Я уже не могу видеть этот выпуск «ХЕЛЛО!». Ну сколько, скажите, раз можно разглядывать левую подмышку Бруклина Бекхэма? Правда, больше читать все равно нечего. Есть только «Вог» со склеенным соплями содержанием да «Космо» с Шарлиз Терон на обложке. К нему я даже прикасаться не хочу. После «Белоснежки» я ее боюсь. Не могу избавиться от ощущения, что она вот-вот выпрыгнет со страницы и укусит меня.

Поскольку читать нечего, искоса поглядываю на спешащего через комнату таракана с пучком чьих-то остриженных волос на спине. Мои собственные волосы gee еще свисают мне на уши. Я не могу ждать еще один день. Если через пять минут никто не появится, просто пойду домой и сама покрашу их над ванной.

А тут еще Эмили все время хнычет. Я попыталась засунуть ей в рот палец, однако это не помогает — она хочет есть. Но я не буду ее тут кормить.

Как вы это себе представляете: сидит дама, ведет светскую беседу с совершенно незнакомыми людьми и вдруг достает у всех на виду свою титьку? Вот как другие женщины это делают? И как в это время поступают незнакомые люди? Стараются не смотреть? Между прочим, титьки — это мое третье самое интимное место после ступней и вульвы. Я бы наверняка посмотрела. Мельком, но все же посмотрела бы.

Через целых пятнадцать с половиной минут из-за занавески из бисера шаркающей походкой появляется какая-то толстуха. Ее огромные, как у хоббита, ступни втиснуты в зеленоватые шлепки, а обе руки снизу доверху покрыты татуировками: на правой — Том Хиддл — кто-то в образе Тора, а на левой — тот же Тор в виде Криса Хем-как-его-там.

— Привет, я Стефи. А вы Мэри? — В ее глазах ни тени улыбки.

— Да. Мэри Брокеншайр.

На Стефи застиранная футболка с Гриффиндором, а ее розовато-серые волосы зачесаны на одну сторону и полностью выбриты с другой.

— Проходите, пожалуйста, сюда…

Стефи проводит меня через завешенную бисером грязноватую арку и ведет по блестящим черным плиткам пола к раковинам. Не доходя до них, мы сворачиваем к боковому креслу с висящим перед ним зеркалом. Она усаживает меня, кладет мне на плечи свои горячие руки и начинает обычную, но ненужную в данном случае болтовню о моих предпочтениях: она уже и так все знает, потому что на прошлой неделе я приходила к ней на пробу.

— Так, значит, черный. Вам предлагали чай или кофе?

— Нет. — Я не люблю ни чай, ни кофе. Предпочитаю сок, но они не держат сок, только какую-то бурду, при одном виде которой мне кажется, что мои зубы начинают гнить. И даже я знаю, что молока от них тоже не дождешься, но, чтобы соблюсти приличия, говорю: — Пожалуй, чай. Спасибо.

Стефи исчезает и вскоре возвращается с накидкой, но без чая. Пока я достаю Эмили из коляски и усаживаю ее в детское кресло-качалку, она стоит рядом, надеясь увидеть что-нибудь интересное. Да, конечно, люди любят смотреть на младенцев. Я усаживаю Эмили и задергиваю занавеску. Мне не нравится, когда ее разглядывают слишком пристально. Кстати, и меня тоже. Просто так, на всякий случай.

Стефи оборачивает накидкой мое тело, оставляя открытой только голову. Раньше я любила набрасывать на себя накидку. Или большое полотенце. Ничто нельзя сравнить с тем чувством полета, когда бежишь после горячей ванны по коридору, завернутый в большое полотенце, а его края развеваются сзади как крылья. Мы с моей кузиной Фой так всегда и поступали. Или, может быть, это было только один раз?

— Как вы управляетесь с малышкой? — спрашивает Стефи.

— Ничего, спасибо. Она у нас пятая, так что мы привыкли к постоянной усталости. Да вы, конечно, и сами знаете!

— О да! — Ее лицо озаряет улыбка. — У нас четверо, и это просто сплошной хаос. Но нам это нравится. Нам нравится этот хаос!

Мы улыбаемся друг другу счастливой улыбкой родителей, и она начинает намазывать мои волосы краской.

— Что вы собираетесь делать сегодня вечером? — Судя по голосу, она задает этот вопрос уже в десятитысячный раз. В ее лишенных интонации словах не слышится ни малейшего намека на интерес, но я отвечаю все равно:

— Еще не знаю. Поброжу по магазинам. Потом заберу детей. Я все еще в декрете, так что мне не надо все время укладываться в график, как во время работы.

— А чем вы занимаетесь?

— Я врач. Терапевт.

— Понимаю. А где все они сейчас? У друзей?

— Мои дети? — спрашиваю я, захваченная врасплох. — Они все в школе.

— Разве сейчас не каникулы?

— Они учатся в частной школе. У них каникулы были на прошлой неделе.

— Да? — спрашивает она с кислой миной на лице. — Все четверо в частной школе?

— Угу, — гордо отвечаю я, покачивая кресло-качалку. — Папочка просто души в них не чает. Но я уже сказала ему, что пяти нам вполне хватит. В январе мне сделают операцию. Если его не остановить, он наплодит целую футбольную команду.

— Ага, я думаю, что и мой тоже!

— Сегодня годовщина нашей свадьбы, поэтому вечером придут мои родители, чтобы посидеть с ними, пока мы сходим в ресторан.

— О-о-о! А куда вы пойдете? В какое-нибудь уютное местечко?

Что за дурацкий вопрос! Нет, мы пойдем в однозвездочную дыру, где повар подтирает задницу салатом.

— В «Китайский сад». Знаете, там, где с потолка свисает золотой дракон. Хочу сделать ему сюрприз.

— И чем же занимается ваш благоверный?

При этих словах я невольно вспыхиваю. Как бы мне хотелось иметь хотя бы парня!

— Он персональный тренер.

— Как мило! Вот бы мой повел меня куда-нибудь. Вы знаете, с тех самых пор, как родилась Ливи, мы так нигде и не были, а в следующем месяце у нее уже первое причастие.

— Правда?

— Угу. Но мы все равно не можем себе этого позволить. Рика уволили из аэропорта.

— Вот черт, — говорю я с угрюмым видом, которого она от меня ожидает. — А кем он…

— Он работал грузчиком багажа. Отдал им целых двадцать лет. Выходил на работу даже в выходные, и когда они бастовали. А еще он поймал террориста.

— О господи! — Тот же таракан теперь трусцой бежит вдоль плинтуса. Я делаю вид, что поперхнулась. Стефи спрашивает, не дать ли мне воды, и, наконец вспомнив, что не принесла мне обещанный чай, суетливо убегает проверить «Куда это он там запропастился», будто чай мог в это время вести с кем-то светскую беседу.

В конце концов она приносит мне чай и два печенья с кремовой начинкой, у одного из которых обломан край. Я разнимаю печенье и соскребаю зубами крем, а потом начинаю медленно жевать половинки, пока они не растворяются у меня во рту. Только проглотив печенье я замечаю, что Стефи все это время пристально смотрит на меня. Щеки мои покрываются румянцем.

Но тут, на мое счастье, в сумке блямкает телефон, и я начинаю перебирать ее содержимое, якобы пытаясь отыскать его.

— Думаю, это папочка потерял своих девочек.

— А-ах, — вздыхает Стефи, и глаза у нее затуманиваются.

Это, конечно же, никакой не папочка, а мейл с «Ибей», извещающий меня о распродаже канцелярских товаров по случаю окончания семестра.

— Он? — вопрошает Стефи, проводя расческой по намазанным краской волосам.

— Ага. Спрашивает, не надо ли чего принести.

— Какой заботливый!

Я протягиваю ей свой айфон, чтобы продемонстрировать его фото. Она берет его у меня и прищуривается:

— Ну, блин! Какой красавчик!

Не составляет особого труда догадаться, о чем она думает: и как это я смогла подцепить такого парня?

— Мне очень повезло, — говорю я. Она возвращает мне мобильник, и я снова надежно укрываю его в глубине моей сумки. — Мы влюбились друг в друга еще в детстве.

— Так значит, вы рано начали. То-то я смотрю, что вы слишком молоды для пятерых.

— Я родила первого в четырнадцать.

— Ну, блин!

— Потом родились близнецы, а за ними Гарри. Из-за моей учебы нам пришлось нелегко, но мы справились. А потом на свет появилось вот это маленькое чудо.

— А я, вот не поверите, встретила своего Рика во время девичника.

Заметьте, я не спрашивала ее об этом, да и вообще мне это совершенно не интересно, но делаю вид, что все обстоит ровно наоборот, потому что по необъяснимой причине мне хорошо в ее компании: сидят две такие счастливые мамашки и болтают о том о сем.

— Я тоже люблю вечеринки.

— Да, славно мы тогда похулиганили, — смеется она. — А он, между прочим, вел караоке и, когда надо было петь «Раз, два, три, леди», указал на меня. И тут я сразу поняла, что он и есть тот самый.

— Тот самый, — улыбаюсь я, глядя на нее в зеркало. — Приятно это сознавать, правда?

— Нет, у нас, конечно, тоже всякое бывает. Вот вчера он подхватил простуду и стал хрипеть прямо как Дарт… ну как его там? А я ему и говорю: «Рик, клянусь мамой, если ты еще будешь так сипеть, я покрошу тебя на кусочки». Просто совсем меня довел.

Стоп, думаю я, зачем же ты живешь с человеком, чье дыхание может довести тебя так, что ты готова его убить? Я прямо так и спросила:

— Так что, вы его больше не любите?

— Конечно люблю, — смеется она. — Это я так пошутила. Только хорошо бы он был каким-нибудь нефтяником, или че-нить в таком роде, чтобы хоть иногда его не было дома, понимаете?

Нет, все равно не понимаю, но прежде, чем успеваю задать очередной вопрос, она протягивает мне тот же журнал, который я уже пролистала раз шесть в комнате ожидания, и удаляется. Мне ничего не остается, как снова разглядывать волосатую подмышку Бруклина и читать интервью с матерью Лиама Пейна о его провале на конкурсе «Британия ищет таланты».

Раньше мы играли в эту «Британию…» в пабе. Обычно это происходило, когда кухня прекращала свою работу, тетя Челле уходила помогать дяде Стью в баре, а парни оставались наверху. Тогда мы прокрадывались вниз и устраивали полночный пир из все еще теплой жареной картошки и обрезков багета, которые макали в подливку от салата. Насытившись, мы по очереди выходили из подсобки, рассказывали перед жюри, состоящим из разложенных на стойке плюшевых игрушек, свои душещипательные истории, а потом хрипели песни в бутылку из-под уксуса. И жюри неизменно объявляло нас победителями.

Через полчаса Стефи возвращается.

— Ну, пойдемте мыть голову. Оставьте ее с Джоди.

Откуда ни возьмись рядом с креслом-качалкой появляется молодая улыбающаяся Джоди с татуировкой в виде луны и звезд на левом плече.

— Привет, я присмотрю за ней.

— Не спускайте с нее глаз, — говорю я.

— Все будет тип-топ. А можно мне ее подержать, если она проснется?

— Нет. Лучше не надо. Просто оставьте ее на месте.

Стефи снова ведет меня по блестящим плиткам пола, на этот раз к раковинам. Мне тоже нужно что-нибудь блестящее. Скоро ноябрь, и надо начинать готовиться к Рождеству. Не успеваю я усесться, как Стефи уже нажимает кнопки и открывает кран. Сажусь, и, господи, что это за странные волны проходят по моей спине от поясницы к плечам? Я невольно подаюсь вперед и тут понимаю, что это кресло-массажер.

— Что, слишком сильно? — спрашивает она.

— Хм-м… Нет. Просто я никогда такое не пробовала.

— Может, выключить?

— Да нет, думаю, что приспособлюсь.

— Вообще-то оно должно помогать расслабиться, — говорит она. — Но некоторым не нравится. Вы мне скажите, если что.

Я усаживаюсь снова, и уже через несколько мгновений эти сексапильные поглаживания доводят меня до такого состояния, что я невольно начинаю постанывать, словно нахожусь на ложе любви. К счастью, фены так гудят, что никто меня не слышит.

— Между прочим, я недавно начала продавать «Эйвон», — доносится откуда-то издалека голос Стефи. — Хотите, принесу вам каталог?

— Хм…

— А еще в субботу я организую у нас дома вечеринку. Вы свободны?

Я ничем не заслужила такое повышенное внимание, кроме того, что она считает меня денежным мешком, раз четверо моих детей ходят в частную школу.

— Не вполне, — отвечаю я в перерывах между стонами. — В субботу мы обычно проводим время вместе.

— Так приводите их всех с собой. Наши дети тоже там будут. Они смогут вместе смотреть диснеевские мультики. А парни обычно отправляются в паб.

— Самое крепкое, что пьет мой Кейден, это кокосовая вода и коктейль из планктона.

— Тогда пусть сидит в другой комнате и смотрит телевизор. Хоть это-то он может? Давайте, будет классно! Угощения не обещаю, но обычно на таких вечеринках все только жуют «Прингле» и пьют Просекко, разве нет? Да, не забудьте прихватить бутылочку.

— Я сейчас тоже ничего не пью, потому что кормлю грудью, но звучит многообещающе. Я подумаю.

Не успели еще эти слова сорваться с моих губ, а я уже знаю, что не приду. Даже при одной мысли об этом меня бросает в жар. Я как Ариэль из «Русалочки» — мне так хочется быть вместе со всеми, смеяться, бегать и играть на солнце. Но я живу в другом мире. И я совершенно не в состоянии веселиться. Так уж обстоят мои дела.

Я умолкаю, да и Стефи, все-таки сообщив мне свой адрес, тоже ни о чем больше меня не спрашивает. Она энергично массирует мою голову, и я почти впадаю в экстаз. Но когда она переходит к кондиционеру, я уже привыкаю к ощущению, и мне хочется только одного: продолжать чувствовать прикосновение ее пальцев, тепло смывающей шампунь воды и волны массажа, прокатывающиеся по моей спине. Мне хочется остаться в этом коконе навсегда. Я слегка наклоняю голову набок и наблюдаю за тем, как Джоди покачивает кресло-качалку, листая что-то на экране своего мобильника.

Салон постепенно заполняется. Кто-то включил радио, из которого на полную громкость ревет «Де-спасито», потому что «под эту музыку мы танцевали во время отпуска». Судя по всему, три девушки из салона вместе ездили в Испанию. Там они, по их словам, провели время в основном «в отключке», но слышать эту мелодию снова доставляет им видимое удовольствие. Вообще-то все они тут представляют собой довольно тесную компанию.

Наталья с прической, как у принцессы Леи, знает слова наизусть и покачивает бедрами в такт. Стефи и Тони шушукаются у меня за спиной, перемывая косточки своим мужьям. Мег с пучком волос на затылке складывает полотенца и болтает с клиенткой о своем собственном неудавшемся отпуске «ну там, где Мэдди потерялась».

— Представляете, дождь лил почти не переставая, а в воде все время плавало какое-то дерьмо. А потом нас ограбили, и пришлось возвращаться домой.

Вода перестает течь, кресло выключается, и я остро чувствую внезапную перемену. Мою голову оборачивают пахнущим кухней полотенцем и ведут по блестящему полу обратно к креслу — сушить и укладывать. Джоди отправляется варить кофе. Эмили мирно проспала все это время, не нуждаясь в ее помощи.

Мечтательное выражение, не покидавшее лица Стефи при болтовне о детях, полностью испарилось. Теперь она вся при деле — грубо проводит щеткой по волосам, обдавая мою голову жаром из фена, приглаживает и снова взъерошивает мне волосы, укладывая их в каре с пробором посередине. Нежусь еще несколько секунд, пока она закрепляет прическу лаком, прикрывая мои глаза рукой, и не успеваю опомниться, как она уже держит передо мной зеркало. Черное каре. Карие глаза. Рыжины как не бывало. Никто меня теперь не узнает.

— Так хорошо, Мэри?

— Превосходно. Большое спасибо.

— Большое пожалуйста, — Стефи снимает с меня накидку, я перекладываю Эмили обратно в коляску и толкаю ее к кассе. Мне кажется, что Стефи снова хочет спросить меня про вечеринку, но она воздерживается.

Раздается негромкий звон колокольчика, дверь открывается, и в салон один за другим входят трое мужчин. В их движениях нет никакой спешки. Первые двое вытирают ноги о коврик, лежащий у входа, третий вытирает рукавом нос. Мое тело леденеет, и я не могу сдвинуться с места. Мужчины ведут себя шумно и бесцеремонно, громко смеясь и про-куренно кашляя.

Я узнаю этот смех и почти перестаю дышать. Смеется вон тот коротышка с соломенными волосами, нахальной ухмылкой и взглядом стервятника, который выглядит боссом двух других. Да, это они. Точно они.

Думай рационально. Думай логически. Дыши спокойно. Скантс постоянно говорит, что у меня паранойя. Это не могут быть они. Они просто никак не могут здесь оказаться. Дыши глубже. Веди себя нормально. Просто три обычных мужика. Три безобидных клиента.

Стефи протягивает вперед свою пухлую лапу с похожими на сосиски пальцами, унизанными золотыми кольцами.

— Итак, Мэри, с вас тридцать два фунта.

Я ничего не соображаю. Все мое внимание сосредоточено на этой троице — три поросенка, которые пришли разрушить мой дом. Я уже чувствую запах их лосьона для бритья. Если не ошибаюсь, это «Арамис» и что-то еще. «Линкс» или «Олд спайс». Дышать становится совершенно невозможно.

Коротышка с соломенными волосами в коричневом пальто из верблюжьей шерсти начинает рассказывать какую-то историю про аварию на автостраде. Я не улавливаю сути — мой мозг занят лишь тем, чтобы не натыкаться на углы. А тут еще эта слишком громкая музыка — из радио теперь несется визгливый панк-рок. Брюнет в кожаной куртке, узких джинсах и кроссовках пошел делать селфи с той, которую зовут Натальей, — они что, старые знакомые? А третий — мощный как танк и мускулистый как горилла — продолжает стоять на месте, позволяя двум другим находиться в центре внимания. Да, похоже они все тут приятели. Вот подошла Мег, чтобы сделать селфи с брюнетом для Инстаграма. К ней присоединяются Джоди и Тони. Они ведут себя так, словно общаются с рок-звездами. Но я знаю этих мужиков. Я видела их в своих кошмарах. И я узнаю этот смех.

Протягиваю Стефи деньги и прошу положить сдачу в банку для пожертвований. На прилавке стоит коробка со зверушками ручной вязки — львами, тиграми и медведями — с выпученными глазами. Я хочу взять себе одну, но мне надо поскорее уходить.

— Их делает одна наша клиентка, — объясняет Стефи, опуская монеты в банку.

Я знаю, что нельзя задерживаться, но никак не могу решить, какую же зверюшку хочу — льва, тигра или медведя. Кожаная Куртка направляется в сторону кассы. Он будет стоять рядом со мной и может увидеть мое лицо. Прихватываю вязаного льва.

— Спасибо, — говорю я еле слышным шепотом и неловко толкаю коляску в сторону двери.

— Да, так вот эта вечеринка, о которой я говорила… — вдруг бросает мне вдогонку Стефи.

Я никак не могу сейчас говорить с ней, приходится невежливо промолчать. Не успеваю сделать и пары шагов, как Танк обгоняет меня и распахивает передо мной дверь.

Не решаясь поднять глаза, в последнюю секунду все же благодарю его, и наши взгляды на мгновение встречаются. Он хмурится и отворачивается. Что это — смущение или он меня узнал?

— Осторожнее, не споткнитесь, — говорит он низким голосом, и меня снова пронизывает страх. Это бристольский выговор? Вполне может быть. Он произнес только три слова, но я определенно его уловила. На глазах у меня выступают слезы, и я никак не могу их остановить. Надо бежать в квартиру и поскорее закрыть все окна и двери.

— Как они могли здесь оказаться? — бормочу я себе под нос, стараясь перевести дух. Я толкаю коляску все быстрее и быстрее, пока практически не перехожу на бег. Возвращаюсь на главную улицу, а потом выхожу на набережную.

— Шарлотта! Шарлотта! Я оставил тебе немного жареных дырок от бубликов! — кричит мне уличный торговец, когда я проношусь мимо него.

Делаю вид, что не слышу его, и продолжаю бежать, оглядываясь каждые несколько шагов, чтобы проверить, что за мной никто не гонится. Никого нет. Я одна на всей набережной. Чувствую, как глаза и горло разъедает соленый песок, поднятый дующим с моря ветром, но не останавливаюсь.

Почти всю дорогу до дома я плачу.

