не было, темно совсем, а на ничейную полосу вела траншея…

— Траншея?

— Да, знаете, узкая такая, неглубокая — специальный пост, чтобы подслушивать и наблюдать. Ну, в общем, мы пробрались по этой траншее, а потом поползли на ничейную полосу. Все зачерненные, конечно.

— Зачерненные? Как это?

— Лица ваксой замазали, и на форме чтобы ничего блестящего, ничего такого, что звякнуть может или свет отражает. Чтобы джерри нас не заметили.

Вылезли мы — там еще колючая проволока кругом, но мы ее перерезали, чтобы путь освободить. И пошли клином — лейтенант Холт впереди, мы с Гарри справа, Хоукси и Джарвис слева. Ползли медленно, чтобы без шума. Джерри, черт их дери, совсем близко были. — Он умолк, смутившись, что помянул чертей в таком месте, но Молли просто сказала:

— Рассказывайте дальше.

— Я уже говорил — от нас ждали, что мы поймаем какого-нибудь джерри у них в окопах и притащим для допроса, так что мы с Гарри взяли дубинки, у Хоукси с Джарвисом по топору, штыки у всех… все, чем можно убить без звука, понимаете. Раз, и все. Еще у нас были гранаты, чтобы закидать траншею, как только выберемся, но подползти по-тихому оказалось не так-то просто. Кто-то слева, Джарвис или Хоукс, что-то там задел, врезался во что-то — не знаю во что, но грохот был, как… — он спохватился в последнюю минуту. — Ужасный был грохот, и часовой у джерри поднял крик. Не успели мы опомниться, как пулеметчик дал очередь прямо над нами — ну, мы залегли без движения, как мертвые. Несколько гранат рвануло в темноте. А потом они выпустили сигнальную ракету, и стало светло, как днем. Вылазка наша сорвалась. Какой толк валяться там, словно мишени!

Лейтенант Холт приказал нам ползти обратно в траншею. Мы с ним и с Гарри поползли медленно-медленно — надеялись, что без света они шевеления не заметят, а Джарвис с Хоуксом — те так и кинулись со всех ног. Ну, их сразу же и скосило к чертовой матери, бедолаг.

В этот раз, уже увлекшись своей историей и мысленно перенесшись в ту страшную ночь, Том не стал поправляться и даже не заметил своего промаха.

— Стрелок, конечно, знал примерно, где мы, и тогда мистер Холт сказал: «Ну, ребята, выбирайтесь теперь, как знаете. Постарайтесь вернуться живыми». А потом поднялся во весь рост и метнул гранату в пулеметное гнездо. Не докинул, а все же пулеметчика на пару минут остановил. Лейтенант бросил еще гранату, но тут с другой стороны застрочил еще один пулемет, и его ранило. Мы с Гарри в этой суматохе успели доползти до траншеи и соскочить в нее. Оглянулись, видим — мистер Холт ранен. Гарри его окликнул, и он отозвался — говорит, в ногу попало. Гарри тогда мне и говорит: «Левый пулеметчик твой, а правый мой». Гранатами мы их оттуда выбить не могли, но надеялись ослепить взрывами на минуту, чтобы подобраться к лейтенанту Холту.

— Как, опять туда из траншеи? — ахнула Молли.

— А что делать, не бросать же его там?

— И что вы сделали?

— Выползли из траншеи, метнули по две гранаты в ту сторону, где пулеметы, и бегом к мистеру Холту. Гарри схватил его за одну руку, я — за другую, и мы вместе потащили его назад к траншее. Пулеметчик снова открыл огонь, мы попадали на землю, и тут я в проволоке запутался. Руку мне пулей прошило, — он показал на свою раненую руку на перевязи, — и я никак не мог выпутаться. Когда пулеметчик умолк, Гарри оттащил лейтенанта Холта в траншею и вернулся за мной. А я намертво в этой проволоке застрял, но, на мое счастье, у Гарри как раз с собой кусачки были. В темноте ему нелегко приходилось, а я даже ничем не мог ему помочь, без правой-то руки. Они, видать, услышали, как мы там возимся, потому что, как только Гарри меня освободил, этот чертов пулеметчик открыл огонь. Вот тогда Гарри ногу и разворотило… ну, вы видели. Мы оба лежали неподвижно, а когда снова все стихло, я увидел, что Гарри без сознания. Мне удалось протащить его последние несколько ярдов до траншеи, но, когда мы оба туда скатились, я, должно быть, ударился головой, потому что когда очнулся, то увидел, что уже рассвело. Пришлось торчать там опять до темноты — только тогда мы вернулись к своим.

— А вы не могли уползти обратно по траншее? — спросила Молли. Она слушала как завороженная и в то же время холодела от ужаса.

— Она не такая глубокая, среди бела дня в ней не спрячешься, — ответил Том. — Всего пара футов, с конца только чуток поглубже. Вот и пришлось там весь день сидеть, в этой дыре, и головы не высовывать. Лейтенант Холт еще ночью умер, так что, когда я рано утром пришел в себя, со мной был один труп и один тяжелораненый.

— И вы ведь тоже были ранены, — заметила Молли.

— Ну, моя рука — это чепуха, — сказал Том. — Другое дело — нога Гарри. Я, как мог, постарался ее перевязать, но когда я волок его по земле, ему это на пользу не пошло. Он уже пришел в себя, боли у него сильные начались, но с этим я ничего поделать не мог. Вода у нас была, а больше ничего. Когда идешь на задание, стараешься брать с собой как можно меньше, чтобы легче было. В общем, так мы весь день и ждали. Холодно было, так мы друг к другу прижались, чтобы согреться. А как стемнело, решили рискнуть. Пришлось вставать и идти. Ползти Гарри уже не мог, а я не мог его тащить. Пулеметчики то ли не следили за нами, то ли решили дать уйти. Так или иначе, обошлось без стрельбы, даже когда я кричал во всю глотку: «Это свои! Свои! Кук и Картер!»

Том невесело улыбнулся и продолжал:

— А дальше вы, в общем, и сами знаете. Отправили нас на перевязочный пункт, оттуда в полевой лазарет, а потом уж наконец сюда.

В какой-то момент во время своего рассказа Том взял Молли за руку и теперь смотрел на нее, словно удивляясь, как она оказалась в его ладони. Молли тихонько сжала его руку, словно давая понять, что она не против.

Он сказал:

— Так что, видите, Гарри спас мне жизнь. Без него мне бы ни за что не выпутаться из той проволоки. Торчал бы там, пока не рассвело, а потом джерри-пулеметчики хорошенько потренировались бы на мне в стрельбе.

— По-моему, вы тоже его спасли, — тихо сказала Молли. — Без вас он бы не добрался до своих. И сюда бы, наверное, не попал, если бы не вы.

— Да его бы и вовсе не ранили, если бы он не вернулся за мной. Неужели не понимаете?

— Том, вы не должны терзаться из-за этого, — сказала Молли. — Не вы начали эту ужасную войну. Вы оба вернулись за лейтенантом Холтом. Гарри никогда бы не бросил вас, как и вы не бросили бы его.

Том слабо улыбнулся ей.

— Вы очень добрая, Молли. Вы же не против, если я буду звать вас Молли, а?

Молли улыбнулась ему в ответ.

— Нет, — застенчиво сказала она. — Мне это нравится. Я ведь уже давно зову вас Томом.

Какое-то время они сидели на каменной скамейке, ничего не говоря и не чувствуя никакой неловкости в этом молчании. Наконец Молли встала, отряхнула юбку и сказала:

— Мне нужно идти. На дежурство пора. Сестра Элоиза будет в ярости. — Она посмотрела на Тома. — Наверное, его сегодня же и похоронят, — мягко сказала она. — Обычно хоронят в тот же день. Я приду на кладбище.

Том встал, снова взял ее руку и поднес ее пальцы к губам. Таких интимных жестов между ними до сих пор еще не было, даже при том, что он только что плакал в ее объятиях. На мгновение их глаза встретились, и Молли почувствовала, как румянец заливает щеки. Она в замешательстве отдернула руку.

Том отступил, тоже покраснев.

— Простите, — пробормотал он, — не стоило мне этого делать.

— Нет-нет, ничего, — сказала Молли. — Просто я… мне еще никто… мне нужно идти! — Она внезапно вернулась к своей роли сестры милосердия. — И вам тоже, — твердо сказала она. — Ни к чему вам тут стоять на холоде. У сестры Элоизы припадок случится, если она узнает. У вас же температура поднимется!

С этими словами она взяла его за руку и повела обратно в ворота, через двор — к палате и к сестре Элоизе.

Когда они проскользнули внутрь, сестры Элоизы в палате не было, а к тому времени, когда монахиня вернулась, Молли уже преспокойно занималась своими делами, а Том крепко спал в своей кровати. Сестра подозвала Молли и сказала, что мать-настоятельница хочет видеть ее перед обедом.

— Здесь вы мне больше не нужны сегодня, Молли, — коротко сказала сестра Элоиза. — У вас был тяжелый день. Поговорите с матушкой и можете не возвращаться до завтрашнего утра. Вы ведь пойдете на похороны, да?

Не уверенная, все ли верно поняла, Молли уточнила на всякий случай у сестры Мари-Поль, стоявшей рядом, и та подтвердила: сестра Элоиза дает ей отдых до конца дня и она может пойти на кладбище при лагере на похороны Гарри.

Мать-настоятельница, как всегда, сидела за столом. Пригласив Молли войти, она не предложила ей сесть, и по выражению ее лица Молли поняла, что ее ждут какие-то неприятности.

— А, Молли, — только и сказала мать-настоятельница вместо приветствия и продолжила по-английски со своим обычным акцентом: — Посмотрите в окно, Молли, и скажите мне, что вы там видите.

Молли послушно подошла к окну и посмотрела вниз, в зимний сад. Мгновение она была в растерянности, а потом узнала и каменную скамью, вырезанную в стене, и маленькую круглую клумбу и наконец догадалась, в чем дело: мать-настоятельница видела их с Томом в саду утром. Чувствуя, как заливает щеки румянец, она смотрела вниз, в сад, не решаясь повернуться, чтобы не встретиться взглядом с матерью-настоятельницей. Но монахиня заметила румянец и резко сказала:

— Да, вам есть за что краснеть, мисс Дэй. Вы были сегодня утром в моем саду. — Молчание. — С пациентом. — Снова молчание. — Это не comme il faut.

Молли по-прежнему не говорила ни слова, и мать-настоятельница спросила:

— Вам нечего сказать, мисс Дэй?

Молли отвернулась от окна и, вскинув подбородок, ответила:

— Он был очень расстроен, матушка. Только что умер его лучший друг, и я пыталась его утешить.

— Так я и поняла со слов сестры Элоизы. Он ведь был и вашим другом, hein? Тот человек, который умер.

— Мой кузен. Мы живем… жили в одной деревне. Вместе росли.

— Можно понять, что вы были расстроены, и все же вы не должны иметь личных дел с пациентами. Сколько вы пробыли в моем саду, Молли?

Молли почувствовала некоторое облегчение от того, что она снова Молли, а не мисс Дэй, однако сомневалась — не кроется ли в этом вопросе ловушка? Как долго мать-настоятельница наблюдала за ней? Видела ли, как она обнимала Тома? Как они сидели на скамейке и разговаривали? Как Том поцеловал ей руку? Что она видела, и чем это грозит? Молли вздохнула и решила рискнуть.

— Всего пару минут, матушка, пока он не успокоился.

Мать-настоятельница, кажется, приняла это объяснение. Она кивнула и сказала:

— Вам больше нельзя ухаживать за этим раненым. Сегодня после обеда его переведут в палату для выздоравливающих.

— Но ему еще рано туда, матушка! — воскликнула Молли. — У него же и рука еще не зажила, и жар к ночи поднимается. И доктор еще ничего такого не говорил.

— И тем не менее, — перебила ее мать-настоятельница, — его переведут сегодня же. Сестра Элоиза говорит, что его и так собирались отправить туда через несколько дней, чтобы подготовить к переводу в лагерь.

Молли пришла в ужас. Палата для выздоравливающих располагалась в главном корпусе монастыря — там лежали те, кому нужно было еще немного окрепнуть, прежде чем отправиться в лагерь, на свежий воздух. Но тех, у кого еще не прошла лихорадка, туда обычно не переводили. Разве что в случаях внезапного наплыва раненых, как в самую первую ночь Молли и Сары в Сен-Круа.

— Мы не можем рисковать вашей репутацией, Молли, — объяснила мать-настоятельница. — А кроме того, не стоит подавать ему ложных надежд.

— Надежд! — воскликнула Молли, и глаза у нее вспыхнули внезапным гневом. — Какие у него могут быть надежды, когда он вот-вот вернется в эти вонючие окопы на верную гибель? Я не подавала ему никаких надежд, я просто пыталась утешить его после смерти друга… нашего друга Гарри. Разве это не по-христиански, матушка? Разве мы, христиане, не должны быть милосердными?

— Молли! Не говорите со мной таким тоном. Вы забываетесь, дитя. Вы расстроены, и я прощаю вам эту вспышку, но прошу, чтобы это больше не повторялось. Вы можете пойти на похороны вашего кузена, упокой, Господи, его душу, и, несомненно, этот молодой человек тоже будет там, но после этого вы его больше не увидите, вам ясно? Вы не будете навещать его в палате для выздоравливающих. Вы вернетесь к своим обязанностям. Мне бы не хотелось, чтобы пришлось отправлять вас домой.

Молли прикусила язык и больше ничего не сказала. Она молча стояла перед маленькой монахиней.

— Вам ясно, Молли? Я не допущу никаких личных дел между вами и пациентами, помимо ухода за ними. — Она пристально посмотрела на Молли и повторила: — Вам ясно?

— Да, матушка, — покорно ответила Молли. Но в душе у нее не было покорности. Она не давала никаких обещаний, не брала обязательств вести себя «comme il faut» — она всего лишь сказала, что поняла приказ матери-настоятельницы. Пока та говорила, что-то сверкнуло в мозгу у Молли, и она внезапно осознала то, о чем раньше не задумывалась. Том Картер. Он был дорог ей не как друг Гарри, не как пациент, а просто как Том Картер, с его усталыми глазами и редкой улыбкой, озаряющей светом лицо. Молли вдруг ясно поняла: она не готова расстаться с ним. Она мысленно поблагодарила Бога за то, что мать-настоятельница выглянула в сад, когда они уже уходили, и видела только то, как она положила руку Тому на плечо, а не то, как они сидели рядом в тишине, как она, Молли, бережно держала его в объятиях, а главное — не видела, как Том целовал ей пальцы и как они смотрели при этом друг на друга.

Боясь, как бы ее лицо не выдало это неожиданное открытие, Молли опустила глаза и уперлась неподвижным взглядом в пол, с показной кротостью принимая распоряжения монахини. Та, кажется, удовлетворилась и велела ей пойти поесть чего-нибудь, прежде чем идти на похороны.

— Я предупредила падре Роберта, что вы придете, он попросит кого-нибудь встретить вас у ворот в половине четвертого. А с утра вы снова приступите к своим обязанностям в первой палате.

С этим ее отпустили.

Том стоял у могилы, когда ее засыпали землей. Мокрые тяжелые комья с глухим стуком падали на деревянную крышку гроба. Солдаты, которые несли гроб, вернулись в лагерь, и падре Кингстон сказал, что будет в церкви, если они захотят побеседовать с ним перед тем, как возвращаться в госпиталь.

— Только не нужно слишком долгих прощаний, Картер, — серьезно сказал он. — Вам вредно стоять на ветру в такую сырую погоду, правда ведь, мисс Дэй?

Молли подтвердила, что пастор прав, тот улыбнулся им обоим и ушел по своим делам.

— Меня перевели в другую палату, — сказал Том Молли, как только они остались вдвоем. — Куда-то в главное здание.

— Я знаю, — сказала Молли. — Мать-настоятельница сказала. Так что я уже больше не буду ухаживать за вами. — Она невесело улыбнулась. — Она видела нас утром в саду и теперь думает, что я завожу личные дела с пациентом.

Том потянулся к ее руке, прячущейся в шерстяной перчатке от ноябрьского холода. Его глаза глядели прямо ей в лицо.

— А это не так?

— Ну… — Молли отвела взгляд вдаль, на ряды деревянных крестов, — мы оба друзья… были друзьями Гарри.

— Но она же не это имела в виду, правда?

— Это я ей так объяснила, почему мы были вдвоем в саду.

— Я бы хотел, чтобы мы действительно стали друзьями, — неловко сказал Том. — Ну, знаете, не только из-за Гарри. — Его глаза снова пристально вгляделись в ее лицо, и на этот раз она не отвела взгляд. Он продолжал: — Я еще никогда не встречал такой девушки, как вы, Молли. Вы такая нежная. Понимающая. — Он подумал и добавил: — Заботливая.

— Сестры всегда заботливые, — почти оправдываясь, сказала Молли.

— Но не такие, как вы.

— Том, мне нельзя с вами видеться. Мне запретили приходить к вам в палату для выздоравливающих. Мать-настоятельница сказала, что иначе отправит меня домой.

— Значит, нельзя, — сразу же решил Том. — Молли, не беспокойтесь обо мне, я скоро вернусь на фронт. Ни к чему напрашиваться на неприятности. Значит, не будем настоящими друзьями, что ж теперь.

Они стояли на вечернем холоде в наступившей тишине.

— Мы можем встречаться здесь, — вдруг сказала Молли. — Будем встречаться, когда вы будете в лагере — я ведь могу туда приходить в церковь. Мне разрешают. Если выхожу из монастыря, все думают, что я иду на службу.

— Они скоро догадаются, — с сожалением сказал Том, — начнут за вами следить. Это того не стоит.

Холодные брызги дождя хлестнули в лицо, и Том с Молли вместе повернули обратно к монастырю. Когда они подошли к ограде, Молли сказала:

— В воскресенье падре будет служить вечернюю службу. Спросите, можно ли вам пойти. Некоторые из той палаты ходят.

В тот вечер Молли сидела за столом в трапезной и слушала чтение. Недавно она с удивлением обнаружила, что способна ухватить общий смысл в потоке слов, но сегодня не могла думать ни о чем кроме того, что произошло днем. Она была рада, что за едой не полагается разговаривать: ей хотелось посидеть в тишине и покое и обдумать последствия случившегося. Сразу после ужина она поднялась в их с Сарой комнату. Сара нашла ее там через полчаса, когда вернулась из церкви. Она села на край кровати и сказала:

— Я слышала, бедный Гарри Кук сегодня умер. Бедная Молли, мне так жаль.

Молли, уже лежавшая на кровати, тихо ответила: — Да, сегодня утром. Вечером похоронили.

— Ты, конечно, была там.

— Да, сестра Элоиза отпустила меня после обеда и сказала, чтобы я не возвращалась до завтрашнего утра.

— Счастливая ты, — с завистью сказала Сара. — Вот бы мне сестра Бернадетт хоть раз дала лишний выходной.

— Я хоронила своего кузена, — напомнила ей Молли.

Сара тут же устыдилась.

— Ой, Молли, прости меня. Конечно же… Я сама не понимаю, что говорю. Это, наверное, было так тяжело. Ты ведь знаешь Гарри всю жизнь.

— Он учил меня плавать, — проговорила Молли, и в голосе у нее было столько грусти, что Сара не знала, что еще сказать. Она повторила то, что в последнее время все чаще и чаще приходило ей в голову:

— Я буду молиться за его душу.

— Помолись лучше за тех, кто остался, — ответила Молли. — За его мать, за отца и других родных — за всех, кто будет тосковать по нему. За Тома Картера.

— За Тома Картера?

— Это его друг, который привез его сюда. Он тоже был на похоронах. — Тут она проговорила уже другим голосом, с внезапной горячностью: — Ты знаешь, что Тома Картера перевели из первой палаты к выздоравливающим?

— Так это же хорошо, разве нет? — словно бы удивленно переспросила Сара.

— Только дело не в том, что он уже готов перейти туда — он не готов. Это не доктор Жерго его перевел. Нет, все дело в том, что мы с ним подружились, потому что мы оба знали Гарри, и теперь у меня «личные дела» с пациентом. Я «подаю ему ложные надежды» — так сказала мать-настоятельница. — Молли говорила с горечью. — Нас просто на минуту сблизило общее горе, вот и все.

Сара вспомнила свою стычку с сестрой Бернадетт, когда она поцеловала в щеку рядового Макдональда.

— Думаю, это их больше всего беспокоит, когда дело касается нас, — рассудительно сказала она. — С монахинями все иначе, они защищены своим саном. Никому из мужчин и в голову не придет, что у него с ними может быть что-то «личное». — Она коротко рассмеялась. — Их даже трудно было бы поцеловать, в таких-то шляпах.

Это замечание вызвало у Молли невольный смех, и Сара поспешила сменить тему.

— Сегодня утром я получила письмо от Фредди, — сказала она. — Угадай, что он пишет? Он будет проездом где-то неподалеку и заедет ко мне. Всего на полдня, но это ведь тоже кое-что, правда? Я еще не сказала сестре Бернадетт и не спросила матушку, можно ли ему будет зайти, но она же непременно позволит, правда? Он же не просто какой-то посторонний джентльмен? Он мой брат. И тетя Энн тоже захочет его повидать.

— Конечно, ему позволят. — Молли никогда не называла мать-настоятельницу «матушкой» без крайней необходимости. Мысль о том, чтобы называть так кого-то, кроме родной матери, казалась ей дикой, особенно когда речь шла о монахине. — Конечно, позволят, а может, и выходной тебе в этот день дадут.

— Ты права, — радостно согласилась Сара. — Завтра схожу к матушке. Было бы чудесно повидать Фредди, я ведь его уже несколько месяцев не видела.

Они улеглись в постели. Сара, измученная физически после трудного дня, но полная радостных мыслей о предстоящем приезде Фредди, мгновенно погрузилась в сон без всяких сновидений, а Молли, измученная душевно, все лежала в темноте и думала о Томе, заново переживая минуты, проведенные с ним в саду и на холодном сыром кладбище, пока наконец тоже не провалилась в беспокойный сон, который, как ни странно, не принес ей ни отдыха, ни утешения.

Воскресным вечером Молли вошла в ворота лагеря. Уже все знали, что она ходит туда на вечернюю службу, когда остается свободное время и, если не происходило ничего чрезвычайного, сестра Элоиза без возражений отпускала ее.

Том уже ждал ее по ту сторону монастырской стены, и они вместе прошли через лагерь к палатке, где Роберт Кингстон устроил свою церковь. Сначала они шли молча: между ними ощущалась непривычная неловкость. Оба знали, что что-то изменилось в их отношениях после тех минут в саду и разговора на кладбище на холодном ветру, но ни он, ни она не могли бы выразить словами, что именно.

Дружба, возникшая по воле случая и войны, окрепла благодаря их общей привязанности к Гарри. Дальше их отношения могли бы сложиться совсем иначе или не сложиться вовсе, думала Молли, лежа в постели в темноте и пытаясь разобраться в путанице мыслей, — если бы не запрет матери-настоятельницы. Может быть, она, Молли, и до сих пор видела бы в Томе Картере только раненого, нуждающегося в утешении после смерти друга, но когда монахиня запретила им встречаться, Молли вдруг поняла, как сильно ей хочется, чтобы эта дружба продолжалась, чтобы переросла… во что? Том был застенчив. Он никогда не предложил бы ей пойти против воли матери-настоятельницы. Молли знала, что приличия не позволяют ей самой делать первый шаг, и все же была рада, что предложила Тому встречаться в церкви. В конце концов, сказала она себе, именно там нам пришлось бы встречаться, если бы мы жили дома.

Когда она вошла в ворота, Том обернулся и увидел ее, и лицо у него расплылось в этой его редкой ясной улыбке, от которой в темных глазах загорался свет, пропадала привычная усталость. Молли невольно улыбнулась ему в ответ. Они поздоровались, но не коснулись друг друга, не пожали руки, не обнялись — им хватало и улыбок. Они повернули к церкви и пошли рядом, бок о бок.

— Как твоя рука? — спросила Молли, нарушив наконец молчание. — Ты выглядишь лучше, румянец на лице появился.

— Получше, спасибо, сестра, — ответил Том с усмешкой, и лед был разбит.

Так это и началось. Каждое воскресенье они встречались у ворот и не спеша шли в церковь, а после службы, когда, по заведенному священником обычаю, кое-кто оставался просто поболтать, Том с Молли тоже оставались — сидели рядом и разговаривали. Роберт Кингстон видел, как крепнет их дружба, но ничего не говорил. У таких ребят, как Том, жизнь с большой вероятностью могла оказаться недолгой, и падре считал, что не случится ничего страшного, если двое молодых людей узнают друг друга поближе — они ведь все время на глазах у него и у других. Все вполне пристойно. Знай священник мнение матери-настоятельницы на этот счет, он бы, вероятно, взглянул на дело иначе, но он ничего не знал.

Потом, возвращаясь в монастырь, Молли с Томом шли вместе до ворот, затем Молли входила во двор и сразу же поднималась в свою комнату, а Том выжидал несколько минут, прежде чем войти следом и направиться в палату для выздоравливающих. Обоим было слегка неловко от этого маленького обмана, но им не хотелось привлекать внимание к своим встречам в церкви.

Молли начала ловить себя на том, что живет ожиданием этих воскресных вечеров. Она работала в палате — тяжело, по многу часов, ее опыт и знания росли с каждым днем, но она стала замечать, что Том всегда присутствует где-то на краешке ее сознания, а частенько и на первом плане — когда она занята рутинной работой, не требующей полной сосредоточенности. Она запоминала разные мелкие происшествия, забавные пустяки, которые могли бы его рассмешить — например, как сестра Мари-Поль, увидев мышь, запрыгнула на стул и выронила из рук ночной горшок, или как птица влетела в дверь и монахини гоняли ее по всей палате под бурное веселье и ободряющие возгласы раненых. Молли любила слышать, как он смеется, видеть, как сходит с его лица озабоченное выражение, когда она рассказывает ему все это в их драгоценные минуты воскресными вечерами, и сознание того, что он тоже думает о ней, согревало, смиряло дрожь, всякий раз пробиравшую ее при виде гноящихся ран, ампутаций и смертей.

В конце каждого дня она поднималась наверх совершенно измученная, но, прежде чем рухнуть в постель, садилась за свой дневник и записывала свои мысли и события дня. В их крошечной комнатушке с каменными стенами всегда было холодно, поэтому Молли снимала с кровати одеяло и накидывала на плечи. Она пыталась записывать хоть что-нибудь каждый день, пусть хоть одно предложение, но чаще всего писала по несколько страниц перед сном. Это было своего рода освобождение: она изливала душу в дневнике, потому что с Сарой она могла говорить о раненых, но не о Томе. Сара не одобрила бы их воскресные встречи, прямо нарушающие запрет матери-настоятельницы (Сара относилась к матери-настоятельнице с большим пиететом), а главное — пробуждающееся чувство Молли было слишком сокровенным, слишком дорогим ей, чтобы делиться им с кем-то еще.

Сара всегда приходила позже Молли: она теперь никогда не ложилась спать, не побывав перед этим в церкви.

— Как ты можешь молиться по полчаса? — спросила Молли однажды вечером, когда Сара пришла в их комнату еще позже обычного.

Сара серьезно задумалась над ее вопросом.

— Это не совсем молитва, — сказала она. — Я, конечно, молюсь, но больше просто сижу и думаю о том, что случилось за день, с чем-то пытаюсь примириться. Там всегда покой — выхожу и чувствую, что передала все свои заботы и тревоги Богу, а уж Он-то знает, что с ними делать.

У Молли все еще оставались серьезные сомнения относительно Бога. Ей казалось, что Он не имеет никакого отношения к тому, что происходит в этом мире, истерзанном войной. Но она видела, что бывать в церкви важно для Сары, и потому больше ничего не стала говорить.