Прохожу через калитку, спускаюсь по ступенькам, и вот, наконец, я у себя в квартире. Запираю на все засовы парадную дверь, закрываю выход во двор, задергиваю шторы. Проверяю кошек — все на месте. Достаю Эмили из коляски. Она снова начинает хныкать, но я покрепче прижимаю ее к себе, и она успокаивается. Мое дыхание постепенно приходит в норму, и тут я замечаю мигающую лампочку автоответчика и нажимаю клавишу «прослушать».

Тишина.

Потрескивание.

Чье-то дыхание.

Щелчок.

Короткие гудки.

— Кто-то ошибся номером, — говорю я Эмили, но мое сердце снова начинает гулко стучать.

Иду с ней в спальню, опускаю жалюзи, сажусь на скрипучую кровать, которую хозяин квартиры обещает вскоре заменить, и прижимаю Эмили к себе, положив ее голову на свое плечо. Тишину нарушает лишь гулкий стук у меня в ушах.

Тупо смотрю на висящий посреди пустой стены портрет Фриды Кало, оставленный предыдущим жильцом. Понятия не имею, кто она такая, но хозяин квартиры сказал, что картина называется «Бег времени», а парень, который ее оставил, был художником и умер от передозировки. На портрете Фрида одета в белое платье, над головой у нее летит маленький аэроплан, а сбоку на полке стоят часы. Ее густые брови пугают меня. Не понимаю, что все это значит. Кажется, я вообще уже ничего не понимаю.

Меня зовут не Мэри. Мое имя Джоан. По крайней мере, так они меня сейчас называют. Но свое настоящее имя я не могу открыть никому. Здесь, на свободе, находится лишь часть меня. Другую — большую часть мне приходится скрывать. Я вовсе не врач. У меня нет всех этих детей, о которых я рассказала парикмахерше, и мужа, персонального тренера по имени Кейден, тоже нет. Зато имеется новый сосед, которого так зовут, да еще мужская рубашка из благотворительного магазина, обрызганная духами из бесплатного тестера одеколона «Пако Рабан», и я делаю вид, что он забыл ее у меня. Это все. Мэри — это всего лишь образ, причем один из многих. Личина, которую я надеваю, чтобы все они оставили меня в покое.

Но они все-таки вычислили меня, разве нет? Они снова меня нашли.

Нет, говорю я себе, не нашли. А может быть, то были не они? Может быть, Скантс прав, говоря, что во всем виновата моя паранойя. Или он говорит это просто потому, что ему платят за то, чтобы он присматривал за мной, и он вынужден так говорить? Даже если это были они, «Три поросенка», город все-таки достаточно большой, и сейчас он наводнен туристами, родителями с детьми на каникулах и просто праздношатающимися, среди которых легко затеряться. Они, скорее всего, искали бы меня в отеле или небольшой гостинице, так что, пока у меня есть квартира, я в безопасности.

Два дня я из осторожности никуда не выходила. Сказала на работе, что Эмили приболела, и сидела дома. Играла с Эмили и кошками, пекла пирог, принимала ванну, украшала квартиру (хотя до Рождества еще достаточно далеко) и смотрела диснеевские мультики. Я всегда смотрю их только до тех пор, пока не начинается что-то грустное, а потом проматываю или выключаю. Повзрослев, я решила, что печали с меня хватит, поэтому в моем мире Муфаса все еще жив, Немо не потерялся, а Чудовище никак не может превратиться в этого их отвратительного принца.

Потом я заказала кое-что по интернету: новый коврик, чтобы закрыть большую часть ужасного линолеума в кухне, который хозяин квартиры не намерен менять, настольную игру для моего разносчика газет Альфи (я как-то рассказала ему о ней, а тут нашла со скидкой на «Ибей»), прикольные заколки для волос и серебряные блестки. Я еще не решила, что буду делать с блестками — скорее всего, использую их как-нибудь на Рождество. Пригодятся обязательно.

После этого я поискала информацию о Фриде Кало. Оказывается, это была мексиканская художница-бисексуалка, «портреты которой открывают окно в интимный мир женской психики». По крайней мере, так пишут в интернете. А еще в восемнадцать лет она попала в аварию и не могла после этого иметь детей. Поэтому она окружила себя коатами[1]. Теперь ее портрет, висящий в спальне, нравится мне гораздо больше, а ее брови уже не так пугают.

На автоответчике появилось еще одно сообщение: тишина, потрескивание, чье-то дыхание, а потом щелчок и короткие гудки. Опять простое совпадение? Мне приходится в это поверить. По крайней мере, так сказал бы Скантс. Я не должна приставать к нему, если не чувствую настоящую угрозу. Таковы правила.

Я уже съела почти все, что было в доме, даже печенье, которое хранила на черный день. Вода в кране пока еще есть, но могу поспорить, что в любую минуту могут ударить морозы и трубы замерзнут. Эмили становится все более капризной. Ей нужен свежий воздух. Пойду пройдусь. Может, перейти через дорогу и купить пончики у уличного торговца? Но ведь это не полезно, разве не так? Пончики к чаю. Сегодня утром я насчитала в мусорном ведре пятнадцать промасленных бумажных пакетов. Пятнадцать! А еще один, весь разрисованный, лежит на столе. Я взяла его в руки и принялась рассматривать имена, написанные разными почерками:

Энн Хилсом.

Мелани Смит.

Клер Прайс.

Джоан Хейнс.

Чувствую себя грязной. Надо принять ванну.

Укладываю Эмили в люльку, стоящую возле комода, и она с довольным видом принимается разглядывать игрушку, которую я прикрепила с краю. Она еще такая маленькая. Иногда мне хочется, чтобы она подросла и смогла крепко-крепко обнять меня. Но потом понимаю, что чем больше она станет, чем больше узнает, тем меньше будет моим ребенком. Лучше уж пусть остается маленькой и думает, что мир — это чудесное место, в котором все тебя любят, а все воображаемое — реально. Взрослым хочется быть, только пока им не станешь.

Принимать ванну — это все равно что погружаться в чьи-то объятия. И то, и другое помогает бороться с депрессией. Это научно доказанный факт, как-то связанный с балансом биоритмов в нашем теле. С годами объятий становится все меньше, но в детстве их у нас было предостаточно. Помню, как тетушка Челле сжимала нас с Фой так, что аж дух захватывало, приговаривая при этом: «Я не могу обнять вас обеих достаточно крепко». А еще помню, как любила есть мыльную пену — прямо с губки, будто это вафля, покрытая взбитыми сливками.

С тех пор как Скантса ограбили в баре в 1988 году, он терпеть не может объятий. Да он еще много чего терпеть не может. Мне не надо думать о нем — он зайдет, когда снова появится в городе. Такой сказал. «Не приставай ко мне», — бросил он таким серьезным тоном, что я сразу поняла, что он не шутит. Я не должна звонить ему, если нет ничего срочного. А разве есть что-нибудь срочное? Только три случайных мужика и пару раз кто-то ошибся номером, вот и все. Надо поскорее линять с этой квартиры. А так все нормально.

Погружаюсь в теплую ванну и позволяю воде с ароматическими маслами обнять мое тело, представляя себе мои тревоги в виде парящего в вышине воздушного змея. Мысленно отпускаю его и, считая до десяти, наблюдаю за тем, как он исчезает в небе. Постепенно паника проходит, хоть я и знаю, что это только временная попытка отгородиться от мира, который все время кажется таким враждебным.

Дверь со скрипом приоткрывается, и в ванную проскальзывает Герцогиня. Я поворачиваюсь набок, чтобы почесать ее за ухом.

— Здравствуйте, Герцогиня. Как дела?

Она гордо усаживается на полотенце и трется головой о мою ладонь. Ее белая шерсть невесома, как облако. Сегодня она кажется мне толстоватой — наверное, я ее перекармливаю. Но лучше уж пусть будет так, чем наоборот. Они все тоже мои дети. Герцог Йоркумский и Граф Грей целыми днями спят на моей кровати, а леди ведут более подвижный образ жизни. Королева Джорджина не очень-то ладит с Принцессой Табитой и Талулой фон Кис и устроила себе логово на одеяле, лежащем на диване. Принц Роланд вообще ни к кому не приближается — он сидит в глубине гардероба и стережет мои свитера от пикси, которые выгрызают в одежде дырки, чтобы добыть материал себе на шапочки. И только Герцогиня всегда приходит поздороваться со мной и поиграть. Конечно, я никогда не скажу об этом остальным, но она — моя любимица.

Мой отец поговаривал, что кошки — это короли и королевы, на которых наложено проклятие, поэтому они всегда ведут себя так надменно и ни на что не обращают внимания. Их королевская кровь не позволяет им снисходить до мелочей.

Как бы мне хотелось остаться в этой ванне навсегда, чувствуя тепло воды и мягкость меха Герцогини под своей ладонью! А еще мне хотелось бы, чтобы у меня, наконец, была своя ванная.

Внезапно по квартире прокатывается резкое бз-з-з-з-з, и у меня снова перехватывает дыхание — это дверной звонок. Но это точно не Скантс — тот всегда предупреждает о своем приходе. Кто бы это мог быть? Родственники жильцов из квартиры надо мной или Кейден, который недавно поселился наверху? А может, кто-то опять ошибся? Что это они всё без конца ошибаются?

А может быть, и не ошибаются.

Выкарабкиваюсь из ванны, выдергиваю пробку и выхватываю из-под Герцогини полотенце. Она громко пр-р-р-ротестует, но отступает в сторону. Обернув вокруг себя полотенце, я жду. Может, это пришел почтальон? Нет, он уже приходил сегодня. Все внутри меня вибрирует. Что, если это они? Что, если они слышат, как журчит вода, убегающая в канализацию? А что, если Эмили сейчас заплачет?

Бз-з-з-з, бз-з-з-з снова раздается в прихожей. Сейчас она заплачет, и они точно узнают, где я. Бз-з-з-з-з-з, бз-з-з-з-з-з.

Нащупываю висящий на двери халат и набрасываю его на свое мокрое и холодное тело. Паника полностью овладела мной, и я не в состоянии рассуждать трезво. Захожу в спальню, надеваю ботинки и тщательно завязываю их, хотя мой мозг, кажется, забыл, как это делается.

Бз-з-з-з-з-з-з, бз-з-з-з-з-з-з-з, бз-з-з-з-з-з-з-з-з-з.

О господи! Мне хочется разреветься. Как, скажите мне, я побегу с ребенком? А что прикажете делать с кошками? Если даже я выйду во двор, мне придется обойти дом, чтобы пройти через калитку, и тогда они меня схватят. На мне нет даже трусиков, только мокрый халат и плохо завязанные ботинки.

Мне нужно набраться храбрости, успокоиться и хорошенько подумать, чтобы не наделать глупостей. Но прежде, чем мою голову посещает хоть одна трезвая мысль, я бегу в кухню и хватаю флакон со спреем для мытья стекол и хлебный нож. Подойдя к двери, я приоткрываю ее на цепочку и выглядываю в коридор. Все мое тело покрыто липким потом, а рот так пересох, что губы, кажется, прилипли к зубам.

Сквозь матовое стекло входной двери маячит неясная тень. Одна.

— Что вам нужно?! — кричу я дрожащим голосом.

— Привет! Это Кейден с верхнего этажа. Это вы задвинули задвижку? Я не могу войти.

Я испытываю такое огромное облегчение, что слезы сами собой начинают катиться у меня из глаз. Отодвинув задвижку, я вижу парня с верхнего этажа в кожаной куртке с мотоциклетным шлемом под мышкой и пакетом продуктов в другой руке. Мое тело все еще дрожит.

— Господи! С вами все в порядке? — спрашивает он. — Простите меня. Я уезжал на несколько дней, только вернулся, а дверь не открывается… Я не знал, что вы принимаете ванну, и совершенно не хотел вас напугать. Вы ведь Джоан?

«Нет, я не Джоан», — хочется сказать мне. Я испытываю непреодолимое желание назвать ему мое настоящее имя и попросить его о помощи. Мне хочется, чтобы он прогнал всех этих Поросят своими сильными руками. Но я не могу. Я усаживаюсь на ступеньку и роняю нож и флакон на коврик.

Входная дверь закрывается. Кейден кладет шлем на полку и наклоняется ко мне, скрипя кожей куртки.

— Эй! Все хорошо. Я вас не обижу.

Я притягиваю его к себе, а он обхватывает меня руками, и мы прижимаемся друг к другу крепкокрепко, как влюбленные. Влюбленные, которые в течение нескольких недель после его переезда только вежливо здоровались и придерживали друг другу дверь. При виде его я каждый раз краснею, потому что теперь всем говорю, что он мой муж и отец моих пятерых детей. А еще он — заставка на моем телефоне. Я сделала это фото, проследив за ним до тренажерного зала на другом конце набережной, где он работает. Кевден Коттерил, персональный тренер. И вот он здесь во плоти, он обнимает меня, и я остро ощущаю всю горечь своего положения. Мои слезы скатываются по его кожаной куртке. Его шея влажна от пота, и от него пахнет морем.

— Простите меня, — повторяет он. Мы разнимаем объятия, и он смотрит на меня взглядом, полным тревоги. — Может, вам нужна помощь?

Я мотаю головой.

— Вы думали, что это кто-то другой?

Я киваю.

— Вы хотите побыть одна?

Снова мотаю головой.

— Окей. Мне надо засунуть это в холодильник, — он показывает на пакет. — Давайте вы оденетесь, а потом я спущусь, и мы пойдем куда-нибудь выпить кофе и немного проветриться. Лады? Я знаю очень приятное кафе на набережной.

Я морщу нос:

— Не люблю кофе.

— А что же вы любите?

— Клубничный коктейль.

Он прикасается к моей голове и с удивлением смотрит на свою руку, покрытую белой пеной. Его лицо озаряет улыбка, которая сразу освещает эту темную сырую прихожую: словно фонарь в тумане или костер в пещере. Мне остается только улыбнуться ему в ответ.

Сижу в кафе на набережной, поглаживая Эмили по головке, и смотрю на мускулистую спину Кей-дена, обтянутую серой футболкой. Он стоит у прилавка и заказывает: колумбийский кофе с горячим молоком для себя и коктейль со взбитыми сливками для меня. Мне все еще не верится, что мы с ним вдвоем. Я воображаю, что мы — муж и жена, которые просто вышли прогуляться и показать всем нашу крошку. Пожилая пара за соседним столиком смотрит на нас, явно вспоминая дни своей молодости. Рядом останавливается женщина в персиковом плаще и наклоняется, чтобы посмотреть на Эмили. Я инстинктивно прикрываю ее голову одеялом и слышу, как она снова хнычет.

— Простите, но она сегодня немного не в духе.

— Сколько ей?

— Пять недель.

— Ах! Какая миленькая.

Женщина, конечно же, не могла как следует рассмотреть Эмили, но она права. Эмили миленькая, как и все младенцы. Мне приятно осознавать, что эта дама думает, будто мы с Кейденом и впрямь молодая пара с ребенком. Такое теплое, уютное ощущение. А может, у нас и впрямь сегодня годовщина, как сказала Мэри Брокеншайр. Может быть, мы тут и познакомились.

Но когда Кейден возвращается, неся в руках наши напитки, я мгновенно спускаюсь с небес на землю. Он здесь всего лишь потому, что он хороший парень, озабоченный тем, что напугал меня. А со мной что-то действительно не в порядке, раз уж я пугаюсь каждого звонка в дверь. Мне неприятно про это думать, но это так.

— Это вам, — говорит он, ставя передо мной стакан с коктейлем.

Только когда он усаживается, поставив перед собой чашку с кофе и блюдце с печеньем, я понимаю, каким несерьезно-детским выглядит мой заказ. Кейден сменил свой мотоциклетный костюм на футболку, джинсы и белые кроссовки. Его шея все так же слегка блестит от пота, но пахнет от него приятно. Не «Пако Рабан», как я думала вначале, а одеколоном в голубом флаконе в форме мужского торса — «Ле мейл». На моих щеках выступает румянец. В свое время мы с Фой в парфюмерном отделе опрыскивали духами все рукава снизу доверху, пока не доходили до полного одурения.

— Кажется, сегодня будет неплохой денек, — произносит он, глядя в окно. — Вон даже Озерный край[2] отсюда видно.

Я смотрю в том направлении, на которое он указывает, и вижу размытые очертания гор.

— Классно.

— Вы когда-нибудь бывали там, на озерах?

— Нет. Но я была в Шотландии. — Я не хочу распространяться на эту тему и поэтому быстро спрашиваю: — А вы?

— Мы с приятелями из университета раньше ходили туда прогуляться. Незабываемые впечатления. Ну и потом, надо же время от времени проветривать свои легкие свежим воздухом. А вы можете взять свою крошку в дом Беатрис Поттер[3].

— Эмили всего пять недель. Не думаю, что он произведет на нее должное впечатление.

— Пожалуй, вы правы, — смеется он.

— А я люблю Беатрис Поттер.

— Дану!

— Точнее, любила, когда была ребенком, — признаюсь я. — «Котенок Том» — это моя любимая. А еще эта, ну как ее, про лягушку.

Хватит. С мужчинами не говорят о Беатрис Поттер. Надо переключиться на что-то более взрослое — например, на мотоциклы или борьбу. Но меня не интересуют ни мотоциклы, ни борьба. Я отодвигаю от себя стакан.

— Вы давно живете в этой квартире? — спрашиваю я, прекрасно зная ответ.

— Почти две недели, — отвечает он. — А вы?

— Завтра будет два месяца, — говорю я. — Мне кажется, люди не задерживаются в этих квартирах подолгу.

— Ага, — ухмыляется он. — После встречи с хозяином у меня тоже сложилось такое впечатление. А что вы о нем думаете?

— Он не слишком обходительный, — смеюсь я.

— Вы когда-нибудь видели пару, что живет между нами?

— Нет. Они никогда не показываются.

Мы могли бы жить рядом. А так между нами целый этаж. Интересно, где находится его кровать? Может быть, ночью он лежит прямо надо мной? При этой мысли мои щеки снова покрываются румянцем.

— Агде вы жили до этого? спрашивает Кейден.

— В Ноттингеме, — говорю я ему. Это правда, хотя я жила там всего несколько месяцев. Больше я ничего не могу ему сказать. Ни о Ливерпуле, ни о Дамфри, ни о Манчестере, ни тем более о Скарборо…

— Решили подышать морским воздухом?

— М-м-м. Эта квартира всяко лучше той, что мне дали в Ноттингеме.

— Кто дал?

— Местный совет, — на ходу придумываю я. — Вот та была действительно ужасная. Невозможно нормально выспаться. Внизу находился ночной клуб, и какие-то подозрительные личности всю ночь шныряли туда-сюда. А в холодильнике жили слизняки.

— Бр-р.

— Ага. Здесь свои недостатки. Квартира в полуподвале, и алкаши то и дело мочатся под окнами или бросают банки из-под пива.

— Но с малышкой, мне кажется, здесь все-таки лучше.

— Ага. Намного лучше. — Я целую головку Эмили, покрытую пушистыми волосиками.

Какой же он все-таки сногсшибательный! Как все диснеевские принцы, вместе взятые, только четырехмерный, да еще и с запахом. Так бы и смотрела на него всю оставшуюся жизнь. Его глаза искрятся, как поверхность моря под лучами солнца, а на щеках у него — бледные веснушки. Если бы я знала его поближе, я сосчитала бы их все до одной. Я лежала бы рядом с ним по утрам в ожидании момента, когда он откроет глаза, и пересчитывала бы. Интересно, думаю я, а как он спит? Голышом? При этой мысли я снова краснею так густо, что румянец покрывает даже шею, и делаю вид, что занята Эмили.

— У вас есть семья? — спрашивает Кейден. — Ну, кроме Эмили, конечно.

— Нет, — отвечаю я, качая головой. Рассказать ему, что ли, все те истории, которые мы репетировали со Скантсом? Нет, мне не хочется ему врать. Наоборот, я хочу, чтобы он узнал обо мне как можно больше правды, и поэтому просто говорю: — Я живу одна.

— Ну да, — произносит он.

Что это промелькнуло в его глазах? Жалость?

— Ay вас? — спрашиваю я.

— Моя семья живет в Лондоне, — отвечает он, — а тут я на временной работе. Работаю тренером в «Сладких грезах» на том конце набережной.

Семья, сказал он. Не подружка или, там, невеста. Это, скорее всего, означает маму с папой. Хотя может означать и жену с детьми. Лучше я подумаю об этом позже.

— Я знаю, — говорю я, и тут до меня доходит смысл того, что он сказал. — Так вы не собираетесь тут оставаться?

— Нет. У меня контракт на шесть недель. Мой предшественник сломал ногу на триатлоне, и я заменяю его, пока он не вернется.

— А потом вы точно вернетесь в Лондон?

— Вроде так. Хотя они могут продержать меня здесь и подольше.

Слишком жалкая надежда, чтобы за нее цепляться. Хотя, конечно, все же лучше, чем ничего. Мне хотелось бы, чтобы он оставался тут все время. Хотелось бы увидеть его целиком, даже то, что сейчас скрыто от глаз. Я чувствую, что снова краснею, и радуюсь тому, что он смотрит в сторону.