Два воскресенья спустя они с Томом вновь задержались за воротами. Том держал Молли за руку, пока они проходили в темноте короткий путь от лагеря до монастыря, и Молли чувствовала рядом его тепло сквозь вечернюю зябкость. Когда ворота были уже совсем близко, Том остановился, потянул Молли в сторону от дорожки и развернул к себе. Ее лицо, запрокинутое вверх почти выжидающе, рисовалось в темноте бледным овалом. Том обнял ее здоровой рукой и прижал к себе. Он смотрел ей в лицо, и, хотя выражения его в темноте было не разглядеть, она не делала ни малейшей попытки отстраниться. Когда его рука обняла ее крепче, это бледное лицо под воскресной шляпкой едва заметно придвинулось к нему, и он почувствовал, как ее руки скользнули вверх и обвились вокруг его шеи. Он склонился к ней и очень нежно поцеловал сначала в лоб, а затем в губы. Вначале ее губы были прохладными и сухими, но потом, к его несказанной радости, раскрылись в ответном поцелуе. Через мгновение оба отстранились друг от друга, слегка задыхаясь.

— Молли? — прошептал Том, и в его голосе слышалось удивление.

— Я здесь, Том, — тихо ответила она.

— Ты не сердишься?

— Нет, мне хотелось, чтобы ты это сделал. — Молли подавила смешок и добавила: — Я не должна так говорить, да?

— Почему не должна, если это правда? Это же правда, Молли?

Вместо ответа Молли притянула его голову к себе и поцеловала его сама.

Они стояли обнявшись, и весь мир для них исчез. Молли вспомнила прошлый раз — тогда они тоже стояли совсем близко, и она даже обнимала его, но это было совсем не то.

— Я никогда еще ни с кем не гулял, Молли, — сказал Том, — ты моя первая девушка… если только… ты хочешь быть моей девушкой?

Она улыбнулась ему в темноте и прошептала:

— О да, Том, пожалуйста.

Она верила его словам. Она знала, что он застенчивый — не из тех, кто легко сходится с девушками, как некоторые другие парни. Она тоже никогда ни с кем не гуляла. Это был первый мужчина, которому она позволила приблизиться к себе, если, конечно, не считать отца, но там ее позволения никто не спрашивал. Она вновь подумала о том, сможет ли когда-нибудь рассказать об этом Тому, но все еще сомневалась. Впрочем, сейчас это было неважно; пока ей достаточно было тепла его объятий, чтобы чувствовать себя защищенной, в безопасности. В этих объятиях Молли чувствовала, что теперь ей никто не страшен — ни отец, ни кто-нибудь еще, и она вся отдалась этим новым чудесным ощущениям, когда он опять целовал ее — крепко и долго.

Когда они вновь прервали поцелуй, он сказал:

— Я люблю тебя, Молли Дэй.

Молли ничего не ответила — только положила голову ему на грудь и по-детски прижалась к нему, мечтая, чтобы эта минута никогда не кончалась. Волшебный момент длился недолго: из-за стены донесся шум, громкие голоса, и чары рассеялись. Том нехотя выпустил Молли из объятий, и она встревоженно сказала:

— Мы должны вернуться. Там что-то случилось.

Она поспешила к воротам и сразу же увидела, что прибыла новая партия раненых. Их вели от фасада здания в палаты с заднего крыльца.

— Мне пора, — коротко бросила она через плечо и, не оглядываясь, направилась прямиком к первой палате. Там сестра Элоиза выдала ей передник, чтобы надеть поверх воскресного платья, чистый чепец вместо шляпки, и они взялись за работу.

Молли не спала почти всю ночь, помогая справляться с наплывом раненых.

— Где же мы их всех разместим? — спросила она сестру Мари-Поль, когда они пытались распределить ожидающих по палатам.

— Эти перейдут в палату выздоравливающих, — кивнула сестра Мари-Поль куда-то назад, за спину Молли. Молли оглянулась и увидела шестерых своих пациентов — почти все, кто был в состоянии ходить, уже собирали свои вещи и уходили. Две послушницы усердно застилали их койки свежими простынями.

«Раньше это была моя работа», — подумала Молли. Теперь она знала, что нужнее сестре Элоизе как помощница в непосредственном уходе за ранеными, и повернулась к следующему пациенту. Пока она помогала раздевать и мыть раненого, которого Пьер уложил на стол для осмотра, пока разматывала грязную повязку, прикрывавшую рваную рану у него на плече, все ее мысли были сосредоточены на работе, и только потом, когда они с Сарой наконец улеглись, чтобы успеть поспать несколько часов, она стала думать о том, какими последствиями эти перестановки в палатах могут обернуться для Тома. В палате выздоравливающих тоже ведь придется освободить места для новеньких. Почти наверняка Тома переведут в лагерь. Она вдруг похолодела. После перевода в лагерь его скоро отправят обратно в полк. Все знали об огромных потерях, понесенных во время боев при Лоосе в сентябре, и хотя с наступлением зимы крупные столкновения с немцами прекратились и на линии фронта наступила тягостная патовая ситуация, точно так же всем было известно, что британская армия отчаянно нуждается в пополнении. Как только рядового первого батальона Белширского полка Томаса Картера признают годным к несению службы, он отправится обратно в строй.

Время, проведенное в палате выздоравливающих, пошло ему на пользу. Изможденное лицо слегка округлилось, кожа уже не обтягивала его, пергаментная бледность щек сменилась нормальным здоровым цветом. Способность двигаться вернулась к его руке почти полностью, и глаза уже не туманились от постоянно сдерживаемой боли. По всему было видно, что в лагере он пробудет недолго.

Молли знала, что это когда-нибудь произойдет. Они говорили об этом, но пока еще как о какой-то отдаленной перспективе. Теперь же она чувствовала, что это вот-вот станет реальностью.

«Ведь сегодня вечером, — подумала Молли, — Том сказал, что любит меня». А она ничего не ответила, по крайней мере, на словах. Не заверила его в своей любви. Почему? Она никогда еще не была ни в кого влюблена и вообще не имела дела с мужчинами, но теперь, когда страх потерять Тома, который вот-вот уйдет обратно на передовую, дохнул прямо в лицо, она наконец призналась себе в том, что втайне знала уже давно: она любит его и мысль о разлуке ей невыносима. Как она теперь жалела, что не сказала ему об этом! Он был храбрее ее и признался в любви, не зная, что услышит в ответ. Она лежала в постели, и сердце у нее разрывалось от отчаяния. Они не увидятся до воскресенья — а что, если его выпишут раньше? Вдруг решат, что он уже годен в строй, и она больше никогда его не увидит? Может быть, его убьют там, а она и не узнает.

«Я должна его увидеть, — подумала она. — Пойду в лагерь. Мы ведь ходили туда раньше».

Это была правда, но они всегда ходили вместе с Сарой, и уже давно. Одну ее не пустят, да и какую причину назвать? Если спросить разрешения, вряд ли ей разрешат: мать-настоятельница знает, что Том уже в лагере. А если осмелится пойти без спроса, то ей могут запретить и походы в церковь по воскресеньям. С тех самых пор, как она начала встречаться с Томом, у нее было ощущение, что монахини наблюдают за ней. Может, ей только кажется, а может, сестра Мари-Поль все-таки нашептала сестре Элоизе, а то и самой матери-настоятельнице? «Это все моя нечистая совесть», — твердо сказала себе Молли. В конце концов, у нее не было никаких доказательств, что за ней следят, но и те краткие свободные часы, которыми она могла пользоваться раньше, сократились до минимума. В силу необходимости, как утверждала сестра Элоиза, несколько раз вслух сожалевшая о том, что Молли с Сарой опять не смогут выкроить свободного времени, чтобы побывать в деревне. Как же передать Тому весточку? Наконец Молли заснула, а когда проснулась, ответ пришел сам собой. Очень просто! Она напишет ему письмо и отправит по почте в лагерь. Солдаты все время получают письма — это считается важным для поднятия боевого духа, и почта работает исправно. Но едва это решение пришло Молли на ум, как она вынуждена была от него отказаться. Во-первых, почту для военных нужно было отправлять по особому адресу, которого Молли не знала, а во-вторых, она просто не могла отправить письмо по почте. У нее самой не было привычки писать письма, а Сара свои отправляла, когда они ходили в деревню. Так как в последнее время эти походы прекратились, Сара стала отдавать свои письма кому-то из мирянок, приходивших на работу в монастырь каждый день. Молли понимала, что не решится доверить им письмо, адресованное солдату — как бы оно не пришло обратно в монастырь, прямиком к матери-настоятельнице. Придется ждать воскресенья. Еще целых шесть дней неизвестности!

Бледная, с темными кругами от бессонницы под глазами, Молли стала готовиться к новому дню. Серый медлительный рассвет принес с собой холодное утро, поэтому они с Сарой оделись быстро и с умыванием ледяной водой тоже предпочли покончить поскорее.

— Как ты думаешь, вчера вечером всех из палаты выздоравливающих отправили в лагерь? — спросила Молли, расчесывая волосы и стараясь говорить как можно более непринужденным тоном.

Сара вопросительно посмотрела на нее:

— Большую часть, думаю, перевели, а что?

— Да просто интересно. — Даже для ушей самой Молли это прозвучало неубедительно. Она взглянула на Сару в зеркало, продолжая причесываться. — Из нашей палаты шесть человек перевели к выздоравливающим, и из других наверняка тоже.

— И от нас перевели троих, — сказала Сара. — Очевидно, кого-то в любом случае придется отправить в лагерь. — Она взглянула на Молли и спросила: — И кто же именно?..

— Что — кто именно?

— Молли, в последние недели ты все время где-то далеко. Я тебя совсем не вижу, и, — добавила она с внезапной улыбкой, — что это тебя стало так тянуть в церковь воскресными вечерами? В чем дело?

— Ни в чем.

Этот ответ вырвался у Молли слишком поспешно. Сара заметила, что лицо подруги залилось румянцем, но не стала больше выспрашивать. Она догадывалась, что что-то происходит между Молли и кем-то из раненых, должно быть, уже выписавшихся из ее палаты, и сказала только:

— Я попытаюсь выяснить, сколько пациентов перевели… но хорошо бы знать имя.

Ответом было долгое молчание, а затем Молли тихо сказала:

— Том Картер, друг Гарри Кука.

— А разве ты сама не можешь спросить? — предложила Сара. — Сестра Мари-Поль наверняка знает.

Как раз сестра Мари-Поль уже и намекала Саре, что у Молли какие-то дела с пациентом.

«Она ваша подруга. — Маленькие глазки сестры Мари-Поль так и блестели в предвкушении скандала. — Я подумала, что вам следует знать. Это не comme il faut, когда сестры интересуются пациентами».

Сама того не ведая, она повторила слова матери-настоятельницы и сестры Бернадетт. Между сестрой милосердия и пациентом всё не comme il faut, с иронией подумала Сара. С ее точки зрения, немного душевного тепла взамен бесстрастной деловитости, за которую, очевидно, ратовали монахини, совсем не повредило бы лечению. Она сказала лишь:

— Вы определенно знаете больше, чем я, сестра.

Немного разочарованная, сестра Мари-Поль пошла дальше по своим делам. Вспомнив этот случай, Сара сказала:

— Нет, пожалуй, лучше не надо. Думаю, тебе следует быть осторожнее с сестрой Мари-Поль. Она… в общем, я не уверена, что ей можно доверять.

— Вот и я тоже, — призналась Молли. — Мне все время кажется, что она следит за мной. Наверное, это просто моя фантазия, но все-таки я не хочу натолкнуть ее на какие-нибудь подозрения.

— Не беспокойся, — сказала Сара, — я постараюсь узнать у кого-нибудь — только, наверное, не сегодня. — Она вдруг просияла. — Сегодня приезжает Фредди.

— Ой, Сара! — Молли почувствовала укол совести. Она была так занята своими мыслями и заботами, что совершенно забыла о приезде Сариного брата. — Я и забыла, что уже сегодня. Ты, должно быть, так волнуешься. И как я могла забыть!

— Не говори глупостей, — весело сказала Сара. — Но да, я волнуюсь. Я его с февраля не видела. Мать-настоятельница сказала, что он может пригласить меня на обед. — Сара коротко обняла Молли и сказала: — Не терпится его увидеть.

В то утро девушки вышли на работу в очень разном настроении. Сара принялась за дело вся в радостном и беззаботном предвкушении встречи. Сегодня ничто не казалось скучным — она весело мыла кастрюли, заправляла кровати и наводила чистоту в палате.

— Вы сегодня в хорошем расположении духа, сестра, — сказал капрал Эванс, когда она пересаживала его в кресло, чтобы застелить его постель.

— Ко мне брат приезжает, — сказала она. — С фронта, на побывку. Я его не видела с февраля. Мне дадут выходной после обеда, и мы пойдем с ним на ланч.

— Некогда болтать, сестра, — сказала сестра Бернадетт, обходя палату, — тем более что у вас с обеда выходной.

— Вот корова, — заметил капрал Эванс. Он не понимал французского языка, но тон понял отлично и подмигнул Саре, когда та сказала:

— Тсс, капрал, не называйте ее так.

— Надеюсь, вы хорошо проведете время, мисс, — сказал он, когда она перешла к следующей кровати.

Сара ослепительно улыбнулась ему и сказала:

— Непременно, можете быть спокойны!

Молли же делала свою работу механически, словно автомат: в голове так и крутились мысли о Томе, и только когда один из пациентов, веселый парень-кокни, которому недавно ампутировали ногу, крикнул ей: «Выше нос, сестра, что это вы такая хмурая!» — она взяла себя в руки и постаралась сосредоточиться. Ей очень хотелось расспросить о пациентах из палаты выздоравливающих, но она понимала, что лучше предоставить это Саре, хоть это и означало, что до завтра ей никак не узнать, где сейчас Том.

Даже за всеми хлопотами утро для Сары тянулось ужасно медленно. Но вот, незадолго до полудня, пришла сестра Бернадетт и застала ее за раскладыванием грязного белья по корзинам.

— Вам пора идти, — сказала она без обычной резкости. — Ваш брат скоро приедет. Вам нужно переодеться.

Сара была удивлена, что монахиня, со стороны которой ей всегда чудилось непонятно чем вызванное презрение, взяла на себя труд отпустить ее лично. Она улыбнулась ей и сказала:

— Спасибо, сестра.

Сестра Бернадетт не ответила на улыбку, лишь хмуро пробурчала:

— Приятно провести время.

День был чудесный. Фредди приехал в монастырь на старом разбитом автомобиле и уже дожидался в мрачноватой маленькой гостиной, где Сара с Молли впервые встретились с сестрой Сен-Бруно. Он повернулся к Саре, когда та распахнула дверь и с порога бросилась в его объятия.

— Ой, Фредди, — воскликнула она, обнимая его, — как я рада тебя видеть! Дай же мне на тебя посмотреть. Хорошо выглядишь, просто прекрасно.

Он и правда был хорош собой — высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженными светлыми волосами, в чистой, ладно пригнанной форме. Глубоко посаженные глаза на его открытом волевом лице с подвижным ртом и решительным подбородком так и светились от радости при виде сестры. Она снова обняла его.

— Настоящий франт.

— Да и ты тоже, сестренка, — ответил он. — Но я думал, ты будешь в форме. Знаешь, в таком фартуке с большим красным крестом.

— Не совсем, — объяснила Сара. — Я ношу чепчик и простой фартук поверх серой юбки и белой блузки. Но ради тебя мне разрешили переодеться. — Она покрутилась перед ним в платье, которое не надевала с тех пор, как приехала во Францию, и внезапно почувствовала себя снова прежней, без этого надоедливого запаха дезинфицирующего средства, который, как ей казалось, намертво пристал к ней в последнее время вместе с другими, еще более неприятными запахами.

— Тетя Энн хочет тебя повидать, прежде чем мы уйдем. Она будет здесь через минуту. Ой, Фредди, мне столько всего нужно тебе рассказать, и не терпится услышать все твои новости. Ты правда едешь домой на Рождество? Отец будет в восторге.

— Он был бы в еще большем восторге, если бы ты тоже приехала, сестренка, — начал было Фредди, но, прежде чем он успел сказать что-то еще, Сара, к своему облегчению, услышала, как открывается дверь и входит тетя Энн.

Еще минут десять они болтали втроем, и Фредди терпеливо слушал рассказы сестры Сен-Бруно о том, как безупречно Сара выполняет свою работу. Саре не терпелось поскорее уйти из монастыря, чтобы можно было поговорить с Фредди по-настоящему.

Наконец тетя Энн сказала:

— Что ж, пора отпустить вас обедать. Рада была снова повидать тебя, Фредерик. Ты всегда в моих молитвах. Когда ты возвращаешься на фронт?

— Завтра, — ответил Фредди. — Отучился пару недель на артиллерийских курсах, а теперь снова в полк.

Они уселись в автомобиль и двинулись по дороге. У машины был натяжной верх, но окна не закрывались, холодный воздух так и гулял внутри, пока они ехали в деревню, и Сара порадовалась своему зимнему пальто и шляпе.

— Где ты раздобыл это авто? — прокричала она сквозь шум ветра и двигателя.

— Одолжили на денек, — ответил Фредди. — Один малый, который служит в штаб-квартире в Альбере. Поедем в Альбер обедать?

— Либо туда, либо уж к мадам Жюльетте, — сказала Сара.

— Подозреваю, это какое-нибудь заведение с дурной репутацией, — засмеялся Фредди.

— Вовсе нет, — сказала Сара. — Ну, во всяком случае, мне так не кажется. Мы туда заходим с Молли, когда у нас есть свободное время. Идем пешком в Сен-Круа и пьем там чай с пирожными. Там все вполне респектабельно. — Она засмеялась и, спохватившись, добавила: — Но монахиням мы об этом не рассказываем!

— Да уж наверное.

Через полчаса, когда они уже сидели в уютном маленьком ресторанчике в центре Альбера, Фредди спросил:

— А как там малышка Молли? Как ты сумела уговорить ее ехать с тобой искать приключений?

Сара строго посмотрела на него.

— Это такие же поиски приключений, как твой уход в армию. Мы здесь, потому что мы здесь нужны, вот и все. Ты не лучше отца, Фредди. По-твоему, девушки должны сидеть дома за вышиванием. Ну так вот что я тебе скажу: это не для меня. Я не могу сражаться на передовой, но могу ухаживать за теми, кто сражается.

— Эй, эй, будет, — воскликнул Фредди и вскинул руки, словно защищаясь. — Не кипятись, сестренка. Я же только спросил, как дела у Молли.

— Лучше, чем у меня, если уж говорить правду, — призналась Сара, изучая меню. — От нее здесь пользы гораздо больше. Сестра Элоиза говорит, она прирожденная сестра милосердия, и, хотя в основном ей приходится делать то же самое, что и мне — мыть ночные горшки и…

— Эй, полегче, сестренка, я ведь пришел обедать, — запротестовал Фредди.

— …но ей гораздо чаще доверяют уход за ранеными. А меня сестра Бернадетт к пациентам почти не подпускает, особенно после того, как я одного поцеловала!

— Поцеловала! Сара, я тебе не верю.

За обедом — лучшим, какой случалось есть Саре с тех пор, как она уехала из Лондона, — она рассказала Фредди о рядовом Иэне Макдональде, а потом и обо всем остальном, что случилось за время их жизни в монастыре.

— Было еще одно печальное событие, особенно для Молли. К нам привезли Гарри Кука из нашей деревни. Ты помнишь Гарри с фермы Хай-Мидоу?

Фредди кивнул:

— Конечно, помню, он же в моем батальоне — то есть был до того, как его ранили. Так он здесь?

— Увы, он умер. Ему пришлось ампутировать ногу, но было уже поздно. Бедная Молли — она была с ним, когда он умирал. Это ее кузен, и, кажется, они были довольно дружны в детстве. Она очень тяжело это перенесла. — Сара с удивлением взглянула на брата. — Разве тебе никто не сообщил, что он умер?

— До меня это известие еще не дошло, — сказал Фредди, — но я ведь не был в полку с тех пор, как уехал на курсы.

— Если он был в твоем батальоне, значит, здесь есть еще кое-кто из твоих людей, — сказала Сара, и в голове у нее мелькнул проблеск идеи. — Гарри привез в госпиталь его друг Том Картер, тоже раненый.

— Да, знаю Картера, — сказал Фредди. — Они с Куком всегда были хорошими друзьями. Так, говоришь, он здесь, в Сен-Круа?

— Его, верно, уже перевели в лагерь, — сказала Сара и объяснила, что прошлой ночью прибыла новая большая партия раненых. — Думаю, его пришлось перевести, чтобы освободить место. — Она посмотрела на Фредди и сказала: — Может, тебе стоит сходить повидать его, пока ты здесь. Когда умер Гарри Кук, это его сильно подкосило.

— Да, это хорошая мысль. Вот вернемся в монастырь, и схожу. Потом расскажу другим ребятам, как он тут. О Куке они наверняка уже знают. Его брат тоже в моем батальоне. Думаю, его известили.

— Как ты там? — спросила Сара, когда они уже пили кофе. Дождь хлестал в окна ресторана, но они сидели, будто в теплом коконе, надежно укрывшись от разгула стихии, и Сара вдруг почувствовала между ними необычайную близость. В Англии она почти ни о чем не расспрашивала брата, но теперь, когда ее собственное участие в событиях так сблизило их, она чувствовала, что должна знать.

— Как ты там, на передовой? Когда ты в прошлый раз приезжал домой, ты почти ничего не рассказывал, но вид у тебя был ужасный.

— У меня и на душе было ужасно, — сказал Фредди. — Устал до смерти. — Он смотрел в окно на дождь, так и сыплющийся без конца с темного свинцового неба, и глаза его несколько мгновений были где-то далеко. Наконец он перевел взгляд на сестру. — Страшнее всего бессмысленность всего этого, Сара, — страшнее, чем физические страдания, сырость, холод, грязь, вши и все такое. Я могу мириться со всем этим, если так надо, если это служит какой-то цели.

— А разве это не так? — настойчиво спросила Сара, когда он замолчал.

— Мы сидим в своих окопах, джерри — в своих. Мы по ним лупим из тяжелых орудий, они по нам. Мы устраиваем вылазки на их позиции, чтобы захватить пленных и разрушить их укрепления, они устраивают вылазки к нам. Мы посылаем минеров — заминировать им проход по ничейной земле, они делают то же самое. И люди все гибнут и гибнут, и ни с одной стороны так и не отвоевано ни дюйма земли.

— Но ведь бывают же и крупные сражения, — сказала Сара.

— Да, бывают: нас бросают в атаку, и мы теряем еще больше людей — тысячи жизней ради того, чтобы продвинуться вперед на несколько сотен ярдов. Мы захватываем вражеские укрепления — только для того, чтобы нас потом оттуда вышвырнули. — От веселости Фредди не осталось и следа, и Саре казалось, что он постарел на несколько лет, пока говорил. — Конечно, я больше никому не могу этого сказать, — продолжал он. — Это значило бы подрывать боевой дух солдат, хотя, Господь свидетель, почти все они и сами все понимают. Они ведь не дураки — они, скорее, нас, офицеров, дураками считают. Их нельзя винить. Бывалые солдаты видят, что ими командуют мальчишки, вчерашние школьники без всякого опыта, не считая минимальной военной подготовки. Они не могут не думать о том, закончится ли когда-нибудь эта чертова война, выберутся ли они когда-нибудь из этих вонючих грязных нор и заживут ли когда-нибудь снова по-человечески.

— А отец знает, что ты чувствуешь? — спросила Сара.

— Надеюсь, нет, — ответил Фредди. — Он бы не понял — решил бы, что это трусость и пораженчество. Кто не жил в таких условиях, в которых большинству из нас, даже кое-кому из высшего командования, приходится выживать изо дня в день, тот никогда не сможет себе представить, до какой степени это калечит душу. Не пойми меня превратно, Сара, я знаю, что воевать надо, от этого никуда не деться, но цена, которую приходится платить — человеческими жизнями и страданиями… невообразима. Я не мог никому этого сказать, сестренка, только тебе, и ты не должна нигде это повторять. Я не пораженец, я просто реалист. Такие ребята, как Гарри Кук, умирают от ран, их убивают из ружей, косят из пулеметов — у них нет будущего, они лишились его. Мы можем только молиться, чтобы тот, за кого мы сражаемся, оказался достоин отданных за него жизней.

Их веселая совместная прогулка приняла такой мрачный характер, что Сару пробрала дрожь. Фредди накрыл ее ладонь своей.

— Давай-ка, — сказал он, — не будем портить нам день. Поедем лучше за покупками, и я сделаю тебе рождественский подарок, а потом, — добавил он, помогая ей надеть пальто, — зайдем в ваш лагерь и посмотрим, как там поживает Картер.

Они весь день ходили по магазинам, где Фредди купил Саре кулон на серебряной цепочке, а Сара — авторучку для отца, чтобы передать домой с Фредди, а для самого Фредди, по его собственному выбору, — цанговый карандаш.

— На фронте это получше авторучки, — сказал он, — так что не удивляйся, если с этих пор будешь получать от меня письма, написанные карандашом.

Ближе к вечеру они отправились обратно в Сен-Круа. Дождь слегка утих, но небо оставалось беспросветно серым. Сара указала на тропинку, ведущую вокруг внешней стены монастыря к воротам лагеря.

— Можно было бы пройти через монастырский сад, — сказала она, — но, думаю, лучше через главные ворота.

У входа стоял часовой, но это был один из Сариных бывших пациентов, и, узнав ее, он махнул им рукой.

— Нам лучше всего найти падре, мистера Кингстона, — сказала Сара. — Он наверняка знает, перевели ли сюда Тома Картера, и если да, то где он сейчас.

Падре, как оказалось, уже заканчивал занятия по подготовке к конфирмации для небольшой группы раненых, и, пока они с Сарой ждали поодаль в церковной палатке, Фредди смотрел, как он беседует с каждым отдельно перед уходом. Увидев Сару и Фредди, Роберт Кингстон подошел к ним. Сара, которая до сих пор встречалась с ним раза два, не больше, напомнила ему, кто она, и представила своего брата. Мужчины пожали друг другу руки.

— Я хотел узнать, не перебрался ли сегодня в лагерь из монастыря один из моих людей, — сказал Фредди. — Рядовой Томас Картер, первый батальон Белширского полка.

— Да, еще вчера вечером. Полагаю, его перевели, чтобы освободить место для новых раненых.

— Что ж, когда Сара сказала мне, что он здесь, я подумал, что надо бы навестить его и взглянуть, как он тут. Насколько я знаю, его друг, Гарри Кук, недавно умер.

На мгновение взгляд Фредди упал на кладбище за забором.

— Да, как ни жаль, это правда, — сказал Кингстон. — Вы хотели видеть Картера? Я пошлю кого-нибудь за ним. Можете подождать его здесь, если хотите, мои дела пока закончены. — Он отправил последнего из уходивших искать Тома Картера, а затем ушел и сам, сказав на прощание: — Уверен, он здесь долго не задержится.

Том Картер лежал на койке и смотрел на крышу палатки. Настроение у него было самое подавленное. Перевод в лагерь неумолимо приближал перспективу отправки на фронт. Ему хотелось поговорить с Молли, но он даже не знал, известно ли ей, что он здесь. Минуты, проведенные с ней накануне вечером, наполнили его радостью, какой он никогда раньше не испытывал. Молли не сказала, что любит его, но то, как она отвечала на его поцелуи, не оставляло сомнений — да, любит. Всю его довольно неустроенную жизнь Тому было некого любить, и это неизведанное чувство казалось ему удивительным.

— Тебя там ждут в церкви, какой-то офицер с дамой, — сказал пришедший раненый. — На твоем месте я бы привел себя в порядок.

Том побрел к церковной палатке, гадая, кому он мог понадобиться. Офицер и… уж точно не Молли! Он ускорил шаг и с удивлением увидел, что его поджидает не кто иной, как его ротный командир вместе с сестрой-англичанкой — той, другой, у которой Молли когда-то служила горничной.

— Капитан Херст, сэр, — проговорил он, неуклюже вытягиваясь во фрунт.

— Вольно, Картер, — сказал Фредди. — Я просто зашел взглянуть, как у тебя дела. Надеюсь, рука заживает. Сам понимаешь, ты нам нужен. — Он пытался держаться весело и бодро, хоть и видел усталую обреченность в глазах Картера. — Моя сестра, — Фредди указал на Сару, стоявшую позади него, — моя сестра сказала мне, что Кук умер от ран. Говорит, он бы и до госпиталя не дотянул, если бы не ты. Молодец, Картер. Я этого не забуду.

— Да, сэр, благодарю, сэр, — пробормотал Том.

— Тебя смотрел военный врач? — спросил Фредди. — Как рука?

— Лучше, сэр, движения почти все восстановились, только немного побаливает, если слишком резко двинуть. Док меня смотрел сегодня утром, сэр. Говорит, еще пара недель, и буду годен для легкой службы, сэр.

— Молодец, Картер, это хорошие новости. Будем ждать тебя после Рождества.

Фредди снова кивнул и уже повернулся, чтобы уйти, но тут заговорила Сара:

— Рада видеть, что вы так быстро поправляетесь, Том, — сказала она. — Вы лежали в палате у Молли, так ведь? Непременно расскажу ей, как замечательно у вас идут дела. Она всегда интересуется, как поживают ее пациенты.

Том ошеломленно уставился на нее. Он знал Сару в лицо, но до сих пор никогда с ней не разговаривал. Наконец он пришел в себя и сказал:

— Да, мисс, спасибо, мисс.

Он не мог ничего передать Молли при капитане Херсте и даже не был уверен, как следует понимать замечание Сары: знает она о них с Молли или говорит так просто, из любезности? Он еще долго размышлял об этом, когда они ушли. Вряд ли Молли рассказала Саре о нем, но кто знает — они же подруги, может, и рассказала. Так или иначе, Сара наверняка скажет Молли, где он сейчас и сколько еще тут пробудет. Увидеться до воскресенья надежды мало, значит, остается ждать.

Фредди с Сарой вернулись в монастырь, где Фредди обнял сестру и распрощался с ней у дверей.

— Береги себя, сестренка, — сказал он. — Передам отцу твой привет и подарок. — На мгновение он отстранил ее от себя, разглядывая с гордостью, а затем сказал: — И расскажу ему, чем ты тут живешь. Пусть гордится тобой, как я горжусь.

Глаза Сары наполнились слезами.

— Очень рада была повидать тебя, Фредди, — сказала она. — Спасибо за этот день, он был чудесным. — Она улыбнулась ему сквозь слезы и добавила: — Я буду молиться за тебя, Фредди, каждый день.

Фредди это как будто слегка смутило. Он не возражал против того, чтобы она молилась за него, он даже, бывало, молился сам, но не думал, что это те слова, которые девушка должна сказать брату при прощании.

— Спасибо, — неловко проговорил он. — Спасибо, сестренка. Ну что ж, мне пора. Надо вернуть этот драндулет Хортону, а то он уже, наверное, боится, что я на нем в какое-нибудь дерево въехал.

Он повернул рукоятку и, когда мотор закашлял, вскарабкался на сиденье.

— Пиши, не забывай, — крикнула Сара, когда он включил передачу.

— Не забуду, — пообещал Фредди и помахал рукой. Автомобиль набрал скорость и скрылся за поворотом.

Несколько мгновений Сара стояла, глядя на опустевшую дорогу. Потом вытерла со щек слезы, решительно повернула к монастырю и, пока Фредди уже ехал обратно в свой полк на передовой, гадала, увидит ли его когда-нибудь снова.

Полчаса до ужина она провела в церкви — это ее очень успокоило, и теперь, когда на душе стало не так одиноко, она почувствовала себя в силах идти в трапезную. Еще больше обрадовало ее то, как Молли приняла ее известие — что, хотя Том уже в лагере, его вряд ли отправят обратно на фронт до Нового года.

— Хорошо провели время с братом? — спросила Молли. Сару она давно уже с легкостью называла просто по имени, а вот Фредди не могла.

— Да, очень хорошо, — вздохнула Сара. — Я не могла поверить, что он правда рядом, и время пролетело незаметно. — Она рассказала Молли об их обеде и о рождественских покупках, а затем сказала: — Бьюсь об заклад, ты не угадаешь, куда еще мы ходили.

— Нет. Куда?

— Когда мы беседовали с Фредди, я рассказала ему о Гарри Куке — он ведь из нашей деревни, твой кузен и вообще… — Она помолчала.

— И?

— И он сказал, что знал про то, как Гарри ранили, потому что они были в одной роте. Фредди был его ротным командиром!

Молли все еще не могла сообразить, к чему она ведет. С несколько озадаченным видом она сказала:

— Так значит, ты сказала ему, что Гарри умер.

— Да, а потом сказала, что здесь есть еще один человек из его роты, Том Картер, и предложила навестить его в лагере, пока он здесь… и мы так и сделали.

Наконец-то лицо Молли оживилось.

— Вы ходили в лагерь?

— Да, и видели Тома. Падре велел позвать его в церковь, и мы проговорили несколько минут.

— Но что же подумал мистер Фредди, когда ты сказала, что хочешь увидеть Тома? Ему это не показалось странным?

— Вовсе нет, да он и не подумал, что это я хочу видеть Тома — думал, что он сам хочет. Расспросил, как у Тома дела и что ему сказал военный врач по поводу возвращения в полк.

— А Том что ответил?

В голосе Молли слышался испуг, и Сара проговорила успокаивающе:

— Не волнуйся, ему сказали, что он только через две недели будет годен к легкой службе, а это даже еще не означает, что он вернется на фронт. И, с другой стороны, это означает, что он будет здесь на Рождество. Я, кажется, слышала, что в лагере готовится праздничный рождественский ужин? Что-то вроде вечеринки?

Молли уставилась на нее неподвижным взглядом и медленно повторила:

— Он еще будет здесь в воскресенье…

— Он пробудет здесь еще не меньше двух недель, так что вы успеете увидеться с ним до того, как он уйдет на фронт. — Она увидела, как просветлело лицо Молли, и добавила: — Но будь осторожна, Молли. Не увлекайся слишком. Потом сама же будешь страдать.

Рождество незаметно приближалось. В один холодный декабрьский день Молли и Сару отпустили с дежурства, и они вместе пошли собирать остролист и плющ в лесу на холме, за деревней. Принесли полные охапки, и теперь все палаты были украшены. Один из раненых в Сариной палате получил из дома посылку, где среди прочего оказалась бумажная гирлянда, сделанная его младшей сестренкой. Сара бережно повесила гирлянду над его кроватью. Другому прислали несколько крошечных серебряных колокольчиков на веревочке — их подвесили возле печи, и поднимающийся жар заставлял их крутиться и звенеть. Монахини стремились придать палате как можно более праздничный вид, и каждой старшей сестре была выдана большая свеча, чтобы поставить среди зеленых веток и зажечь на Рождество.

Сам рождественский день начался для Молли и Сары так же, как и любой другой. Проснувшись в шесть часов, они тут же приступили к работе — задолго до завтрака. Каждый раненый нашел в изголовье кровати подарок: несколько сигарет, пару носков или варежек, записную книжку и карандаш, плитку шоколада. В посылках от Красного Креста, пришедших ранее, нашлось что-то для каждого.

— Ужин сегодня тоже будет особенный, — сказала Молли, любуясь подарками. — Сестра Евангелина на кухне уже целую вечность припасает продукты. Индейки и сливового пудинга, правда, не будет, но все-таки кое-что особенное.

Отец Гастон обошел все палаты и причастил всех желающих, а через час после него явился из лагеря Роберт Кингстон. Он тоже обошел всех, предлагая причастие всем, кто хотел, а перед самым уходом отвел Молли в сторону.

— Сегодня вечером для раненых в лагере устраивается концерт, — сказал он ей. — После вечерней службы. Если вы и ваша подруга захотите прийти, я попрошу мать-настоятельницу вас отпустить.

Молли недоверчиво посмотрела на него.

— Как вы думаете, она позволит? — спросила Молли.

Он неожиданно по-мальчишески усмехнулся.

— Я могу только спросить, — сказал он. — Хотите?

— Ой, да, пожалуйста! — радостно воскликнула Молли. — У меня есть разрешение от сестры Элоизы ходить на вечернюю службу, но если бы мы с Сарой могли пойти вместе и остаться на представление…

Она не находила слов.

— Я спрошу, — пообещал падре и направился в следующую палату.

Ближе к вечеру, когда на дворе уже сгущались сумерки, маленькая группка сестер милосердия пришла в каждую палату петь гимны. Они пели по-французски, но многие мелодии были знакомы всем, так что в голоса иногда вплетался тенор или баритон. Момент был трогательный. Раненые думали об оставшихся в Англии родных и мечтали оказаться рядом с ними. Кто-то вспомнил короткое неофициальное рождественское перемирие, стихийно произошедшее на некоторых участках фронта в прошлом году.

— Чудно так получилось, — рассказывал Саре рядовой Баттон. — Джерри запели у себя в окопах — «Тихую ночь» пели, ну, и кто-то из наших стал подпевать. Один мой приятель выскочил из окопа и зашагал прямо по ничейной зоне. Мы подумали — вот сумасшедший, его же застрелят сейчас, и тут на тебе — джерри вышли ему навстречу. Один дал моему товарищу шоколада, и тогда с обеих сторон вышло еще несколько ребят. Ну и странно это было, скажу я вам. Только что мы по ним жарили, как по чертям в аду — простите, мисс, — а тут вдруг стоим вместе, сигаретами делимся. Парни как парни оказались. А потом, не успели мы опомниться — наши давай опять по ним палить.

Сара знала, что в этом году такого перемирия ждать не приходится. Фредди писал, что в это Рождество уже не могло быть и речи о братании с врагом. Она не стала говорить об этом рядовому Баттону: слишком страшно было думать о том, как люди убивают друг друга в Рождество. Она лишь восхитилась балаклавой, которую маленькая дочь Баттона связала ему в подарок.

Сара тоже думала о доме, стараясь отделаться от чувства одиночества. Она живо представляла, как Фредди с отцом дремлют у камина в гостиной после рождественского обеда, а собаки спят у их ног. Раньше они с Фредди пошли бы гулять — через поля и дальше, к лесу, растущему на склоне холма за деревней. Это была их традиционная рождественская прогулка, между церковью и обедом. В прошлом году, когда Фредди ушел на войну, Сара ходила уже одна. А теперь пришла очередь Фредди гулять в одиночестве. Тоска по дому грозила накрыть ее с головой, как волна, и она с трудом заставила себя радоваться предстоящему вечеру.

Когда девушки встретились за обедом, Молли передала Саре слова Роберта Кингстона.

— Как ты думаешь, нас отпустят? — спросила она. — Я-то и так могу пойти на службу, но если бы ты тоже пошла… Это было бы такое чудесное Рождество, совсем особенное!

Сара видела, как сильно Молли хочется пойти, и знала почему. Сама она уже побывала на мессе в монастырской церкви и не знала, согласятся ли ее еще раз освободить от работы в палате, но улыбнулась и сказала:

— Конечно, я пойду, если разрешат. Как ты думаешь, когда мы узнаем?

Они узнали почти тут же. По окончании трапезы их вызвали в кабинет матери-настоятельницы.

— Падре из лагеря приглашает вас на концерт, который состоится там сегодня вечером. Сегодня Рождество. Я сказала ему, что разрешаю. Это будет после вечерней службы. Вас встретят у ворот и проводят. Вы должны все время держаться вместе, ясно?

— Да, матушка, — хором ответили они.

— И, Сара, боюсь, вам тоже нужно будет присутствовать на службе. Вы должны держаться вместе.

— Да, матушка.

Молли зашагала обратно в палату легкой походкой, и на сердце у нее тоже стало легче. Впереди ждал замечательный вечер. Сара тоже радовалась предстоящему концерту, но в то же время невольно тревожилась за Молли. Эта история с Томом Картером, человеком, которого она почти не знала, становилась слишком серьезной. Отчасти Сара даже сожалела о своем визите в лагерь с Фредди — а ведь тогда казалось, что это просто мелочь, которая может подбодрить Молли. Теперь же у нее было такое чувство, будто она участвует в каком-то сговоре. Она словно бы молчаливо одобряла то, что происходит, хотя в действительности это было совсем не так. Ей не нравился этот тайный роман, и ей очень хотелось, чтобы Тома поскорее отправили обратно в полк. Она, конечно, не желала ему зла, однако чем дальше, тем больше склонялась к мнению матери-настоятельницы: это не comme il faut.

Служба была чудесная, со всеми традиционными гимнами и чтениями. Падре напомнил им, что наступило время мира и добрых дел, и Молли с Сарой вплели свои голоса в общий хор, распевая вместе с солдатами рождественские гимны.

Молли увидела среди солдат Тома — он улыбнулся ей, когда их взгляды встретились, — и внутри у нее что-то затрепетало от счастья.

После службы их повели к огромной палатке, обычно служившей столовой для раненых. Сейчас ее переоборудовали в театр с импровизированной сценой. Скамейки и стулья были почти все заняты, слышались шумные разговоры и смех.

Представление имело огромный успех. Песни и сценки, придуманные самими ранеными, публика встречала ревом восторга и аплодисментами. Молли и Сара, сидевшие рядом с Робертом Кингстоном, смеялись и аплодировали вместе со всеми. Когда представление завершилось исполнением государственного гимна, все встали навытяжку, и на миг общее настроение сделалось более серьезным. Однако это длилось недолго: раненые начали расходиться обратно по койкам. Роберт Кингстон успевал поговорить со многими перед уходом. Его явно любили здесь, и он держался со всеми просто, так что любому нуждающемуся было легко к нему обратиться. Сара неожиданно для самой себя подошла поздравить с Рождеством нескольких раненых, лежавших когда-то в ее палате, и довольно непринужденно поболтала с ними: расспросила, как у них идут дела и скоро ли обратно на фронт. Некоторым уже объявили, что их отправят в начале нового года. «И Тома тоже», — подумала Сара с виноватым облегчением.

Как только представление закончилось, Том очутился рядом с Молли. Под бдительным оком Сары и священника они успели тихонько поговорить.

— Мы не сможем побыть пару минут наедине? — тихо спросил ее Том.

Молли оглянулась на Сару.

— Это будет нелегко. И Сара, и падре обещали матери-настоятельнице, что мы будем держаться вместе. Может быть, просто отойти в сторонку…

Сара, увидев, что они разговаривают, подошла к ним.

— Нам пора, — сказала она. — Может быть, вы проводите нас до ворот, рядовой Картер?

«Это ведь никому не повредит, — подумала она. — Я все время буду рядом с ними».

Они пожелали падре спокойной ночи и поблагодарили за приглашение на концерт. Тот улыбнулся им.

— Я рад, что вы пришли, — просто сказал он. — Вы обе заслужили немного веселья. — Он взглянул на Тома и сказал: — Картер, будьте добры, проводите дам к воротам монастыря.

— Есть, сэр. — Более желанного приказа для Тома быть не могло.

Когда они шли по лагерю, взошла луна, и в ее свете засеребрилась прихваченная инеем трава, заблестел холодным блеском камень монастырских зданий. Уже почти у самых ворот Молли повернулась к Саре и сказала:

— Сара, ты не возражаешь, если мы с Томом поговорим наедине? Мы недолго, обещаю, — и, видя, что Сара собирается возразить, добавила: — Мы будем все время у тебя на глазах, честно.

Сара знала, что должна сказать «нет, нам пора», но у Молли было такое лицо, что вместо этого она сказала:

— Только на минутку, Молли. Здесь холодно.

Она подошла к воротам, встала к ним спиной и закуталась поплотнее в пальто.

Том сразу же достал из кармана небольшой сверток.

— С Рождеством, Молли, — сказал он, протягивая сверток ей.

— Ой, Том… — Ее глаза наполнились слезами. — Ой, Том, а у меня для тебя ничего нет.

Том взял ее за обе руки и сказал:

— Это неважно, Молли. Важно, что ты здесь. Только это и важно. Ну же, открой.

Молли открыла сверток и нашла там аккуратно завернутый в папиросную бумагу серебряный браслет — гладкие звенья, скрепленные застежкой в форме сердечка. Молли повернула его к свету луны и подняла на Тома сияющие глаза.

— Ой, Том, — выдохнула она, — какой красивый! Спасибо, спасибо! Где ты его взял?

Она протянула запястье, и Том надел на него браслет, щелкнув застежкой.

— Купил тут у одного малого, — ответил он. — Но это не то, что я хотел бы тебе подарить, — добавил он, все еще держа ее за руку.

— Не то? — Она взглянула на него вопросительно. — По-моему, он очень красивый.

Снова взяв Молли за обе руки, Том привлек ее к себе и взглянул в ее запрокинутое к нему лицо.

— Нет, — ответил он. — Я хотел бы подарить тебе кольцо. Молли, милая моя девочка, меня направили на комиссию. — Она вскрикнула в ужасе, и он приложил палец к губам. — Назначили на второе января. Если меня признают годным, а они наверняка признают, мне придется уехать через несколько дней. Так вот, пока я не уехал… — Он вновь нерешительно замялся. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, Молли, правда? — Молли кивнула, и он продолжал: — Я хотел спросить тебя — пожалуйста, Молли, милая, милая моя девочка, ты выйдешь за меня замуж, когда эта… — Он проглотил едва не вырвавшееся у него ругательство и договорил: — …когда эта война закончится?

Лицо Молли просияло такой радостью, что у Тома дрогнуло сердце, он прижал ее к себе и тут же услышал:

— Только не после войны, Том, сейчас. Я прямо завтра выйду за тебя замуж.

Сара, ожидавшая неподалеку, хотя и вне пределов слышимости, видела эти объятия, и на сердце у нее стало беспокойно. Она знала, что не должна поощрять эту тайную встречу между Молли и Томом. Если мать-настоятельница узнает… что будет тогда с Молли? Тома ведь вот-вот призовут обратно на фронт. Но, увидев сияющее лицо Молли, когда та подошла к воротам монастыря, Сара проглотила приготовленное замечание и только сказала:

— Идем, Молли, нам пора.

Наверху, в их уединенной комнатке, Молли, все еще лучась счастьем, показала Саре тоненький серебряный браслет и сказала, что они с Томом собираются пожениться.

Вопреки своим растущим сомнениям и опасениям, Сара обняла ее и сказала:

— Я очень рада за тебя, Молли.

Она выслушала счастливые излияния подруги и сделала лишь одно-единственное предостережение — не говорить об этом никому в монастыре.

— Думаю, мать-настоятельница этого не одобрит, — предупредила она, — а если вы скажете кому-нибудь еще, до нее непременно дойдет.

Молли было безразлично одобрение или неодобрение матери-настоятельницы, и она весело согласилась.

— Беда только в том, что Тома вызывают на медицинскую комиссию. Если его признают годным, он уедет на следующей неделе. Я хочу, чтобы мы поженились до его ухода.

— Молли, дорогая, — вздохнула Сара, — мне кажется, это невозможно.

Она оказалась права. В следующее воскресенье вечером, в их последнее свидание перед отъездом Тома, они разыскали Роберта Кингстона после службы.

— Мы хотим пожениться, — сказала ему Молли. Том выразился несколько менее прямолинейно:

— Я сделал Молли предложение выйти за меня замуж, и она согласилась.

Падре улыбнулся, но в глазах его таилось беспокойство. Он понимал, что это его вина. Он позволил им эти встречи в его присутствии, и теперь война толкала их в брак, хотя они, как казалось падре, совсем не знали друг друга.

— Поздравляю, Том, — сказал он, пожимая Тому руку. — Вы счастливчик. — Повернувшись к Молли, он сказал: — Надеюсь, вы будете очень счастливы.

Молли хотелось выйти замуж сейчас же, но Том был против.

— А что, если меня ранят? — говорил он. — И останешься ты на всю жизнь привязанной к слепому или калеке.

— Мне все равно, если это будешь ты, — решительно заявила Молли.

— Милая моя, я знаю, что ты сейчас так думаешь, — мягко ответил Том, — но со временем к тебе может вернуться рассудок, да и я этого не вынесу — буду страдать за себя и за тебя. Мы должны дождаться, пока кончится война.

— Эта война никогда не кончится, — сердито ответила Молли.

— Кончится когда-нибудь. Молли, я хочу, чтобы мы были вместе, чтобы мы поженились, чтобы у нас был дом и семья. У меня никогда не было семьи, и я хочу, чтобы мы стали семьей — больше всего на свете хочу.

— Я тоже этого хочу, — воскликнула Молли. — Ох, Том, я так хочу этого!

— Меня могут убить, и ты останешься одна. Я не хочу, чтобы ты осталась вдовой, Молл.

— Если ты так мрачно настроен, — выпалила Молли, — если будешь так думать, то тебя, чего доброго, и правда убьют, и тогда мы так никогда и не поженимся. Нужно жить сегодня, Том. Завтра может и не быть.

В конце концов она убедила его хотя бы поговорить с падре. Но теперь Молли ясно видела, что Роберт Кингстон, несмотря на его поздравления, далеко не в восторге от случившегося.

— Боюсь, я не смогу поженить вас так сразу, — тихо сказал он. — Вам нужно выправить свидетельство, а на это нет времени. И это не единственная трудность. Вы ведь так мало знаете друг друга…

— Совсем не мало, — резко оборвала его Молли.

— Сколько вам лет, Молли? — спросил падре, пропустив мимо ушей ее грубость.

Молли удивленно посмотрела на него.

— Двадцать, — сказала она. — Я уже взрослая и могу жить своим умом, падре.

— Возможно, — согласился он, — но с юридической точки зрения вы все еще недостаточно взрослая, чтобы выходить замуж без согласия вашего отца.

— Я уверена, что он разрешит, — солгала Молли.

— Что ж, в таком случае постарайтесь получить его письменное разрешение, и тогда вы, вероятно, сможете пожениться, когда Том в следующий раз приедет в отпуск. Хотя это и не поощряется, знаете ли.

Молли была очень расстроена словами падре и ответила с вызовом:

— В мае мне исполнится двадцать один год, тогда мы и без его согласия поженимся.

Том чувствовал некоторое облегчение. Не то чтобы ему не хотелось жениться — он нисколько не преувеличивал, когда сказал Молли, что иметь семью — его самое заветное желание, но при этом он не питал иллюзий относительно своей судьбы. Он знал, куда возвращается, и очень серьезно опасался, что Молли останется вдовой или, еще того хуже, окажется связана с калекой.

— Я запишу тебя как свою ближайшую родственницу, — сказал он. — Тогда, если со мной что-то случится, тебе первой об этом сообщат.

Он дал ей адрес, по которому можно будет ему писать, и пообещал писать в ответ.

В среду, пятого января 1916 года, Том Каргер вышел из лагеря с командой из тридцати человек, возвращавшихся в свои полки. Молли стояла у ворот монастыря и смотрела им вслед. Они маршировали по дороге с песней, и слезы Молли были не только о Томе и о ней самой, но обо всех этих ребятах, которые так храбро шагали обратно в ад.

На следующее утро Рэйчел приехала в офис «Белкастер кроникл» и направилась прямиком в офис Дрю Скотта. Черри сказала:

— Он очень занят, Рэйчел. Что-то важное?

— Для меня да, — сказала Рэйчел, и Черри со вздохом впустила ее.

— У меня куча заданий для тебя сегодня, — предупредила она. — Не забудь забрать, когда будешь уходить.

Рэйчел пообещала и пошла уламывать Дрю. Тот поднял глаза и улыбнулся.

— Рэйчел? Какие новости?

Рэйчел набрала в грудь воздуха.

— Дрю, — сказала она, — у меня есть материал для потрясающей статьи, может, даже серии статей, и я хочу этим заняться.

Она изложила вкратце все, что ей удалось узнать.

Накануне она до поздней ночи читала дневник Молли Дэй. Пока не перелистнула последнюю страницу, так и сидела, свернувшись калачиком в кресле, и все тело у нее затекло и окоченело. Она потянулась, чтобы размять ноющие руки и ноги, и, взглянув на часы, увидела, что уже час ночи. Тогда она сползла с кресла и, еще раз потянувшись, положила дневник на стол. Дневник Молли Дэй, ее прабабушки.

«Какая удивительная история», — думала Рэйчел, все еще под впечатлением от прочитанного. Какой невероятно смелый поступок для двух женщин — отправиться в чужую страну, где гремит война, работать в монастырском госпитале, и не в составе какой-нибудь авторитетной организации, а в одиночку. Рэйчел читала эту историю с жадностью, словно какой-нибудь увлекательный роман. Ей не терпелось узнать, что было дальше. Но конец оказался неутешительным, да его, в сущности, и не было. Дневник обрывался в начале января 1916 года. Пока Рэйчел не знала, почему он так внезапно закончился, знала только, что человек, которого любила Молли Дэй, ушел обратно на фронт, и Молли после этого перестала вести записи.

Рэйчел взглянула на пачки писем, по-прежнему лежавшие в жестяной коробке из-под печенья. Может, в них можно найти продолжение? Она не знала, но читать их сейчас уже не могла — слишком устала. Завтра прочтет… то есть уже сегодня. Она сунула дневник обратно в жестяную коробку, убрала ее в ящик стола и легла спать. Несомненно, тут кроется целая история, и гораздо более сложная, чем история двух женщин, героически отправившихся работать сестрами милосердия во Францию.

Пока в дневнике было больше вопросов, чем ответов, и, хотя Рэйчел решила, что читать она сегодня больше не в состоянии, да и голова болела от усталости, но то, о чем она узнала из дневника, крутилось в мозгу, не давая уснуть. Рэйчел восхищалась своей прабабушкой, тем, как она изменилась и повзрослела за такое короткое время во Франции, о чем свидетельствовал дневник. Робкая и покорная горничная, получившая лишь самое скромное образование, осталась позади: она превратилась в решительную, знающую свое дело сестру милосердия и научилась все свободнее выражать свои мысли и чувства. Столкнувшись с суровыми условиями, с тяготами ухода за тяжелоранеными, с болью и горечью, когда некоторые из них умирали у нее на глазах, Молли, должно быть, открыла в себе силы, о которых раньше и не подозревала. Исчезла та девчушка, что когда-то широко распахнутыми от удивления глазами разглядывала деревья в Лондоне, — на ее месте была теперь сильная молодая женщина, та, что стояла и смотрела вслед любимому, уходящему навстречу ужасам войны. Вырвавшись из привычного мирка, найдя вдали от дома дружбу и уважение, приняв на себя труд, требующий ответственности, Молли преодолела первоначальную робость и твердо взяла свою жизнь в собственные руки.

А еще была Сара Херст. Саре, должно быть, гораздо легче было ужиться с монахинями, чем Молли — главным образом потому, что она разделяла их веру, но еще и потому, что охотнее приняла монастырскую иерархию. Рэйчел с любопытством отмечала то, как легко Сара вписалась в эту жизнь, несмотря на отдельные стычки с монастырским начальством. Очевидно при этом, что она умела жить собственным умом — в конце концов, это ведь благодаря ее упорству девушки отправились во Францию. Молли такое никогда бы и в голову не пришло. Это Сара твердо решилась «исполнить свой долг» и увлекла за собой Молли. Сара, судя по всему, тоже изменилась за те несколько недель, которые описывал дневник. Необычным было уже то, что она предложила своей горничной отношения на равных, и не просто предложила, а осталась верна своему слову, и они с Молли сделались настоящими подругами. В каком-то смысле ей пришлось еще труднее, чем Молли. Сара, какой бы снисходительной хозяйкой она ни была, все же привыкла за много лет отдавать Молли распоряжения, и изменить это вот так сразу было нелегко. Может быть, соседство по комнате, тяжелая работа и то, что каждая из них оставалась для другой единственной ниточкой, связывающей с домом, помогли их дружбе вырасти и окрепнуть. Но Рэйчел не могла не думать о том, выдержала ли эта дружба настоящие испытания и сохранилась ли после возвращения домой, в жесткие социальные рамки. Но тут она вспомнила, что Сара, по словам Сесили, домой так и не вернулась. Значит, этой последней проверке их дружба подвергнуться не успела.