— Как же вы справляетесь с ней одна? — спрашивает Кейден.

— Нормально. Она очень спокойный ребенок. Видимо, я все делаю правильно.

— Значит, вы в декрете?

— Нет. Мне не полагается. Но мне удалось найти женщину, которая присматривает за новорожденными. Я работаю горничной в «Лалике».

— Вам нравится у них?

— Это не та работа, от которой можно получать удовольствие. Вдобавок все мои коллеги за что-то меня невзлюбили. Хотя кое-что мне все же нравится. С верхнего этажа открывается такой красивый вид на залив! А холл сейчас сбрызгивают лавандовым освежителем воздуха — у него очень приятный запах. Тревор, портье, тоже вполне ничего. А еще мне нравится знакомиться с детьми постояльцев. Обожаю детей.

— Я тоже, — говорит он, и я внезапно вижу наших детей, покупающих ему на День папы кружку с надписью «Лучший в мире папочка».

Кейден должен быть хорошим отцом. Два часа я наблюдала за тем, как он проводил урок плаванья для детей, поправляя им нарукавники и болтая с родителями. Он проявлял уйму внимания, как к тем, так и к другим, и делал это вовсе не по обязанности. Уходя, я уносила с собой еще немного глины, чтобы добавить ее к его скульптурному портрету, который каждый вечер мысленно лепила перед сном: форма его тела, мускулы спины, ступни в шлепках, тэту оскаленного тигра на правом бедре. Я представляла себе, как могли бы выглядеть Мы. Мы на нашей свадьбе. Мы получаем ключи от нового дома. Мы выбираем посуду в «Икее». Мы в роддоме: у меня уже начались схватки, я хватаю ртом воздух, а он ищет в телефоне прикольные видео, гладит меня по лицу и говорит, как гордится мной.

Сердце гулко забухало в груди.

— Так у вас есть абонемент? — спрашивает он, перекрывая шипение кофе-машины и позвякивание посуды, которую официантки убирают с соседнего столика.

— Нет. Но я думаю записаться.

— Конечно, записывайтесь. Или знаете что? Приходите для начала на пробное занятие. У нас есть пилатес для женщин. А еще есть «бойцовский клуб» — это что-то вроде курса самообороны, только под музыку…

Кейден внимательно смотрит не меня. Его слова про самооборону не были случайностью, я знаю, что он хочет расспросить меня про мою сегодняшнюю истерику. Прятаться некуда. Взгляд его зеленых с золотыми искрами глаз жжет меня. Он прикасается кончиками пальцев к моей руке, и мысли в голове окончательно спутываются.

— А я на прошлой неделе спасла утку, — говорю я ему. — На пляже. У нее было сломано крыло.

Он хмурится.

— А одна из кошек однажды поймала маленькую птичку и принесла ее к дверям. Ее я тоже спасла. Отнесла в приют для животных.

— Это ее отец? — спрашивает он, глядя на меня в упор. — Это его вы боитесь?

Я прикусываю губу и едва заметно киваю. Кейден больше ни о чем не спрашивает.

— Я люблю животных, — говорю я. — А вы?

— Я тоже. Только целого я, пожалуй, не съем, — он подмигивает. — Пойду возьму добавку. Вы хотите что-нибудь еще?

Я качаю головой, и на моем лице появляется и тут же исчезает невнятная улыбка. Кейден отходит к прилавку, и на этот раз я чувствую боль. Меня возмущает та легкость, с которой он общается с бариста, и обожание в его глазах, когда он смотрит в сторону гор. Я завидую ему. На его блюдце осталось недоеденное печенье, хранящее прикосновение его рук.

Когда он возвращается, я уже знаю, что он хочет покончить с инцидентом в прихожей, и бросаюсь на прорыв.

— Я бы не хотела распространяться на эту тему. Ну, почему я плакала и паниковала.

— И не надо, — отвечает он. — Я и сам могу догадаться.

Он предлагает мне новое печенье, и я принимаю его.

В этот момент включается пожарная сигнализация — похоже, кто-то забыл снять с гриля тост, — и повар целую минуту размахивает полотенцем, отгоняя дым от детектора.

— У меня нет никаких странностей, — говорю я. — Правда. Просто я ведь новоиспеченная мать-одиночка, и мне приходится нелегко. Но я справлюсь. А ее отец — он больше не ее отец и никогда им не будет. Вот и все.

— Я понимаю, Джоан. Прекрасно вас понимаю. Вам больше не нужно ни о чем говорить.

Как бы мне хотелось, чтобы он назвал меня моим настоящим именем. Интересно, как бы оно прозвучало в его устах? Но пока мне приходится оставаться Джоан.

— Спасибо, — еле слышно говорю я.

Он смотрит на часы. Скоро он должен будет уйти, и я с ужасом жду этого момента.

— Послушайте, — говорит он. — Я живу всего в двух лестничных пролетах от вас. Если вам снова станет страшно или заявится тот, кого вы не хотите видеть, позвоните мне. Если меня нет дома, значит, я в тренажерном зале. Если хотите, я сам занесу свой номер.

Кейден протягивает руку к моему телефону, но тут я вспоминаю про его фото на заставке.

— Я сама, — отвечаю я, нервно тыча пальцами в экран. — Диктуйте.

Нажимаю нужные цифры и поспешно выключаю телефон.

— Спасибо вам за то, что выслушали. И за коктейль.

Я почти не притронулась к нему — взбитые сливки забили хлипкую бумажную трубочку, пластиковых теперь больше не дают, а пить из стакана, перемазав весь рот сливками перед моим будущим мужем, мне не хотелось.

— Ну, мне пора. Через двадцать минут приходит клиент. Вы придете посмотреть на то, что у нас есть? Я устрою для вас тур. Да, и первый месяц бесплатно.

— Хорошо. Я зайду.

Кейден встает и берет со стола бумажник, телефон и ключи.

— Пока, птичка-синичка, — говорит он Эмили и поглаживает ее по головке, укрытой капюшоном.

Он прикоснулся к ней! Прикоснулся к моей крошке. Он будет любить ее. Я совершенно в этом уверена.

Кейден давно ушел, а я так и сижу, и смотрю на горы. Когда-нибудь мы отправимся туда все втроем: Кейден, я и Эмили. Поедем туда в отпуск и будем ходить по горам в теплых куртках и больших ботинках, а Эмили будет сидеть у отца за спиной и поглядывать вперед через его плечо. Наша семья.

— Здра-а-асьте вам, Женевьева, — врывается в мои мечты чей-то голос. Поднимаю глаза. Возле столика стоит Ванда с моей работы в полной боевой раскраске, держа в каждой руке по огромному мешку с покупками. Возле нее увиваются дети, умоляющие купить им мороженое.

— Ой, привет, Ванда. Привет, детвора.

Им не до приветствий. Они бегут к прилавку и начинают выбирать фриктейли.

— Я увидела тебя через окно. Почему ты не была на работе вчера и сегодня?

— Я позвонила и передала Тревору, что Эмили подхватила инфекцию.

— И как она сейчас? — Ванда с подозрением смотрит на коляску.

— Спасибо, сегодня ей уже гораздо лучше.

— Так завтра ты выйдешь, а? Я должна знать, или мне придется искать замену. Если ты еще раз не предупредишь, возьму вместо тебя кого-нибудь другого.

— Буду завтра в восемь. Обещаю.

Ванда взмахивает огромными, как крылья летучей мыши, ресницами:

— Смотри, не появишься — даже не знаю, что я с тобой сделаю! Понятно?

— Да. Спасибо. До завтра.

Ее дети преграждают путь к кассе двум покупателям. Ванда громогласно командует: «А ну-ка бр-р-рысь!», и они молча выстраиваются в очередь.

По дороге на работу я оставляю возле калитки пакетик конфет для Альфи, а потом отвожу Эмили к няне. Проходя возле игровых автоматов, я ищу взглядом Мэтью, который в это время всегда поджидает школьный автобус, но его сегодня нет. Ах да, сейчас ведь каникулы!

Вчерашний поход в кафе с Кейденом придал мне храбрости, и теперь троица из салона красоты видится лишь далеким воспоминанием. Сегодняшний день в «Лалике» должен быть таким же мучительно обычным, как и предыдущие пятьдесят с чем-то дней: заправка постелей, чистка ковров, скобление раковин и раскладывание пакетиков с чаем и сахаром. А потом — поход домой вдоль набережной, и — в кровать до следующего такого же утра. Разнообразия добавляет лишь возможность столкнуться с ребенком, который забыл что-либо в номере. Иногда нам удается поболтать, а иногда они даже рассказывают мне о своих планах на день.

Но сегодня никого из детей не видно, зато Ванда просто рвет и мечет. Правда, со мной она всегда ведет себя как Золушкина мачеха и Баба-яга, вместе взятые, и боюсь я ее ничуть не меньше. Не успела я повесить в подсобке пальто, а она уже тут как тут. И ни тебе «здрасьте», ни «как дела?», а сразу:

— Так, Женевьева, тут у нас в трубе дерьмо, а ты опять где-то шляешься. Мы и так опаздываем. Иди и помоги Тревору на втором этаже.

— Дерьмо в трубе? — спрашиваю я.

— Затык. В двадцать девятом. Это значит, что мы должны перекрыть весь этаж, чтобы могла прийти полиция, а потом ждать, да еще убирать после них. А тут, как назло, это толстозадое отродье не пришло. У нее, видите ли, конъюнктивит.

— Окей. — Полиция? Я не понимаю, что она имеет в виду, но лучше прихватить с собой вантуз.

— Ну, как там инфекция у ляльки? — спрашивает Ванда, когда я направляюсь в сторону служебного лифта.

— Спасибо, сегодня все хорошо. Врач сказал, что это могли быть колики.

— Она ест из бутылки?

— Нет, я кормлю ее грудью.

— Тогда это аллергия на тебя. — Это не вопрос, это утверждение.

— Да нет, вроде все нормально.

— А как же днем? Сцеживаешь?

— Да.

— Рано было отдавать ее к няньке. Сколько ей? Месяц?

— Пять недель. Я не могу позволить себе не работать, Ванда.

В это время раздается звонок прибывшего лифта.

— И сколько она берет, эта нянька?

Но я уже в лифте, и прежде, чем успеваю что-либо ответить, двери закрываются. Перевожу дух. Просто какой-то допрос с пристрастием! И потом, вечно она лезет ко мне со своими советами насчет Эмили. Она из тех людей, которые думают, что знают все обо всем. И что бы ты ей ни сказал, у нее это уже было, причем на порядок больше. У тебя ребенок, у нее — четыре. У тебя проблемы с деньгами, а она ч₽г банкрот. Ты поссорилась с приятелем, а ее бывший пырнул ножом. Два раза.

Выхожу из лифта на втором этаже и вижу Тревора, стоящего возле двери двадцать девятого номера.

— Порядок, Жен? Не видно полиции или коронера?

— Коро?.. — произношу я, и тут до меня доходит, что имела в виду Ванда. — Так там кто-то умер?

— Угу. Молоденькая одна.

— Что случилось?

— Лежит в кровати, — Тревор втягивает носом воздух, — а кругом, судя по запаху, дерьмо.

— О господи!

— Это еще ничего, — говорит он, опираясь на мою тележку. — Я работаю тут уже четырнадцать лет, и за это время видел одиннадцать смертей. Так ведь ты тоже этого навидалась, когда работала в больнице?

Я в полном недоумении. Но тут в моем мозгу щелкает, и я переключаюсь на роль Женевьевы.

— Да, конечно. Почти каждую смену. Как она умерла?

— Откуда мне знать. Ни таблеток, ни спиртного не видно. Зайди, посмотри, если хочешь.

— Что?

— Так нет же никого. Глянь, пока они не пришли.

— Ты уверен?

— Заходите, не стесняйтесь. — Он галантно отступает в сторону, оставляя дверь открытой. В голове у меня шумит. Тревор протягивает мне какую-то белую тряпку. — На твоем месте я бы этим воспользовался. Не беспокойся, он чистый.

Я не знаю, имеет ли он в виду носовой платок или труп. Захожу внутрь и уже с порога чувствую запах. Инстинктивно прикрываю нос и рот платком. За всю жизнь мне довелось увидеть мертвое тело лишь однажды, и выглядело оно совсем по-другому. Девушка на кровати кажется скорее спящей, ее простыня натянута до самого подбородка.

— Может, она умерла естественным образом, — слышу я голос Тревора. — Сердечный приступ или что-то вроде того.

Рыжие волосы разметались по подушке. Голубые глаза открыты.

— Чур меня, — шепчу я. — Чур меня.

— Ну, что ты видишь? — вопрошает Тревор. — Ничего в глаза не бросается?

— Нет, — отвечаю я, отняв на мгновение платок ото рта и тут же приложив его обратно. Но приглядевшись поближе, замечаю красные пятна вокруг одного глаза, а на шее и под ушами — небольшие синяки размером с отпечатки пальцев.

— Ты не знаешь, как ее зовут? — спрашиваю я.

— Какая-то Тесса, — отвечает Тревор. — Она здесь на конференции учителей. Кажется, учительница математики.

Замечаю в кресле открытую сумочку Тессы и, хоть я и знаю, что не должна этого делать, надеваю свои перчатки, выуживаю оттуда кошелек и нахожу водительские права: Тесса Шарп, двадцать восемь лет, волосы рыжие, глаза голубые, из Бристоля.

В моей груди что-то обрывается.

Когда я выхожу из номера, Тревор стоит, прислонившись к стене и сложив на груди руки. Я закрываю за собой дверь и протягиваю ему носовой платок.

— Ванда однажды нашла одного, повесившегося прямо на двери. — Он снова втягивает носом воздух. — Правда, Ван?

Появляется Ванда на своих умопомрачительных каблуках, с рулоном туалетной бумаги в каждой руке и торчащей из кармашка фартука электронной сигаретой.

— Я думала, это пальто. Переусердствовал с сексом, — Ванда кривится. — В отелях вообще умерла целая куча людей. Уитни Хьюстон, Джимми Хендрикс, Коко Шанель. Наркотики в основном.

— Мне кажется, ее убили, — говорю я.

— Кого, Коко Шанель?

— Нет, Тессу Шарп. Я думаю, ее задушили.

Следует длинная пауза, а потом Тревор и Ванда переглядываются, и оба издают смешок, от которого я покрываюсь гусиной кожей. Точно такой же смешок я слышу каждое утро, заходя в нашу подсобку. А еще он все годы преследовал меня по коридорам моей школы.

— Опять ты витаешь в облаках, Женевьева, — говорит Ванда. — Так, по-твоему, у нас тут в отеле убийца? И что прикажешь теперь делать? Позвать Пуаро? Или, может быть, ту старую леди с пишущей машинкой? А может, Кендалл Дженнер[4]? Разве ты не сказала, что видела ее в городе? Интересно, знает ли она, как умерла эта из двадцать девятого номера?

— Не видела я никакой Кендалл Дженнер, — говорю я. — Это была женщина, похожая на нее.

— Нет, ты сказала, что это была она! — настаивает Ванда.

Тревор подмигивает с таким видом, будто ему все уже давно известно.

— Послушайте, давайте вернемся к нашим баранам. Я не вижу ничего подозрительного — дверь не взломана, окна были закрыты, она зарегистрировалась одна и должна была выписаться сегодня после окончания конференции. Некоторые люди знают, что должны умереть, и уходят в отель, чтобы избавить своих близких от неприятностей. Печально, но факт.

— Ее задушили, — повторяю я более настойчиво. — У нее на шее синяки.

— А ты кто вообще — горничная или патологоанатом? — смеется Тревор мне в лицо.

— И глаза у нее красные, — добавляю я, желая, чтобы лицо Ванды, наконец, смягчилось и она поверила тому, что я говорю. Они оба продолжают таращиться на меня. — Говорю вам, это убийство.

Ванда отворачивается к своей тележке и отсчитывает четыре пакетика с сахаром, чтобы отнести их в номер напротив. Пара в шлепках прениле-пывает мимо нас к лифту, и она приветствует их вежливым: «Доброе утро. Желаю хорошего дня». Не дождавшись ответа, она показывает им вслед средний палец. Раздается звонок, двери лифта закрываются, и Ванда снова поворачивается ко мне.

— Ты знаешь это, потому что прежде работала в больнице, а?

— Да.

— А что, ты там и задушенных видела, а?

— Да.

— А это было до или после того, как ты играла за сборную Англии?

— После. Я была в молодежной сборной.

Ванда издает неопределенное рычание и отворачивается, чтобы взять из тележки два свежих полотенца.

— Думаешь, я совсем дурочка, а? — Она кивает Тревору и исчезает в двадцать четвертом номере со стопкой постельного белья. Тревор продолжает охранять закрытую дверь Тессы Шарп, сложив руки на груди. Определенно, они оба считают, что я лгу.

Снова раздается звонок лифта, и из него выходят двое мужчин в пиджаках. Они подходят к двери номера Тессы и демонстрируют Тревору свои удостоверения. В этот момент Ванда выныривает из соседнего номера и отправляет меня убирать верхний этаж. Мне хочется посмотреть, что будет происходить дальше, но Ванда непреклонна, а уж когда она такая, всем приходится ходить по струнке.

Из окна третьего этажа я вижу, как тело Тессы везут на каталке к фургону, припаркованному на служебной стоянке, и не могу оторвать взгляда от мешка. Невольно вспоминаю, как видела другой мешок с телом, который вот так же закатывали на тележке в фургон. Мне надо начинать уборку, но прежде, чем постучать в дверь номера тридцать девять, я соображаю, что это мой последний шанс, бегу по лестнице на второй этаж и успеваю заметить, как в лифт входит женщина в полицейской форме с полиэтиленовым пакетом, полным вещей Тессы.

— Простите, дорогуша, но вам придется подождать следующий.

— Я только хотела узнать. Эта женщина с рыжими волосами — ее ведь убили, да?

— Сомневаюсь, что она могла сама себя задушить.

На мгновение я испытываю удовлетворение от того, что оказалась права, но как только двери лифта захлопываются, меня снова охватывает паника.

Всю смену я не переставая думаю о Тессе Шарп. На что бы я ни посмотрела, везде вижу ее рыжие волосы, взгляд ее открытых глаз и вспоминаю фотографию из водительских прав. Такой тихий приморский городок. Я живу здесь уже пару месяцев и не сталкивалась ни с какой преступностью. Ну, украли старую газонокосилку из сарая в саду. Ну, случались магазинные кражи. Но ведь тут убийство! И разве это могло быть случайным совпадением: рыжие волосы, голубые глаза и почти точно мой возраст? И она тоже из Бристоля.

Забираю в подсобке свою сумку и уже собираюсь уходить, и тут слышу, как Ванда выкрикивает мое имя. Ну, конечно, не настоящее имя.

— Женевьева! — спрашиваю я, оборачиваясь к ней. — Я собралась уходить.

— Ты была права, — произносит Ванда. — Так ты видела подобное, когда работала в больнице?

— Я знала человека, которого задушили. Видела, как это бывает.

Ванда не отвечает, продолжая смотреть мне под ноги’; Спустя какое-то время она поднимает глаза и кивает, и я воспринимаю ее жест как разрешение уйти. Скорее всего, она продолжает думать, что я ее обманываю, но это, увы, правда.

Я вся пропиталась запахом моющих средств и хочу, наконец, вдохнуть свежего воздуха. Прохожу через парадную дверь, почти пересекаю лужайку перед входом и тут слышу знакомые детские голоса.

— Мам, вот эта горничная! — Две маленькие девочки, с которыми я познакомилась на прошлой неделе за завтраком, бегут по траве в мою сторону. — Привет, Женевьева!

— Привет, — отвечаю я, моментально забыв о своем состоянии. На девочках майки, надетые прямо поверх купальников, а волосы Кики еще влажны. Наверное, они провели все утро на пляже. — Наслаждаетесь бабьим летом?.Ходили купаться?

— Ага, — отвечает Лола. — Мы нашли краба.

— Нет, это я нашла краба, — поправляет ее Кики.

— Ух ты! Можно мне посмотреть?

— Мама сказала, что мы должны отпустить его обратно в море.

— Она права. Его же там ждет подружка Ариэль, разве не так? — Они обе хихикают. — Как твоя коленка, Кики?

— Гораздо лучше, — отвечает она, показывая мне пластырь, который я ей приклеила. — Крови уже нет.

— Хорошо, что он у меня был, правда?

— Ага. Мама не носит их с собой.

— Столько было крови, — застенчиво говорит Лола. — Просто ужас.

— Я была медсестрой, — гордо говорю я. — Привыкла.

— А еще мы нашли вот это, — Лола снимает с пальца серебряное колечко к красным камнем в виде сердечка. Оно совсем простенькое, но они смотрят на него так, будто это обручальное кольцо Меган Маркл.