Сон все не шел, и Рэйчел стала мысленно составлять список предстоящих дел — столько всего предстояло проверить и выяснить теперь, после того, что она узнала. Наконец она заснула, а когда проснулась утром под треск будильника, ей показалось, что буквально только что задремала. Быстрый душ, а затем банан и чашка крепкого черного кофе взбодрили ее и придали сил: теперь можно было ехать говорить с Дрю. Рэйчел пришла к этому решению еще во сне, и, когда проснулась, оно уже прочно сложилось в голове.

Выслушав ее, Дрю сказал:

— Я не могу дать тебе время на это расследование, Рэйчел. Занимайся путешествиями в прошлое сколько хочешь, но в свободное время. Если получится хорошая репортажная статья с интересным ракурсом, постараюсь дать ее в начале января. После Рождества дела пойдут поспокойнее. Извини.

Рэйчел собрала в кулак все свое мужество и сказала:

— Понимаю, Дрю, но в таком случае я хотела бы взять отпуск.

— Отпуск! — Дрю оторопело уставился на нее. — Это перед Рождеством-то? Ничего себе шуточки! Ты видела список дел, которые Черри приготовила для тебя на сегодня?

— Нет еще, — ровным голосом ответила Рэйчел, — и я не собираюсь тебя подводить, Дрю. Сделаю все, что нужно, и сегодня и завтра, но после этого хочу отдохнуть. Имею полное право, сам знаешь.

Дрю сердито посмотрел на нее.

— Нам еще рождественский номер делать.

— Я знаю, Дрю, — перебила Рэйчел, — но ведь, если говорить серьезно, он уже почти готов.

— Мне нужно, чтобы ты занялась тем, что происходит в Чарлтон Амброуз сейчас, а не в прошлом.

— И займусь, — заверила его Рэйчел. — Обещаю, но после завтрашнего дня ничего особенного не ожидается, а в следующем номере — в основном ерундовые местные новости, как всегда в первую неделю после Рождества. — Она лукаво улыбнулась ему. — Посмотрим правде в глаза, Дрю, — даже если вдруг случится что-то из ряда вон выходящее, ты же все равно не меня отправишь об этом писать, а?

Эта неожиданная подначка вызвала у Дрю невольный смешок, и он сказал:

— Ладно, уговорила. Со среды. Две недели, и смотри, чтобы это была чертовски крутая статья! — Он отмахнулся от ее благодарностей и фыркнул. — А пока вот что — позвони-ка сегодня в отдел планирования по поводу «Бригсток Джонс». Когда там у Майка Брэдли встреча назначена?

— Вроде бы завтра.

— Ладно, значит, свяжись с ним завтра, после встречи, и напиши короткую заметку, а потом, видимо, придется ждать до Нового года. Имей в виду, с понедельника весь рынок стройматериалов встанет на две недели на рождественские каникулы. Значит, у тебя будет шанс выйти на те семьи, которые имеют отношение к этим мемориальным деревьям, раньше, чем это сделает «Бригсток Джонс». Вряд ли еще кто-то станет заниматься этим в каникулы. — Он суховато улыбнулся ей и добавил: — Полагаю, они все так или иначе фигурируют в твоем расследовании. — Рэйчел подтвердила, что так и есть, и он пожелал ей удачи и счастливого Рождества. — Но мы еще увидимся в четверг на тусовке в «Ройал». Ты ведь идешь, правда?

— Да, я приду, — сказала Рэйчел.

Когда Рэйчел вышла из офиса, Дрю посмотрел на захлопнувшуюся за ней дверь и подумал: «У этой девушки и правда есть все задатки хорошего репортера. У нее нюх на хорошие истории, и умеет за себя постоять».

Он мог обойтись без нее пару недель и решил отпустить ее в надежде, что история того стоит.

Вернувшись за стол, Рэйчел позвонила в отдел планирования и получила ответ, что следующее совещание для рассмотрения заявок состоится не раньше конца января.

— Совещания по вопросам планирования у нас проводятся в последнюю пятницу месяца, — сообщил ей бесцветный голос, — поэтому в декабре совещаний не будет.

Дэвид Эндрюс на звонок не ответил, и Рэйчел соединили с кем-то другим, не назвавшим своего имени.

— А как же заявка на застройку в Чарлтон Амброуз от «Бригсток Джонс»? Я так поняла, что завтра у них должна состояться встреча с мистером Эндрюсом.

— Извините, — ответил голос в телефоне, — мы не можем давать комментарии по поводу конкретных заявок. Мистера Эндрюса не будет в офисе до конца недели, но планы выставлены в местном совете, можете с ними ознакомиться, если хотите, мэм.

Поняв, что дальше она в этом направлении сейчас не продвинется, Рэйчел поблагодарила и повесила трубку. До Рождества все равно ничего не выяснить, а значит, можно пока об этом забыть. Она позвонила в «Бригсток Джонс», но ни Майка Брэдли, ни Тима Картрайта на месте не оказалось. Да, очевидно, в ближайшем будущем никаких существенных новостей в истории Чарлтон Амброуз не предвидится, во всяком случае, для публики. Рэйчел написала в коротенькой заметке, что вопрос об Эшгроуве пока остается открытым, и призвала всех, кто располагает какой-либо информацией о деревьях или о тех, в чью память они посажены, связаться с «Кроникл». Этого должно хватить для того, чтобы подогреть интерес читателей к этой истории, пока она, Рэйчел, не разузнает больше.

Перед тем как уйти из офиса «Кроникл», она достала из сумки историю церкви Святого Петра авторства Генри Смолли и сделала ксерокопии страниц, посвященных Эшгроуву и его посадке. Теперь, когда у нее есть копии, можно вернуть книгу священнику. Все равно ей и самой хотелось заехать еще разок в Чарлтон Амброуз. Она взглянула на список задач, приготовленный для нее Черри, и вздохнула — сплошная рутина, а ей так не терпелось продолжить собственное исследование.

Она как раз выходила из офиса, собираясь ехать в мировой суд, когда мобильный звякнул сигналом эсэмэски, и задержалась, чтобы взглянуть. Сообщение было от Ника Поттера. Рэйчел сразу вспомнила его вчерашнее послание. Она так на него и не ответила. Новое сообщение гласило:

«Ужин в модном пабе? В четверг?»

Рэйчел задумалась. Ей очень хотелось поужинать с ним, но только не в четверг. На этот день была назначена рождественская вечеринка в газете. Она нажала «ответить». «Только не в четверг. В среду?» Ответ пришел незамедлительно: «ОК. Есть предложения где?»

Рэйчел предложила «Замок» в Белкастере. Это совсем рядом с ее домом, а ей хотелось, чтобы можно было дойти пешком. Телефон тут же звякнул: «Увидимся там в 7:30».

Рэйчел улыбнулась, довольная тем, что впереди ждет что-то приятное, зная, что Ник в эту минуту улыбается тоже.

Когда утреннее заседание в суде подошло к концу, Рэйчел решила напроситься к бабушке на ланч.

— Рэйчел, дорогая, какой очаровательный сюрприз. — Роуз Карсон собиралась обедать в общей столовой, но с приходом Рэйчел передумала. — Лучше останусь здесь, поболтаем с тобой. У меня в холодильнике есть суп, хлеб и сыр. Я рада, что ты пришла, у меня есть что тебе показать.

— Что такое, бабушка? — спросила Рэйчел, пока Роуз накрывала на стол.

— После обеда покажу, — ответила Роуз.

За едой Рэйчел заговорила о дневнике.

— Ты его весь прочитала, бабушка? — спросила она.

— Знаешь, дорогая, не помню, честно. Какие-то отрывки, конечно, читала. А ты уже прочла весь? До утра, должно быть, не спала!

— Да, прочитала, как только приехала домой. — Рэйчел подняла глаза на бабушку. — Это правда невероятно интересно, — сказала она. — Историческое свидетельство. Живая картина того, что происходило в монастыре и в госпитале при нем. Беда в том, что он резко обрывается. Последняя запись — от пятого января 1916 года. — Рэйчел посмотрела на бабушку. — Очень увлекательно. Ты знаешь, что там рассказывается о смерти одного из тех солдат, в чью память посажен Эшгроув? Гарри Кука. Молли пишет, что он был ее кузеном. Он умер там, в госпитале. Сесили Стронг говорила, что Мэри Брайсон тоже из Куков. Она и сейчас живет в Белмуте. Ее внучка заведует почтовым отделением в Чарлтон Амброуз. Выходит, она нам вроде кузины, да, бабушка? Если он был двоюродным братом Молли, а Молли была твоей матерью? — Глаза у Рэйчел довольно заблестели. — У меня нет никаких родственников, кроме тебя, бабушка. А теперь я могу найти еще какую-то родню, пусть и дальнюю.

Бабушка улыбнулась ей:

— Может, и найдешь. А что еще ты узнала?

— Узнала кое-что о Саре Херст, — ответила Рэйчел. — Но до сих пор непонятно, что с ней случилось. Насколько известно Сесили Стронг, Сара так и не вернулась домой. По ее словам, Сару убили при обстреле госпиталя, но она нигде не упоминается в числе тех, кто погиб за родину. А ведь памятник устанавливал ее отец — уж он-то, надо думать, не забыл бы о ней, правда?

— Не обязательно, — сказала Роуз. — Знаешь, женские имена не принято было писать на воинских мемориалах.

— Но это же возмутительно! — воскликнула Рэйчел. — Если она погибла при артобстреле, когда ухаживала за ранеными в госпитале, значит, она умерла за свою страну, так же, как и мужчины. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что девятое дерево — в ее честь. Наверное, его потом посадил ее отец, и они с настоятелем сделали вид, будто ничего об этом не знают, но все-таки освятили его. Как ты думаешь?

Старушка поглядела на нее с сомнением.

— Вряд ли, — сказала она. — По-моему, если бы сэр Джордж хотел почтить память своей дочери, он бы сделал это как полагается. А ты уверена, что она погибла? Кто тебе сказал?

— Сесили Стронг, та старушка, которая подняла шум на собрании. По ее словам, она уверена, что Сара не вернулась из Франции. Но вот история о том, как она погибла, может оказаться и неправдой.

— Что ж, если она не погибла, то неудивительно, что нет памятника в ее честь, — сказала бабушка. — Может быть, она не вернулась домой по какой-то другой причине. Например, вышла во Франции замуж и осталась там, когда война закончилась. Может быть, за кого-нибудь из пациентов.

Рэйчел неуверенно кивнула.

— Может быть, — согласилась она, — но если бы это было так, она наверняка приезжала бы сюда с мужем после войны. Местные жители запомнили бы.

— Может быть, сэр Джордж не одобрил ее брак, — предположила бабушка.

Рэйчел встала, отнесла тарелки в раковину и начала мыть. Бабушка подкатила к ней в кресле и взялась за кухонное полотенце.

— Ты, главное, не забывай, — сказала она, — что в те дни на такие вещи смотрели совершенно иначе. Девушки не выходили замуж без согласия отца, а если и выходили, то семья часто отрекалась от них за такое своеволие. Слово отца было в семье практически законом.

— Да, я не спорю, но Сара уже раз сумела настоять на своем, когда уехала во Францию. Похоже, она умела ладить с отцом.

— В какой-то степени, возможно, — согласилась бабушка, — но если она влюбилась в какого-нибудь рядового, а не в офицера, ее отец наверняка бы этого не одобрил.

— Сомневаюсь, что такое могло случиться, — сказала Рэйчел. — При всем том, как она относилась к Молли во Франции, видно, что до этого она была довольно чувствительна к сословным различиям.

— Может быть, Франция ее изменила.

— Может быть, — согласилась Рэйчел, — но все-таки не думаю. Что-то тут не сходится. — Она спустила воду из раковины и сказала: — Мне пора, бабушка. Я вообще-то здесь не по плану, я должна быть на рождественской вечеринке в Центре Святого Иосифа. — Она поцеловала бабушку в лоб. — Позвоню через пару дней. А потом заеду еще в канун Рождества, привезу дневник и письма и расскажу, как идут дела.

— Пока ты не ушла — у меня есть кое-что для тебя. — Бабушка порылась в сумочке и достала потрепанный конверт. — Вдруг вспомнила вчера, когда ты уже ушла.

Рэйчел взяла конверт и достала небольшую фотографию. Это был коричневатый, цвета сепии портрет юной девушки, стоявшей у ворот. Темные волосы зачесаны назад, летнее платье в цветочек. Рядом сидела собака, и девушка тянула к ней руку, улыбаясь в камеру. Позади была видна дверь дома и что-то похожее на двор. Рэйчел долго смотрела на фото, а затем подняла глаза на бабушку.

Роза улыбнулась и кивнула.

— Да, — сказала она, — это моя мать. Молли Дэй.

— Где это снято?

— На ферме ее родителей. Это ферма Вэлли неподалеку от Чарлтон Амброуз. Думаю, фото сделано еще до войны. На вид ведь ей тут лет семнадцать, не больше, правда?

— Молли Дэй, — повторила Рэйчел. — Твоя мама… А у тебя есть еще какие-нибудь фотографии, бабушка?

Роза Карсон покачала головой.

— Боюсь, что нет. Я и об этой-то совсем забыла. Я нашла ее в бабушкиной книге, когда разбирала вещи после ее смерти, и засунула в ящик стола. Я бы и не знала наверняка, что это Молли, но там есть подпись на обратной стороне.

Рэйчел перевернула фотографию. Действительно, на обороте стояли карандашные каракули: «Молли, 17 мая 1912 года».

— Можно, я возьму ее ненадолго, бабушка? — спросила Рэйчел. — Я буду очень аккуратна.

— Можешь оставить ее себе, дорогая, — с легкой грустью ответила бабушка. — Мне она больше не нужна.

Рэйчел отправилась на журналистское задание в дневной центр помощи инвалидам и престарелым, встретилась со стариками, пришедшими на рождественскую вечеринку, поговорила с ними и с добровольцами, благодаря которым центр держался на плаву. Они подали заявку на ремонт крыши того самого зала, где сейчас проходила вечеринка, и задача Рэйчел состояла в том, чтобы создать центру репутацию, необходимую для положительного ответа на заявку. После нескольких чашек чая и куска рождественского торта у нее набралось достаточно материала для интересной статьи, способной дать широкой публике представление о центре и его работе. Появился Джон, сделал несколько фотографий, а затем они оба отправились навестить пожилую пару, праздновавшую бриллиантовую годовщину свадьбы.

Первую половину вечера Рэйчел добросовестно строчила заметки по материалам дня и, как всегда, делала это с удовольствием. Отправила готовую работу в офис по электронной почте, а после занялась своими делами.

Прежде всего она отсканировала фотографию Молли, увеличила ее и распечатала на фотобумаге. Поставила портрет перед собой и стала пристально разглядывать. Вот она, Молли — задолго до отъезда во Францию. Юная девушка гладит собаку и безмятежно улыбается в камеру, даже не представляя, что ждет ее в будущем. Она была худенькая, узколицая, с мелкими чертами, но от улыбки глаза у нее светились, и Рэйчел понимала, что привлекло в ней Тома Картера.

Рэйчел очень хотелось прочитать письма, ждавшие в жестянке от печенья, но она решила проявить выдержку и потерпеть пару дней. Завтра нужно закончить работу для «Кроникл», а тогда уже можно будет с головой уйти в собственное расследование. Тем временем, она знала, ее мозг так или иначе будет обрабатывать все, что ей удалось выяснить до сих пор. Кто-то когда-то научил ее — дай информации постепенно осесть в голове и увидишь, как она сама собой разложится по нужным полочкам.

В среду вечером Рэйчел пришла в «Замок», где ее ждал за стойкой Ник Поттер. По ее просьбе он заказал ей джин с тоником, затем взял свою пинту, и они отошли к столику у камина. Оба чувствовали непривычную скованность в обществе друг друга, поэтому тянули время, изучая меню и решая, что бы такое съесть.

— Привет вам от бабушки, — сказала Рэйчел, когда выбор был наконец сделан.

— Значит, вы передали ей мой привет, — сказал он со смехом.

— Она сказала, что приветы лишними не бывают.

— Это она молодец!

— Извините, что не ответила на ваше сообщение в воскресенье вечером, — сказала Рэйчел. — Кое-что отвлекло.

— Главное, что на второе ответили, — сказал Ник, отпивая глоток пива. — Так что же вас отвлекло? Какая-нибудь интересная история?

— Да, — задумчиво сказала Рэйчел. — Да, по-моему, интересная.

— Может, расскажете? — Взгляд Ника остановился на ней, и Рэйчел, которая обычно не обсуждала свои истории ни с кем, кроме бабушки или Дрю, тоже взглянула ему в глаза и почувствовала, что ему, пожалуй, можно рассказать.

— Эта история начинается в далеком прошлом, — сказала она. — Вы знаете, что я только что выяснила? Что я состою в дальнем родстве с одним из тех людей, в честь которых посажены деревья в Чарлтон Амброуз.

— Эшгроув? — Ник сразу же заинтересовался. — В самом деле? И с кем же?

— Я узнала, что моя прабабушка приходилась кузиной Гарри Куку. Он умер от ран во Франции в 1915 году. Выходит, он мой двоюродный прадедушка.

— Никогда не разбирался в таком отдаленном родстве, — признался Ник.

— Тот же кузен, только на три поколения старше, — пояснила Рэйчел. — Как бы то ни было, я узнала, что между нами, вероятно, есть родство, а потому сегодня посидела в архиве и просмотрела приходские книги Чарлтон Амброуз.

— И выяснили все точно?

— Да, мать моей прабабушки и отец Гарри Кука были братом и сестрой. Так что, в придачу ко всему прочему, я обзавелась новыми родственниками.

— А вам что, родственников не хватает? — спросил Ник с ухмылкой.

— У меня одна только бабушка, — сказала Рэйчел и неожиданно для самой себя стала рассказывать Нику о том, как бабушка растила ее после гибели родителей.

Принесли их заказы, и за едой Ник спросил:

— Так ваша история связана с Эшгроувом? Как вы узнали, что вы в родстве с этим Гарри Куком?

Рэйчел помедлила с ответом, Ник посмотрел на нее и сказал:

— Извините, может быть, вы пока не хотите об этом говорить. Тогда не надо.

Рэйчел открыла сумочку и достала старую фотографию, которую дала ей бабушка. Протянула ее Нику, тот вгляделся внимательно, потом достал очки и рассмотрел еще раз. Перевернул фотографию и взглянул на обратную сторону.

— Ваша прабабушка? — спросил он.

Рэйчел кивнула.

— Бабушка нашла и отдала мне. Это ее мать — единственное фото, что у нее сохранилось. Ее мать умерла, когда она была совсем маленькой, бабушка ее почти не помнит. Когда-то они жили в Чарлтон Амброуз. Думаю, этот снимок сделан возле фермы, где они жили. Вот на днях прогуляюсь туда, если погода позволит, и посмотрю. Сфотографирую, как она выглядит сейчас.

— А вы знаете, где это? — спросил Ник. — Как называется ферма?

— Когда-то называлась «Вэлли», — ответила Рэйчел. — Не знаю, как она называется сейчас и существует ли вообще.

— Кажется, я знаю, где это, — сказал Ник. — Я много хожу пешком, мне ведь нужно гулять с Вомбатом — это моя собака.

— Вомбат! — засмеялась Рэйчел. — Почему его так зовут?

— Это тоже длинная история, — ухмыльнулся Ник. — Давайте сначала закончим с вашей. Я возьму кофе.

Он вернулся из бара с двумя чашками кофе и двумя бокалами бренди и поставил их на стол.

— Итак…

Рэйчел наконец решилась выложить ему все. Она наблюдала за Ником, когда он стоял у бара — в нем было что-то вселяющее уверенность, что-то тихое и спокойное. И при этом, когда он улыбнулся ей, она почувствовала, что пульс у нее участился. Это ее смущало: не хотелось, чтобы какой бы то ни было мужчина мог выбить ее из колеи. Он был привлекателен, это бросалось в глаза сразу, но главное — в нем было что-то, вызывающее доверие. «Он из тех, к кому можно обратиться за помощью, если попадешь в беду», — подумала она и тут же рассмеялась над своими фантазиями. Разве можно судить об этом после такого короткого знакомства?

«Если говорить правду, — подумала она, — я почти не знаю этого человека». Но она понимала, что хотела бы узнать его получше. Ее прежняя сдержанность растаяла, и она почувствовала, что ей действительно хочется рассказать Нику все о дневнике Молли. Ей было совершенно необходимо обсудить это с непредубежденным человеком.

Она взяла свой бренди и сделала глоток. Затем, глядя на Ника поверх края стакана, начала:

— Итак, в прошлое воскресенье я приехала к бабушке на ланч…

Ник слушал, не перебивая, пил свой кофе и потягивал бренди. Рассказывая ему о Молли и Саре, Рэйчел обнаружила, что история и правда уже уложилась по порядку у нее в голове. Теперь она знала, в каком направлении двигаться дальше.

— Еще очень многое нужно проверить, — сказала она. — Хочу съездить в Чарлтон Амброуз и отыскать могилу Молли. Хочу выяснить, что стало с Сарой и с Томом Картером. Узнать, в честь кого посажено девятое дерево в Эшгроуве. Я уверена, что оно как-то связано с этой историей.

— С чего же вы начнете? — спросил Ник.

— С Чарлтон Амброуз, завтра, — ответила Рэйчел. — Мне нужно вернуть историю прихода, которую мне дал настоятель, потом я хочу посмотреть на кладбище и узнать, кто там похоронен, и еще надеюсь отыскать ферму Вэлли.

— Значит, вы завтра не работаете? — спросил Ник.

— Нет, с сегодняшнего дня в отпуске. Взяла несколько дней специально, чтобы распутать это дело. Так что могла спокойно сидеть весь день в архиве и разыскивать сведения о Куках.

— А когда вы будете читать письма? — спросил Ник. — Или совсем не будете?

— Ну конечно, прочту, — сказала Рэйчел. — Я знаю, что бабушка не могла их читать. Она боялась, что это любовные письма, и не хотела вторгаться в личную жизнь своей матери. Я ее понимаю, но я должна знать, что случилось с этими людьми. Они стали для меня очень близкими, они часть моей истории. — Рэйчел серьезно посмотрела на Ника и сказала: — Мы даже не знаем наверняка, что Том Картер — бабушкин отец. Я, правда, не представляю, кто еще мог быть ее отцом, но пока не прочту эти письма… А вы как думаете — нехорошо их читать?

Ник задумался на мгновение, а затем сказал:

— Нет, я так не думаю. Особенно если бабушка не возражает.

После этого они сменили тему: Ник стал рассказывать Рэйчел о своем переезде из Лондона и о том, как его архитектурная компания обосновалось в Белкастере, потом они поговорили о Лондоне и о том, чем он интересен.

Когда они вышли из паба, Ник взял Рэйчел под руку, и они быстрым шагом двинулись к ее дому. Ночь была очень холодная, и тепло его руки согревало Рэйчел. Когда они подошли к дому, она поблагодарила его за ужин, а он легонько поцеловал ее в лоб.

— Мне тоже понравилось, — сказал он. — Удачи в вашем расследовании. Я позвоню после Рождества.

— Спасибо, это было бы чудесно, — сказала Рэйчел. — Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества, — сказал Ник, а затем, коротко улыбнувшись, повернулся и зашагал в ночь.

Рэйчел зажгла газовый камин и плюхнулась в кресло. Отчасти она жалела, что не пригласила Ника к себе на чашку кофе, но решила так еще до того, как вышла из дома, чтобы встретиться с ним. Он мог ее неправильно понять, а она твердо решила пока не заводить ни с кем близких отношений. Уж очень это усложняет жизнь.

Рэйчел взяла в руки большую копию фотографии Молли, все еще стоявшую на столе, и снова вгляделась в нее. Ее прабабушка… Завтра она поедет в Чарлтон Амброуз, выяснит все, что как-то касается дневника, а после уже займется письмами.

Утро четверга выдалось ясным и холодным. Солнце роняло лучи на заиндевелую землю, рассыпало огненные искры по кустам, оплетенным сетью паутины, и голые ветви деревьев четко рисовались на фоне бледно-голубого неба. Рэйчел ехала проселочными дорогами к Чарлтон Амброуз, любуясь красотой зимнего пейзажа. Дорога петляла среди высоких голых кустов, других машин в пути не встречалось, и Рэйчел подумала: должно быть, примерно так же все это выглядело в те времена, когда здесь жила Молли.

Первым пунктом назначения был дом священника. Адам Скиннер как раз собирался уходить, однако весело поприветствовал Рэйчел, укладывая в машину коробку с какими-то бумагами.

— Прошу меня простить, — сказал он, — но, как видите, я уже буквально в дверях.

— Не беспокойтесь, — ответила Рэйчел. — Я только хотела вернуть вашу историю прихода. Это было увлекательнейшее чтение, особенно то, что касается Эшгроува.

— Я рад, что оно оказалось вам полезным. — Настоятель сунул книгу в переднюю дверцу машины и захлопнул ее. — Есть какие-нибудь новости о деревьях?

Рэйчел покачала головой.

— Скорее всего, новости будут уже после Рождества, — сказала она. — В администрации с рассмотрением не торопятся, а строительные работы в праздники приостанавливаются на две недели.

— Что ж, удачи вам. Извините, что так быстро убегаю, но я уже опаздываю… как всегда.

Почти все утро Рэйчел провела на кладбище. У нее был с собой список имен, которые она рассчитывала найти на надгробиях. Отыскать Херстов оказалось нетрудно: у них была большая гробница-саркофаг у самой тропинки, ведущей к дверям церкви. Здание церкви заслоняло ее от разгула стихий, и надписи все еще легко читались. Последним был сэр Джордж Херст — родился 25 июня 1860 года, умер 6 сентября 1921 года. Его любимая жена Кэролайн, умершая при родах в 1900 году, тоже была погребена здесь, вместе с их сыном Джеймсом, который умер вместе с ней, едва успев родиться. Разумеется, на камне не было имени Фредди — он ведь похоронен где-то во Франции… если у него вообще есть могила, подумала Рэйчел. Она решила проверить информацию на сайте военных захоронений и сама удивилась, почему это не пришло ей в голову раньше. Там ведь и Тома Картера можно поискать. О Саре никакого упоминания не было.

Она медленно обошла кладбище, вглядываясь в надгробные камни и читая надписи на них. В тихом уголке, далеко от церкви, она отыскала могилу Эдвина и Джейн Дэй. На камне были указаны лишь имена и даты рождения и смерти: Эдвин, потом его жена Джейн, а ниже надпись:

«Это бабушка выбрала такие слова?» — подумала Рэйчел. Бедная Джейн, вот уж кто действительно был из «труждающихся и обремененных». Какую страшную жизнь она, должно быть, прожила с таким мужем, как Эдвин.

Рэйчел стала осматривать дальше этот уголок кладбища и, хотя далеко не сразу, нашла наконец то, что искала: могилу Молли. Она уже начинала сомневаться, потрудились ли вообще родители Молли поставить памятник дочери, которая, по их понятиям, опозорила семью, и тут наткнулась на небольшой каменный крест в самом конце кладбища — покосившийся, почти скрытый зарослями ежевики. Он стоял на самом краю освященной земли, словно те, кто хоронил Молли, считали, что ей вообще здесь не место. На перекладине креста стояли имя и дата:

Должно быть, это она и есть, решила Рэйчел, хотя до сих пор ей даже не приходило в голову, что Молли — уменьшительное от Эмили. Бедная Молли, думала Рэйчел, глядя на каменный памятник, — это ведь и не памятник вовсе. Ни тебе «светлой памяти», ни «любимой дочери». Опозоренная и нелюбимая, Молли лежала, забытая всеми, в заросшем углу деревенского кладбища.

Рэйчел сфотографировала найденные могилы, а затем продолжила поиски. Ближе к церкви она обнаружила несколько могил Куков: один из них, Энтони Кук, 1888 года рождения, умер в 1957 году. Тони, старший брат Гарри. Рэйчел и раньше предполагала, что он вернулся с войны живым, поскольку его имя не было увековечено в мемориале, и вчера она нашла его во время своих штудий в архиве. Вместе с Тони лежала и его жена, Сандра.

Рэйчел почувствовала, что начинает зябнуть, и решила, что уже видела все, что хотела. Ни Чапменов, ни Хэпгудов, ни Уинтерсов она не нашла. Следующим пунктом было почтовое отделение.

Гейл стояла за стойкой и сразу узнала Рэйчел, когда та вошла. Улыбка ее была обычной дежурной улыбкой.

— Я поговорила с отцом, — сказала она. — Он не хочет, чтобы бабушку беспокоили газетчики. Говорит, что сам расскажет ей о деревьях.

— Это хорошо, — примирительно сказала Рэйчел. — Гораздо лучше, если она услышит это от него.

— Вряд ли она много из этого поймет, — вздохнула Гейл. — Она немного не в себе в последнее время — да и неудивительно в девяносто шесть лет, правда?

Рэйчел согласилась, что это неудивительно.

— А у ее брата Тони были дети? — спросила она.

— Нет. Они с тетей Сандрой поздно поженились. Для нее, должно быть, слишком поздно. Так или иначе, детей у них не было. — Гейл взглянула на Рэйчел с подозрением. — А что вы хотите узнать?

— Гейл, — Рэйчел набрала в грудь воздуха. — Гейл, вчера я кое-что обнаружила.

— Вот как, — проговорила Гейл без особого интереса, но взгляд у нее был настороженный. — И что же?

— Моя прабабушка и ваша бабушка были кузинами. Выходит, мы родственницы.

— Допустим, — пожала плечами Гейл. — Но ведь не близкие, да?

— Нет — кажется, троюродные или что-то вроде, — сказала Рэйчел, разочарованная такой реакцией. — Я просто подумала — может быть, вам интересно. Вообще-то я пришла спросить, где живет ваша бабушка, но если ваш отец не хочет, чтобы ее беспокоили, может быть, я могла бы поговорить с ним самим.

— Он тоже не захочет с вами разговаривать, — резко сказала Гейл, — даже если вы какая-то там кузина. Мы не хотим ввязываться в это дело с деревьями, ясно? Вот и оставьте нас в покое. Мой двоюродный дедушка Гарри давно умер. Ему уже все равно, что есть это дерево, что нет. Теперь время думать о живых. — Она уперлась ладонями в прилавок и посмотрела на Рэйчел. — Так что, будете что-нибудь покупать?

Тон Гейл так разительно изменился с субботы, что у Рэйчел не оставалось сомнений: за выходные Гейл и ее родные обсудили ситуацию и пришли к какому-то решению. Гейл с мужем были за то, чтобы строительство продолжалось, поскольку оно обещало прибыль их бизнесу. Бабушка уже старая, выжила из ума, так что ее мнение можно не принимать в расчет, а лишние деньги никому не помешают — вот они и решили взять предложенную компенсацию и замять вопрос о деревьях.

«Что ж, Майк Брэдли будет доволен», — подумала Рэйчел.

Солнце стояло еще высоко, и Рэйчел, наскоро перекусив в пабе, решила использовать этот день по максимуму: перейти на ту сторону холма и посмотреть, удастся ли найти ферму Вэлли. Она уже раздобыла военно-топографическую карту и убедилась, что ферма Вэлли на ней отмечена. Дорога вела от деревни, от переулка на Черч-лейн, потом, кажется, вверх по холму и спускалась в долину, где и располагалась ферма. Рэйчел вернулась к машине, надела походные ботинки и флисовую куртку и двинулась в путь с картой в кармане. Идя по переулку, она увидела несколько больших каменных столбов, увитых плющом и явно нуждающихся в ремонте. На одном из них висело объявление агента по недвижимости, сообщающее, что «Поместье» выставлено на продажу и что «исторический дом грегорианского периода», к которому прилагаются также два акра земли, требует реконструкции. Сверху было налеплено еще одно объявление, поменьше, с надписью: «Продано».

Поместье! Рэйчел уставилась на вывеску. Как она могла забыть? Конечно, он еще цел — тот самый дом, что столько лет принадлежал семье Херстов. Кто же в нем живет сейчас? Или уже никто не живет? Судя по столбам ворот и подъездной дорожке, заросшей кустами и сорняками, было похоже, что дом нежилой. И заботились о нем, очевидно, так себе. Рэйчел взглянула на часы и подумала — может, она еще успеет зайти и быстренько осмотреть дом? Но передумала. Неизвестно ведь, сколько времени уйдет на поиски фермы Вэлли, а ей хотелось благополучно вернуться в деревню до темноты. Утром она зайдет к агенту по недвижимости и получит подробные сведения, а потом уже приедет сюда снова и тщательно все осмотрит. Заодно сделает и несколько снимков для своего материала.

Она двинулась дальше и вскоре подошла к ступенькам, по которым можно было перелезть через забор. «Вот этим же путем Молли, должно быть, каждый раз возвращалась из поместья домой», — подумалось Рэйчел. Это был самый короткий путь к ферме из этого конца деревни, если только ты не за рулем — тогда пришлось бы добираться в объезд по шоссе. Рэйчел, вероятно, могла бы и проехать, отыскать дорогу или тропинку, но хотелось прогуляться, и к тому же интересно было пройти по следам Молли.

Когда Рэйчел шла вверх по склону к зарослям кустов, что-то маленькое и пушистое выскочило из леса, окружавшего поле, и бросилось к ней. Это была собака — причудливая смесь разных пород, с густой пушистой шерстью, длинными висячими ушами и не по росту роскошным развевающимся хвостом. Пес скакал вокруг нее и заливался лаем восторга: наконец-то нашелся кто-то, способный бросить палку.

— Сидеть, сидеть! — прикрикнула Рэйчел, когда пес начал демонстрировать прыжки на месте, стремясь доставить ей удовольствие.

— Вомбат! Ко мне! Иди сюда сейчас же!

Ник Поттер вышел из рощи, и пес, услышав голос хозяина, тут же устремился к нему. Как только он оказался в пределах досягаемости, Ник ухватил его за ошейник и защелкнул поводок.

— Извините… — начал он, а затем, узнав Рэйчел, улыбнулся ей и сказал: — Рэйчел, это вы. Извините. Ему кажется, что все на свете от него без ума. Мы еще не отработали привычку подходить по команде.

— Так это и есть Вомбат, — сказала Рэйчел, разглядывая все еще крутящуюся волчком собаку. — Не похож.

— А как выглядит вомбат? — лукаво спросил Ник.

Рэйчел пожала плечами.

— Не знаю, — призналась она с улыбкой.

— Ну вот, и я не знал — просто подумал, что это, наверное, какой-нибудь маленький пушистый зверек, вот и назвал так собаку. Вы правы, конечно: я потом посмотрел, как он выглядит — ничуть не похож.

— Что вы здесь делаете? — спросила Рэйчел.

— Гуляю с ним, — с невинным видом ответил Ник. — Вомбата нужно выгуливать каждый день.

— Значит, вы тоже в отпуске? — подозрительно спросила Рэйчел. — Вы не говорили.

— В это время года в офисе всегда затишье, — небрежно сказал Ник. — Куда направляетесь?

Рэйчел взглянула на него со значением.

— Вы прекрасно знаете куда.

— На ферму Вэлли? — предположил Ник вежливо-вопросительным тоном. — А нельзя ли составить вам компанию? Вомбату уже надоело вынюхивать здесь кроликов.

Рэйчел сказала, что компания — это замечательно, и они вместе зашагали по полю к следующему проходу через ограду, а Вомбат, спущенный с поводка, то уносился вперед, то возвращался, желая убедиться, что они идут следом.

— Он пробегает расстояние в десять раз больше, чем я прохожу, — заметил Ник.

Наконец они добрались до вершины и взглянули оттуда на лежащую внизу долину. Вдалеке, прилепившись к склону холма, служившему заслоном от самой свирепой непогоды, стоял старый фермерский дом. Позади него тянулись хозяйственные постройки — гораздо более современного вида, резко выделявшиеся на фоне холма. Старый дом по сравнению с ними казался крошечным.

— Вот это и есть ферма Вэлли, — показал Ник. — Я часто хожу домой этой дорогой.

Рэйчел смотрела на дом, где прошло детство ее бабушки и прабабушки. В длинном сером здании не чувствовалось ни тепла, ни уюта, и она поежилась.

Солнце скрылось за облаками, и ветер пронесся по открытому склону холма, продувая ее флисовую куртку.

— Даже сейчас вид у нее довольно унылый, — сказала Рэйчел, запахивая куртку поплотнее. — А представляете, что было восемьдесят лет назад.

— Нелегко тут было жить, — согласился Ник. — Хотите спуститься?

— Да, надо бы взглянуть, удастся ли точно выяснить, где была сделана фотография Молли. И еще я хочу сделать несколько снимков — как ферма выглядит сегодня. И отсюда сейчас сниму. — Она достала из кармана фотоаппарат и сделала снимок, а потом без предупреждения навела объектив на Ника, который сидел на ступеньке ограды и смеялся над фокусами Вомбата, и щелкнула еще раз.

Ник рассмеялся.

— Не получится, — сказал он. — Вомбат как раз прыгал.

Они двинулись вниз по холму — к дорожке, ведущей к воротам фермы. Настежь распахнутые ворота были современные, с гальваническим покрытием, а рядом красовалась вывеска: «Ферма Вэлли». Во дворе был припаркован грязный «лендровер», а в дальнем конце располагался тоже современного вида доильный зал. Слышалось жужжание доильных аппаратов, а в загоне Рэйчел с Ником увидели коров, ожидающих дойки. Ясно было, что ферма действующая. Рэйчел сделала пару снимков, а затем Ник взял у нее аппарат и сказал:

— Встаньте у ворот, я вас сфотографирую.

Рэйчел стояла почти на том же месте, что и Молли когда-то, и, глядя на нее через видоискатель, Ник подумал, не разыгралось ли у него воображение: ему почудилось, что он уловил на лице Рэйчел тень сходства с Молли.

— Хотите войти в дом? — спросил Ник, отдавая ей фотоаппарат.

Рэйчел взглянула на старый дом и вновь поежилась.

— Нет, — сказала она, — пожалуй, не стоит.

— Что ж, тогда, кажется, пора сматываться, — сказал Ник. — А то промокнем.

Рэйчел подняла глаза и увидела, что он прав. Небо потемнело, и она почувствовала на лице капли дождя.

— Идемте, — сказал Ник. — Я проведу вас кратчайшим путем.

Он зашагал по тропинке, Вомбат побежал за ним по пятам, и Рэйчел двинулась следом, жалея, что не надела непромокаемую куртку вместо флисовой. Они перешли через ограду на полпути, и тут Ник свернул куда-то к полю. Дождь уже лил вовсю, и ветер швырял ледяные капли им в лицо, так что приходилось пригибать головы. Снова ступеньки через ограду, еще одно поле, затем тропа — и тут Рэйчел поняла, что они уже шагают по дороге, ведущей в деревню. По левую сторону от дороги стояли дома, и Ник провел ее в ворота одного из них.

— Заходите и сушитесь, — сказал он ей, — до вашей машины еще полмили, я вас через минуту подвезу. — Он открыл дверь, и Вомбат проскочил у него между ног, спеша в тепло. Ник отступил в сторону, чтобы пропустить Рэйчел — та, уже насквозь промокшая, была рада наконец оказаться под крышей.

— Снимайте куртку, — сказал Ник, закрывая за собой дверь. — Я повешу ее возле бойлера. Хотите чашку чая? — Он вернулся из кухни и протянул Рэйчел полотенце. — Вот, — сказал он, — подсушите волосы.

Рэйчел взглянула в маленькое круглое зеркало, висевшее на стене, и увидела, что она похожа на выловленную из речки крысу: мокрые темные кудри облепили голову, и она чувствовала, как вода стекает по шее. Она взяла полотенце и вытерла волосы.

— Спасибо, — сказала она. Оттянула липнущий к шее воротник рубашки, и Ник улыбнулся ей.

— Вы насквозь промокли, — сказал он. — Идите наверх и примите душ. Я достану вам сухую рубашку и свитер, а потом поедете домой. — Рэйчел заколебалась, но он слегка подтолкнул ее в спину и сказал: — Давайте. Первая дверь наверху справа. А я пока чай заварю. — Она все еще колебалась, и тогда он с ухмылкой добавил: — Я не вломлюсь туда и не наброшусь на вас, обещаю! — С этими словами он указал на лестницу. — Марш!

Давненько с Рэйчел никто не разговаривал таким командным тоном. Но она все же накинула полотенце на шею и поднялась по лестнице. Вскоре, выйдя из душа в элегантном хитоне из полотенца, она выглянула на лестничную площадку. Там лежали аккуратной стопкой рубашка, толстовка и брюки от спортивного костюма. Рэйчел утащила это все в ванную и через несколько минут спустилась вниз в одежде Ника — та, конечно, висела на ней мешком, зато была теплой и сухой.

Когда она появилась на кухне, Ник поднял глаза и рассмеялся.

— О, очень мило, — сказал он, протягивая ей кружку дымящегося чая. — Входите, я тут камин зажег.

Он прошел в гостиную и указал ей на кресло у камина.

— Грейтесь, — сказал он и плюхнулся в кресло, по другую сторону камина.

— Спасибо за одежду, — сказала Рэйчел, — и за чай. Откуда вы знаете, что моя машина припаркована в полумиле отсюда? — вдруг резко спросила она, и Ник засмеялся.

— Видел, как вы оставили ее там сегодня утром, — сказал он.

Рэйчел посмотрела на него поверх кружки.

— Так значит, наша встреча на холме была не такой случайной, как мне показалось, — весело сказала она.

— Ну, я просто подумал — может, вам не помешает компания для прогулки. — Ника этот вопрос, казалось, совершенно не смутил. — Да и вообще, Вомбат сказал, что хочет пройтись.

— Ясно. Значит, все дело в тебе, а, собака? — сказала Рэйчел, подталкивая Вомбата, блаженно спящего у камина. — Ох и трус же у тебя хозяин — сваливает на тебя ответственность за свои решения!

— Ну нет, — весело сказал Ник. — Решение принял я сам, он просто поддержал меня. — Он выдержал паузу и, глядя на девушку, одетую в его одежду и свернувшуюся калачиком в кресле у камина, спросил: — Вы не сердитесь?

Рэйчел словно бы задумалась на мгновение, прежде чем ответить.

— Нет, — сказала она, — Вомбат — прекрасная компания. — Она допила чай и встала. — Мне пора. Сегодня рождественская вечеринка в редакции. — Она бросила взгляд за залитый дождем сад, на унылые, по-зимнему голые участки земли за ним. — Вижу, ваши окна выходят на тот самый пресловутый участок, где планируется застройка, — заметила она, сообразив, что перед ней. — Эти новые дома будут у вас прямо за забором.

— Это верно, — спокойно согласился Ник, — но я надеюсь перебраться в другое место до того, как их построят.

Он отвез ее туда, где она припарковала свою машину, и она пересела, захватив сумку с мокрой одеждой.

— Нужно будет как-нибудь вернуть вам вещи, — сказала она.

— Я заеду и заберу их после Рождества, — ответил Ник. — Завтра я уезжаю — буду праздновать Рождество с мамой.

Когда Рэйчел вернулась домой, на экране телефона уже светилось текстовое сообщение:

«Счастливого Рождества, Рэйчел. Не пропадайте.

Жаль, что у меня дома не было омелы[20]».

Рэйчел улыбнулась и, поддавшись внезапному порыву, молниеносно отстучала ответ:

«Мне тоже жаль».

Только на следующий день после Дня подарков у Рэйчел наконец-то дошли руки до писем, лежавших в жестянке из-под печенья. Рождество она, как всегда, праздновала с бабушкой: они провели вместе три тихих дня, ели рождественский ужин, прогуливались по набережной Белмута, смотрели телевизор и разговаривали. Из этих разговоров Рэйчел узнала еще кое-что о детстве бабушки, и сердце у нее щемило, когда она представляла себе девочку, оставшуюся без матери. Она рассказала бабушке о найденных могилах на кладбище, и Роуз сказала, что тоже нашла их, когда умерла ее бабушка. Это она написала на камне имя Джейн Дэй и строчку из Библии.

— Я ее не любила, — сказала она, — но понимала, что она была бы совсем другой, если бы не дедушка.

— А Молли? Твоя мать?

— Она упокоилась с миром. А я начала новую жизнь.

За эти три дня она получила несколько эсэмэсок от Ника.

«Нафарширован фаршированной индейкой».

«Здесь есть омела. Жаль, что нет тебя!»

«Вомбат ждет не дождется настоящей прогулки. Просил лизнуть тебя от него в нос!»

«Еще один пирожок, и я лопну».

«Игровая приставка — класс, жаль, не мне подарили!»

«Выпьем чего-нибудь в четверг? В „Замке“».

«Ты не выходишь у меня из головы. Когда ты успела там поселиться?»

Рэйчел отвечала легкомысленно-шутливо на все, кроме последнего. На этот вопрос у нее не было ответа — ни шутливого, ни серьезного. Если на то пошло, она сама могла бы спросить его о том же. Ник все время был где-то на периферии ее мыслей с тех самых пор, как они расстались в Чарлтон Амброуз в четверг — не мешал, не тревожил, но и не уходил. Она могла только гадать, почему он все время пишет ей, а не звонит, но, прочитав последнее сообщение, поняла: такие вещи легче писать, чем говорить. Тут все-таки остаются варианты: можно ответить, а можно и промолчать без лишней неловкости для обеих сторон. Сейчас она решила промолчать, и Ник вновь отступил куда-то на второй план.

Вернувшись домой в среду, ближе к вечеру, Рэйчел разожгла камин, задернула занавески на темном окне и наконец уселась читать письма из жестяной коробки. Развязала обе пачки и увидела, что не все письма к Молли — от Тома. На конвертах были разные обратные адреса, написанные разными почерками. Рэйчел разложила письма из обеих пачек на столе и рассортировала по датам на почтовых штемпелях, чтобы читать по порядку.

Было непонятно, как попали обратно к Молли письма, которые она писала Тому. Может, их вернули ей после его гибели? Рэйчел отыскала информацию о Фредди и Томе на сайте, посвященном захоронениям военного времени, и знала теперь все, что было официально известно об их смерти.

Фредди был убит в первый день битвы на Сомме. Согласно сайту, капитан Фредерик Джордж Херст из первого батальона Белширского полка (легкая пехота) погиб в бою 1 июля 1916 года, в возрасте двадцати четырех лет.

Капитан Херст был женат на Хизер Мэри Херст из поместья Чарлтон Амброуз, Белшир. Его имя увековечено на мемориале в деревне Типваль на Сомме.

Рядовой Томас Картер, номер 8523241, из первого батальона Белширского полка (легкая пехота), погиб 1 августа 1916 года в возрасте двадцати трех лет.

Похоронен в деревне Типваль на Сомме.

На сайте было фото надгробия с именем Тома, названием полка и датой смерти. И больше никаких подробностей. Ни слова о семье. Ни слова о Молли.

Итак, теперь Рэйчел знала, когда погибли эти двое, но знала и то, что от большинства тех, чьи имена выбиты на памятнике в Типвале, не осталось даже могил. Может, и Фредди остался лежать где-нибудь в ничейной земле? Очевидно, он погиб в первый кровавый день битвы на Сомме, когда там за одни сутки полегло шестьдесят тысяч человек. Участвовал ли Том в том же бою? Скорее всего, да, они ведь с Фредди были в одном батальоне. Но, может быть, по какой-то причине именно в тот день ему не пришлось идти в атаку. Во всяком случае, после этой бойни он остался в живых. Вероятно, или скончался от ран, или погиб позже в ходе сражения, длившегося еще три долгих, изматывающих месяца — до самого октября. Как бы то ни было, письма, полученные им от Молли, отправили обратно, и теперь Рэйчел могла их прочитать.

Разложив письма в хронологическом порядке, Рэйчел открыла первое — оно было написано черными чернилами, твердым угловатым почерком и датировано октябрем 1915 года. Это было письмо сэра Джорджа, отправленное после того, как он обнаружил, что Молли уехала из дома без разрешения.

С начала года, хотя приток раненых в госпиталь не иссякал, с ним уже можно было кое-как справляться. Не было внезапных наплывов, подобных осенним, вызывавшим в палатах хаос и неразбериху. Теперь для вновь прибывших выделили специальную палату. Жизнь вошла в несколько более спокойное русло, хотя дежурить по-прежнему приходилось по многу часов подряд, а сестры были требовательными и придирчивыми. Сестра Элоиза уже оправилась от своего бронхита, и после ее возвращения работа в палате снова наладилась.

Саре с Молли вновь стали время от времени давать свободные часы после обеда. Зима уже понемногу уступала свои права весне, хотя ночи все еще стояли очень холодные, и печки в палатах приходилось топить днем и ночью. В свободные дни девушки все так же наведывались в деревню, ели пирогу мадам Жюльетты, и нежная зелень деревьев и кустов поднимала им настроение после долгих, темных, холодных зимних дней. Дикие нарциссы отважно пробивались сквозь холодную землю, и весеннее солнышко уже слегка, едва заметно пригревало.

Молли все так же ходила в лагерь на воскресные вечерние службы, и за это время многие раненые, за которыми она помогла ухаживать, прошли медицинскую комиссию и были признаны годными в строй. Когда их отправляли на станцию в Альбер, группами по несколько человек, они маршировали от лагеря с высоко поднятыми головами, в чистой форме и начищенных сапогах. Молли провожала их глазами и гадала, сколько из них доживут до конца этой войны, которая, казалось, затянулась навечно.

Сара тоже смотрела вслед уходящим, и сердце ее плакало, но из глаз ни одной слезинки не пролилось. Месяцы, проведенные в госпитале, закалили ее во многих отношениях. Она уже не падала духом, когда сестра Бернадетт устраивала ей нахлобучку за какой-нибудь промах — лишь вздыхала и молча исправляла свою ошибку. Постепенно она научилась многому необходимому для повседневного ухода за ранеными. Она не была прирожденной сестрой милосердия, как Молли, но трудилась добросовестно и научилась мужественно справляться с повседневными обязанностями в палате, с чужой болью, физической и душевной, и со своей неспособностью как-то ее облегчить. Она по-прежнему болела сердцем за всех раненых, но уже не воспринимала каждую смерть в палате как личное поражение. Чувство принадлежности к сестринской общине придавало ей сил, и хотя она была по-прежнему не прочь отлучиться из монастыря после обеда, привычный распорядок, которым она теперь жила, стал казаться ей неожиданно успокаивающим. Они с Молли по-прежнему спали в одной комнате, и их дружба все крепла. Им было хорошо вместе, потому что за это время они по-настоящему узнали друг друга. Как родные сестры? Этого они не могли сказать, потому что у обеих никогда не было сестер, но они стали очень близки, и эта близость придавала им сил.

Когда приходила почта, Молли прятала письма от Тома, чтобы прочитать их потом в одиночестве. Она никогда не спешила их вскрывать: ей нужно было остаться одной, чтобы увидеть перед собой лицо Тома, услышать его голос в нацарапанных строчках. Она прятала письмо в карман юбки и весь день, пока была занята работой в палате, поглаживала его рукой в сладостном предвкушении, а разрезала конверт позже, в их с Сарой комнате.

Вернувшись вечером из церкви, Сара увидела, что Молли сидит на кровати и, сияя от счастья, пишет свое ночное письмо Тому. Она вся так и светилась, и Сара, едва переступив порог, сразу поняла, что что-то произошло.

— Молли?..

— Он едет ко мне! — ликующе воскликнула Молли. — Ему дают отпуск на семьдесят два часа.

— Тому?

— Ну Сара! Кому же еще? Конечно, Тому.

— Но где же вы с ним встретитесь? — спросила Сара, сразу увидевшая все подводные камни, которые Молли пока так беспечно игнорировала. — Не может же он прийти сюда, в монастырь? Его не пустят. Другое дело — Фредди. Он мой брат.

— Знаю-знаю, — весело проговорила Молли, — но мы можем встретиться в деревне или в лагере. Он пойдет к падре, и я тоже.

— В деревне?

— Когда мы пойдем туда с тобой. Если ты тоже будешь там, все будет вполне прилично. Просто чай с пирожными у мадам Жюльетты, как всегда.

Сара глядела на нее с сомнением.

— Не знаю, Молли, — начала она, — мать-настоятельница…

— А вот она не должна ничего знать, — перебила Молли. — Сара, мы говорим о человеке, за которого я собираюсь выйти замуж. Он мой жених. — Молли было приятно произносить это слово. — Мой жених. Если бы мы жили дома и он зашел бы за мной в воскресенье, я вполне могла бы пойти с ним гулять, и это было бы прилично. Почему же здесь не так?

— Здесь все иначе, — сказала Сара. — Мы должны жить по правилам монастыря, мы сами согласились с этим, когда приехали.

— Положим, когда мы приехали, у меня не было жениха, — упрямо сказала Молли. — Сара, — взмолилась она, — я должна встретиться с ним! У нас ведь будет так мало времени побыть вместе.

Сара села рядом с Молли и обняла ее.

— Не волнуйся, — сказала она, — что-нибудь придумаем. Может быть, я сумею объяснить тете Энн, что ты собираешься выйти замуж, а она поговорит с матерью-настоятельницей.

— Я не хочу, чтобы мать-настоятельница об этом знала, — твердо сказала Молли. — Она ведь пригрозила, что отошлет меня домой, если я буду с ним встречаться. Если он появится здесь опять, она поймет, что я ее не послушалась, и отошлет меня.

Когда погас свет, обе девушки лежали, окутанные темнотой, будто коконом, и думали о том, что же им делать. Молли строила планы, как ускользнуть из монастыря, чтобы встретиться с Томом в эти их несколько драгоценных часов. Она подумала о воротах в ограде монастыря, ведущих в лагерь. Насколько ей было известно, они никогда не запирались: священник и врачи постоянно ходили через них в палаты. Когда она уйдет с дежурства, можно будет не подниматься в свою комнату, а проскользнуть через эти ворота. Если хорошенько выбрать момент, ее никто не увидит, и никто, кроме разве что Сары, не хватится, а Том уже будет ее ждать. Нужно только уговорить Сару прикрыть ее, если что.

Сара размышляла о том, что же ей делать в этой ситуации. Позволять ли втягивать себя в этот обман? Сопровождать Молли на тайное свидание в нарушение всех правил монастыря или отказаться, и пусть Молли выкручивается сама? Если отказаться, то уловку Молли с Томом почти наверняка раскроют, но если потворствовать их встречам, то в конце концов все может обернуться еще хуже для Молли. Сару всерьез тревожило то, что происходило между Молли и Томом. Письма приходили часто, одно за другим, и Сара знала, что с тех пор, как Том ушел на фронт, в их отношениях появилось что-то совсем новое. В глубине души она чувствовала, что не должна поощрять увлечение Молли этим мужчиной, но она видела, как счастлива Молли, и не могла заставить себя разрушить это счастье.