— Какое красивое, — говорю я. Кики кладет кольцо на мою ладонь, я разглядываю его некоторое время и протягиваю обратно.

— Это вам, — говорит Лола.

— Я не могу взять его, — отвечаю я, возвращая кольцо.

— Мы бы хотели, чтобы оно было у вас, потому что ваш приятель еще не подарил вам кольцо. Пусть пока будет это.

— Просто не знаю, что сказать. Можно мне вас обнять?

Они бросаются ко мне, и я вдыхаю исходящий от Лолы запах — морская соль вперемешку с кремом от загара.

— Спасибо. Это так мило с вашей стороны. Интересно, как оно попало на берег? Может, случилось кораблекрушение?

— Ага! — загорается Кики. — А может, оно принадлежало принцессе, которая упала за борт…

— …когда ее пытались похитить кровожадные пираты.

— Точно! — подхватывает Лола. — А принцесса теперь пытается доплыть до берега.

— Но она еще не доплыла. Она устала, и ей пришлось остановиться на необитаемом острове, где ее захватил в плен дракон.

— А дракон…

— Привет, Женевьева. Извиняюсь за то, что они тебя задерживают. — Вырисовывается позади девочек силуэт их бодрой мамаши. — Тебя не было несколько дней?

— Это ничего, у меня всегда найдется для них время.

Девочки просто сияют от счастья, и я снова хочу обнять их так сильно, что на глазах у меня выступают слезы, и мне приходится делать вид, что это просто ветер с моря.

— Спасибо еще раз, что заклеила ей коленку.

— Это было совсем не трудно.

— Я пожаловалась в администрацию отеля на бутылки, валяющиеся на берегу, но не уверена, что они что-нибудь смогут сделать. — Она оборачивается к девочкам. — Смотрите, не забудьте вымыть ноги, прежде чем залезать в бассейн!

— Окей, — выпевают они в унисон.

Я гримасничаю и закатываю глаза, и они понимающе хихикают вслед удаляющейся спине их матери.

— Что вы собираетесь сейчас делать? Хотите пойти со мной на причал и поиграть на автоматах? Я могу спросить вашу маму.

— Она не даст нам сегодня больше денег, потому что купила нам новые туфли для школы.

— Мы должны найти возле бассейна папу и дядю Рэя, а потом пойдем ужинать в кафе.

— Ну ладно. А как насчет завтра?

— Завтра мы возвращаемся домой, — отвечает Кики. — Так что мы больше с вами не увидимся.

Мне внезапно становится очень грустно, но я не хочу, чтобы они это увидели.

— Тетушка Сади собирается заплести мне косички, — добавляет Лола.

— Косички? Да ну! А ты знаешь, что подходит к косичкам? — Она отрицательно мотает головой. Я вытягиваю перед ней обе сжатые в кулак руки. — Выбирай.

Она указывает на правую руку, я разжимаю кулак и протягиваю ей пакетик с заколками с фигуркой единорога.

— Как классно!

— Тебя я тоже не забыла, — говорю я Кики и протягиваю ей другую руку. Она разжимает мой кулак и с застенчивой улыбкой берет пакетик с цветными резинками для волос. — Ну вот. Теперь вы пойдете в кафе настоящими красавицами.

— Спасибо, Женевьева, — снова выпевают они.

— На здоровье, — отвечаю я и легонько дергаю Кики за мокрый хвостик. — Ну, вам пора.

Только когда девочки исчезают из виду, я снова чувствую, что мне нехорошо. Мне опять чудится, будто из окна двадцать девятого номера до меня доносится запах Тессы Шарп. Чем дальше я иду по набережной, тем острее ощущаю свое одиночество. Каждые несколько шагов оборачиваюсь и смотрю назад. Перехожу через дорогу и прохожу возле игровых автоматов, надеясь увидеть Альфи, Джеймса или Чарли, играющих в баскетбол или гоняющих на ярко раскрашенных машинах по пустынным дорогам. Но все они, видимо, куда-то уехали.

А ветер такой пронзительный! Он режет мне щеки, жалит глаза и хлещет меня моими черными волосами.

Но это не мои волосы.

Мои волосы рыжие, такие же, как и у Тессы Шарп. Рыжие волосы и голубые глаза. Она приехала одна и собиралась уехать одна. Убийца заметил ее в отеле. Я не могу не думать об этом. Я больше не могу делать вид, что ничего не происходит.

Кто бы ни убил ее, думал, что это я. Значит, я права. Они вычислили меня. Они точно знают, где я. А когда поймут, что убили не ту, то доберутся и до меня.

В шесть утра Кейден обычно начинает свою пробежку вдоль набережной. Я вышла, чтобы, как всегда, оставить у ворот пакетик конфет для Альфи, но день выдался такой спокойный, такой солнечно-яркий, что я решила понаблюдать за ним. И вот я сижу на ступеньках крыльца, держа в руке стакан клубничного «Несквика», смотрю на фургон продавца пончиков и размышляю о том, когда же он откроется. А еще я снова представляю себе Нас. На этот раз мы с Кейденом пошли за покупками в супермаркет. Он толкает перед собой коляску, в которой сидит Эмили, и строит ей рожи. Когда я думаю о нем, мне удается на время забыть о Тессе Шарп. Я нуждаюсь в нем. Он сможет защитить меня от Трех поросят. Он будет моим рыцарем Субботой с пуленепробиваемым щитом и кинжалом, которым пронзит сердца моих врагов.

Однако он постоянно занят. Он то бегает, то на работе. А после работы всегда отправляется куда-то. на мотоцикле.

Не хочу ему навязываться, но если я этого не сделаю, то буду продолжать думать о Тессе Шарп, пытаясь угадать, знала ли она, что происходит, когда чьи-то большие руки сомкнулись на ее шее, как долго продолжала биться в панике и почувствовала ли тот момент, когда в ее комнату вошла Смерть.

Внезапно появляется Кейден: майка насквозь промокла от пота, в ушах — наушники, взгляд отрешенный.

— Приветик, — говорю я.

Он ставит ногу на ступеньку и лишь тогда замечает меня.

— О, привет, Джоан, — произносит он, отдуваясь и выдернув из ушей наушники. Сегодня он в шортах, и у него совершенно умопомрачительные ноги — стройные, загорелые, покрытые мягкими светлыми волосами. Никогда еще он не выглядел так привлекательно. Капельки пота скатываются вниз по его лбу и затылку.

— Как вы сегодня? — все еще отдувается он.

— Вроде ничего, — отвечаю я, делая жест в сторону стакана.

— А как Эмили?

— В порядке, спасибо. Еще спит. — Я закатываю глаза, как делают все мамаши, желая показать, что провели очередную бессонную ночь. — Какие у вас на сегодня планы?

— Надо принять душ, а в девять начинается работа. А у вас?

— У меня сегодня смена во второй половине дня, — отвечаю я, пожимая плечами. — Это все.

Мне кажется, я достаточно прозрачно намекнула ему, что хочу, чтобы он попросил меня провести это утро с ним, но он, видимо, не уловил намек. В этот момент на ступеньки запрыгивает моя Таллула и устремляет на него свой взгляд. Мы оба смеемся, он щекочет Таллуле шею, а она обнюхивает его руку. Значит, с кошками он тоже ладит. Ну просто сплошное совершенство.

— Я видел объявление о пропавшем коте, похожем на нее, на одной из соседних улиц, — говорит он, разглядывая ее ошейник без имени.

— Правда?

— Да. Даже белое пятно вот тут на шее, — добавляет он, гладя кошку.

— Ах да. Я видела это объявление, — придумываю я на ходу. — Это не она. Это моя Таллула.

— Того кота, кажется, звали Педро. Ну ладно, мне. пора. Увидимся. — И он взбегает по ступенькам к двери. Я жду, чтобы он обернулся и посмотрел на меня еще раз, как те мужчины в кино, которые не могут сказать о своей любви и выражают ее лишь взглядом, но тщетно.

И тут я снова со всей отчетливостью вижу мертвое лицо Тессы Шарп.

Кажется, Эмили завозилась. Одним глотком проглатываю то, что осталось в стакане, прихватываю тарелку с крошками и бегу к ней.

Я и она. Я меняю ей подгузник и прижимаю ее к себе посреди ночи. Только мы вдвоем. И так будет всегда, думаю я. Но в следующее мгновение в моей голове уже грохочет гром и сверкают молнии, и мне хочется, правда всего лишь на секунду, чтобы на месте Тессы Шарп была я.

А еще через мгновение я чувствую себя ужасно, словно внутри у меня все прогнило. Как могло мне захотеться умереть, пусть даже на секунду? После всего того, что сделал Скантс, чтобы защитить меня! Да просто потому, что это будет означать, что все это — погони, укрытия, постоянная ложь — наконец закончится, и я смогу снова стать собой: Алисой-которая-умерла. Вместо того чтобы быть Джоан-которой-никогда-не-было. Не хочу быть такой, какой они хотят меня видеть. Я никому ничего не должна. Даже Скантсу.

Позвонила на работу и сказала, что сегодня приду поздно, потому что иду на похороны. Это правда: я действительно иду на похороны какой-то Джун Басби, хотя понятия не имею, кто она такая. Я услышала про них, когда на прошлой неделе ходила на похороны Леонарда Финча. Интересно, а сегодня тоже будут давать волованы[6] с грибами? Так было вкусно!

Только не подумайте, что я хожу туда поесть. Просто мне нравится находиться в кругу семьи, пусть даже и не своей собственной. И там почти никогда не спрашивают, кто я. Люди обычно так поглощены изучением коляски Эмили, стараясь разглядеть ее, что не спрашивают, подруга ли я или дальняя родственница. Я могу быть соседкой, коллегой по работе, кем-то, с кем покойница случайно познакомилась в парке, кормя уток, или кто выгуливал собаку покойного незадолго до смерти. Какая им разница!

Но сегодня я пошла без Эмили, мне хотелось побыть одной. Вся в черном, я медленно бреду сквозь туман к большим кладбищенским воротам. Подойдя ближе, вижу гроб, установленный на катафалке: темно-коричневый с бронзовыми ручками. На крышке — цветочная композиция с карточкой-некрологом. За катафалком следует большой черный лимузин. У дверей похоронного дома они останавливаются.

Из лимузина выходят члены семьи усопшей. Люди собираются вокруг мужчины в черном костюме с рыжей бородой и светлыми волосами. Рукопожатия, объятия, дружеские похлопывания по плечу: «Надо это пережить, дружище».

Мне протягивают брошюрку «Празднование жизни[7] Джун Миранды Басби».

Открываю первую страницу — вступительная музыкальная тема Yesterday Once More[8]. Перелистываю на последнюю — заключительная тема «Не плачь по мне, Аргентина». На похоронах Леонарда Финча заключительной мелодией была «Оклахома», что все почему-то сочли очень забавным.

Все начинается с вступления, произнесенного распорядительницей, некой мисс Глорией Эндрюс. Потом гимн (ну очень длинный), а за ним — прощальное слово от родственников, зачитанное сыном умершей Филиппом. Еще один гимн, и гроб, наконец, уезжает за занавеску.

— Вы ведь зайдете в паб на кружечку? — спрашивает Филипп мужчину, стоящего рядом со мной и разглядывающего цветочные композиции.

— Конечно, — отвечает мужчина.

— Конечно, — эхом повторяю я, и Филипп поворачивается ко мне и церемонно улыбается. Ему совершенно не интересно, кто я такая — важно, что его мать чтут и помнят.

Я начала ходить на чужие похороны только после того, как не смогла присутствовать на похоронах отца — тогда я все еще лежала в больнице и с трудом могла двигаться. Только однажды мне удалось посетить его могилу на кладбище в Скарборо, а потом Скантс строго-настрого запретил мне туда возвращаться. «Никогда не оглядывайся назад — это очень опасно. Ты должна идти только вперед», — сказал он. И куда, собственно? Куда, скажите мне, я должна идти?

Я честно пыталась все забыть и снова начать встречаться с людьми, как настойчиво советует Скантс. Но сейчас все выглядит совсем не так, как когда я была ребенком. Тогда было достаточно сказать «Привет, давай поиграем в покемонов», и дело было сделано. Взрослые же полны всяческих страхов и подозрений. Однако с детьми мне до сих пор удается заговорить безо всякого напряжения — будь то на причале, на пляже или у игровых автоматов, мимо которых я прохожу по утрам и вечерам. У нас с ними одни и те же интересы, одни и те же цели — в основном, сиюминутное счастье. Они просто не думают о завтрашнем дне. Я же не отваживаюсь думать о нем.

Скантс находит это странным. «Не играй больше с чужими детьми, — говорит он. — Ты ведь не дружишь с ними, ты их приманиваешь. Лучше вступи в клуб, пойди на кружок или найди себе хобби. Ты должна общаться с людьми своего возраста».

Но взрослые ненадежны и коварны. Они совершают ужасные поступки.

Помимо еды и просмотра мультиков я могу только наряжать кошек или прохаживаться вдоль игровых автоматов в надежде поиграть в кегли с Мэтью. Я не ныряю с аквалангом по выходным, не играю в лакросс по средам и не делаю ничего подобного в другие дни недели. Я недостаточно общительна, чтобы «вступить в клуб по интересам». Кто вообще может это сделать? В каком это Мире люди идут куда-то и, боже упаси, знакомятся с кем-то и рассказывают им о себе?

Я не из тех, кто легко сходится с людьми, я из тех, кто запирается в своем доме.

Кроме тех случаев, когда мне надо идти на работу. Или купить пончики.

— Привет, Шарлотта! — раздается веселое приветствие уличного торговца, когда я иду мимо него на работу.

— Привет, Джонни, — отвечаю я. — Как дела?

— Я видел тебя несколько дней назад и предлагал дырки от бубликов. Помнишь?

— Да? Прости, видимо, я тебя не услышала.

— Да. Ты куда-то очень торопилась. А где твоя дочка?

— У няньки. Сегодня утром я ходила на похороны.

— О господи! Кто-нибудь из близких?

— К счастью, нет. А теперь мне надо закончить мой роман. Только вот сначала захотелось угоститься.

— Отличная идея, — говорит он, опуская корзинку в кипящее масло. — Дай мне три минуты. Нажарю тебе свежих.

Он отворачивается к миске с тестом, а я переключаюсь на роль Шарлотты — перекидываю через плечо шарф и чувствую, как мой позвоночник в мгновение ока удлиняется.

— Спасибо. Мне сегодня потребуется много сахара. Придется почти все переписать.

— Прискорбно слышать, — говорит Джонни. — Что, редактору не понравилось?

— Увы. Я сама все испортила, и мне пришлось сократить сорок тысяч слов. Но это ничего, бывало и похуже. Мне кажется, что с каждым разом писать становится все сложнее и сложнее.

— Сорок тысяч слов! Как же быстро ты пишешь?

— Да я могу снова настучать их за неделю. Да, Джонни, дай мне еще соку.

— Нет проблем, — говорит он, прихватывая из холодильника банку. — Давненько я тебя не видал, Шарлотта. Начал уже подумывать, что ты нашла другого продавца пончиков.

Он дружески подмигивает, и мне становится приятно.

— Закопалась в делах, только и всего. Я только что вернулась из большого турне, а тут еще на неделе у некоторых из моих приятелей вышли новые книги. Короче, сплошной кавардак, — я улыбаюсь и тяжело вздыхаю, чтобы показать, как я устала.

— Ох-хо-хо, — понимающе говорит он, подбрасывая пончики в корзинке. И тут мое внимание привлекает мелькание белой бумажки — на столбе позади Джонни трепещет на ветру объявление о пропаже кота. Какой-то Жуки. Пропал в июле. Это мой Принц Роланд. Пончики уже готовы. Джонни вываливает их на противень и посыпает сахаром.

— Пять за фунт или — специально для тебя — четыре за сто пенсов и один в придачу даром.

— Спасибо, Джонни. Я возьму пять.

Он ссыпает пончики в бумажный пакет, завязывает его узлом и кладет теплый пакет мне на ладонь. Я протягиваю ему два фунта, и он достает сдачу из прикрепленной к поясу сумочки.

— Пахнет просто великолепно. Спасибо, Джонни, — я порываюсь взять один пончик, но они такие горячие, что обжигают мне пальцы.

— Как продается твой последний роман? — спрашивает он, облокачиваясь на прилавок.

— Ты знаешь, неплохо. Пристроила его в Грецию и… в Бельгию. Вот прямо сегодня утром.

К фургону приближаются два подростка, читая плакаты, висящие на его боку.

— Это здорово! А ты уже встретилась с Дэвидом Швиммером?

Несколько недель назад я сказала ему, что Дэвид Швиммер согласился на роль в фильме, который будет сниматься по моему роману «Любовники на войне».

— Еще нет, но, кажется, он скоро должен приехать. Может быть, тогда. Спасибо за пончики, Джонни, — говорю я, прихватывая холодную банку с соком, которая остужает мои чересчур прыткие пальцы.

— Окей, не исчезай надолго, Шарлотта. — И Джонни поворачивается к двум подросткам. — Привет, парни. Чем могу вам помочь?

Признаюсь, я использую продавца пончиков. Мне приходится использовать его, чтобы почувствовать себя нормально. Иногда это срабатывает, но не сегодня. Пончики слишком горячи, а Джонни слишком занят, чтобы мой флирт мог достичь того уровня, когда я начинаю чувствовать себя уверенно. Мне хочется пойти в квартиру, сесть на кровать, зарыться в одеяло и скрыться от всех, поглощая пончики.

Но приходится идти на работу — у меня ведь сегодня послеобеденная смена.

Мне удается подслушать разговор нашего менеджера Кимберли с сержантом полиции.

Оказывается, руки Тессы Шарп были связаны синей кабельной стяжкой. Однако Кимберли утверждает, что Тревор всегда пользуется только черными. Значит, тот, кто убил Тессу Шарп, принес их с собой.

Двадцать девятый номер все еще опечатан, и полиция все утро опрашивала персонал отеля. Ко мне, однако, никто не проявляет никакого внимания. Я начинаю беспокоиться, но Тревор информирует меня, что они опрашивают только тех, кто работал в тот вечер между семью вечера и полуночью.

— Ты уже закончила? — спрашивает Вацда, когда я просовываю голову в дверь подсобки, чтобы услышать то, что она отвечает детективу.

— Нет. Хотела спросить, где салфетки для протирки. Не могу их найти.

Закончились. Придется открыть новую упаковку. И закрой уже дверь, а?

Так я и поступаю. Никто не говорит мне, что происходит — ни Сабрина, ни Мэдж, ни временно работающая у нас Клер, — а все, что мне удается выжать из Тревора, это только: «Все теперь в руках полиции. Дай им закончить свою работу».

А что, разве это я не даю им закончить работу? Я только хотела спросить, выяснили ли они уже, кто это сделал. Что ему, трудно сказать?

Когда моя смена заканчивается, я нахожу его в столовой починяющим кофе-машину.

— Не знаешь, проверяли ли они, не заходил ли в отель кто-нибудь посторонний? — спрашиваю я.

— Не знаю. Та женщина-детектив, которая приходила вчера, упоминала ее бывшего парня. Я думаю, его теперь ищут. Но они не будут слишком распространяться, потому что все это нас не касается.

— Еще как касается. Это произошло в месте, где мы работаем.

— Ну и что? Ведь мы никак с этим не связаны.

— Может, и связаны… — говорю я, прикусив губу.

— Как же?

— А что, если это серийный убийца и Тесса Шарп — его первая жертва?

— Чушь! Я ведь сказал тебе, что они занимаются ее парнем.

— А что, если это не он?

Тревор перестает ковыряться в кофе-машине и пристально смотрит на меня.

— Ты хочешь сказать, Жен, что убийца где-то рядом и только и ждет-подходящего момента, чтобы нанести следующий удар?

— Возможно.

— Ну и кто же это тогда, мисс Марпл? Кого ты держишь на примете? Одного из поваров, мужика, который приходит чистить канализацию, или, может быть, меня?

— Я не знаю. Никто не знает. Я только говорю, что не чувствую себя в безопасности. Ты не знаешь, ее… изнасиловали?

Он оборачивается ко мне и указывает на меня отверткой.

— Эта девушка умерла ужасной смертью. Всем и так не по себе. А тут еще ты со своими вопросами и подозрениями. Ты всех пугаешь.

— Не собиралась я никого пугать, Тревор. Я просто говорю то, что чувствую.

— Не лезь не в свое дело. Дай полиции во всем разобраться. Завтра приезжают члены ее семьи, чтобы поговорить с полицией. Нам тут не нужны истерички.

— Я не истеричка, Тревор. Я просто беспокоюсь.

«— Угу. А ты думаешь, я не беспокоюсь? Еще как беспокоюсь, потому что не хочу потерять эту чертову работу.