— Когда он приедет? — спросила она на следующее утро, когда они одевались.

— Говорит, двадцать шестого, — небрежно ответила Молли. — Это будет воскресенье.

— И ты пойдешь в лагерь на службу, как обычно? — самым невинным тоном спросила Сара.

— Я всегда хожу на службу, когда меня отпускают с работы, — так же невинно ответила Молли.

— Будем надеяться, что сестра Элоиза согласится тебя отпустить, — поддразнила Сара.

Молли ошеломленно уставилась на нее.

— Ой, Сара, ты же не думаешь, что именно в это воскресенье…

— Ну конечно нет, глупенькая! Я просто дразню тебя.

Сара решила, что церковь в лагере — лучшее место для Молли, чтобы встретиться с Томом. Там будет преподобный Кингстон и еще много людей; все будет совершенно прилично, а главное, ее, Сарина, репутация никоим образом не пострадает.

Следующие несколько дней Молли не ходила, а порхала по монастырю, и глаза у нее так и сияли. Она написала Тому, что придет на вечернюю службу и они увидятся там. Писем от него больше не было, и иногда Молли начинали точить сомнения. А вдруг что-нибудь случилось? Может быть, отпуск отменили. Может, не пришла замена на фронте. А может, он… Она отогнала от себя эти мысли и представила, как он ждет ее у ворот, когда она самым благопристойным образом идет на воскресную вечернюю службу.

Наконец наступило воскресенье, и для Молли каждая минута тянулась как целый час. Она проснулась рано. Наконец-то этот день настал! Она боялась, как бы неожиданно не привезли раненых — ведь тогда ее никто не освободит от работы в палате. Но шел час за часом, вероятность катастрофы становилась все меньше и меньше, и наконец сестра Элоиза сказала:

— Можете теперь идти в свою церковь, Молли.

Сдержанно поблагодарив, Молли выскользнула из палаты, чтобы снять передник и надеть пальто и шляпку.

День выдался чудесный, и когда Молли шла через двор, солнце уже начало окрашивать небо над высокими серыми стенами в вечерние краски. Она остановилась, положив руку на кольцо ворот, и оглянулась. Во дворе никого не было, двери палаты в этот холодный мартовский вечер были закрыты, а окна, выходившие во двор, были темными и пустыми. Некому было видеть, куда она направляется и кто ее ждет за воротами.

Он был уже там — такой красивый в своей форме, еще красивее, чем раньше! Мгновение они молча смотрели друг на друга. Оба боялись, как бы это волшебство, которое выросло и расцвело между ними, не рассеялось вдруг по какой-то таинственной причине, как бы при новой встрече всё не стало совсем иным. Какими они увидят друг друга — такими же, какими знали до сих пор, или встретятся просто как два давних полузабытых знакомца, или, хуже того, как два чужака?

Остался ли Том все таким же мужественным и в то же время чутким, как в те дни, когда Молли выхаживала и утешала его, или он переменился за последние месяцы в окопах и явился к ней огрубевшим на войне незнакомцем? А Молли — осталась ли она все той же прекрасной девушкой, какой ее помнил Том, с тем же живым ясным лицом, с глазами, сияющими внутренней решимостью и силой?

Они напряженно вглядывались друг в друга. Том заговорил первым: его лицо расплылось в улыбке, и он протянул к Молли обе руки:

— Молли! Неужели это ты, милая моя девочка?

Улыбка, озарившая его лицо, вызвала ответную улыбку у Молли, и она, на мгновение крепко стиснув его руки, прошептала:

— Том! Это правда ты.

Она впорхнула в его объятия, словно птичка, вернувшаяся в гнездо на ночлег, и он прижал ее к себе так, что у нее перехватило дыхание.

Она смотрела на него, запрокинув голову — в точности как раньше.

— Я не могу дышать, — пробормотала она и, как только он немного ослабил объятия, обвила руками его шею и подставила лицо для поцелуя. Какие-то раненые проходили мимо к церковной палатке, отводя взгляд от этих двоих, явно не замечавших никого, кроме друг друга. Каждый при виде их представлял, как сам обнимал бы сейчас свою любимую, и чувствовал откровенную зависть к этому счастливчику: он-то, видно, нашел себе девушку прямо здесь, во Франции.

— Пора в церковь, — сказала наконец Молли, поправляя шляпку. — Потом поговорим.

Они прошли через весь лагерь — Том, высокий и прямой, рядом с Молли, державшей его за руку. Молли ощущала незнакомую ей до сих пор пьянящую радость. Исчезли все сомнения относительно того, с каким чувством она встретит этого человека снова. Она смотрела на него с гордостью, и такая же гордость отражалась в его глазах, когда он смотрел на нее.

Во время службы они пели знакомые гимны, читали вместе со всеми «Отче наш» и слушали проповедь падре, но оба не могли думать ни о чем и ни о ком, кроме друг друга. Они уселись в разных концах палатки, как всегда: Том с солдатами, а Молли с офицерами и сестрами милосердия из лагеря, но оба чувствовали такую близость, словно сидели рядом, рука об руку, ладонь в ладонь. В конце службы, когда толпа прихожан смешалась, Роберт Кингстон подошел к Молли и сказал:

— Вижу, мисс Дэй, ваш жених приехал с фронта.

— Да, падре, — ответила Молли.

— Рад видеть вас в такой отличной форме, Картер, — сказал падре, кивнул Тому и отошел.

Пока остальные разговаривали между собой, Том с Молли отошли в угол. Вначале они держались скованно, разговор выходил неестественным и неловким: им так много нужно было сказать друг другу, что они не знали, с чего начать. Наконец Том сказал:

— Молли, я так рад тебя видеть. Даже не верится, что я и правда здесь. — И Молли почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— И мне не верится, — прошептала она. — Я так боялась, что случится что-нибудь ужасное, и ты не сможешь приехать, — что тебя ранят или убьют после этого письма. Я бы не вынесла этого, Том.

— Ну, ты же видишь — никто меня не убил, нечего понапрасну слезы лить.

Они поговорили еще немного, но палатка начала пустеть, и больше нельзя было там оставаться. Роберт Кингстон наблюдал за ними. Перед уходом они подошли к нему.

— Спокойной ночи, мистер Кингстон, — сказала Молли. — Я иду к себе. До встречи в следующее воскресенье.

— Спокойной ночи, мисс Дэй, — ответил падре. Затем он кивнул Тому и спросил: — Где вы остановились, Картер? В деревне?

— Да, сэр, — ответил Том. — Снял там комнату.

— Что ж, спокойной ночи. — И падре добавил с суховатой улыбкой: — Не сомневаюсь, что вы проводите мисс Дэй через лагерь к воротам монастыря.

— Да, сэр. Конечно, сэр.

Оставшиеся несколько минут они строили планы — как им снова встретиться на следующий день, единственный полный день, который Том проведет здесь в отпуске.

— Я выйду завтра, как только освобожусь, — пообещала Молли. — Нам с Сарой иногда дают пару часов отдыха после обеда, а мы потом дежурим в палатах, когда сестры уходят в церковь. Не знаю точно, когда я смогу выйти, где-то после полудня. Встретимся на дороге к лагерю.

— Тебя отпустят одну? — удивился Том.

Молли покачала головой.

— Нет, но Сара пойдет со мной, я знаю, что пойдет. А если даже нет, я все равно улизну через боковые ворота.

Она отметала все его аргументы и возражения и сказала наконец:

— Том, у нас всего один день. Если мы его упустим, то еще неизвестно сколько месяцев не увидимся.

Тогда он сдался на ее уговоры, и они крепко обнялись и поцеловались с незнакомой им прежде страстью.

— Теперь-то я наверняка приду, — чуть подрагивающим голосом проговорила Молли.

На следующий день все пошло не так, как надеялась Молли. Сестра Элоиза объявила, что в ближайшие дни в госпитале ожидается инспекция и Молли будет нужна ей весь день, чтобы подготовить палату. Мгновение Молли ошеломленно смотрела на нее, а затем просто кивнула и сказала: «Да, сестра». Она приступила к работе на кухне, но мысли ее были далеко: они лихорадочно метались, пока Молли изобретала и отбрасывала все новые и новые планы, которые все-таки позволили бы ей встретиться с Томом. У нее не было никакой возможности передать ему весточку, предупредить о перемене плана, но она знала, что должна повидать его еще раз перед отъездом.

Наконец она решила прибегнуть к своей самой простой идее. Она скажется больной и уйдет в свою комнату. А потом прокрадется вниз и потихоньку выскользнет из монастыря. Все, кроме Сары, будут думать, что она лежит больная у себя в комнате, а Сара ведь никому не скажет? Все утро Молли работала с рассеянным видом, так что это даже отметила вслух сестра Мари-Поль, и наконец сестра Элоиза сказала:

— Молли, что-то не так?

Молли храбро улыбнулась и сказала:

— Нет, ничего, сестра, я только… — Она замялась, словно ей неловко было говорить о таких вещах, а затем тихо сказала: — У меня месячные, и в этот раз что-то очень уж сильно болит.

Сестра Элоиза удивилась такому признанию, но не видела причин сомневаться в словах Молли и спросила только:

— Но работать вы все-таки можете?

Молли выдавила из себя еще одну храбрую улыбку:

— Конечно, сестра, только в полдень ненадолго прилягу.

— И на обед не пойдете? — спросила сестра Элоиза.

— Нет, сестра, — не могу есть, как бы не стошнило. Вот полежу немного, и все пройдет.

Молли сама удивилась тому, как легко ей далась эта ложь.

— Ступайте, — сказала монахиня, — уже почти полдень, и я пошлю Сару, чтобы принесла вам чего-нибудь поесть. — Она протянула Молли аспирин. — Это поможет, — сказала она. — К завтрашнему дню вы поправитесь, hein? Не вставайте с постели. До завтра.

Дальше все оказалось на удивление легко. Молли поднялась к себе в комнату и взяла шляпку и пальто. Она нацарапала записку для Сары, надеясь, что никто другой не зайдет проверить, как у нее дела. «Придется рискнуть», — подумала она, кладя записку на Сарину подушку.

Том был весь в грязи: они с товарищами целый день копали землю. Когда дошли до сарая, служившего им для постоя, сержант Тернер громко выкрикнул приказ стать в строй. Раздались стоны:

— Какого черта им еще от нас надо?

— Боже правый, да будет нам когда-нибудь покой?

— Холера, только бы не маршировать опять!

Но как только прозвучало слово «помывка», они с большой охотой выполнили приказ и вскоре уже шагали строем на другой конец деревни. Среди деревьев стоял старый амбар с толстыми, прочными серыми каменными стенами и латаной-перелатаной крышей. Это и была солдатская баня. В ней стояли огромный чан с горячей водой и большая жестяная ванна, вмещавшая до тридцати человек разом.

— У вас десять минут, — рявкнул капрал Джонс. Вся рота скинула грязную одежду и погрузилась в уже довольно мутную воду, чтобы успеть за десять минут отмокнуть и оттереть с себя грязь. Радуясь теплой воде и не обращая внимания на ее цвет, они старательно терли и скребли свои запаршивевшие тела, зная, что следующий такой случай выпадет нескоро. Воду на фронте, как для питья, так и для мытья, приходилось таскать бидонами и строго нормировать. А теперь в ней можно было плескаться, поливать голову, смывать накопившуюся грязь и пот. Мыла не было, но это никого не огорчало: была бы вода. Кишевшее вшами нижнее белье тут же сожгли без всяких церемоний.

Выбравшись из ванны, вода в которой теперь была цвета коричневого виндзорского супа, Том и его товарищи еще немного понежились в свежем белье и носках, прежде чем снова влезть в форму.

— Ого, Куки, да ты у нас рыжий, вот не знал! — крикнул Джек Хьюз, глядя, как Тони Кук вытирает голову.

— Прикрой варежку, Джек, — огрызнулся Тони и хлопнул его мокрым полотенцем. — Уж лучше рыжий, чем вообще без волос!

— Бог ты мой! Картер-то стал почти что на человека похож!

— Не то что ты!

— Одеваться! — рявкнул капрал Джонс. Они стали расхватывать свою форму, добродушно перебраниваясь.

— Это моя рубаха!

— Ну так и забирай ее себе. Не хватало еще вшей от тебя подцепить.

— Да что такое с этими сапогами, усохли, что ли?

— Свои попробуй натянуть, а мои давай сюда!

Даже в форме восхитительное ощущение, что им вернули собственную кожу, не пропало. Этому ощущению суждено было жить недолго, но стоял теплый июньский вечер, и, хотя воздух то и дело оглашали отдаленные артиллерийские залпы, все же это были редкие мирные и спокойные минуты, которыми пока можно было наслаждаться.

Вернувшись в сарай, они уже собирались садиться есть, когда по двору эхом разнесся крик: «Почта!» Солдаты толпой вывалились из сараев и бросились, расталкивая друг друга, к дверям фермерского дома. Почта имела самое волшебное действие. Все время, пока раздавали письма, пакеты и свертки, солдаты жадно вслушивались, надеясь услышать свою фамилию.

— Фармер, Шорт, Тампер, Джонс М. Д., Хупер, Далтон, Картер, Кук…

Каждый, чье имя выкликали, с торжеством забирал свою почту, а кто не получил ничего, те старались убедить себя, что все не так уж плохо — в прошлый раз письмо пришло, и хватит пока. Письмо Тому, как всегда, было от Молли. Она была единственным человеком в мире, который писал ему. До встречи с ней он никогда не получал ничего по почте, а теперь его почти каждый раз ждало письмо, а частенько и небольшая посылка — сигареты и шоколад, купленные в деревне, так что было чем поделиться с товарищами. Как-то раз Молли даже прислала ему целый пирог от мадам Жюльетты. Он лежал в коробке и пришел совершенно раздавленным, но проглочен был с неменьшим удовольствием, чем любой другой.

Том унес письмо в сарай и, опустившись на свою постель, состоявшую из вороха сена и брошенного сверху одеяла, вскрыл конверт. От того, что он прочел, сердце у него замерло. Он перечитывал снова и снова, стараясь уяснить, что Молли хочет сказать и о чем просит его.

Молли понимала, что очень скоро ей придется рассказать Саре о ребенке. Отъезд домой в одиночку будет непростым предприятием. Нужно было подготовиться как следует, и она понимала, что откладывать долго не получится. Ее положение вот-вот станет заметным. Она уже чувствовала, что сестра Мари-Поль подозрительно на нее поглядывает.

«Она не могла догадаться, — твердо сказала себе Молли, — еще ничего не видно».

Молли была права: внешне ничего не говорило о том, что она ждет ребенка. Только юбку пришлось выпустить на пару дюймов, и грудь стала полнее, но и то и другое скрывал широкий длинный передник. Правда, она стала уставать. Обходя палату, вдруг чувствовала непреодолимое желание присесть, а если поддавалась этому желанию — на кухне или в тепле бельевой кладовки, — то ее тут же одолевала дремота, а потом она просыпалась, как от толчка, и могла только гадать, долго ли проспала и не заметил ли кто-нибудь. Сестра Мари-Поль наверняка скоро заметит — с ней нужно быть очень осторожной.

Молли решила ничего не рассказывать Саре, пока не получит известия от Тома. Если ему дадут этот вожделенный отпуск, то все будет хорошо — останется только решить, где же им пожениться. Каждое утро Молли молилась Богу, в которого даже не верила по-настоящему, — просила, чтобы Тому разрешили приехать к ней, а на следующий день, когда письмо так и не приходило, молилась снова. Только получив наконец письмо от Тома, где говорилось, что на ближайшие месяцы в отпуске ему отказано, Молли впервые заплакала. Она читала письмо, сидя в уборной: она знала, что там ее никто не побеспокоит, даже Сара. Том сделал все, что было в его силах, и теперь мог помочь ей только советом.

Артиллерийская канонада гремела шесть дней подряд. Шесть дней беспрерывных залпов из гигантских орудий, стоявших в двух милях от линии фронта. Солдаты первого батальона Белширского полка прибыли со своих позиций рано утром: всю ночь они пробирались по лабиринту ходов сообщения, таща с собой новые припасы на линию фронта. Их участок передовой проходил через остатки рощицы, в которой уцелело несколько последних, побитых снарядами деревьев. Траншеи были зигзагообразные, узкие — толком не пошевелиться. Почти все деревья повалило снарядами, лишь кое-где торчали пни — будто пальцы, укоряюще устремленные в небо. Рощица росла в ложбинке, и земля от нее полого вздымалась в сторону немецкой линии фронта, тянувшейся менее чем в миле от Бомон-Амеля. Клочки утреннего тумана кружились и плавали в воздухе, как дым, то скрывая, то обнажая ничейную полосу. Солдаты, которых они сменили, торопливо, с облегчением двинулись назад, за линию фронта, а белширцы окопались и стали ждать. Артиллерийская пальба продолжалась безостановочно: нескончаемый оглушительный гром и грохот.

— Если до этих чертовых гансов до сих пор не дошло, что происходит, — мрачно заметил Тони Кук, когда они простояли так до утра, вглядываясь в утренний туман, — то они там по уши деревянные, как вот этот пень над траншеей. Когда нас наконец пошлют вперед, вряд ли мы застанем их врасплох, а?

Молодой Дэви Шорт, только что прибывший во взвод и впервые оказавшийся в окопе на передовой, поднял на него глаза.

— Да ты что, Куки, при таком обстреле разве кто выживет? С их-то стороны уже какой день стрельбы не слышно. Их окопы уже, наверное, с землей сровняли.

— Может быть. — Тони Кук взглянул в его свежее лицо — еще не мужское, а совсем мальчишеское. «Ему никак не больше семнадцати», — с горечью подумал Тони. Дожили, младенцев воевать присылают. Он перевел взгляд на Тома Картера. Вот с Томом они были вместе с первых дней. И в армию вместе пошли — он, Гарри и Том. Пока учились военному делу, с ними были еще Хью Бродбен, Чарли Фокс, Джим Хоукс, Билл Джарвис, Питер Даррант и маленький Энди Ньюджент, а теперь только они с Томом и остались. Гарри, Дэви Поттс, Уилл Стронг — никого уже нет, все лежат во фронтовых могилах или в раскисшей ничейной земле.

Тони Кук уперся ногой в стрелковую ступеньку и осторожно выглянул за бруствер.

— Как думаешь, Том, — пробормотал он, — наверно, уже скоро, а?

Том кивнул. Его отпускная бумага была надежно засунута в карман гимнастерки, и он с нетерпением ждал приказа. Ожидание оставляло слишком много времени дли размышлений, а мысли о Молли сводили его с ума.

Весь день они были заняты проверкой снаряжения, хотя прошлой ночью почти не спали, а когда ближе к вечеру наконец пошли перекусить, явился капитан Херст с сержантом Тернером и пайком рома. Пока сержант раздавал каждому по двойной порции, капитан Херст заговорил.

— Назначено на завтра, — тихо сказал он им. — Что делать, вы знаете. Обстрел будет продолжаться, и дымовая завеса будет. Проволоку снесет артиллерия, так что о ней не беспокойтесь. Идем размеренным шагом по нейтральной полосе и занимаем вражеские окопы, как на учениях делали. Артиллерия разобьет их пулеметные позиции, так что, когда мы выступим, гансам особенно нечем будет отстреливаться. Без огневого прикрытия придется им отходить из окопов, если останется, кому отходить.

Так сказал капитан Херст, но Том не слишком-то ему поверил, как и другие опытные бойцы, уже ходившие в атаку. Зато для молодняка, новобранцев вроде Дэви Шорта, впервые очутившихся в окопах, эти слова прозвучали как боевой клич, и дрожь от страха, накопившегося за эти томительные часы, слегка утихла. Теперь, когда стало очевидно, что бой неминуем, они приготовились встретить врага лицом к лицу и были настроены довольно храбро. Известие, что путь перед ними расчищен и сопротивления не будет, подняло их боевой дух: теперь, когда капитан Херст дунет наконец в свой офицерский свисток, они поднимутся из траншей и двинутся по выжженной нейтральной полосе мужественным, твердым шагом.

Прежде чем идти дальше по окопу, Херст и сержант раздали солдатам фронтовые открытки с готовым текстом, сказав, что в этот день им разрешается отправлять только такую почту. Том взял свою и огрызком карандаша зачеркнул лишние строчки. Теперь в его открытке стояло только: «Я жив и здоров. Скоро напишу еще. С любовью…» — и подпись: «Том». Открытки и другие письма — прощальные письма, написанные накануне этой великой битвы, которые надлежало отправить лишь в том случае, если писавший не вернется живым, — собрал капрал Джонс и передал за линию фронта вместе со всеми личными вещами, засунутыми в мешки для песка, чтобы вернуть владельцам после… если будет кому возвращать.

Батальонный падре прошел по окопу, тихо беседуя по пути с солдатами. На углу он столкнулся с Фредди Херстом, и тот хлопнул его по спине со словами:

— Смолли, вам здесь не место.

— Самое место, — весело возразил падре. — Завтра я буду на перевязочном пункте, а сегодня решил зайти сюда, на случай если… если вдруг кто-то захочет поговорить со мной перед тем, как идти в атаку, понимаете?

— Понимаю, — ответил капитан Херст. Мужчины обменялись рукопожатиями, и падре двинулся дальше по траншее в одну сторону, а капитан Херст в другую. По пути оба негромко, ободряюще беседовали с солдатами, ожидавшими атаки.

В ту ночь никто не выспался, потому что до утра грохотал обстрел. Все заново проверили вещи в вещмешках, которые им предстояло взять с собой: рубашка, носки, НЗ на два дня, бинт, намотанный на пузырек с йодом, фляжка с водой, свернутая плащ-палатка и противогаз. Вещмешки были тяжелые, громоздкие, а между тем это была только часть груза. Помимо вещмешков, винтовок и саперных лопаток, нужно было еще тащить подсумки с гранатами, чтобы забросать немецкие окопы и уничтожить все возможные очаги сопротивления. У одних были с собой мотки колючей проволоки для укрепления захваченных траншей, у других — кирки или лопаты, кусачки и пустые мешки. Дополнительные боеприпасы были розданы, патронташи переброшены через плечо, а кому-то досталось тащить пулеметы Льюиса, чтобы установить их потом во вражеских окопах. С этим-то грузом, с прикрученными к винтовкам штыками им предстояло перейти нейтральную полосу размеренным шагом после артобстрела, который должен был расчистить им путь, и прорвать сначала одну, а затем и вторую линию вражеских укреплений, оттеснив немцев назад.

Том с Тони грели ладони о кружки с чаем, крепко приправленным ромом, и ждали под серым рассветным небом команды к бою.

— Дело-то пустяковое, — сказал Тони, — молодой Шорт прав. Под таким обстрелом никто не выживет. Как думаешь, что мы там увидим — что все гансы убиты или, того лучше, удрали?

— Молись, чтобы так и было, — серьезно сказал Том, — потому что если нет… — Голос у него оборвался, и они с Тони разом вспомнили о Гарри и о других, кто вот так же ушел сквозь туман в атаку или на задание и не вернулся.

Их всех собрали вместе перед атакой: сотни людей, поднятых из тыловых траншей, набились в узкие передовые окопы. Они беспокойно переминались, ожидая в тесной толпе сигнала к атаке, и уже были бы рады выдвигаться поскорее. Тони и Том вместе с остальным взводом ждали на стрелковой ступени. Еще один батальон впереди уже выбрался за бруствер под прикрытием темноты и лежал в укрытии на нейтральной территории, готовый подняться по команде. Сзади ждали другие, чтобы выдвинуться вперед, когда придет время для второй и третьей волны.

За десять минут до начала атаки орудия смолкли. Все уже так привыкли к непрерывному гулу и свисту снарядов, к грохоту взрывов вокруг, что на миг Тому подумалось, не оглох ли он. Тишина окутала окопы, словно дым, — а дым между тем тоже начинал выползать из-за траншей зловещими клубами, просачиваться между пней, накрывая их, будто пухлым тяжелым одеялом. Том оглянулся на Тони, тот пожал плечами, и сейчас же воздух сотряс оглушительный взрыв — не обычный грохот разорвавшегося снаряда или выстрела из тяжелого артиллерийского орудия, а жуткий, сотрясающий землю, разрывающий небо гром: он катился, не умолкая, словно грозовой раскат, сопровождающийся эхом отголосков.

— Господи! — воскликнул Том, едва не упав навзничь от неожиданности. — Что это еще за холера?

Тони, не меньше его ошеломленный оглушительным грохотом, прокричал сквозь затихающее эхо:

— Саперы, наверное! Видать, мину взорвали.

Когда звук стих, нетерпение в траншее достигло высшей точки. Дым клубился вокруг, расползаясь по рощице; он стелился по ничейной полосе, скрывая под собой мрачную и бесплодную землю, воронки от снарядов и колючую проволоку.

— Бога ради, да давайте уже! — эхом разнесся по окопам приглушенный крик. Если пришло время атаки, так почему их не ведут в атаку, черт возьми?

— Они наверняка уже поняли, что мы наступаем, — прорычал Тони, — так какого ж черта мы ждем?

Хьюз и Фармер, которые должны были тащить пулемет Льюиса, взвалили его Фармеру на плечо, чтобы вытащить сразу, как только Хьюз окажется над бруствером. Хьюз оглянулся на Тони.

— Ты от нас ни на шаг, Куки, — обеспокоенно проговорил он. — Нам патроны нужны.

Тони, стоявший рядом с двумя патронташами на плечах, заставил себя улыбнуться.

— Ты, главное, не заблудись в этом дыму, приятель, — ответил он, — а то что ж мне, зря эту тяжесть на себе таскать!

Наконец, когда уже казалось, что приказ атаковать уже никогда не дадут, капитан Херст пробился сквозь толпу к штурмовой лестнице.

— Теперь дело за вами, ребята. Это будет славный день — первое июля, и это будет день нашей победы.

С этими словами он дал длинный громкий свисток, который в тот же миг эхом разнесся по всем траншеям. Артиллерийский обстрел начался снова, и под свист снарядов и минометный огонь белширцы поднялись из окопов, с нестройными криками «ура!» вскарабкались вслед за Херстом по лестницам и выбрались наверх.

Тони Кук обернулся, чтобы помочь Хьюзу снять пулемет с плеча Фармера и перебросить через край окопа. Том выбрался рядом с ними, с трудом поднялся на ноги, побежал к дымовой завесе — и тут разразился кромешный ад: пулеметные выстрелы разорвали дым, люди начали падать. Том упрямо пробивался вперед, зная, что справа и слева от него бегут другие. Пулеметная очередь срезала Дэви Шорта по левую руку от него — тот рухнул на землю и исчез в дыму. Им было приказано не отвлекаться на раненых — рядом с Томом встал другой солдат, и они, вскинув винтовки, зашагали вперед, навстречу стене грохота и пуль. Грохнуло сзади, Тома швырнуло в воронку от снаряда, земля и металл обрушились на него дождем. Он лежал, вжавшись лицом в зловонную землю, грудь у него вздымалась — он пытался перевести дух и расслышать что-нибудь сквозь звон в ушах. Как долго он так пролежал, он не знал — наверное, каких-нибудь несколько минут, но они показались ему вечностью. Наконец он осторожно приподнял голову над краем ямы, чтобы поглядеть на кипящий вокруг бой.

Кольца проволоки не были перерезаны, шестидневный обстрел почти ничего не дал; обещанных коридоров не было, и, когда Том выглянул из своей норы, он увидел, что сотни солдат оказались в ловушке. Те немногие, что были вооружены кусачками, сражались со зловредной проволокой, пытались прорваться сквозь нее, а немецкие пулеметчики со своих целехоньких позиций наводили стволы на те немногие бреши, что удалось пробить. Люди толпились возле них, надеясь прорваться, и пулеметчики рвали их в клочья непрерывным стремительным огнем. Вокруг проходов росли груды тел; многие уже повисли на проволоке, как мокрое белье, раненые и мертвые — легкие мишени для вражеских пулеметов. Их тела разрывало на части, куски плоти разлетались, вязли в липкой грязи вокруг. Кто-то выл от боли, медленно умирая, кровь хлестала из перерезанных артерий и зияющих дыр — у кого в голове, у кого в груди. Им отрывало руки и ноги, они звали на помощь, вспоминали матерей и любимых, взывали к Богу, а кто-то, обезумев от боли, выкрикивал ругательства. Другие даже не успевали понять, что сквозь них прошла очередь пуль — просто оседали или валились ничком на землю; все новые и новые тела отбрасывало на проволоку, и они извивались и дергались на этой чудовищной бельевой веревке.

Пока Том смотрел на все это, новая волна людей неуклонно надвигалась сзади и бросалась к проходам в проволоке, их тоже срезало, и они валились, как трава под косой, покрывая новым слоем тел упавших перед ними — раненых, умирающих, живых и мертвых вперемешку. И все же люди вновь и вновь поднимались из окопов, пока свистели и грохотали летящие из-за немецких окопов снаряды, а стрекочущие без умолку пулеметы сыпали смертоносными пулями из укрепленных гнезд вдоль всей линии фронта, все так же прицельно наводя свой свирепый огонь на редкие бреши в проволочном заграждении.

Вой снаряда заставил Тома нырнуть глубже в спасительную воронку, и взрыв в каких-нибудь нескольких ярдах едва не похоронил его под слоем разлетевшейся мокрой земли и грязи. В шуме боя он различил какой-то другой, не такой отдаленный звук: человеческий голос, зовущий на помощь, совсем рядом — голос, срывающийся на крик. Том вновь отважился высунуть голову и увидел: там, где недавно была ухабистая земля, невысокий каменный забор и чахлое низкорослое дерево, теперь не было ничего, кроме огромной дыры на месте упавшего снаряда. Из нее и доносились крики. Снова схватив винтовку, Том выполз из своего относительно безопасного укрытия и, пригнувшись к самой земле, пробежал по ней несколько шагов, а затем прыгнул через край в другую воронку, тяжело рухнув на два безжизненных тела, лежащих на дне. Оба были убиты: у одного срезало полголовы, другой смотрел широко открытыми глазами в небо, словно ожидая новых снарядов. Третий сжался в комок у края воронки. Одна нога у него была оторвана по колено — обрубок вместе с сапогом валялся в грязи в нескольких футах от солдата, словно за ненадобностью отброшенный в сторону. Из раны сильными, ритмичными толчками текла кровь. Обеими руками раненый сжимал культю, словно пытаясь задержать этот поток, руки у него были по самые плечи в его собственной, не перестающей хлестать крови. Это его крики услышал Том — крики перепуганного, умирающего в одиночестве мальчишки.

Том сорвал с себя вещмешок и ремни снаряжения и, нашарив перевязочный пакет, попытался зажать им культю.

— Держи, держи! — крикнул он солдату, перематывая ногу бинтом и пытаясь скрутить из него жгут — крутил и крутил, пытаясь остановить кровь, вместе с которой вытекала жизнь из мальчишки. На миг ему показалось, что дело безнадежное.

«Туже надо!» — в панике подумал Том. Он выхватил свою саперную лопатку, просунул ее деревянную ручку под повязку и с силой закрутил — только тогда его импровизированный жгут наконец затянулся как следует: Том увидел, что поток крови ослабевает и останавливается. Парнишка потерял сознание, руки его соскользнули с пропитанного кровью перевязочного пакета, который он пытался держать, и Том увидел изуродованный конец его ноги, оторванной выше колена, белую зазубренную кость, торчащую из искореженной плоти. Он отвернулся, и его замутило: все содержимое желудка разом вылилось в липкую грязь, в которой он сидел. Потом он услышал стон и понял, что раненый парнишка начал приходить в себя. Прямо под ним лежало то, что осталось от вещмешка. Том быстро вытащил мешок, достал оттуда еще один перевязочный пакет и как можно туже перевязал обнаженную культю. Он знал, что рана должна быть забинтована, если они хотят вернуться к своим окопам за помощью. Во время перевязки парнишка вновь потерял сознание, и Том был рад этому: он понимал, что боль должна быть невыносимой.

Здесь он больше ничего не мог для него сделать, и не так уж много шансов было утащить его за линию фронта, пока не наступит темнота и санитары с носилками не выйдут на ничейную территорию, чтобы отнести раненых в безопасное место… если, конечно, они будут, эти санитары. Том вгляделся в раненого пристальнее и увидел, что он и правда совсем мальчик, лет семнадцати. Черты лица, теперь мертвенно-бледного, линии подбородка и рта — все это было юношеское, еще не оформившееся. Уши торчали, как ручки кувшина, что было особенно заметно сейчас, когда грязные волосы облепили голову. Форму с него почти всю сорвало взрывом, рубашка лохмотьями висела на тощих плечах. Солнце уже взошло — пылающий диск в чистом голубом небе выжигал дотла прохладу раннего туманного утра. Том знал, что дальше жара будет только усиливаться, и, если не найти укрытия от безжалостного полуденного зноя, ни один раненый без воды и помощи долго не протянет. Том взглянул на юношу и внезапно решил во что бы то ни стало спасти ему жизнь. Если кровотечение действительно удалось остановить, шансы еще есть. Том проверил свою самодельную повязку и увидел, что она вроде бы пока на месте и еще не пропиталась насквозь кровью — по-видимому, жгут сделал свое дело. Но, несмотря на жару, парня колотила дрожь. Нужно было как-то его согреть. Скинув гимнастерку, Том завернул в нее неподвижное тело, просунул руки в рукава, чтобы не свалилась. Парнишка застонал, но не пришел в сознание. Том с тревогой посмотрел на жгут. Он вспомнил, как Молли говорила, что жгуты нужно время от времени ослаблять, чтобы не началась гангрена, но как часто, через какие промежутки времени? Том понятия не имел, но разматывать жгут пока побоялся, чтобы снова не хлынула кровь. Придется рискнуть со жгутом — все лучше, чем дать парню потерять еще больше крови, что означает верную смерть. Том как мог постарался посадить его и, пока тот не пришел в себя, осмотрел — нет ли других ран, требующих перевязки. Он ничего не увидел, но, когда провел ладонями по груди мальчика, нащупал висящий на шее опознавательный жетон. Он взглянул на него и обнаружил, что пытается спасти жизнь рядовому Сэму Гордону.

— Держись, Сэм, — приказал он обмякшему телу. — Ты только держись, и мы вытащим тебя отсюда.

Затем он вспомнил о двух других телах и нашел их жетоны. Рядовой Джон Дьюар и капрал Дэвид Шепвик. Том глядел на жетоны. Забрать их с собой, потому что иначе их вряд ли кто-то найдет, или оставить на телах в надежде, что их все-таки достанут из этой ямы, чтобы похоронить, и опознают? Том не знал. Единственная надежда оставалась на то, что наступление оказалось успешным, линия фронта сместилась и их воронка теперь находится на дружественной территории. Он осторожно приподнял голову над краем ямы. Пушечный дым смешался с дымовой завесой, образуя плотную пелену над землей. Разглядеть нельзя было ничего, кроме рваного тумана, который то сбивался в облака, то рассеивался, чтобы тут же сбиться снова, и на миг сквозь него проглядывала проволока, по-прежнему усеянная телами и частями тел, но позади теперь солдат было не видно. Может быть, наступление остановили, или же все атакующие из передовых траншей уже продвинулись к немецким позициям. Понять было невозможно.

Вокруг все еще гремел бой: непрекращающийся грохот тяжелых орудий, свист и рев снарядов, стрекот пулеметов — ни один из этих звуков не утихал. Но разглядеть Том ничего не мог. Он сел на землю рядом с раненым мальчиком. Дыхание у Сэма было тяжелое и прерывистое, лицо мертвенно-бледное — лицо старика.

«Если я хочу вынести его в безопасное место, то это нужно делать прямо сейчас, — подумал Том. — Один я его не дотащу, значит, придется доползти до траншеи и привести к нему санитара с носилками».

Он взглянул на рукоять саперной лопатки, закрутил жгут потуже и решил оставить так. Из-под капрала Шепвика торчала винтовка. Том вытащил ее, привязал к стволу лоскут от рубашки Сэма и выставил на фут из воронки в качестве опознавательного знака. Ему хотелось быть уверенным, что они с санитаром потом найдут эту воронку. Затем, сжав в руке свою винтовку, он вскарабкался на край ямы и, пригнувшись, побежал назад — тем же путем, каким шел вперед утром.

Том услышал, как снаряд с оглушительным свистом прошил тьму, и снова нырнул плашмя на землю, инстинктивно пытаясь спастись. Раздался грохот удара, взрыв, и все вокруг потемнело.

Когда Том вновь пришел в себя, он понятия не имел, сколько времени пробыл без сознания — должно быть, несколько часов, потому что день уже сменяли сумерки. Он лежал, засыпанный землей больше чем наполовину: свободными остались только голова, плечи и правая рука. Нижняя часть туловища и ноги были придавлены тяжестью земли и осколков. Дышать было тяжело, и ног он не чувствовал. Он осторожно пошевелил плечами, потом рукой. Земля слегка осыпалась, и он высвободил другую руку. Был слышен шум боя — правда, уже не несмолкающим грохотом, как раньше, а отрывистым свистом и грохотом снарядов да редкими пулеметными очередями, но в клубах дыма не видно было ничего и никого. Может быть, Том остался один на свете. Он стал разгребать придавившую его землю и камни руками, постепенно освобождаясь из плена. Работа шла медленно — он ведь мог копать только там, куда позволяла дотянуться длина рук, но наконец ему удалось сесть, а потом и полностью освободиться. Он долго лежал лицом вниз, измученный и совершенно утративший представление о том, что происходит вокруг. К ногам вновь прилила кровь, их начало покалывать, а потом стало больно, но он был рад этой боли. Он знал: это значит, что непоправимого увечья он избежал.

Том вдруг, словно наяву, увидел перед собой оторванную ногу в сапоге и вспомнил об умирающем Сэме Гордоне. Пытаясь разобраться в происходящем, Том поднял голову и огляделся вокруг в поисках воронки, где оставил парня. Он понятия не имел, в какой она стороне. Нигде не было ни следа винтовки с крошечным флажком, ни следа воронки от снаряда. Снаряд, засыпавший Тома, должно быть, довершил дело своего предшественника; Сэма Гордона, Дэвида Шэпвика и Джона Дьюара больше нет, они исчезли бесследно. Нечего будет ни искать, ни хоронить: могилу им вырыл немецкий снаряд. А Том даже не взял их опознавательные жетоны. Оставалось надеяться, что хотя бы в памяти сохранятся их имена.

Винтовка Тома куда-то пропала, и он решил, что теперь — без оружия, без вещмешка, без гимнастерки, в изорванных остатках формы — разумнее пробираться назад, чем вперед. Он видел бесконечные спирали проволоки, все еще тянувшиеся между ним и обозначенной утром целью, и понимал, как мало у него шансов пробраться через них, а если каким-то чудом и проберется, толку от него там не будет никакого. Надвигающаяся темнота и туман окончательно запутывали. В какую сторону идти вперед, а в какую назад? С обеих сторон грохотали орудия, и невозможно было понять, откуда он пришел.

Все еще дрожа всем телом после своего трудного освобождения, Том понимал только одно — нужно выбираться отсюда. Он пополз, стараясь пригибать голову как можно ниже. Медленно продвигаясь вперед по изрытой земле, он надеялся добраться кратчайшим путем туда, где, по его представлению, должны были быть британские окопы. Кажется, они где-то внизу — утром ведь они бежали вверх по небольшому склону. В клубящемся тумане маячили какие-то силуэты и тени, но, когда Том окликнул их, его голос заглушил грохот. Вокруг были люди — то, что осталось от людей, части человеческих тел, разбросанные тут и там останки, гротескно нелепые и чудовищные. Иногда до него доносились крики, плач, чей-то голос просил воды, но Том знал, что помочь ничем не может. У него не было ни перевязочных пакетов, ни фляжки с водой, его одежда превратилась в лохмотья — клочьев его рубашки не хватило бы даже на временную перевязку. Он оставался глух ко всем мольбам и продолжал свой мучительный путь по полю битвы, то сползая в воронки от снарядов, когда земля вдруг проваливалась под ним, то огибая их, и с каждой минутой становился все грязнее и измотаннее. Раз он увидел распростертое тело человека, которого хорошо знал, — Сида Джексона, рядового из своего взвода. Лицо Сида было запрокинуто к небу, глаза открыты, рот застыл в неслышном крике боли. Том осторожно закрыл эти широко распахнутые глаза и пополз дальше, но, к его ужасу, спустя несколько часов вновь оказался перед безжизненным телом Сида. Он ползал кругами.

Том рухнул на землю рядом с Сидом и заплакал. Он оплакивал себя, Сида и тысячи других, кого он знал и кто, должно быть, тоже погиб в этот день. Он думал о тысячах людей дома, ждущих тех, кто никогда не вернется, и о Молли, о своей Молли — такой красивой, светлой и чистой. Он вспоминал, как сияли ее смеющиеся глаза, когда она смотрела на него, как застенчиво она его целовала, и какой страстью сменилась потом эта застенчивость. Он думал о ребенке, о своем ребенке, которого она вынашивала, и о своем обещании жениться на ней. Они будут семьей — он, Молли и ребенок, настоящей семьей, и это будет его первая семья в жизни. Ради Молли и ребенка он должен напрячь все силы и выбраться отсюда. В кармане гимнастерки лежало разрешение на поездку в Альбер, в монастырь — его драгоценные сорок восемь часов отпуска. Сорок восемь часов, за которые они успеют пожениться, и Молли вернется в Англию, чтобы родить ребенка в безопасности, в доме своих родителей. Том знал, что он должен вернуться — в тыл, в монастырь, к Молли. Но едва эта мысль заставила его поднять голову, как он в приступе паники и отчаяния осознал, что его пропуск остался вместе с Сэмом Гордоном в воронке от снаряда. Чтобы согреть раненого, он накинул свою гимнастерку Сэму на плечи, а когда того стер с лица земли немецкий снаряд, то и гимнастерка, и разрешение на отпуск пропали вместе с ним. Драгоценное разрешение на отпуск, последнее письмо Молли, ее фотография — все это он носил в кармане, у сердца, а теперь ничего этого нет. Он испустил вопль ярости и отчаяния. Не будет никакого отпуска.

Молли! Теперь она была его целью и талисманом. Он не представлял, где находится его батальон и осталось ли от него еще что-нибудь. Единственным намерением Тома теперь было вернуться в безопасное место, в тыл. Он нужен Молли.

Вновь он заставил себя ползти назад по полю боя и, пока серые предвечерние сумерки сгущались в ночную темноту, понемногу отползал прочь от опасного места. Обстрел, кажется, стал стихать, хотя еще слышались отдельные выстрелы, а иногда — свист и грохот снаряда.

Наконец он подполз к краю траншеи — не стрелкового окопа, не жилого, а, скорее всего, хода сообщения или подкопа для поста подслушивания на ничейной земле, или какого-то временного укрытия для саперов. Это была всего-навсего узкая щель в земле, но Том с облегчением скользнул туда — теперь, пригнувшись, можно было двигаться дальше под ее прикрытием. Никого не было видно — никаких признаков жизни, никаких признаков смерти, вообще никаких признаков того, что здесь когда-то была хоть одна душа, только засохшая истоптанная грязь на дне. Пробираться по траншее было нелегко, однако Том теперь все же двигался быстрее, чем поверху. Он не имел представления, куда ведет этот путь, но ясно было, что куда-то ведет, и он шел, надеясь добраться до безопасного места. Но вскоре траншея кончилась — стала делаться все мельче и мельче, и под конец ему уже снова пришлось ползти по земле. Вокруг была темная летняя ночь, но в слабом свете звезд видна была безжизненность этого лунного ландшафта. Перед глазами была лишь плоская изуродованная земля, изрытая воронками и бороздами. Вокруг слышались звуки войны. Хотя грохот артиллерийских орудий стал прерывистым, темноту все еще время от времени прорезывал стрекот пулеметов с обеих сторон и одиночные грозные выстрелы снайперов; и сквозь все это доносились голоса людей, стоны и крики, а еще какая-то возня и шорох — словно крысы бегали по окопам.

«Я должен вернуться к своим», — в отчаянии подумал Том. Но куда идти? Он осторожно пробирался сквозь темноту, очень медленно, огибая воронки от снарядов, переползая через какие-то искореженные обломки, — туда, где, по его догадкам, должны были находиться британские позиции. Время от времени небо озарялось вспышкой, и она долго не гасла, освещая землю во всех ужасающих подробностях. Всякий раз Том замирал неподвижно, лицом вниз, так же, как многие другие вокруг — те, кому уже не суждено было подняться, — пока милосердная тьма вновь не опускалась над ним, и тогда он опять начал ползти вперед.

Внезапно он услышал тихие голоса поблизости, в каких-нибудь нескольких ярдах. Он снова замер, пытаясь расслышать, на каком языке говорят. Очевидно, это были санитары с носилками, вышедшие в нейтральную зону искать раненых, но с чьей стороны? Резкий, тут же захлебнувшийся вскрик: «О, господи!» не оставил сомнений, что это англичане, и Том пополз к ним по изрытой оспинами земле.

— Кто тут? — прозвучал сквозь тьму резкий окрик. — Кто идет? Я тебя слышу. Покажись.

Том именно это и намеревался сделать, когда раздался свист и грохот: снаряд упал на землю и разорвался совсем рядом, оглушив их, и в ушах снова зазвенело. Том потряс головой, пытаясь вытряхнуть этот звон, и услышал все тот же хриплый голос:

— Ну-ка, приятель, давай-ка вытащим тебя отсюда.

Послышалась какая-то возня, кряхтение и тяжелый стон — раненого бросили на носилки, и тут все вокруг залило светом сигнальной ракеты, разорвавшейся над вражескими позициями. Том увидел, как санитары взялись за ручки носилок и, пригнувшись, поспешили прочь от него, огибая зигзагами воронки и спотыкаясь об обломки железа, преграждавшие путь к безопасным британским позициям. Том двинулся за ними, тоже пригнувшись — к иллюзорной безопасности снарядной воронки. Нырнув в это убежище, он услышал хриплый полос, явно идущий из пересохшего горла, и в свете еще не погасшей ракеты разглядел в каких-то нескольких дюймах белое лицо, смотрящее на него.

— Помоги-ка, дружище, — спокойно проговорил голос.

Одно это спокойствие заставило Тома остановиться. Он протянул руку и получил в ответ усталую усмешку.

— Рад, что ты заглянул, — протяжно проговорил голос. — Не могу выбраться из этой чертовой ямы, ноги не действуют. — Голос на мгновение дрогнул, и его владелец добавил: — Воды у тебя нет?

Том наконец обрел дар речи.

— Нет, извини, воды нет. Но я дотащу тебя до перевязочной. Сильно плохи дела?

— Ноги сломаны, — был ответ, и лишь легкая дрожь в голосе выдавала, чего стоит раненому эта сдержанность. — Обе ни к черту.

На мгновение в сознании Тома всплыло видение Сэма Гордона, кровь, хлещущая из его оторванной ноги, но он усилием воли выбросил его из головы. У этого человека раны наверняка не такие страшные, иначе он был бы уже мертв.

— Стоять совсем не можешь? — спросил Том.

— Вряд ли, но попробую.

— А звать тебя как? — спросил Том, опускаясь на колени рядом с раненым и готовясь поднять его.

— Джимми Кардл… к вашим услугам! — Джимми резко втянул в себя воздух: это движение потревожило его раненые ноги.

— Что ж, Джимми, держись за меня, я тебя дотащу домой.

Том обхватил Джимми и поднял его над краем воронки. Раздался стон мучительной боли, и Том почувствовал, как Джимми обмяк, потеряв сознание.

«Так даже лучше», — подумал Том, выкарабкиваясь из воронки рядом с ним. Тьма висела над полем, но пушки все не умолкали. Стараясь не прислушиваться к пулеметным очередям, Том взвалил бесчувственного раненого на плечо, так что его ноги теперь бесполезно болтались в воздухе, и неуклюже заковылял в том направлении, куда ушла команда санитаров несколько минут назад.

Идти по искореженной нейтральной полосе было нелегко. Джимми был парень рослый и тяжелый, земля под ногами ненадежная, но, когда глаза снова привыкли к темноте, Том различил впереди передовую линию траншей. Подойдя ближе, он увидел, как еще одна санитарная команда выбирается из окопа, чтобы идти на поиски раненых. Раздался стрекот пулемета и ружейные выстрелы — санитары, не успев шагнуть вперед, рухнули бесформенной грудой и остались лежать неподвижно. Перепуганный Том упал на землю, а Джимми — к счастью, все еще не пришедший в себя, — на него. Том ждал, что его вот-вот прошьет новая очередь, но тут очереди раздались уже с британских позиций, и Том, воспользовавшись этим прикрытием, пополз к своим, волоча за собой Джимми Кардла — его переломанные ноги подскакивали на кочках. Добравшись до окопа, Том крикнул:

— Раненые! Не стреляйте, тут раненые!

— Ладно-ладно, дружище, давай их сюда! — отозвался чей-то голос, и Том, пригнувшись, пробежал последние несколько ярдов вместе с Джимми, неуклюже повисшем у него на плече. Когда он добрался до траншеи, к нему протянулись руки, чтобы схватить его и помочь затащить Джимми в относительно безопасное место.

— Молодчина, приятель, — произнес восхищенный голос, когда Том рухнул на дощатый настил под стрелковой ступенью. — Это был храбрый поступок. Вы тоже ранены?

Том поднял глаза и увидел незнакомого лейтенанта, склонившегося над ним и оценивающим его плачевное состояние.

— Нет, сэр, — ответил Том. — А вот этот парень совсем плох.

— Мы доставим его на перевязочный пункт, — сказал лейтенант и, оглянувшись назад, крикнул куда-то в глубь траншеи: — Носилки! — Он повернулся к Тому и подал ему фляжку с водой. Том схватил ее и стал жадно пить. Джимми Кардл застонал рядом, и Том влил глоток воды ему в рот.

— Все в порядке, Джимми. Теперь ты в безопасности, — заверил его Том. — Ты уже в тылу. Тут тебя в два счета починят.

Лейтенант взглянул на них обоих и снова крикнул:

— Носилки! Носилки сюда, ребята!

Долго никто не шел, но наконец к ним торопливо подбежал, волоча за собой носилки, маленький человечек с совсем белым в свете новой вспышки лицом.

— Хоус с Норрисом убиты, сэр, — выдохнул он. — Их скосили очередью, просто скосили. — Он договорил срывающимся голосом: — Те гансы наверняка видели, что это санитары с носилками идут за ранеными. Не могли не видеть! И вот так взяли и скосили. Чтоб они передохли все, сволочи! Чтоб они все передохли! — Том видел, как по лицу маленького человечка бегут слезы, и чувствовал, как слезы наворачиваются на глаза ему самому, но лейтенант резко сказал:

— Возьмите себя в руки, Джонс. Здесь раненый, которому нужна ваша помощь. — Он взглянул на Тома и сказал: — И вы тоже. Фамилия и батальон?

— Картер, сэр, первый Белширского полка.

— Так вот, Картер, вы с Джонсом отнесете этого человека на перевязочный пункт. Да головы пригибайте пониже. Где ваша каска, солдат? — добавил он запоздало.

Том неопределенно махнул рукой в сторону нейтральной зоны.

— Где-то там, сэр, вместе с остальным обмундированием.

Офицер исчез в ближайшей землянке, потом появился снова — с грязной рубашкой и еще более грязной гимнастеркой — и бросил их Тому.

— Наденьте это, — сказал он и, когда Том с благодарностью натянул на себя одежду, добавил: — И постарайтесь раздобыть себе новую каску… при первой возможности. А теперь двигайте.

Он развернулся и ушел дальше вдоль траншеи — стал говорить о чем-то с солдатами, стоявшими на стрелковой ступени. Те пытались прикрыть раненых, ползущих к своим, и санитаров с носилками, которые вышли им на помощь.

Джонс с Томом взвалили Джимми Кардла на носилки, стараясь уложить его ноги ровно, чтобы они не торчали под странными углами, в которые складывались словно бы по собственной воле.

— Я возьмусь спереди, — сказал Джонс. — На счет три поднимаем.

Они двинулись по лабиринту ходов сообщения в сторону тыла и вскоре вышли к разбитой дороге, ведущей к развалинам фермерского дома, где был оборудован перевязочный пункт. Солдаты, идущие навстречу, сторонились, уступая дорогу носилкам и отводя взгляды от лежавшего на них раненого. Том не имел никакого представления, где он: это был совсем не тот участок фронта, где он был до наступления. Но Джонс, похоже, знал дорогу через этот лабиринт, и, когда они дошли до фермерского дома, Тому показалось, что он вроде бы уже проходил мимо него — три дня назад, по пути на передовую. Неужели это было всего три дня назад? Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они пробирались по таким же траншеям к своим позициям на передовой. Где же вся остальная его рота? Куки, Хьюз и Фармер с пулеметом? Капитан Херст, сержант Тернер, капрал Джонс по прозвищу Сопливый? Удалось ли им прорваться, или их тоже срезало пулеметным огнем, как бедного Дэви Шорта, убитого в считаные минуты после того, как он поднялся из траншеи? «Куда идти, где их искать? — думал Том. — С чего начать поиски?»

Когда они добрались до перевязочного пункта, там творился хаос: поток раненых со всей линии фронта не иссякал. Некоторые, тяжелые, такие как Джимми Кардл, лежали на носилках в терпеливой агонии, ожидая, когда до них дойдет очередь, когда их наконец осмотрят, окажут первую помощь, а потом погрузят в санитарные фургоны и отправят в долгий путь по разбитой дороге — к полевым лазаретам и госпиталям. За домом, укрываясь в выемке, в несколько конных фургонов уже загружали раненых, готовых отправиться в это опасное путешествие. Здесь они все еще были в пределах досягаемости вражеской артиллерии, и в такой близости к линии немецких войск нигде нельзя было надежно укрыться от снарядов и взрывов; смерть в любой момент могла грянуть с неба.

Другие раненые, не столь серьезно пострадавшие, держались группами и старались не терять присутствия духа в ожидании, пока их раны обработают и перевяжут. Всем было больно, но почти никто не кричал. Только из дома изредка доносился крик, и тогда сидевшие снаружи внутренне вздрагивали и думали: «Эх, бедолага…»

Джонс и Том поставили носилки рядом с другими, Том назвал измученному санитару имя Кардла и рассказал все, что ему было известно о его ранах. Когда он обернулся, Джонс уже исчез в толпе.

Том устал как собака, но мозг работал напряженно: нужно было решить, что делать дальше. Он тоже растворился в толпе, пока ему не дали еще какого-нибудь поручения. Его единственной целью было вернуться в госпиталь в Сен-Круа и найти Молли. У меня отпуск, твердо сказал он себе. Капитан Херст сказал, что я могу уехать с партией снабженцев, как только закончится наступление. Ну вот — он, Том, шел в наступление, а потом ему пришлось отступить. Он вынес раненого с поля боя и не имел ни малейшего представления о том, где сейчас остатки его батальона, если от него вообще что-то осталось. Он даже не знал, где он сам. В голове вновь замаячило видение: люди, висящие на колючей проволоке, разорванные на куски перекрестным огнем вражеских пулеметов. Том заставил себя отвлечься от этих картин, запретил себе думать об этом, слышать крики, все еще звучавшие в ушах. Неожиданно в памяти всплыло лицо Сэма Гордона, и Том отвернулся, чтобы не видеть раненых, лежащих на земле возле маленького фермерского домика. Он выполнил свой долг и готов был выполнять его дальше — но только после того, как вернется в Сен-Круа, к Молли.