Больше ему нечего мне сказать. Не знаю, почему он так ведет себя со мной я ведь не обвиняю его. Наверное, это Ванда и остальные настроили его против меня. Они все думают, что я странная. Говорю странные вещи. Странно ем печенье во время перерыва на чай: сначала счищаю зубами крем, потом складываю печеньки вместе и обгрызаю по кругу. Я видела, как все они смотрят на меня — так стая львиц смотрит на обреченного львенка, преподе чем оставить его умирать под деревом. Но я их за это не виню.

Прохожу через стоянку и вижу Лолу и Кики, стоящих возле машины, нагруженной чемоданами и сдутыми надувными матрасами. Машу им рукой, но они не замечают меня. На моем безымянном пальце все еще надето кольцо, которое они мне подарили. Если бы кто-нибудь спросил, я бы ответила, что обручена, но никто, к сожалению, не спрашивает.

Забираю Эмили и, прижимая ее к себе, чувствую себя лучше. Мы начинаем долгий путь домой. Возле тренажерного зала, где работает Кейден, я задерживаюсь, чтобы посмотреть, не видно ли его. Он занят с какой-то, судя по виду, новенькой девушкой в купальнике с тонкими, как спички, руками. Они сидят друг напротив друга и заполняют какие-то документы. Он флиртует с ней, а она улыбается и поправляет волосы. Мое сердце болезненно сжимается, и я прохожу мимо.

Если вам снова станет страшно, позвоните мне. Если меня нет дома, значит, я в тренажерном зале.

Но ведь мне сейчас не страшно, правда? Мне просто грустно, потому что Тревор теперь тоже ненавидит меня, а ведь он был моим единственным другом. И Скантс не хочет, чтобы я звонила ему, если нет ничего срочного. А Кейден флиртовал с девушкой. Я хочу домой. К себе домой. Туда, где все меня знали и любили.

Но это, увы, невозможно. Поэтому я возвращаюсь в свою квартиру и вижу в тусклом свете уходящего дня, что в моем почтовом ящике что-то есть. Как всегда, рекламные брошюры: на кольцевой дороге открылась новая камера хранения, конец летней распродажи в одном универмаге, осенняя распродажа в другом. А это что? Адресовано мисс Джоан Хейнс. Каталог, который я не заказывала.

Каталог гробов.

Сегодня уже четвертый день с тех пор, как я в последний раз была на работе. Утром я снова позвонила нашему менеджеру Кимберли и услышала, как Ванда кричит ей:

— Пусть наконец принесет справку от своего гребаного доктора!

Но не работа сейчас волнует меня. Ярко-оранжевые корни волос снова начали проступать, и вся моя голова словно охвачена пламенем. Мне нужно выбраться из дома, купить еды. В моем буфете остались только три ломтика черствого хлеба и один гигиенический тампон.

Кажется, это подходит под определение чрезвычайной ситуации, поэтому я звоню Скантсу.

Он появляется около 12:30, как раз когда я укладываю Эмили спать, весь нагруженный кульками с продуктами, как пират сокровищами, только вместо «Эй там, на корабле!» он прямо от двери начинает:

— Куриные наггетсы я не купил из принципа. Мне все равно, что кур выращивают в Бразилии, но когда потом их везут на переработку в Китай, это уже чересчур.

— Спасибо, Скантс. Я так рада видеть тебя! Спасибо, что пришел. — Мне хочется обнять его, но я напоминаю себе, что он терпеть не может объятий. Правда, когда я была маленькой, он частенько прижимал меня к себе на манер отца, обнимающего свою дочь. Иногда мне даже хотелось, чтобы он был моим отцом. У него нет своих детей. Однажды он сказал, что его жена «не может иметь детей», и больше мы к этому не возвращались.

— Почему бы тебе в следующий раз не сделать заказ по интернету? — спрашивает он, протягивая ладонь в ожидании денег. — Ведь не каждый же раз они будут присылать тебе просроченные продукты или коричневые бананы.

Под глазами у него глубокие морщины, а на щеках многодневная щетина. Зато сегодня он не в костюме. На нем черный джемпер, коричневые джинсы и рабочие ботинки.

Лезу в сумку, выуживаю деньги — точную сумму — и протягиваю ему:

— Вот.

Он берет деньги и ставит кульки на стол.

— А знаешь, что спросил мистер Занг? «Как там рак мозга у вашей жены?» — И он бросает на меня вопросительный взгляд.

— А откуда…

— Откуда я знаю, что ты сказала ему, что у тебя рак мозга? — Скантс продолжает сверлить меня взглядом. — Потому что в твоем списке было вот это.

Он протягивает мне три пакетика лакричных палочек, которые я попросила его купить.

— Мистер Занг сказал, что держит их исключительно для Бетси, леди с раком головного мозга, а потом предположил, что я твой муж, потому что ты «так много обо мне говоришь».

— Ой…

— А еще он сказал, что ты носишь шапочку, а иногда приходишь с ребенком в коляске. Между прочим, а где Эмили?

— Спит в своей кроватке в моей комнате. И что ты ему сказал?

— Что, по-твоему, я мог ему сказать? — Он сплевывает, надувает губы и становится на двадцать процентов больше шотландцем. — Стоял, проглотив язык. Зачем ты сказала ему, что твоего мужа зовут Дэвид и что у тебя рак?

— Но ведь я же не сказала ему, что мой муж — это ты. Я просто сказала, что у меня есть муж, которого зовут Дэвид.

— Ну а про рак ты зачем придумала?

— Когда я зашла к нему в первый раз, мои волосы были убраны под шапочку, потому что корни волос начали проступать, вот он и предположил.

— Что-то он слишком много предполагает. — Скантс облокачивается о буфет и складывает руки на груди. — Такой приятный мужик. И не стыдно тебе так с ним играть?

Скантс помешан на правде. Когда я, будучи еще ребенком, спрашивала его, что происходит, он всегда говорил мне правду. Или ту часть правды, которую я могла переварить в свои десять лет. Может быть, он просто хотел компенсировать постоянную ложь, которой потчевал меня отец? Особенно после того, как он разлучил меня с Фой.

Элле, я должен проверить, не надо ли чего старой тетушке Хаббард. Не открывай посторонним, особенно если на них бабушкина сорочка.

Позвонила Бо Пип. Она хочет, чтобы я присмотрел за ее овечкой. Ты остаешься охранять дом, Алиса. Не отвечай на телефон и не открывай дверь.

Мы обязательно снова увидим Фой. Я отвезу тебя к ней, как только злой император позволит нам.

Я была ребенком. У меня не осталось никого, кроме отца. Мне нужно было узнать, как же это случилось. Но отец никогда не говорил мне всей правды, как я его ни умоляла. Я не могла снова увидеть Фой, не могла больше играть в нашем замке. Это было невыносимо. А когда я повзрослела настолько, чтобы заставить отца ответить, было уже поздно.

Зато мне все рассказал Скантс.

Я еще увижусь с Фой?

Нет, Алиса.

А что с нашим замком?

В замок больше нельзя. Ты должна оставаться здесь.

А эти трое мужчин до нас здесь не доберутся? Нет. Обещаю тебе. Сейчас ты в безопасности. Принимаюсь разбирать продукты.

— Мистер Занг сказал, что у его жены тоже был рак мозга первой степени. Ей сделали химию, и опухоль исчезла. Не успела я сообразить, что к чему, как он уже предложил мне ее парики. И что мне оставалось делать?

Шапочку я надела случайно, но оказалось, что это была великолепная находка. Если люди думают, что у тебя рак, они сразу становятся более приветливыми. Или хотят сделать тебе что-нибудь приятное, или же полностью игнорируют и стараются сделать так, чтобы ты исчез с глаз долой как можно скорее. В обоих случаях обслуживают гораздо быстрее.

— Мы уже говорили об этом, — раздраженно фыркает Скантс. — Ты лжешь всем подряд.

— Не всем подряд, а только одному-двум.

— А ты все еще продолжаешь морочить голову продавцу пончиков, рассказывая ему, какая ты крутая писательница?

— Угу.

Скантс возводит глаза к потолку.

— Если ты будешь врать каждому встречному, ты скоро запутаешься в собственной лжи. Городок ведь маленький. Все всё про всех знают.

— Но ты же сам хотел, чтобы я представлялась кем-нибудь другим. Это ты все время твердишь: «Правда открывает врата опасности».

На это ему нечего сказать.

— Не ври хотя бы про рак. И скажи ему, что я не твой муж. — Он протягивает мне корнфлекс, банки с тушеными бобами, хлеб, спагетти, смесь для приготовления шоколадного торта и зеленый пищевой краситель.

— А что же я должна ему сказать?

— Скажи, что я помогаю тебе по дому. Или что я твой дядя. Или сутенер. — Герцог Иоркумский начинает увиваться вокруг его ног, но Скантс сердито отодвигает его в сторону.

— Он мне не поверит.

— Не вижу никакой причины тебе не верить. Ведь поверил же он твоей истории про рак?

— Ой, а ты не купил бумажные полотенца с картинками из «Истории игрушек»?

— Нет.

— Но почему?

— Потому что тебе уже двадцать восемь. Поставить чайник?

— Я возьму сок. — Я открываю упаковку «Кит-Кат», отламываю крайний батончик, обкусываю шоколад с наружного края, затем с обоих концов, затем сверху, а потом разделяю вафли и запихиваю их в рот, ожидая, пока они размякнут.

Скантс продолжает хмуриться, доставая из коробки пакетик чая. Я уж и не помню, когда в последний раз видела его улыбающимся. Кажется, с тех пор, как он приходил в последний раз, меж его бровей пролегла еще одна морщина.

— Не хочешь чего-нибудь поесть? — спрашиваю я, но тут Граф Грей запрыгивает на сушилку для посуды и начинает лакать из блюдца вчерашнее молоко.

— Нет уж, спасибо, — Скантс бросает на меня взгляд, призванный показать, что он не одобряет, когда кошки бродят по столам. Он ужасно боится микробов, предпочитает максимально сухую пищу, никогда не ест овощей и не изучает меню. Наверное, это у него такая фобия. Он даже сказал однажды, что с удовольствием получал бы все необходимое через капельницу.

— Когда уже поменяют этот линолеум на полу? Он выглядит ужасно.

— Я просила хозяина квартиры, когда переехала сюда, но он ответил, что это может подождать. Заказала коврик, чтобы прикрыть это безобразие, но он еще не пришел.

— Здесь просто ходить опасно. Он ведь даже не прилегает к полу.

Я не отвечаю. Ничего не понимаю в линолеуме, и потом, мы ведь собирались говорить вовсе не об этом. Сколько можно ходить вокруг да около.

— Что случилось на этот раз? — спрашивает он, когда чайник закипает. — Ты сказала, что получила что-то по почте?

Достаю из-под раковины конверт и протягиваю ему. Он с недоумением открывает его.

— Каталог?

— Может быть, тебе стоит надеть перчатки? На конверте могут остаться отпечатки пальцев.

— Ну да. Твоего почтальона и еще нескольких десятков людей, работающих на почте.

— Но я его не заказывала. Ты только посмотри, что это за каталог!

Он обводит взглядом комнату — горы журналов, газет, рекламных буклетов и нераспечатанных конвертов.

— У тебя тут полно каталогов.

— Только каталоги игрушек и художественных принадлежностей. Мне нужны были блестки, чтобы сделать открытки к Рождеству. И потом, как я могла забыть, что заказала каталог гробов?

— Уж ты-то точно могла забыть.

— Я не заказывала этот каталог, Скантс. Говорю тебе совершенно серьезно.

— Ты могла подписаться на что-то, а они могли продать твой адрес другим компаниям, и одна из них прислала тебе этот каталог.

Я качаю головой.

— На прошлой неделе, когда я ходила в салон красоты, чтобы прокрасить корни, туда зашли трое мужчин. Я узнала их. Точнее, узнала одного из них. Узнала его смех. Это были они, Скантс. Три поросенка.

— Мы уже говорили об этом, — снова хмурится Скантс.

— Я знаю. Но за неделю на моем автоответчике появилось два бессловесных сообщения. Я постоянно чувствую, что за мной наблюдают, а тут еще эта троица…

— Зачем ты вообще потащилась в этот салон красоты? Ведь я посылаю тебе наборы каждые шесть недель. Ты что, не получила их?

— Получить-то я их получила, но я уже больше не могу делать это сама. Это так неудобно — наклоняться над ванной, и у меня получается не так хорошо. Мне хотелось хотя бы раз сделать все как полагается.

— Ну ладно, но ведь это могли быть и не они. Или не он — тот, который смеялся. Готов побиться об заклад, что все это плоды твоего воображения.

— Но я точно узнала его смех, и у него соломенные волосы. Может, он теперь в другой банде.

Но Скантса не так-то легко убедить. Он спихивает Королеву Джорджину с кучи чистого белья, где она устроилась вздремнуть, и усаживается на диван.

— Опять ты воюешь с ветряными мельницами.

Не понимаю, что он имеет в виду, но присаживаюсь рядом с ним на диван и перевожу дыхание. Мне совершенно не хотелось произносить это вслух, и Скантс это прекрасно знает.

— Я думаю, что эти трое убили моего отца.

— Нет, — резко отвечает он, прихлебывая слишком горячий чай.

— Но…

— Я уже говорил тебе это десять раз. Я знаю, что с ними стало. Моя работа в том и состоит, чтобы следить за тем, не угрожает ли тебе что-нибудь. Двое из них сейчас в тюрьме, а третий умер в больнице от сепсиса, когда ему удаляли часть желчного пузыря, поврежденного во время драки. У меня все на учете.

— Ты говорил, что в банде было десять человек. Это могли быть трое других.

— Но если это были другие, не те, которые убили твоего отца, кто же тогда тот мужчина, который смеялся?

— Я не знаю, но…

— Они все на учете, Джоан. Банда распалась. Тебе ничего не угрожает. Мы заглядываем под каждый камешек. Я, отдел по борьбе с организованной преступностью, даже пограничники. Мы бы знали, если бы кто-нибудь проскользнул через сеть. Поверь мне.

— Тогда почему я все еще здесь? Почему я не могу вернуться к моей прежней жизни?

— Ты здесь, потому что ты под защитой. А для этого нужно, чтобы ты была здесь. Ты не можешь просто расслабиться и быть счастливой?

— Нет, — отвечаю я, качая головой. — Я хочу быть кем-нибудь другим. Джоан Хейнс мне больше не подходит. И жить я здесь больше не могу. Я не вписываюсь.

— Так ты ведь почти и не пыталась, разве не так?

— Если я говорю тебе, что что-то происходит, ты должен относиться к этому серьезно. Защищать меня — твоя прямая обязанность. Мне страшно, Скантс. Я здесь совсем одна.

Он чешет веко. Не думаю, что в этом была необходимость, но он никак больше не может выразить свое неудовольствие.

— За восемь лет ты сменила четыре имени. Ты была Энн Хилсом, Мелани Смит, Клер Прайс, а теперь ты — Джоан Хейнс…

— Я знаю.

— …и каждый раз ты говорила, что кто-то криво на тебя посмотрел, или ты уверена, что видела Трех поросят, или как-то еще убеждала власти, что находишься в опасности.

— Мужчина в Ливерпуле плеснул мне в лицо кислотой.

— Неправда. Какой-то пьяный кинул в воздух банку с пивом, когда Ливерпуль побил Дортмунд 3:0 в Лиге чемпионов. Ты просто оказалась рядом. Никакой кислотой там и не пахло. Все проверено.

— Это могла быть кислота.

— Могла. Но не была. Я не могу в пятый раз подавать заявление и просить выдать тебе новые документы только потому, что ты получила этот каталог и «как бы опознала» трех мужиков. Да меня просто высмеют.

Я пересаживаюсь на кресло прямо напротив него, чтобы он не мог уклониться от моего взгляда.

— Я узнала его смех, Скантс. Ты ведь сам сказал после Скарборо, что я должна сразу звонить тебе, если увижу или услышу что-либо подозрительное.

— В Скарборо на тебя напали. Но это случилось восемь лет назад, и с тех пор все было тихо. — Мне хочется заплакать, но я стараюсь держать себя в руках. — А этот каталог ничего не доказывает.

— Но ведь он для мертвых, — говорю я и поправляюсь: — Даже хуже. Для почти мертвых.

И тут я чувствую запах — от него пахнет виски. Словно осознав, что я догадалась, он отодвигается подальше.

— Перестань морочить мне голову, Джоан. Ты ведь знаешь, что я терпеть этого не могу.

— Даже и не думаю.

— Эти трое сказали что-нибудь? Как-нибудь намекнули, что знают тебя?

— Один из них открыл передо мной дверь и сказал: «Осторожнее, не споткнитесь». И мне показалось, что у него бристольский выговор.

Скантс шумно вздыхает.

— Давай так. Если бы тебе бросили кирпич в окно, я бы организовал твой переезд за один час. Я могу что-то сделать, если кто-нибудь попытается взломать твою дверь или оставит зажженный фейерверк в почтовом ящике. Но смех, подозрительный выговор, всякий мусор по почте? — Он качает головой. — Твоя кнопка экстренного вызова теперь работает, правда?

— Да, с первого раза даже не смогли нормально установить.

— И ты была уверена, что парень, который пришел ее устанавливать, нарочно не подключил провод. Я уже это слышал.

Эмили завозилась в своей кроватке, и я иду в спальню, чтобы взять ее на руки. Вернувшись, я протягиваю Скантсу вчерашнюю газету. Поначалу он выгладит совершенно сбитым с толку, но потом замечает заголовок на первой полосе «Смертьучительницы в отеле на набережной: она была задушена».

— Это там, где ты работаешь? — хмурится он.

— Я видела тело до того, как прибыла полиция. Ее задушили, как и моего отца. На шее остались синяки. И она выглядела совсем как я — голубые глаза, рыжие волосы, тот же возраст.

— Это ты ее нашла?

— Нет. Но я видела ее до того, как они ее забрали. Ты не можешь сказать, что я это придумала или что это простое совпадение. Мне нужна охрана.

— Тебе было отказано в охране, потому что ты относишься к категории невысокого риска. Шансы, что тебя кто-нибудь узнает, практически нулевые, потому что за восемнадцать лет ты сильно изменилась. Так что это, — он делает неопределенный жест рукой в сторону газеты, лежащей на журнальном столике, — не имеет к тебе никакого отношения.

Я удаляюсь в кухню, чтобы протереть столешницу и сложить кульки, и замечаю, что он снова смотрит на счастливое лицо Тессы, взятое с ее страницы в «Фейсбуке». Мне хочется верить его словам, но теперь я вижу, что он и сам не уверен в них. Это видно по его глазам.

— Я знаю, что раньше часто лгала, — говорю я.

— Ты и сейчас все время лжешь, — говорит он, складывая газету и возвращаясь к своему чаю. — Ты выросла во лжи. Твоя придумка с раком — это только вершина айсберга.

— Но я ведь не лгу, говоря о странных телефонных звонках, каталоге гробов и моем ощущении, что за мной все время следят. А вот теперь еще и Тесса Шарп. Никакая краска в мире не может скрыть того факта, что я рыжая. И у меня тоже голубые глаза. Они искали меня. — Я опираюсь на стиральную машину. — Скантс, я хочу домой.

Его кислая улыбка полностью исчезает.

— Ты и так дома.

— Это не дом. Моим домом был наш с Фой замок.

Я смотрю на него и вижу, что он пытается незаметно налить в чай виски из фляжки, которую достал из внутреннего кармана пальто. Поняв, что я заметила это, Скантс молча кладет фляжку в карман и делает вид, что разглядывает мои вещи, развешанные на сушилке.

— Вешай лучше снаружи. Это никуда не годится — сушить белье в квартире.

— Я хочу домой, Скантс.

Он со стуком ставит кружку на журнальный столик, подходит к сушилке и, ни слова не говоря, начинает сваливать стирку в неряшливую кучу на диване.

— Ты собираешься все перегладить? А утюг у тебя есть? Если нет, я уверен, что они выделят на него деньги.

— Я хочу, чтобы мне вернули мое прежнее имя.

— Я могу одолжить тебе утюг, пока ты не купишь свой.

— Я была счастлива, когда меня звали тем именем. Я ведь ничего не забыла. Прошло не так много времени. Только тогда я и была счастлива. Я хочу все вернуть обратно.

Скантс не смотрит в мою сторону. Я вижу, что он сердится все сильнее, потому что, покончив с вещами, принимается аккуратно складывать коробочки с дисками, разбросанные на полу перед телевизором.

Я стою у стола, прижимая теплую головку Эмили к своей шее.

— Во время вчерашней утренней программы кто-то из телезрителей позвонил с вопросом о том, как иногда полезно возвращаться назад в…

В следующее мгновение я вижу направленный на меня палец Скантса.

— Я больше не хочу об этом говорить! Ты слышишь меня? — Комната наполняется парами виски. Мы оба знаем об этом, но, похоже, ему уже все равно. — Ты же знаешь, что правда открывает врата опасности. Ты ведь не была в Карю, нет?

— Нет. Клянусь.

— Имей в виду, если ты покажешься там — все кончено. Они заберут у тебя и эту квартиру, и кнопку экстренного вызова, и больше ничего и никогда не дадут:

— Я знаю об этом. Ты постоянно напоминаешь. Но, может быть, можно…

— Твое имя Джоан Элизабет Хейнс, и точка.

— Я все время забываю об этом, — говорю я, целуя головку Эмили.

— Это потому, что ты все время меняешь роли, — он укоризненно качает головой и смотрит на Эмили. — А что с ней?

— Это моя дочь.

— Это кукла.

У меня перехватывает дыхание, и я покрепче прижимаю Эмили к себе. Раньше он никогда этого не говорил. Знал, но не говорил. Ведь ему известно, как мне больно слышать эти слова.

Я приглаживаю губами пушистые волосики у нее на голове, но она уже не кажется мне такой теплой. И от нее пахнет — сладковатым запахом новой пластмассы.

— Не говори о ней так. Это моя дочь.

— С каких это пор «Амазон» отправляет по почте детей? Мне надоело притворяться. Ты должна сосредоточиться на Джоан и забыть обо всех остальных ролях. Полностью погрузись в Джоан, пока не забудешь все остальное. Ты родилась в Ливерпуле. В следующем апреле тебе исполняется двадцать девять.

— Но ведь я родилась в сочельник.

— У тебя три брата: один работает системным аналитиком и переехал в Брисбен, другой где-то в Дубае, а третий готовится стать адвокатом в Йорке. Твои родители погибли в автокатастрофе во время поездки на Крит десять лет назад.

— Неправда.

— Ты пошла в художественное училище, но бросила. Провела год в Индии, работала с сиротами в Камбодже, а потом поселилась здесь, потому что с этим местом у тебя связаны приятные детские воспоминания. Ты работаешь горничной в «Лалике», чтобы снова скопить денег на путешествия. Все. Вот это — ты.

Я покачиваю Эмили, прижимая ее к плечу.

— Единственной правдой во всем этом является то, что я работаю в «Лалике». Единственной.

— Да что за хрен! — шумно выдыхает он. — Ты согласилась на это после Скарборо. «Только уберите их от меня и дайте пожить нормальной жизнью». Разве это не твои слова?

Он подходит ко мне, вырывает Эмили у меня из рук и бросает ее на диван лицом вниз. Она не плачет. Или мне просто не слышно?

— Ты — последний мерзавец.

— А ты — взрослая женщина. Так что веди себя соответственно. Тебе кажется, что у тебя проблемы? Выйди на улицу, скажи, как тебя зовут, и ты увидишь, что произойдет. Упомяни свое имя и адрес в «Твиттере», и я гарантирую, что через неделю ты будешь мертва.

— Не говори так. — Слеза скатывается вниз по моему носу. — Ты ведь сам сказал, что никакой угрозы нет. Иногда я думаю, что лучше мне умереть — по крайней мере, не нужно будет все время бояться.

Он бросает взгляд на Эмили, а потом на часы.

— Блин. Мне пора возвращаться. У меня совещание.

— А ты скоро придешь снова?

— Не знаю. — Этот его ответ беспокоит меня. Обычно он хоть как-то намекает на то, когда мы увидимся в следующий раз. Дойдя до двери, он оборачивается. — Сделай мне одолжение, не ходи больше никуда с куклой.

— Почему?

— Ты привлекаешь к себе внимание. Скажи, что ее забрал к себе отец.

— Я не могу этого сделать. О ней знает слишком много людей.

— Тогда скажи им, что она умерла!

Он знает, что зашел слишком далеко. Я поднимаю Эмили с дивана и зарываюсь лицом в ее холодную пластмассовую шею. Все вокруг меня рушится.

— Почему ты сегодня такой ужасный?

Я не смотрю в его сторону, только слышу, как дверь открывается.

— Я разузнаю про Тессу Шарп, хорошо? Так и быть, сделаю это для тебя. Только, пожалуйста, перестань морочить мне голову с переменой имени. Позвоню через несколько дней.

— А что мне делать пока?

— Иди на работу и встраивайся, — он с отвращением смотрит на Эмили. — И перестань, наконец, всем врать.

Я достаю из-под панциря бронзовой черепашки, стоящей на журнальном столике, несколько мятных леденцов и протягиваю их Скантсу.

— Погрызи перед совещанием. От тебя разит.

Все утро слова Скантса чирикают в моей голове, как пташки, пытающиеся разбудить Золушку. Ты должна сосредоточиться на Джоан и забыть обо всех остальных ролях. Полностью погрузись в Джоан, пока не забудешь все остальное.

Родилась в Ливерпуле двадцать девять лет назад.

Три брата. Один в Брисбене. Системный аналитик. Другой в Дубае, и еще один — адвокату в Йорке. Родители погибли на Крите десять лет назад. Стивен и… Ну вот, я не могу даже запомнить имя моей мнимой матери.

Училась в киношколе, нет, в художественном училище. Бросила. Провела год в Индии. Работала в приюте где-то там еще. Вернулась обратно, но снова хочу путешествовать, поэтому коплю деньги, работая в «Лалике».

И все это совершеннейшая ложь, абсолютно несравнимая с теми невинными сказками, которые я рассказываю незнакомцам. Ну, говорю в парикмахерской о своем красавце муже и детях людям, которых больше никогда не увижу. Ну, рассказываю продавцу пончиков о моих несуществующих романах. Но это — как в игре «Хочешь — верь, хочешь — не верь», в которую мы любили играть с Фой. А тут ведь речь идет о моем свидетельстве о рождении, паспорте, работе. Меня тошнит от всего этого с тех самых пор, как я стала Мелани Смит, которая работала в «Макдоналдсе», чья сестра жила в Бернли, а родители уехали за границу. Я так больше не могу. Джоан Хейнс навевает на меня тоску, постоянно напоминая, кем мне не позволено быть:

Алисой Клементиной Кемп.

Моими родителями были Дэниел Кемп и Фэй Эллис, любившие друг друга с самого детства. Дэнни был строителем, а Фэй — учительницей. Роды продолжались семнадцать часов и завершились кесаревым сечением в 5:46 утра в сочельник. Отец держал меня на руках, и они обсуждали мое имя. С первым определились быстро, а вторым хотели как-то намекнуть на Рождество. Отец при упоминании Рождества всегда вспоминал запах свеже-очищенных клементинов. Не успел он поделиться этой мыслью с матерью, как она замолчала. Врачи сказали, что произошло кровоизлияние — в матке остался кусок плаценты. По словам коронера это «была непростительная небрежность, которая дорого обошлась семье». Началась шумиха в прессе. Отец получил компенсацию и употребил ее на то, чтобы купить дом в Бристоле на Смит-роуд, поближе к стадиону, где играла его любимая команда.

Он воспитывал меня один. Женщины не задерживались с ним подолгу, потому что на него нельзя было положиться. По той же причине ему не везло с работой. Ему частенько становилось грустно. А когда ему становилось грустно, он был готов рисковать всем. Так все и началось.

Как можно забыть про кирпичики, из которых ты построен? Как можно смотреть на себя в зеркало, а видеть кого-то другого? Я могу на время надеть на себя личину Энн, Клер, Мелани или кого-нибудь еще, но не могу ничего забыть. Тогда я перестану быть собой — Алисой Клементиной Кемп.

Прикладываю все усилия, но работать сегодня дьявольски трудно. Мои коллеги нашли новый способ досадить мне — вместо того чтобы смеяться надо мной или шушукаться за спиной, меня теперь полностью игнорируют. Тревор, правда, ответил на мои вопросы о том, где моя тележка и с какого этажа начинать, но большую часть времени я чувствую себя словно человек-невидимка. С таким же успехом я могла бы быть и Тессой Шарп.

— Пока, — говорю я, просунув голову в дверь подсобки, закончив смену в 14:00, но в мою сторону никто даже не смотрит.

На улице льет проливной дождь. Перехожу через дорогу, роясь в сумке в поисках складного зонтика и денег, чтобы купить пончиков, но фургон уже закрыт. Приближаюсь к своей квартире и вижу фигуру в блестящей зеленой куртке с поднятым капюшоном, вглядывающуюся в мой двор. Одна рука на моей калитке, другой рукой незнакомец достает из кармана телефон, проверяет что-то на экране и снова убирает его в карман. Он явно кого-то поджидает. Мне нельзя идти домой.

Возвращаюсь к игровым автоматам и замечаю играющего в баскетбол Мэтью. На шее у него болтается несколько связок выигранных купонов.

— Ой, а вот и ты, — произносит он. — Где ты была?

— Мой приятель сделал мне подарок — свозил на несколько дней на Корфу.

— Что-то ты не слишком загорела.

— Я плохо загораю, — отвечаю я, глядя на его купоны. — Ты все это сегодня выиграл?

— Угу, — гордо отвечает он. — Хочешь поиграть в хоккей?

— У меня нет денег.

— А у меня — до фига! — Он вытаскивает из кармана джинсов целую пачку десяток.

— Где ты их взял?

— Отец дал вчера вечером.

— Но почему?

— Наверное, от чувства вины. Пошли. Я угощаю.

На две десятки он покупает нам пару гамбургеров, напитки и такую кучу жетонов, что они с трудом помещаются у нас в карманах. У автоматов шумно и многолюдно. У меня сегодня нет настроения играть, поэтому я просто стою рядом с Мэтью и наблюдаю за ним. Мне кажется, он затащил меня сюда только для того, чтобы показать, какой он крутой. Чем больше я говорю ему «Молодец» и «Как классно», тем шире расплывается его улыбка. Каждый раз он выигрывает сотни купонов, но никогда не меняет их на призы. У него их, наверное, уже столько, что он мог бы взять себе самого большого плюшевого медведя или даже что-нибудь электронное, но его интересуют только сами купоны.

Мэтью влепляет заряд прямо в злого пирата, стоящего позади пушки. Звенят звонки, зажигается радуга лампочек, и из автомата вываливается целая куча купонов.

— Ого-го! Класс! — кричит он. — Смотри, сколько сразу!

Этого вряд ли хватит даже на один «Сникерс», но я одобрительно улыбаюсь. Мне очень хочется спросить у него совета, но я не знаю, с чего начать. Не хочу рассказывать ему про Тессу Шарп, потому что это может напугать его, а у него и своих проблем хватает.

Мы играем на всех автоматах, но наконец ему пора возвращаться домой. Он смотрит на экран телефона и идет к дверям, бросив небрежное: «Чао». Что ему стоит уйти? Для него это пустяк, а я опять остаюсь одна. А тот незнакомец, возможно, все еще шныряет вокруг моей квартиры.

Иду по боковой улице к единственному магазину — «Салону для невест на набережной», зная, что там смогу чувствовать себя в безопасности. Останавливаюсь под навесом закрытого на перерыв магазина пряжи, достаю из сумки небольшую подушечку, засовываю ее себе под свитер и, слегка переваливаясь с боку на бок, продолжаю путь в сторону «Салона».

— Здравствуйте, — приветствует меня стоящая за кассой блондинка в сером костюме. — Добро пожаловать в наш салон. Меня зовут Кэти. Чем я могу вам помочь?

Она улыбается мне фальшивой улыбкой и часто-часто моргает ресницами.

— Привет, — отвечаю я, поглаживая животик. — Сможете сделать из китихи красавицу?

— Поздравляю! — Ее лицо сияет. — А когда…

— Ах, еще только весной, — говорю я. — Можно мне присесть? Что-то прихватило.

— Конечно-конечно. — Она убирает стопку журналов с серого вельветового пуфика. С этого места просматривается вся улица. Мужчины в куртке с капюшоном нигде не видно.

— Моя Сара тоже ждет примерно в это же время. Третий внук.

— Как здорово!

— Это ваш первенец?

— Да, — гордо отвечаю я. — Мы с Кейденом пытались завести его несколько лет. Я так рада!

Поглаживаю себя по животику, внутри которого находится лишь тарелка корнфлекса, стейк, пирожок с луком и бутылка «Фанты».

— Ох-х-х, как замечательно, — произносит Кэти. — Так вам теперь все время хочется чего-нибудь такого?

— О да! Постоянно. Вчера послала Кейде-на за солеными огурцами в десять часов вечера.

Представила себе огурчик с ломтиком черного хлеба. М-м-м.

Кэти смеется.

— Ой! — вскрикиваю я. Еще одна продавщица предлагает мне стакан воды. Я вежливо отказываюсь.

— Я прекрасно помню, как это бывает, — говорит она, присаживаясь рядом со мной. — Значит, вы планируете свадьбу в следующем году, или пока ребенок еще не родился?

— Нет, после родов. Но придется учесть возможное изменение в размере.

— Нет проблем.

И тут я снова замечаю мужчину, который все так же кого-то ждет. Только какой-то он дерганый. Никак не стоит на месте. В следующее мгновение он снова исчезает из поля зрения.

Кэти все еще продолжает болтать о том, что мне может понадобиться — ткани, даты примерок, аксессуары, прическа, — и предлагает мне зайти на следующей неделе, когда «у меня будет побольше времени». Я больше ничего не могу придумать, чтобы задержаться в магазине подольше, и соглашаюсь. Она записывает мое имя в небольшой блокнот, и я, переваливаясь, вышагиваю к выходу.

Надо найти другое укрытие. Мужчина стоит на противоположном конце улицы. Высокий. Точно не один из тех, что заходили в салон красоты. Может быть, он ждет вовсе не меня. Может, это очередное совпадение. Но почему тогда он стоит возле моей квартиры? Через некоторое время он удаляется прыгающей походкой в сторону набережной. Он определенно кого-то ждет.

Надо быть рядом с людьми. Сегодня последняя среда месяца, и на набережной должен работать фермерский рынок. Дойдя до угла, рискую обернуться. Мужчина все еще там — в конце улицы. Все время нетерпеливо озирается по сторонам. Будто торопится куда-то. Я не могу как следует разглядеть его лицо.

Тесса Шарп, Тесса Шарп вертится у меня в голове. Больше я не могу думать ни о чем. Он нашел ее, значит, найдет и меня. И сделает со мной то же, что сделал с ней.

Смешиваюсь с толпой, крепко сжимая в руке зонтик, и, болтая с продавцами об их сыре, ковриках ручной работы и органических овощах, стараюсь сохранять самообладание. Продавец овощей знает меня как доктора Мэри Брокеншайр и спрашивает меня про бородавку. Леди с рассадой думает, что я Бетси Уорр, проходящая курс химиотерапии — однажды она сделала мне пятнадцатипроцентную скидку на горшочек с базиликом. Пара, продающая джин, считает, что я известный автор Шарлотта Парфлит. Все они спрашивают про Эмили, и всем им я односложно отвечаю: «Спасибо, все хорошо. Я как раз иду ее забирать». С каждой новой ложью мой страх рассеивается. Никто не бросает на меня косые взгляды. Никто не знает, кто я на самом деле — здесь я среди друзей.

И тут я снова замечаю мужчину в капюшоне. Он толчется возле рыбного магазина и делает вид, что разглядывает витрину. Никто кроме него не интересуется макрелью. Дождь стих, но он не опускает капюшон и вдобавок надел еще и темные очки. Теперь у меня нет никаких шансов опознать его. Он идет в мою сторону. Он ищет меня.

Мне нельзя идти домой — там я буду легкой добычей. На работу тоже нельзя — там меня все ненавидят. И снова звонить Скантсу я тоже не могу.

И тут меня осеняет. Я пойду в тренажерный зал к Кейдену. Он ведь предлагал мне прийти.

Иду быстрым шагом, прикрываясь как щитом семьями, пробующими разную еду, и выбирая на ходу кратчайший путь. Пробираюсь по боковым улочкам, постоянно оглядываясь, чтобы проверить, не идет ли за мной мужчина в капюшоне. Выхожу на аллею и бегу по ней к главной улице, где всегда полно машин, людей, прогуливающих своих собак, и мамашек с колясками. Там свидетели. Там безопасность.

Когда я прохожу мимо газетного киоска, его дверь внезапно распахивается, и оттуда выскакивает сердитая женщина с пронзительно-зелеными глазами. На ней розовые «Угги», розовые лосины и покрытый блестками топик с надписью «Разве я не сочная?» поперек груди.

— Эй, ты, — кричит она. — Ты ведь Джоана? Мой Альфи приносит тебе газеты.

— Да. Как у него дела?

— Это не твоего ума дело, — рычит она. Не понимаю, с чего это она так разъярилась. — Вот, забери.

Она тычет мне в живот помятую картонную коробку — игру, которую я купила ему.

— Это был просто подарок, — говорю я. — Однажды утром он был расстроен и рассказал мне о двух хулиганах, которые приставали к нему в школе. Я хотела немного подбодрить его, только и всего.

— Ты и сласти ему давала, разве не так?

— Только пакетики с конфетами.

— Ты всегда оставляешь ему подарочки у ворот. Не нуждается он в твоих подарочках.

— Но он всегда их забирает, — улыбаюсь я.

— Ты че, смеешься надо мной?

— И не думаю. Просто хотела сделать ему приятное.

— Ты, блин, просто приманиваешь его. Знаю я вас, гребаных извращенцев, — и, не говоря больше ни слова, она со всего размаху наносит мне удар кулаком в лицо. Я теряю равновесие и падаю возле стены. — Оставь моего сына в покое, педо-сучка.

— Я ничего такого не имела в виду, — кричу я ей, зажимая нос и рот рукой в полной уверенности, что сейчас польется кровь, но вместо этого ощущаю ее в горле и понимаю, что у меня что-то сломано. В висках стучит, и голова просто разламывается на куски.

Что плохого в том, что я дарила ребенку подарки? Никого я не приманивала. С чего бы мне его приманивать? А теперь получается, что я не только лгунья, а еще и извращенка? Подхожу к тренажерному залу вся в слезах. Голова слегка кружится.

Я хочу видеть Кейдена, мне нужна его защита. Но он уже собирается уходить. Останавливаюсь на стоянке и смотрю на часы — еще только четыре, но он очень спешит, стараясь отделаться от какого-то посетителя, который продолжает что-то ему говорить.

Но вот он выходит. На спине — рюкзак. Видно, что он опаздывает. Мне хочется узнать, к чему такая спешка, что он вообще делает, когда он не дома и не на работе. А что, если у него свидание? Например, с той девушкой в купальнике, с которой он флиртовал накануне. Нет, пожалуйста, только не с ней! И лучше вообще ни с кем. Он нужен мне. Я первая его нашла.

Через секунду он уже на мотоцикле. Нажимает на газ и уносится. Но не направо, в сторону нашего дома, а налево.

Мне еще никогда никто не изменял. Мне больно и тошно до чертиков.

Если вам снова станет страшно или заявится тот, кого вы не хотите видеть, позвоните мне. Если меня нет дома, значит, я в тренажерном зале.

Гребаный лжец. Вот теперь у меня вообще никого нет.

В субботу тетя Челле и дядя Стью находят себе подмену в баре и решают, что мы все должны провести целый день на пляже. При каждой возможности Стью и Челле отправляются в Корнуолл, где родился Стюарт и где они познакомились. Айзек, Пэдди и Фой тоже названы в честь разных мест в окрестностях Корнуолла. Сегодня мы отправляемся в местечко под названием Бухта Тревананс, где они раньше не бывали. Нам с Фой разрешили сидеть в багажнике универсала и охранять припасы для пикника. По дороге мы представляем себя похищенными королевами — Шарлоттой и Женевьевой, — которых везут в повозке через пустыню, соединяем наши запястья браслетами, сплетенными из цветов, и распускаем волосы.

Пэдди и Айзек сидят на заднем сиденье и режутся в свои игры. Несмотря на то что оба они в наушниках, до нас периодически доносится громкое «бинг» или «бум».

Приезжаем в бухту и спускаемся по крутой лестнице к берегу. Поначалу все идет так, как бы мне и хотелось. Мы с Фой бегаем к воде, приносим полные ведерки и заполняем ров вокруг нашего огромного песчаного замка. Мы не просто строим его, мы в нем живем. Наши развевающиеся на ветру платья касаются песчаных стен его залов, а в его коридорах эхом отдается наш смех. Мы почти слышим позвякивание бесценных самоцветов наших ожерелий, топот копыт рыцарских коней во дворе замка и звуки горнов, трубящих гимн в честь нашего прибытия.

— Мам, ты должна звать нас нашими новыми именами, — говорит Фой. — Я теперь королева Женевьева, а Алиса — королева Шарлотта.

— Пожалуй, я сегодня буду королевой Мэри, — решаю я, — потому что у меня так много детей.

— Окей, значит, мы теперь королева Женевьева и королева Мэри. Будешь нас так называть, мам?