Прежде всего нужно было попасть в Альбер. А там уже нетрудно будет найти Сен-Круа и монастырь.

«Если я смогу добраться до Альбера, — подумал он, — то через пару часов буду в Сен-Круа». Он вспомнил Джимми Кардла. Выживет ли он? Конечно, тут Блайти без разговоров — его отправят домой, для него война окончена, если только он переживет дорогу. Том представил себе, как санитарные фургоны несутся прочь по ухабам, увозя раненых подальше от опасности.

И тут ему пришла в голову мысль. Превозмогая боль и усталость, он с трудом поднялся на ноги и зашагал туда, где загружались санитарные фургоны. В них рядами расставляли носилки, а потом возницы отправлялись по проложенной в выемке дороге к другим дорогам и тропам, ведущим в тыл. Том проводил глазами только что тронувшийся фургон. Следующий еще загружался, и Том уселся рядом с возницей. Тот, кажется, нисколько не удивился.

— Вместо Хендерсона, на смену? — спросил он.

— Да. Картер, — представился Том, гадая про себя, кто такой Хендерсон и почему его сменили, но решил не упускать такого счастливого случая.

— Ясно, — сказал возница, — а я Джерард.

И они тронулись.

— Полный бардак, — заметил Джерард, пока они катили по дороге. — Все кувырком.

Том согласно кивнул, но ничего не сказал. Ему не хотелось втягиваться в разговор с этим человеком. Хоть они и ехали прочь от линии фронта, опасность еще не миновала. Снаряд просвистел у них над головами и разорвался совсем рядом. От взрыва конь шарахнулся и понес, стуча тяжелыми копытами по земле, и едва не вырвался из оглобель. Джерард спрыгнул вниз, чтобы успокоить его, и долго увещевал словами и поглаживаниями, пока они наконец не смогли продолжить свой путь к полевому лазарету.

Здесь тоже царил хаос — раненые прибывали сплошным потоком со всех фронтов. Санитарные фургоны выстроились в очередь, чтобы их выгрузить, и, когда дошла очередь до них, Том с Джерардом вытащили свои носилки и отнесли их туда, где другие уже стояли рядами на земле в ожидании. Когда вынесли последние носилки, Джерард обошел фургон и распряг коня.

— Я дам ему корма и напою, — сказал Джерард. — А ты пока принеси-ка нам чего-нибудь пошамать.

Он достал из-под сиденья два котелка и протянул их Тому, неопределенно махнув рукой в сторону длинного барака. Том зашагал туда, только тут поняв, что ничего не ел с рассвета и голоден как волк. В бараке было жарко и многолюдно. Том с котелками подошел к столу, за которым санитар разливал какое-то горячее варево. Потом Том вышел с полными котелками во двор, где его отыскал Джерард, и они вдвоем быстро заглотили горячую еду, отполировав котелки до блеска. Уже снова приближался рассвет, небо на востоке светлело, а санитарные фургоны все подъезжали и подъезжали.

— Нам пора, — сказал Джерард. — Погоди только — отойду тут по малому делу.

Он направился к уборным, а Том повернул в другую сторону. Он смешался с толпой и затерялся среди теней, так что, когда Джерард вернулся, чтобы гнать фургон обратно, за новыми ранеными, Тома уже нигде не было видно. Джерарду некогда было его разыскивать — он пожал плечами, вскочил на свое сиденье и поехал один за новыми ранеными.

Из-за угла барака-столовой Том проводил его глазами, а потом и сам пустился в путь. Нужно было уйти подальше от лазарета, пока не рассвело. Восходящее солнце подсказало ему, где восток, и он двинулся по бездорожью на юг — к Альберу, Сен-Круа и Молли.

Том шел без отдыха почти два часа и наконец понял, что больше не может. Путь его лежал по бездорожью. Дороги и переулки были забиты войсками и техникой, идущими то в том же направлении, то навстречу — бесконечный и довольно беспорядочный поток марширующих людей, орудийных лафетов, двухэтажных автобусов, набитых солдатами, санитарных фургонов, штабных автомобилей, а иногда и тяжелых орудий. Автомобили и фургоны ехали в обоих направлениях, и Тому показалось, что лучше держаться подальше от дорог — так выходило быстрее. Теперь у него была только одна цель — добраться до Молли. Встречи в Альбере, которую они планировали, теперь не выйдет — она ведь не знает, что он идет к ней, значит, нужно найти ее в монастыре.

Наконец ноги отказались нести его дальше, и он огляделся в поисках места, где можно было бы немного передохнуть — поспать хоть пару часов. Среди искореженных пней, которые были когда-то рощей на краю поля, Том увидел останки какого-то строения и, собрав последние силы, поплелся к нему. Это действительно были руины, но сквозь зияющую дыру в задней стене было видно желанное убежище — три стены и половинка крыши. Том влез внутрь и, к своему изумлению, обнаружил, что на полу еще валяются вороха соломы. Она была сырая и пахла плесенью, но еще никогда в жизни никакая постель не казалась ему такой уютной. Он сгреб мокрую вонючую солому в угол под крышей, растеребил немного пальцами, рухнул на нее и мгновенно уснул.

Проснулся он несколько часов спустя, когда на лицо ему упал луч вечернего солнца. Тело затекло и окоченело, зубы стучали, в голове пульсировала боль. В первый миг он непонимающе озирался по сторонам, а затем на него вновь нахлынули воспоминания вчерашнего дня: грязь, кровь, разорванные на куски тела, Сэм Гордон, умирающий в воронке от снаряда; путь к окопам с Джимми Кардлом на спине и кошмарное путешествие с санитарным фургоном.

Вдруг навалилась смертельная усталость. Том снова улегся на сырую солому и попытался осмотреться вокруг. Три стены с неровными зияющими дырами на месте обвалившихся камней, сильно покосившиеся — вот и все его укрытие, если не считать остатков соломенной крыши, угрожающе нависшей над ним на переломанных стропилах. Четвертая стена превратилась в груду обломков, за которой было видно небо — сияющее, будто отполированное голубое пятно и багровое пламя заката вдали. За рухнувшей стеной слышались птичьи трели — звук, показавшийся ошеломленному Тому совершенно неуместным. Откуда бы взяться птицам на поле боя? Где-то вдали все еще гремели выстрелы — постоянный аккомпанемент его жизни в последние недели. Он вновь поднял голову, приподнялся на локте, но голова закружилась от этого усилия, и он снова рухнул, закрыв глаза. Он чувствовал на лице последние лучи солнца, но они не согревали: холод пронизывал до костей, все тело, кажется, тряслось, и при этом он был весь в поту.

Пытаясь сосредоточиться и решить, что делать дальше, Том понял, что ему ужасно хочется пить. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Он попытался сглотнуть, но глотать было нечего. Как только он подумал об этом, жажда, казалось, стала еще больше усиливаться, пока не сделалась всепоглощающей. В последний раз он ел и пил на рассвете, в полевом лазарете, и голода до сих пор не чувствовал, зато от жажды в горле так пересохло, что оно стало саднить. Мысль о воде сделалась единственной заботой, и он вновь попытался встать. Это же ферма, в конце концов, — где-то тут должна быть поилка, может быть, прямо за домом, или хотя бы груда камней, в которой могла собраться дождевая вода. Том подполз по грязному полу к обвалившейся стене и, привстав, заглянул за нее. Перед ним лежали плоские поля — голые, перемежающиеся лишь редкими группками чахлых деревьев, рухнувшими каменными стенами и побитыми рядами кустов вдоль тропинок. Возле амбара росло одно-единственное дерево, корявое, без листьев — на его-то ветвях дрозд и распевал свою вечернюю песню. Поддеревом стояло маленькое деревянное корытце, а в нем маслянисто поблескивала на солнце вода. С огромным трудом Том поднялся на ноги и поплелся к корыту. Заслышав его, дрозд испуганно вспорхнул, но Тому было не до него: он всем своим существом стремился к воде и только к воде. Добравшись до корыта, он опустился на колени, зачерпнул ладонью солоноватую воду и влил в пересохший рот. Вода была затхлой на вкус, и его едва не вырвало, но, переждав минуту, он заставил себя выпить еще немного. Затем тяжело привалился спиной к дереву и, закрыв глаза, вновь погрузился в сон.

— Так-так! Что это у нас тут?

Гортанный голос разбудил Тома, он поднял голову и увидел двух патрульных из военной комендатуры, стоящих над ним с винтовками в руках.

Один, с сержантской нашивкой на рукаве, спросил:

— Что это ты здесь делаешь?

Мгновение Том молча смотрел на него, а затем сказал:

— В Альбер иду.

— Вот оно как? Ну-ка, встать. Фамилия, номер?

— Рядовой номер 8523241 Томас Картер, первый батальон Белширского полка легкой пехоты, сержант.

— Так почему же, рядовой Картер, ты здесь один, а не со своим полком?

— Я не знаю, где они, сержант.

Голос сержанта стал несколько жестче:

— Как тебя понимать, Картер? Не знаешь, где они? Ты дезертир, так?

— Нет, конечно! — Тома уязвило это предположение. — Меня послали доставить одного парня на перевязочный пункт.

— Тут нету никаких перевязочных пунктов, — заметил сержант.

— Нет. Я знаю. Я потом поехал в санитарном фургоне в лазарет. А сейчас иду оттуда.

— А чего ж с санитарным фургоном не вернулся?

— Мне нужно было в Альбер, — сказал Том. Он не знал, стоит ли говорить, что ему дали отпуск. Все равно ведь не поверят, а пропуск он показать не может. Пропуск разнесло на клочки вместе с Сэмом Гордоном. Том быстро заморгал, стараясь избавиться от видения Сэма Гордона и его ноги в воронке от снаряда.

— Почему в Альбер? — впервые подал голос другой патрульный. — Почему не назад, на фронт, искать своих товарищей?

— Мои товарищи остались висеть на проволоке на ничейной земле, — угрюмо проговорил Том. — Моих товарищей джерри разнесли снарядами. Моих товарищей разорвало в клочья пулеметными очередями. Вот почему я не могу вернуться к товарищам.

— Струсил, да? — спросил патрульный.

— Еще бы не струсил, мы там все трусим как черти. Кто говорит, что не трусит, тот врет. — Он посмотрел на красные фуражки патрульных и добавил: — Вам-то откуда знать. Вас же там не было. Другие такие же были — стояли в сторонке, ждали, чтобы пристрелить какого-нибудь бедолагу, если он не пойдет вперед.

Вот этого говорить не стоило. Сержант резко сказал:

— Ну вот что — пойдешь с нами. Ты арестован за дезертирство, Картер. — Он ткнул в Тома стволом винтовки. — Пошел.

Обессилевший Том оказался между двумя патрульными, и его повели по тропинке, бегущей к дороге мимо дальнего конца его сарая. Вдалеке виднелись здания Альбера, купол его базилики, гордо выстоявший после всех пушечных обстрелов, увенчанный золотой Мадонной — она по-прежнему висела под прямым углом над вымощенной камнями площадью.

Тома доставили на командный пункт, где патрульные и сдали его офицеру.

— Рядовой номер 8523241 Томас Картер, первый батальон Белширского полка, сэр. Пытался дезертировать, — сказал сержант. — Прятался в сарае.

Так начался кошмар. Офицер, майор Джайлз из военной полиции, взглянул на Тома, стоявшего перед ним навытяжку — растрепанного, небритого, в грязной форме. Он заметил покрасневшие глаза и серую бледность кожи и понял, что перед ним человек на грани изнеможения.

— Итак, Картер, — проговорил он ровным голосом, — что вы можете рассказать о себе? Вы бросили своих товарищей?

Майор был молодым человеком с гладкими темными волосами и аккуратно подстриженными усами. Его темно-карие, глубоко посаженные глаза испытующе вглядывались в лицо Тома.

— Нет, сэр, — ответил Том. — Никогда, сэр.

— Так зачем же вы прятались в сарае?

— Я не прятался, сэр, — ответил Том. — Я отдыхал по дороге в Альбер.

— Откуда вы идете? — спросил майор Джайлз. — Где ваш полк?

— На фронте, сэр. В Бомон-Амель, сэр.

— Так отчего же вы не с ними, Картер?

— Мы наступали, сэр, в первый день. Наших почти всех выкосило, сэр.

— А вы остались живы. — Голос майора Джайлза стал жестче. — Как же так вышло, Картер?

— Меня оглушило снарядом, сэр. Когда я пришел в себя, я был наполовину под землей, пришлось откапываться. А пока откопался, уже никакого наступления не было.

— И вы сразу удрали обратно в окоп, на свои позиции.

— Нет, сэр. К тому времени уже начало темнеть. Санитары вышли за ранеными. Я нашел одного парня, Джимми Кардла, в воронке от снаряда, у него обе ноги были сломаны. Я вытащил его, сэр.

— И вернулись к своему батальону.

— Нет, сэр. Там ничего было не понять — повсюду дым, снаряды, трупы. Я сначала даже не знал, куда идти. Должно быть, ползал по кругу, потому что Сида Джонсона видел дважды.

— Сида Джонсона?

— Это парень из нашего батальона, сэр. Он лежал мертвый в воронке, сэр. Я увидел его и пополз было назад, к своим, а потом снова на него наткнулся.

— И что же вы сделали тогда?

— Пополз следом за санитарами, сэр. Вот тогда я и нашел Джимми Кардла. Я утащил его обратно в траншею. Я еще все кричал: «Раненые!», чтобы нас не приняли за джерри, сэр.

— Кто был в окопе? — спросил майор. Лицо у него немного смягчилось, когда Том рассказывал свою историю, но глаза все так же пытливо сверлили Тома.

— Какой-то офицер, сэр. Лейтенант.

— Как его фамилия?

— Не знаю, сэр.

— Из вашего полка?

— Нет, сэр, думаю, он ирландец, сэр.

— Что он вам сказал?

— Велел мне помочь санитару по имени Джонс отвезти Джимми Кардла на перевязочный пункт. Он еще дал мне рубашку и гимнастерку, сэр.

— Зачем?

— Мои пропали, сэр, я был в одной гимнастерке, и от той одни лохмотья остались.

— То есть это он дал вам гимнастерку, которая на вас сейчас?

— Да, сэр, и велел мне найти каску.

— Но вы этого не сделали.

— Нет, сэр. Мы повезли Джимми Кардла на перевязочный пункт.

— А дальше?

Том задумался на мгновение, а потом сказал:

— Джонс куда-то пропал…

— Куда же он девался?

— Не знаю, сэр, должно быть, ушел обратно на передовую.

— Отчего же вы не пошли с ним?

— Я пошел к санитарным фургонам.

Майор поглядел на него озадаченно.

— Это еще зачем?

— Мне нужно было в Альбер, сэр. Я помог привести санитарный фургон в полевой лазарет.

— Почему вы решили, что вам нужно в Альбер, Картер? — В голосе майора вновь послышалась жесткая нотка. — Почему вы не приложили всех усилий, чтобы вернуться к своему батальону или к тому, что от него осталось?

— У меня был пропуск, сэр.

— Пропуск?

— Отпуск по семейной надобности, сэр.

— Отпуск! — Майор глядел недоверчиво. — Отпуск в самый разгар крупнейшего сражения за всю войну?

— Да, сэр.

— Кто же дал вам этот… отпуск?

— Командир роты, сэр, капитан Херст.

— Я не верю вам, Картер, — отрезал майор Джайлз. — Если у вас есть пропуск, то где же он? Покажите.

— Не могу, сэр.

— И почему же?

— Его больше нет, сэр. Его разнесло взрывом.

— Взрывом? Как удачно. — Майор внимательно посмотрел на него. — И как же это случилось?

— Мы шли через нейтральную полосу, и тут сзади упал снаряд. Меня сбило с ног.

— По-моему, вы сказали, что вас засыпало взрывом, — резко сказал майор.

— Не этим, — сказал Том.

— А, так выходит, снарядов было два, — язвительно проговорил майор.

— Снарядов было гораздо больше, сэр, — сказал Том. — Я прыгнул в воронку, укрыться, и услышал чей-то крик. — Том помолчал, но майор ничего не говорил, и он продолжил: — Там был один парень, ему оторвало ногу. Его звали Сэм Гордон.

— Из ваших?

— Из того же батальона. Я сделал для него все, что мог, сэр, наложил жгут, чтобы остановить кровь. Он весь дрожал, вот я и накинул на него гимнастерку, а сам пошел за помощью.

— Вы оставили его и пошли за помощью.

— Да, сэр, я больше ничего не мог сделать для него, сэр. Я оставил метку, чтобы найти его потом.

— Какую метку?

— В той же воронке было еще два парня, сэр. Мертвые. Я взял у одного из них винтовку и поставил стоймя, а к ней привязал лоскут от рубахи этого парнишки.

— А потом отправились за помощью.

— Да, сэр, и только успел отползти, как упал еще один снаряд. Это тот, который меня засыпал, сэр.

— Продолжайте, Картер.

— Я уже говорил — когда я снова пришел в себя, я был наполовину засыпан землей, и мне пришлось откапываться. Я оглянулся туда, где оставил Сэма Гордона. Там ничего не было. Его разбомбило. Наверное, тем же снарядом, что меня засыпал.

— И какое отношение все это имеет к вашему пропуску? — резко спросил майор Джайлз.

— Он был в кармане моей гимнастерки, сэр. Я оставил ее на плечах у Сэма Гордона.

— Выходит, вам нечем доказать, что вам разрешили в разгар боев уйти в Альбер.

— Мне дали отпуск только после того, как битва закончится, — сказал Том.

— Но она еще не закончилась, — негромко заметил майор. — Она еще даже толком не началась! — Он задумался на мгновение, а затем спросил: — Что вынудило этого вашего капитана Херста дать вам отпуск по семейной надобности, Картер? И зачем вам нужно было в Альбер?

— Он дал мне сорок восемь часов, сэр, чтобы жениться.

Сказав это, Том и сам понял, как неубедительно это звучит.

— Жениться? — В голосе майора Джайлза снова зазвучало недоверие. — Жениться… В разгар большого наступления. Что он за капитан такой, как ему это в голову пришло, черт побери?

— Есть одна девушка, сестра милосердия. Мы хотели пожениться, как только сможем, а сейчас она ждет ребенка, вот я и хотел жениться на ней до того, как она уедет домой рожать.

Голос у Тома оборвался.

Майор Джайлз долго смотрел на Тома и наконец сказал:

— Итак, чтобы жениться на этой девушке, вы изменили своему королю, бросили своих товарищей — просто бежали с поля боя, где они сражались.

— Нет, сэр, все было не так, сэр, — возразил Том. — У меня был пропуск, сэр. Мне нужно было в Альбер. Если бы не это, я бы никогда не ушел.

— А эта девушка, сестра милосердия, — она знает, что вы идете к ней?

— У меня не было возможности сказать ей, сэр. Капитан Херст передумал и дал мне разрешение, когда мы были уже на передовой.

— Передумал? Значит, вначале он вам отказал?

— Да, сэр.

— Что же заставило его изменить свое решение?

— Не знаю, сэр. — Том никогда не понимал до конца, что заставило капитана Херста изменить свое решение, но полагал, что это было письмо от Сары. Он сомневался, что такое объяснение сейчас вызовет доверие, поэтому просто сказал: — Не знаю, сэр.

— Не знаете? То есть вы хотите сказать, что он просто послал за вами и объявил: «Да, знаете, Картер, я все-таки решил отпустить вас жениться. Надеюсь, вы будете жить долго и счастливо». — Слова майора Джайлза так и сочились сарказмом. — Боже правый, вы, должно быть, рассчитываете, что я в сказки верю. — Он смотрел на Тома в упор — так и сверлил его глазами, словно хотел прочитать, что у него на уме. Потом вздохнул. — Вы арестованы, Картер, за дезертирство перед лицом врага. Вы останетесь здесь под арестом, пока мы постараемся проверить ваш рассказ, а потом вас, без сомнения, ждет военный трибунал. Уведите его, Такер.

Сержант вывел Тома из комнаты и повел к каменному сараю, где располагались две камеры. Без единого слова он указал Тому на одну из них, а затем захлопнул дверь, громыхнув у него за спиной здоровенными засовами.

В камере не было ничего, кроме походной раскладной койки и ведра. Было одно высокое окно, открытое, чтобы проходил воздух, но забранное решеткой, чтобы исключить побег, и прочная деревянная дверь. Том бросился на койку и в отчаянии закрыл голову руками.

«Конечно, они мне поверят, — думал он, чувствуя, как сжимают его тиски паники, — не могут не поверить. Конечно, капитан Херст скажет им, что выдал мне пропуск… а что, если не скажет?»

По реакции майора Джайлза Тому стало ясно, что выдавать такой пропуск было ни в коем случае нельзя.

«Капитан Херст влипнет по уши в дерьмо, — думал Том, — и я вместе с ним. А Молли? Что с ней теперь будет? Теперь я ее больше никогда не увижу и уж тем более не смогу на ней жениться».

Несколько часов спустя явился сержант Такер с ведром горячей воды, крохотным кусочком мыла и еще кое-какими гигиеническими принадлежностями.

— Побрейся и отскреби с себя грязь, Картер, — сказал он и протянул Тому бритву. Он стоял и смотрел, как Том срывает с себя остатки грязной одежды и окунает голову в ведро. Мыло было роскошью, которую он не видел уже давно. Не обращая внимания на сержанта, стоявшего рядом с суровым, настороженным видом, Том отмылся весь, сверху донизу, промыл голову, а потом взялся за бритву. Сержант бдительно шагнул к нему, но Том сумел с помощью крошечного обмылка взбить пену на лице и начал бриться, окуная бритву в ведро с остатками воды. Выбритое лицо, чистое тело и восхитительно чистая одежда самым великолепным образом подняли Тому боевой дух. Он повернулся к сержанту и спросил:

— Что дальше, сержант?

— Назад в камеру, приятель, — последовал лаконичный ответ. — Шагай.

Тома отвели обратно в камеру, и дверь захлопнулась за ним с гулким грохотом. К этому звуку Тому пришлось привыкнуть за следующие десять дней. Его почти весь день держали взаперти, выпускали только для прогулок под охраной, полчаса водили по маленькому дворику, а затем возвращали в одиночную камеру.

Ему разрешили написать одно письмо, и в нем он попытался рассказать Молли о том, что произошло, но так, чтобы ее не пугать. Он не знал, поймет ли она то, что он сам понимал слишком хорошо: если его признают виновным в дезертирстве, то в лучшем случае отправят на каторгу, а в худшем — расстреляют.

Рэйчел долго смотрела на письмо, которое Том написал накануне казни. Слезы щипали глаза, в горле застрял комок. Так вот, значит, как. Вот что случилось с ее прадедом, Томом Картером. Его объявили дезертиром и расстреляли на рассвете. Она вновь перечитала письмо. Он держался так храбро, старался утешить Молли… Что подумала Молли, когда получила это письмо? Должно быть, она была в полном отчаянии. Рэйчел долго не могла читать дальше. Оставалось еще несколько писем, но последнее письмо Тома как-то выбило ее из колеи. Она сидела, держа в руке пожелтевший листок (но карандашные строчки на линованной бумаге были все еще четкими), и ощущала странную пустоту внутри. Знала ли бабушка, что ее отца расстреляли? Рассказала ли ей об этом ее мать? Почти наверняка нет — когда мать умерла, Роуз была еще совсем маленькой. А бабушка? Тоже, наверное, не рассказывала, ведь это делало обстоятельства ее рождения еще более постыдными, а бабушка и без того стыдилась ее. Роуз сказала, что сама не читала ни одного письма — значит, она не знает.

В поисках утешения Рэйчел сняла трубку и набрала номер Ника Поттера. Тот ответил сразу же.

— Ты занят? — спросила Рэйчел.

— Ничего такого, что не может подождать, — ответил Ник, что-то уловив в тоне ее голоса.

— Можешь приехать?

— Уже еду, — отозвался он. — С тобой все в порядке?

Рэйчел попробовала засмеяться — не получилось, и тогда она сказала:

— Да, только что узнала печальную новость, вот и все. Подумала — может, ты поднимешь мне настроение.

— Я еще у мамы, — сказал Ник. — Буду у тебя примерно через три четверти часа.

Безмерно обрадованная этой новостью, Рэйчел налила себе вина и взялась за следующее письмо. Это было письмо Тому от Молли, которая тогда еще не знала о его смерти.

Ник забрал Рэйчел и Роуз из Котсуолд-Корт в половине одиннадцатого. Когда старушка села рядом с ним на переднее сиденье, ее кресло разместилось в багажнике, а Рэйчел сзади, Ник сказал:

— Итак, куда едем?

— Если не возражаете, Ник, — сказала Роуз, — думаю, мне нужно побывать в баре «Король Артур» в Чарлтон Амброуз. После всего, что Рэйчел рассказала мне сегодня утром, мне что-то захотелось еще раз взглянуть на это место.

Утром Рэйчел пришла к бабушке, захватив с собой жестянку из-под печенья вместе с ее содержимым.

— Привет, дорогая. Какой приятный сюрприз, — сказала бабушка. Она стала хлопотать на своей маленькой кухоньке, готовить им кофе, а Рэйчел разожгла газовый камин, чтобы согреть комнату.

— Мы сегодня едем обедать в город, — сказала она.

— Да? Как мило. Тогда позвони миссис Дрейк и скажи, что меня не будет в обед.

К тому времени, как Рэйчел закончила разговор с комендантом, кофе был готов, и она отнесла его в гостиную.

— И с кем же мы будем обедать? — спросила бабушка, когда они устроились у камина.

— С Ником Поттером.

— Это тот, что передавал приветы?

— Он самый.

— Хорошо. Рассмотрю его как следует.

— Бабушка! — предостерегающим тоном сказала Рэйчел, но бабушка только рассмеялась.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я буду очень тактична. А теперь рассказывай, с чем пришла.

Рэйчел вынула из сумки жестянку из-под печенья и сказала:

— Вот, бабушка. Я просмотрела все, и один конверт там для тебя.

— Для меня? — Вид у бабушки был изумленный.

— В самом низу лежал большой коричневый конверт, — объяснила Рэйчел. — Он был запечатан, но никому не адресован, поэтому я вскрыла его. В нем были кое-какие вещи, я их тебе сейчас покажу, и письмо, адресованное тебе.

Роуз Карсон побледнела.

— От кого? И что там написано?

— Я не открывала его, — сказала Рэйчел, — но думаю, что оно от твоей матери. Почерк на конверте очень похож на тот, что в дневнике.

Она протянула бабушке маленький белый конверт, и та взяла его дрожащей рукой. Вгляделась в надпись на лицевой стороне и сказала:

— Не могу прочесть без очков. Что там написано?

— Оно адресовано Розмари Дэй. Это же ты, да, бабушка?

— Меня никто не называл Розмари с тех пор, как она умерла, — удивленно сказала бабушка.

— Я и не знала, что это твое настоящее имя, — сказала Рэйчел.

— «Розмарин для памяти…» Открой его, будь добра.

Рэйчел осторожно вскрыла конверт и, достав письмо, протянула бабушке.

— Сейчас найду твои очки, — сказала она.

— Нет, прочитай мне вслух.

— Может, ты все-таки сначала про себя прочитаешь, бабушка? Мне кажется, так будет лучше.

Рэйчел протянула ей очки.

— Ты знаешь, что там написано? — спросила бабушка, взяв очки, но не надев их.

— Точно не знаю, — ответила Рэйчел. — Но, кажется, догадываюсь.

— Тогда читай.

Рэйчел взяла у нее письмо и развернула. Оно было датировано 3 марта 1924 года.