— Ну хорошо, королева Латифа, иди-ка сюда, я намажу тебе спину кремом от загара. — На тетушке Челле шляпа с широкими полями и красно-синий полосатый купальник, в котором она выглядит как кинозвезда, хотя обычно носит только длинные платья и застиранные майки. На пляже все выглядят по-другому. Счастливее. Даже дядюшка Стью вылез из своих джинсов и майки с надписью «Доктор Кто» и облачился в мешковатые шорты. Айзек берет напрокат доску для серфинга, и они с Пэдди по очереди пробуют на ней свои силы.

А еще мы едим. Все самое вкусное, что только можно себе представить: сосиски в тесте, куриные наггетсы, мягкие пирожки с мясом и шпинатом. А на десерт — шоколадный пудинг с печеньем, которое мы с Фой вкушаем своим особенным образом: разделяем, слизываем варенье, а потом снова соединяем и обкусываем их по периметру, пока от них не остаются только маленькие диски, которые тают во рту. Я останавливаюсь только тогда, когда еда начинает вылезать у меня из ушей. Я абсолютно счастлива тем счастьем, которое не замечаешь, пока его у тебя не отнимут.

Мы почти закончили наш замок и ищем в песке ракушки, чтобы украсить его, и тут я замечаю у себя на ноге кровь. Всего несколько капель, но откуда им было взяться? Я думаю, что порезалась — тетя Челле купила нам новые ведерки и лопатки с острыми краями, но пореза нигде не видно. И тут я вижу, что кровь стекает по моей ноге. Оттуда.

Мое сердце начинает учащенно биться, и я вспоминаю урок биологии, на котором нам рассказывали про менструацию. И вот, сидя на песке в своих трусиках, я понимаю, что это безо всякого предупреждения случилось со мной в десять лет и восемь месяцев. Заворачиваюсь в пляжное полотенце и, пока никто не заметил моего исчезновения, бегу к ресторану, где есть туалет.

В туалете темно и мрачно, а пол покрыт отпечатками мокрых ног и обрывками бумаги. Заскакиваю в кабинку и запираю дверь. Вся промежность испачкана кровью — она такая красная, ее ни с чем нельзя спутать. Беру большой комок туалетной бумаги, оттягиваю трусики и стараюсь вытереть ее. К горлу периодически подкатывает. Снова вспоминаю урок биологии. С началом менструации вы становитесь женщинами, сказала учительница-Но это неправильно. Я еще не женщина, я только маленькая девочка — Элли-Белли-Синдерелли, лапкин. Тупо смотрю на подсохшую красную струйку у себя на бедре.

Там, за дверью кабинки, толкутся люди. Перемазанные в песке девочки шлепают по полу и просят мам помочь им натянуть купальники. Какая-то малышка заглядывает под дверь и тут же исчезает. Мои щеки пылают от стыда, внизу живота — боль. Я ни за что отсюда не выйду.

— Это нечестно, — повторяю я. Не так давно на моей груди появились два мягких бугорка, а теперь — вот это.

Через некоторое время слышу мальчишеский голос, выкрикивающий мое имя, — Пэдди.

— Алиса! Ты там? Простите, мэм, вы не видели маленькую девочку с рыжими волосами? Улыбчивая такая, голубоглазая. Ей десять лет.

— Нет, не видела.

Поджимаю под себя ноги, чтобы он не мог заметить их под дверью.

— Алиса! Ты там?

— Убирайся!

— О господи! — Я слышу, как он зовет тетю Челле. — Мама! Она тут! Алиса, мы все тебя обыскались. Папа едва не вызвал спасателей. Что-то случилось?

— Да, — мне приходится выдавить это из себя, иначе слова прожгут мне дырку во рту. — У меня идет кровь.

— Ты поранилась?

— Нет.

— Ах, та кровь!

— Я не хочу ее! — кричу я, не в силах больше сдерживать слезы.

— Не волнуйся. Мама за тобой присмотрит. Я сейчас ее позову.

— Папа будет на меня сердиться.

— За что он должен на тебя сердиться?

— Мы не можем себе этого позволить.

— Ты не можешь себе позволить… менструации?

Я изо всех сил трясу головой, хоть он и не может меня видеть.

— Алиса, открой, пожалуйста, дверь. Никто на тебя не сердится. Клянусь.

Выхожу и вижу их всех: Пэдди, Айзека, дядю Стью, тетушку Челле и Фой. Я чувствую себя идиоткой и, наверное, выгляжу как тот клоун из цирка, которого закидали тортами с кремом, а потом бросили в кучу перьев. Но тетушка Челле немедленно заключает меня в самые нежные объятия, и унижение рассеивается, как туман над лугом. Фой обнимает мою спину, а кто-то еще гладит меня по голове.

— Я умру?

— Конечно нет, — произносит дядя Стью. Оказывается, это он гладил меня по голове. — Айзек прыгнул вниз со скалы, потому что думал, что ты утонула.

— Так, — говорит тетя Челле. — Мальчишки, займитесь мороженым, хорошо? А мы с Алисой поедем в город и поищем аптеку.

— И я! И я! — кричит Фой.

— Хорошо? — спрашивает тетя Челле. Я киваю, и она убирает волосы с моего лица. — Тебе совершенно не о чем беспокоиться. Поверь мне.

Мне снова хочется плакать. Они все так добры ко мне. Тетушка отправляет всех, кроме Фой, которая так и не отходит от меня, и мы идем к машине, чтобы поехать в городок и найти аптеку. Я вышагиваю, переваливаясь, как утка, потому что прокладка, которую мне дала тетя Челле, слишком большая. Фой начинает передразнивать мою походку, и мне становится смешно.

Приезжаем в городок, и тетя Челле оставляет машину прямо у аптеки:

— Пусть выписывают штраф. Это важнее.

Она покупает упаковку влажных салфеток и две упаковки прокладок. Все это время Фой ведет себя очень необычно. Она ходит со мной по аптеке, держа меня за руку, и смотрит на меня так, словно пытается понять, что же во мне переменилось. Когда мы возвращаемся обратно, тетя Челле объясняет мне, что надо сделать, и они с Фой уходят на пляж. Меж моих ног словно засунут маленький матрасик, ходить непривычно, и все кажется не таким, как всегда. Ничего подобного я на эти каникулы не планировала.

В замок мне играть совершенно расхотелось. Сижу на пляжном полотенце тети Челле, одетая в запасной купальник Фой — куда подевался мой, непонятно. Фой сидит радом со мной и сгорает от нетерпения — сейчас ее очередь кататься на доске.

Она рисует на мокром песке, а я должна угадывать, что именно.

— Мам, — вдруг спрашивает Фой, — а можно сделать так, чтобы и у меня тоже начались менструации?

— К сожалению, это невозможно, — смеется тетушка. — Это случается только тогда, когда решает мать-природа.

— Но я тоже хочу.

— Не хоти, — говорю я. — От этого болит живот.

Тетя Челле прижимает меня к себе.

— Ничего страшного. Живот скоро пройдет, а кровь будет идти еще пару дней, а потом перестанет.

— И это все?

— Нет, в следующем месяце это случится снова. Тебе придется следить.

— Как следить?

— Я дам тебе блокнот с календарем. Тебе придется высчитывать, когда будет следующий раз, и брать с собой немного прокладок.

— Но у меня нет денег на прокладки.

— Отец даст тебе, не волнуйся. Я поговорю с ним.

— У него у самого нет денег.

— На это он найдет деньги, — сердито отвечает она.

Фой рисует на песке кошку.

— Это принцесса Табита, — объявляет она. — Она будет смотреть за нашим замком и следить, чтобы злые крысы не утащили наш сыр. Давай я принесу ракушек, и мы закончим украшать замок?

Я киваю. Когда она убегает, сверкая пятками, я задаю тете Челле вопрос, который с первого дня не дает мне покоя.

— Можно мне остаться с вами, тетушка Челле?

— Ты и так, остаешься у нас, дорогая. На все лето.

— Нет. Можно мы будем жить у вас вместе с папой?

— Твоему папе надо работать.

— Он опять потерял работу.

Она убирает челку у меня со лба. От нее пахнет вербеной, а ее мягкие локоны щекочут мне нос. Ее лицо становится суровым.

— Что случилось на этот раз?

— Не знаю. Однажды вечером он вернулся в отель и сказал, что его начальница — настоящая ведьма, которая пыталась отравить его ядовитыми яблоками.

— Это на него похоже. Постой, — она внезапно поворачивается ко мне, — ты сказала «в отель»? Что еще за отель?

— «Новолуние». Это скорее паб, но не такой уютный, как ваш. По ночам приезжает слишком много мотоциклов.

— Но почему вы в нем остановились? Его что, послали в командировку?

— Нет, мы теперь там живем.

— В пабе? С каких это пор?

— Они сдают комнаты. Еще у них есть тропические рыбки, и хозяин позволяет мне их кормить. А их кот иногда спит на моей кровати. Его зовут Джаспер.

— Как долго вы там живете, Алиса?

— После пожара.

Тетю Челле словно током ударило.

— Какого еще пожара?

Я не отвечаю. Потому что, если она сердится, мои ответы сердят ее еще больше. Она снова прижимает меня к себе:

— Какого пожара, милая?

— Наш дом сгорел, когда я была в школе.

— Твой отец ничего мне не говорил, — она издает нервный смешок. — И… когда вы сможете вернуться в него?

— Папа сказал, что никогда, — пожимаю плечами я.

— Так вы живете в пабе, пока не получите страховку?

— Я не думаю, что у отца была страховка. Я слышала, как он кричал на кого-то по телефону.

— Ничего-то у него нет, — вздыхает она. К берегу подплывает Айзек с поломанными очками для плавания. Она не глядя поправляет их и отдает ему.

— Скажи отцу, что я хочу с ним поговорить, — говорит она Айзеку, и он снова уплывает.

Возвращается Фой с ведерком, полным ракушек, и мы заканчиваем украшать замок. За весь остальной день она спрашивает меня только однажды:

— Ты чувствуешь, как она течет?

Тетя Челле долго и тихо говорит о чем-то с дядей Стью, мальчишки играют в футбол, а мы с Фой снова и снова проигрываем на плеере Айзека новую песню Аланис Мориссетт[9]. Нам надо придумать новый распорядок дня.

Возвращаемся домой. В машине тихо: Пэдди уснул, а Айзек тихонько переругивается с Фой, потому что мы посадили ему батарейки.

Мы перебираемся назад и ложимся голова к голове, чтобы читать мысли друг друга. Фой начинает напевать мне в ухо песню Аланис, нарочно перевирая слова:

— И словно гриб к тебе на свадьбу пришел…

— Заткнись, — говорю я ей.

— И не подумаю.

— Разве это не дебильно, как ты думаешь? — присоединяюсь я.

Она хохочет. Я тоже, хоть я и не знаю, что значит «дебильно», — просто слышала, как Айзек сегодня повторил это слово несколько раз.

— Надеюсь, вы не произносите ничего непристойного, — говорит нам тетя Челле, глядя в зеркальце.

— Нет-нет, — отвечаем мы и продолжаем петь. Все вернулось на круги своя. День был замечательный. Я пока еще не женщина, а вполне себе маленькая девочка, тетя Челле не сердится на отца и весело болтает о чем-то с дядей Стью, а Фой лежит рядом со мной.

— Я так надеюсь, что вы будете жить у нас, — шепчет она мне на ухо. — Ты будешь спать со мной, а твой папа — в задней спальне. Так мама сказала.

— Правда?

— Ага. Ты сможешь ходить в мою школу и будешь моей сестрой.

Она прижимается ко мне и натягивает на нас клетчатое одеяло. Я беру свою Мисс Вискерс, а она своего плюшевого мишку, и мы засыпаем голова к голове, чтобы видеть сны друг друга.

Мобильник Скантса не отвечает, и я звоню ему на работу. После третьего гудка включается автоответчик. Не успевает он пробубнить свое сообщение, как кто-то поднимает трубку, но это не Скантс — в трубке женский голос.

— Алло, Джоан? Это Джина Хьюер, коллега Нила. Он все еще в длительном отпуске.

— В отпуске?

— Отсутствует уже четыре месяца. Разве он вам не говорил? Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Не важно.

Вешаю трубку и прислоняюсь к двери. Все мое лицо ноет от удара, нанесенного матерью Альфи. Только сейчас до меня доходит, как сильно она меня ударила. Выхожу из телефонной будки. Куда прикажете идти? Скантс игнорирует меня. Мой «будущий муж» Кейден завел себе другую. А за мной по пятам следуют то ли один, то ли трое мужчин, которые собираются убить меня.

Так куда, к чертям собачьим, я должна идти? Обычно в такие времена (ну, все-таки не совсем в такие) я бегу домой, сажусь на кровать и обнимаю Эмили, чтобы успокоить нервы. Но теперь от нее больше не пахнет жизнью, и я засунула ее в гардероб.

Мне надо поговорить со Скантсом. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, в моем кармане раздается звонок. Это он.

— Скантс? Господи, какхорошо, что ты позвонил!

— Почему ты звонила ко мне на работу?

— Мне очень-очень надо с тобой поговорить.

— Тебе всегда очень-очень надо со мной поговорить. Не звони мне на работу. Звони на мобильный.

— Твой мобильный не отвечал.

— Чего ты хочешь, Джоан?

— Я не знаю, с чего начать. На меня напали на улице. Женщина. Мать разносчика газет.

— Почему? Что случилось?

— Ее сын приносит мне газеты, а ей не нравится, что я оставляю ему сладости. А еще я купила ему настольную игру.

— Блин, — слышу я. — Я же говорил тебе, что это выглядит так, будто ты его приманиваешь.

— Не приманивала я его! Просто пыталась с ним дружить.

— Так же, как ты «пыталась» быть известной писательницей, матерью пятерых детей, школьной подругой Меган Маркл…

— Та девушка только выглядела как Меган Маркл.

— …и матерью пятинедельной дочери, которая не кричала, не ела и никогда бы не выросла. Ты хочешь, чтобы я добавил к этому списку что-нибудь еще?

— Перестань, Скантс.

— Ага! Правда глаза колет? Ты даже умудрилась засветиться в манчестерских газетах, заявив, что попала в железнодорожную катастрофу.

— Я почти попала в нее.

— Вот то-то и оно, что почти. Ты находилась в семнадцати кварталах от места происшествия, но разве фактами тебе можно что-нибудь доказать?

— Скантс, ну пожалуйста…

— Ты заводишь дружбу с чужими детьми, ходишь на похороны людей, которых даже не знала, примеряешь свадебные платья, не имея намерения выйти замуж, и везде таскаешь с собой куклу, делая вид, что это новорожденный ребенок. Я сто раз просил тебя остановиться, но ты меня не слушаешь. Я больше не могу с тобой возиться.

— Но ты же должен.

— Ничего подобного. Я тебе ничего не должен. От тебя только головная боль и куча возни с бумагами. Гораздо больше, чем от кого-либо другого, с кем мне приходится иметь дело. Я собираюсь официально передать твое дело коллеге. С сегодняшнего дня ты должна будешь обращаться к Джине.

— Нет! Я не хочу никого другого. Ты заботишься обо мне с десяти лет. Ты мне стал как отец.

— То-то и оно. Но я ведь не твой отец. Не усложняй все, ладно? Мне сейчас и так непросто.

— Но почему? Что с тобой происходит?

Скантс смеется, но я чувствую, что ему совсем не смешно.

— Моя жена умерла. Примерно год назад. Спасибо, что наконец спросила.

— Но ты же говорил, что ей лучше.

— Было. Потом стало хуже. Потом ее положили в больницу, где она и умерла.

— Ты никогда об этом не говорил.

— А ты никогда не спрашивала. Ты так зациклена на своем маленьком мирке, что не замечаешь ничего, что происходит вокруг тебя. В тебе не осталось ничего, кроме лжи.

Я больше не в силах сдерживать слезы.

— Ты не можешь просто так взять и оставить меня.

— Так значит, с сочувствием покончено? Возвращаемся к нашим баранам?

— Скантс, я так сожалею о том, что случилось с твоей женой…

— Неправда. Может, ты и сожалеешь о том, что довела меня до ручки, но если я снова послушаю тебя, через пару недель ты опять позвонишь и скажешь, что порезалась, или что собираешься прыгнуть с причала, и мне придется снова гонять по М5 и М6[10], а потом ты спросишь как ни в чем не бывало: «А что это вы все так беспокоились?»

— Скантс…

— Знаешь, сколько дел мне приходится откладывать, чтобы возиться с твоим дерьмом? На прошлой неделе я купил тебе продукты, чтобы проверить, как у тебя идут дела. И ты знаешь, мне кажется, что, помимо твоей постоянной лжи и паранойи, все обстоит более или менее нормально. С меня хватит. Со следующей недели твоим делом будет заниматься Джина — она всегда находила его очень интересным, так пусть теперь сама и расхлебывает.

Вот сейчас он отключится и оставит меня навсегда. У меня не остается иного выхода.

— Если ты откажешься от моего дела, я скажу твоему боссу, что ты снова пьешь. Я скажу ему, что ты был пьян, когда приходил ко мне в последний раз.

Тишина. Но он все еще там. Мне слышно его дыхание.

— Ты думаешь, он не знает? Думаешь, он будет обвинять меня за то, что после шести лет постоянного кошмара…

— Скантс, пожалуйста, я не могу без тебя. Ну скажи мне, что делать. Я не знаю, что мне делать.

— Оставь, на хрен, меня в покое, — рычит он. — Вот это ты можешь сделать?

Гудки. Тишина.

Никогда еще Скантс не говорил со мной таким тоном. Он высмеивал меня, называл меня идиоткой, тысячу раз говорил мне: «И не думай просить меня о том, чтобы я отыскал твою семью», но так выражаться? Этого я раньше не слышала.

А еще мне не нравится, когда он говорит, что я приманиваю детей — нет, нет и нет. Просто мне нравится быть с ними, потому что они — не взрослые. А когда кругом одни взрослые, я понимаю, что сама уже не ребенок. Разве не затем люди заводят детей, чтобы снова вспомнить свои детские годы? А потом они делают это еще раз со своими внуками. Потому что быть взрослым совсем не так здорово, как может показаться, а пути назад, увы, нет.

Мне не хочется возвращаться в свою квартиру. Кейден сейчас дома. Может, он даже лапает эту девку из спортзала. Можно, конечно, пойти на работу, но там все станут шушукаться по углам, обсуждать меня и смеяться, если я споткнусь, зацепившись за угол ковра.

Становится темно. Куда же пойти? Я знаю, что нос должен кровоточить, но я шмыгаю и все остается внутри. Выуживаю из сумки свою шапочку и иду туда, где меня примут и поймут — в китайский супермаркет мистера Занга.

— Привет храброй леди Бетси! — приветствует меня мистер Занг, согнувшись в три погибели, чтобы расставить товар на нижней полке. На его лице — широкая улыбка, которой он встречает только Бетси Уорр. — Как поживаете?

— Сегодня нормально, мистер Занг. Только немного устала, ну вы ведь знаете…

— Ах, опять эта чертова химия? — спрашивает он, глядя на мой нос.

— Да, — смиренно отвечаю я. — Вот, упала вчера. Оступилась на ступеньках в больнице после очередного сеанса.

— Что за б… — сетует он. — Проклятые ступеньки. Присядьте, я вам все соберу.

— Спасибо. Мне сегодня ничего не надо. Только немного салфеток — кровь никак не останавливается, а так все хорошо, мистер Занг. Мне лучше продолжать двигаться.

— Окей, храбрая леди, продолжайте двигаться.

— А как идут дела у вас и вашей жены? Все хорошо?

— О да! Очень хорошо, — и он рассказывает мне об операции, которую перенесла жена, и о том, какую часть опухоли ей удалили. Он повсюду сопровождает меня, несет за мной мою корзинку и добавляет от себя упаковку «КитКат» и рулон бумажных полотенец с розовыми цветочками. — Тут ваш муж заходил на днях. Вы тогда неважно себя чувствовали?

— Да. Но сейчас мне гораздо лучше. Кстати, он не мой муж. Он мой… отец.

— Отец? — смеется мистер Занг. — А я-то думал муж. Так молодо выглядит!

Да, выглядит он молодо. Хорошая генетика.

— Но вы на него совсем не похожи. Вы брюнетка, а он блондин.

— Он меня удочерил.

— Ах-х, понимаю. Так у вас не его кровь.

— Нет, не его.

Позади него на стене красуются на распродаже несколько новых топоров, и пока мистер Занг выбивает на кассе мои товары, он успевает рассказать мне несколько шуток про убийц.

— Скажите Нилу, чтобы почаще приходил вместо вас. Вам надо отдыхать и набираться сил.

— Спасибо, мистер Занг, я обязательно ему передам.

— Ну, до свидания, Бетси.

Приободренная поддержкой мистера Занга, я решаю вернуться в квартиру. Надо накормить кошек, а потом пойти в полицию и рассказать им про Трех поросят. Почему, собственно, это должен делать Скантс? Здешняя полиция ничего про меня не знает. Так я и сделаю — пойду и все им расскажу.

Но, подойдя к дому, чувствую, что что-то не так. Кто-то выкрутил лампочку у входа. Включаю фонарик в телефоне, чтобы проверить почту: ничего. Чувствую какой-то запах — лосьон после бритья, но не тот, что использует Кейден. А у этих, со второго этажа, нет денег на всякие там лосьоны. Захожу в квартиру. Кошки немедленно начинают мяукать. Их ящик с песком издает резкий запах, но даже сквозь него я чувствую тот же лосьон после бритья, будто кто-то совсем недавно здесь побывал.

Включаю свет и проверяю все комнаты — ничего и никого. Опять паранойя? Выпускаю кошек, которые хотят выйти, и кормлю тех, что остались. На то, чтобы накормить, напоить и прибрать за ними, уходит целый час, и все это время мне приходится нагибаться, чтобы поставить на пол миски с едой и водой, погладить Герцогиню, которая любит спать в буфете, высыпать песок в мусорное ведро. И тут, наконец, из моего носа начинает течь, как из крана.

Кровь везде — на коврике в спальне, в ванной, на диване. Она не останавливается, и я снова оказываюсь там, на пляже, вся в слезах, с комком туалетной бумаги в маленькой руке.

— Это всего лишь небольшое кровотечение, — бормочу я, пытаясь отыскать чистое полотенце. Черт, я забыла их постирать, и вот я снова беру в руку комок туалетной бумаги и смотрю, как раз за разом на нем расцветают кровавые цветы.

Из мусорного ведра разит. Беру бумажное полотенце, прикладываю его к носу и несу мешок через заднюю дверь к мусорным ящикам. И тут — рев мотора, отблеск фар на гравии стоянки — Кейден. Даже если бы я старалась, я бы не могла угадать время так точно. У меня моментально перехватывает дыхание: он стоит всего в полуметре от меня. Бросаю мешок в бак, закрываю крышку и стараюсь успокоиться, глубоко дыша.

— Ой, привет, — говорит он, снимая шлем. — Сгонял поужинать. Сегодня был такой дли-и-инный день.

Мне надо уйти, но, чтобы не быть невежливой, я криво улыбаюсь и отвечаю:

— Ах да. Привет.

— Что с вами случилось? — спрашивает он, прищуриваясь, чтобы рассмотреть меня.

— Да так. Кровь идет из носа, — отвечаю я и чувствую, что вся моя спина внезапно покрывается потом.

— Выглядит довольно хреново. — Он оставляет мотоцикл и подходит вплотную. От него ничем не пахнет, и слишком темно, чтобы рассмотреть следы помады.

— Что, правда?

— Да. Ваша салфетка совсем красная.

— О господи! Но ничего, все будет хорошо. — И тут у меня совсем перехватывает дыхание. — Что-то меня немного пошатывает.

— Окей, — говорит он, и не успеваю я понять, что происходит, как он уже берет меня под руку. — Давайте я проведу вас внутрь. Обопритесь на меня.

Он кладет мою руку себе на шею, ведет меня к двери, открывает ее, заводит меня в квартиру, с грохотом ставит на журнальный столик свой шлем и берет в руки новый комок бумажных полотенец.

— Садитесь на край и прижмите свой нос вот здесь. Вот так.

— Ой, больно!

— Вы должны оставаться в таком положении минут десять, пока кровь не остановится.

— Но так я не могу дышать.

— Дышите ртом. Расслабьтесь. Послушайте, вы ничего на обязаны мне говорить, но… Это сделал тот, кого вы боялись?

— Что? Нет. Просто иногда у меня идет из носа кровь. — Он, разумеется, мне не верит, но ни о чем больше не спрашивает.

— А где Эмили? — спрашивает он, оглядев комнату. Я не знаю, что сказать, и даю ему возможность догадаться самому. — Это он ее забрал? Ваш бывший?

Я слегка киваю.

— Черт. Я звоню в полицию.

— Постойте, — говорю я. Он уже достал телефон и готов набрать номер. — Я разрешила ему забрать ее. Я ее похитила — он получил право опеки, так что все было честно. Сама во всем виновата.

Делаю вид, что всхлипываю, и утыкаюсь ему в плечо. Никаких следов помады. Может, он и не был с ней. А почему тогда он сказал, что у него был длинный день? Ведь он ушел с работы рано. Кейден гладит мои волосы, и я невольно вздрагиваю, снова делая вид, что всхлипываю.

— О господи. Мне так вас жалко, Джоан.

— Ой, я накапала на ваши брюки, — отстраняюсь я.

— Ерунда. — Он кладет руку в перчатке на мое плечо и улыбается так искренне, что я больше не могу на него сердиться. — У вас есть замороженный горох?

— Нет. Я не ем овощи.

— Надо приложить что-то холодное. У вас есть лед или что-нибудь еще?

— В морозилке лежат кусочки курицы. Только они в коробке.

— Поцду посмотрю, что есть у меня.

— Не надо. Все будет хорошо.

— Нет, не будет. Кровь никак не останавливается. Я скоро.

Сижу на диване, жду. В висках стучит, щеки пылают от стыда, во рту пересохло.

И тут внутри его шлема что-то мигает. Телефон. Он получил мейл от какой-то Синтии. Мое сердце пропускает удар. Кейден и Синтия жених и невеста. Нет, это что-то по работе: «Вы интересовались работой в Ливерпуле?» Экран гаснет.

И тут я вспоминаю то утро, когда он повел меня в кафе. Он тогда проверял что-то в телефоне и вводил пароль.

Три, куча нулей, и снова три.

Прислушиваюсь к шагам на лестнице, потом хватаю телефон и набираю цифры. Попала! Вижу, что он получил несколько мейлов, все касающиеся поиска работы. Ничего подозрительного. Синтия — это, оказывается, его босс! Какое облегчение! Возвращаюсь на домашнюю страницу и вижу иконку «Фотографии».

Вот где могут быть свидетельства его романов! Поцелуи на пляже. Селфи, сделанные в постели. Боль в груди заглушает боль в носу. Шагов все еще не слышно. Мне надо все знать. Была не была. Жму.

«Мои фотографии». Закат с видом на озеро.

«Ватсап». Он позирует перед зеркалом. Грудь, накачанный пресс. Ой, а тут он держит свою пипиську.

Мне надо знать, что он делает, с кем переписывается, о чем. Захожу в «Ватсап». Куча переписки с кучей разных женщин, куча фоток от них. Секстинг. Мне становится дурно.

Возвращаюсь в «Мои фотографии». Его спортзал, парк, Испания прошлым летом, множество видов Лондона.

Слышу шаги на лестнице. Нажимаю на «Последние фото» и вижу мозаику изображений молодой женщины — общий план, крупный план, увеличение…

И это все — я.

Даже продавец пончиков замечает сегодня утром мое приподнятое настроение.

— Привет, Шарлотта! Сегодня ты выглядишь гораздо бодрее. — Но тут он внезапно хмурится. — Что это случилось с твоим лицом?

— Ах, это! Наступила на кошку на ступеньках. Скоро все процдет. — Несмотря на толстый слой пудры, синяки проступают вполне отчетливо, так что «У меня шла кровь из носа» больше не сработает.

— Тебе надо сходить к доктору. Как всегда?

— Пройдет. Сегодня уже не так сильно болит. Я хотела ограничиться бутылкой воды, но ты меня соблазнил.

— Сделаю тебе свежие, — Джонни подмигивает и опускает корзинку в кипящее масло. Вчерашнего незнакомца не видно, словно его никогда и не было. Яркое солнце приятно согревает мое лицо. — А что означают твои сегодняшние улыбки? Что-то особенное?

— Да нет, — вру я на ходу. — Ну, продала своего «Неумеху» в Таиланд и Вьетнам.

— Замечательно! Ты молодец. Сколько же это теперь будет стран?

— Ой, я уже запуталась, — смеюсь я. — Что-нибудь около пятидесяти.

— Так ты теперь прямо международная суперзвезда? — ухмыляется он, подбрасывая пончики в корзинке. — Знаешь, я пытался отыскать твои книги на «Амазоне».

— Да ну?

— Угу. Ничего не нашел.

— Это странно, — хмурюсь я.

— Да, и в интернет-библиотеке. Они тоже о тебе ничего не слыхали.

— Наверное, мой издатель временно снял их с интернета. Он хочет сделать им всем новые обложки.

— Понимаю.

— Вообще-то мои книги продаются в основном за рубежом. В России. И в Бахрейне, — выпаливаю я первое, что приходит ко мне в голову.

— Понимаю, — снова говорит он, и я не могу понять, удалось ли мне убедить его. — Так почему же ты так улыбаешься? Может, у тебя сегодня свидание?

— Нет-нет, — улыбаюсь я. — У меня на это нет времени. Много пишу. Просто сегодня такой солнечный день!

Джонни высыпает содержимое корзинки на бумажное полотенце.

— А я-то думал, что у меня появился соперник, — подмигивает он мне, ссыпая пончики в пакет.

Я знаю, что это просто невинный флирт — так он обращается ко всем женщинам, останавливающимся возле его фургона. Но, удаляясь и поправляя на плече шарф, соображаю, что я гораздо более привлекательна для него, чем мне казалось ранее. Оказывается, есть не один, а целых двое мужчин, проявляющих ко мне интерес. Кто бы мог подумать?

Сегодня я влюблена и чувствую себя на седьмом небе. Вчера, спустившись вниз со льдом, Кейден застал меня плачущей и стал допытываться почему. Когда я сказала ему про фотографии, он поначалу рассердился, а потом все рассказал — как он влюбился в меня с первого взгляда, но не мог найти подходящих слов, а когда узнал про «отца Эмили», подумал, что я сейчас не готова к новым отношениям.

А потом мы поцеловались. Нет, это я поцеловала его. В губы. На целых восемь секунд.

Когда я вспоминаю об этом, я краснею.

Мы поболтали, и он пригласил меня сегодня вечером в бойцовский клуб и обещал показать несколько приемов самообороны. Потом мы смотрели по телевизору старые детективы, а потом снова целовались — на этот раз аж двадцать две секунды. И даже с полуоткрытыми губами. А потом он ушел к себе, что показалось мне гораздо более романтичным, чем срывание одежд друг с друга, как это часто показывают по телевизору. Совсем как старомодное ухаживание.

Ночью я почти не спала, а теперь не могу перестать улыбаться.

Мне не дают покоя мысли об «этом», потому что Кейден точно этого захочет. Раз уж он рассылает свои голые фото случайным женщинам, он захочет женщину, которая все знает. А я не знаю ничего. Ну, почти ничего. Я знаю, что куда вставляется и что нужно погладить и полизать. Бр-р. Неужели я смогу? Хотя теперь, когда я влюбилась, я, наверное, могу все.

Когда он сказал вчера, что влюбился в меня, я реально ощутила дрожь в коленях, хотя раньше мне всегда казалось, что это не более чем оборот речи. Все утро я фантазировала, как мы держим друг друга за руки, ходим по садовому центру, выбирая корзины с цветами, нагружаем тележку в супермаркете, вычеркивая один за другим предметы из списка, покупаем фанеру, чтобы соорудить полки в кладовой. Мы живем в своем доме: он подстригает траву на газоне, а я держу бумажный мешок, куда мы собираем садовый мусор. А вот и наша свадьба: на мне платье с перьями, которое сочинила для меня Фой, — я нашла ее рисунок в одной из книг Беатрис Поттер.

Но вот что касается реальной близости — ощущения его обнаженного тела, ласк, секса, — тут требуются совсем иные фантазии. Взрослые. И от них меня пробирает дрожь. Лучше мы не будем торопиться. Пожалуй, я спрошу его сегодня вечером, когда он собирается засунуть свою пипиську в мою. При одной этой мысли я хихикаю, как десятилетняя девчонка.

Захожу в подсобку «Лалика», и от моей радости не остается и следа.

— Привет, Женевьева, — смеется Клер. — Твое лицо похоже на пиццу с колбасой.

— Спасибо за комплимент, — отвечаю я, отмечая в журнале начало рабочего дня.

— Эти мужики заблевали вчера весь туалет со своей вечеринкой, — с места в карьер налетает на меня Ванда. — Срочно иди туда. Моющие средства закончились, так что просто три и смывай почаще.

Мне кажется, что за все время Ванда ни разу не сказала мне ни «доброе утро», ни «пока». Она только начальственно выкрикивает команды и тут же исчезает. Но сегодня это меня совершенно не волнует. Вся блевотина мира не может заставить меня перестать думать о Кейдене. Надеваю на нос прищепку. Ничего, вполне сойдет.

Не успеваю я покончить с туалетом, как Ванда посылает меня на третий этаж заниматься комнатами Клер, которая срочно убежала с сыном к зубному. Всего пять комнат, и здесь так тихо и спокойно! Я меняю грязные простыни, чищу унитазы и собираю мокрой салфеткой чьи-то волосы из раковины, а в голове у меня звучит «Дуэт цветов»[11], и мы с Кейденом прогуливаемся по саду дома Беатрис Поттер. Он укутывает меня в свою куртку и спрашивает, куда нам пойти на ланч: в тихий ресторанчик, мимо которого мы проехали, или в «Макдоналдс» на автостраде.

Я думаю о чем угодно, только не о работе, и немедленно получаю нагоняй от Ванды.

— Шо за хрен, Женевьева! Почему ты не сказала, что в тридцать седьмом прожгли матрас, а? Теперь они уже уехали, и нам придется расплачиваться. И ты не положила мыло в тридцать восьмом. Сколько раз тебе говорить? — Ну прямо как главная ведьма из книги, которую Айзек читал нам с Фой перед сном. В любой другой день каждое ее слово обжигало бы меня как кислота, но сегодня мне все равно. У меня есть Кевден. Я — пуленепробиваемая.

Она кричит прямо мне в лицо, а я вспоминаю тело Кейдена на фотографиях из «Ватсапа» и думаю о том, как он спит: на спине или свернувшись калачиком, как я? А может, он спит голышом? Я хихикаю.

— Ты шо, смеешься надо мной, сучка? рычит Ванда.

— И не думаю, отвечаю я, запихивая простыни из тридцать четвертого номера в мешок.

— Только попробуй посмеяться надо мной! Полетишь кубарем вон с той лестницы.

— Да не смеюсь я над тобой, Ванда. Просто мне сегодня весело, вот и все.

— Почему? — вопрошает она и сплевывает на пол.

— Я… — Она ждет. Я чувствую, что она будет ждать хоть до второго пришествия. — Я влюбилась.

Ну-ка тронь меня! Мне кажется, что я окружена силовым полем. Никто не сможет ничего мне сделать. Вот что значит настоящая любовь.

— Опять эти твои штучки? — Брови Ванды поднимаются на неимоверную высоту.

— Нет. Он настоящий, он красивый и он мой. Его зовут Кейден.

— Еще одна кукла, как и твой ребенок? Думаешь, мы не заметили? Сначала пластмассовая дочь, а теперь — пластмассовый любовник. А надувной член у него есть?

— Он настоящий, — повторяю я, достаю из кармашка фартука телефон и показываю ей фото на заставке. Она выхватывает телефон у меня из рук, всматривается в экран и начинает хохотать.

— Шо? Ты встречаешься с ним? Сабрина! Сабрина, иди-ка сюда, глянь…

Из лифта появляется Сабрина, оставляет свою тележку возле тридцать первого номера и послушно подбегает к Ванде.

— О-о, какой красавчик!

— Это ее парень, — говорит Ванда.

— Да ну! — смеется Сабрина. — Папочка твоей куклы?

— Нет, — я вырываю телефон у неё из рук.

— Ты сфотографировала плакат в тренажерном зале, — говорит Сабрина. — Я видела его, когда приводила детей на плаванье. Ты права, Ванда. Она никогда не говорит правду.

— Так я и знала, — произносит Ванда. — Ах ты, маленькая врушка.

Выключаю телефон и кладу его в карман фартука, но промахиваюсь, и он падает на пол. Нагибаюсь, поднимаю его и бегу за Вандой:

— Ванда! Он правда мой парень! Он живет в квартире наверху. А вчера мы целовались.

Она смотрит на меня таким взглядом, каким смотрят на мороженую курицу, чтобы проверить, растаяла ли она.

— Ты все врешь. Ты всегда врешь. Мы знаем, что тебя зовут не Женевьева.

Я захожу следом за ней в служебный лифт, и она нажимает кнопку первого этажа.

— Я не вру. Клянусь.

— Как же тогда тебя зовут?

— Д-д-джоан.

— А если я скажу, что ты опять врешь, что тогда?

Лицо мое пылает, а сердце вот-вот выскочит из груди.

— Если ты не можешь иметь детей, это одно дело. Но делать вид, что кукла — это твой ребенок! Не ходить на работу, потому что у нее, видите ли, «инфекция», я - она делает ударение на последнем слове, ее длинные красные ногти хватают воздух. Но она еще не закончила, а как только я захожу вслед за ней в подсобку, Мэдж и Клер присоединяются к ней.

Ты помнишь, как в первую неделю сказала нам, что тебя зовут Женевьева Сайсон, что ты была знакома с Меган Маркл и играла в хоккей за олимпийскую сборную? Потом Тревор просмотрел твои бумаги и увидел, что твое настоящее имя — Джоан Хейнс. А однажды Клер услышала, как ты сказала продавцу пончиков, что пишешь пятый роман. Так кто же ты, на хрен, на самом деле?

— Мой муж сказал, — присоединяется Клер, — что видел тебя в зубном кабинете. У тебя был живот, как у беременной, и ты говорила, что тебя зовут Рут.

— И волосы у тебя не черные, — качает головой Мэдж. — Вон, рыжина пробивается. Ты что, думала, что в таком маленьком городе тебе удастся всех задурить?

— Не знаю, — бормочу я.

— Так кто же ты тогда? — визжит Клер.

— Не знаю.

Все радужные мысли о Кейдене разбежались и попрятались, как кролики по норам. В маленьких комнатках, которые я мысленно построила для нас, один за другим гаснет свет. Больше всего я поражена безжалостностью их атак: они знают, что я всем лгала, и отчетливо дают мне это понять. Они следят за каждым моим шагом. Я не могу быть никем, кроме Джоан Хейнс, кем бы она ни была.

Отмечаю свой уход, забираю пальто и сумку и прохожу мимо, подсобки, где сидят они все — Ванда, Тревор, Сабрина, Клер и консьерж Бенито. Только Бенито бросает на меня беглый взгляд, и их болтовня продолжается. «Убогая», — доносится до меня.

Прохожу через ресторан, не поднимая глаз. Какофония просто ужасная: кто-то подзывает официанта, лают собаки, вопят дети, стучат ножи и вилки. Замечаю обращенный на меня взгляд из-за столика в ротонде. Мужчина с соломенными волосами.

На спинке стула напротив — кожаная куртка. На столе рядом с ним — бумажник и ключи.

Мужчина с соломенными волосами, разглядывающий меню. Один.

Мороз пробегает по моей коже. Это он. Мужчина, который смеялся. Он меня вычислил. Сначала он изнасиловал и убил Тессу Шарп, но потом понял, что это была не та девушка. Если он увидит меня, все пропало: он увидит мои рыжие корни. Ведь он ищет рыжую Алису. Ну хорошо, мне теперь нечего терять.

Приободренная сотнями свидетелей, иду прямо к его столику и останавливаюсь, выжидая, пока он оторвет взгляд от меню. Сердце бешено колотится, на лбу испарина. Здесь так жарко, так шумно.

— Сэр?

Он меня не слышит.

— Сэр!

— Ах да! Мне, пожалуйста, горбушу, а им — два стейка средней прожарки.

— Нет.

Он кладет меню на столик и медленно поднимает глаза, а потом невозмутимо показывает на два пустых стула и говорит:

— Они вышли покурить.

Наши взгляды встречаются. Я узнаю это лицо. Я видела его по телевизору. Внезапно мой гнев сменяется чем-то, чего я не могу сразу распознать.

— Простите, в чем, собственно, дело? — хмурится он, и не успеваю я раскрыть рот, как он понимает, что ошибся. — Я думал, что вы официантка.

Он достает из кармана серебряную ручку и держит ее наготове:

— Приношу свои извинения. Где вам подписать, моя дорогая?

— Перестаньте меня преследовать, — говорю я, абсолютно ничего не понимая.

— Что, простите?

— Перестаньте меня преследовать и оставьте меня в покое, иначе я вызову полицию.

— Да что это с вами? — он озирается по сторонам, ища поддержки.

К столику торопливо подбегает наш менеджер Кимберли Форбс в белой блузке и черном деловом костюме:

— С вами все в порядке, мистер Уиттл?

— Не уверен, — мужчина хмурится и криво усмехается. Опять тот самый смех. — Вот эта леди полагает, что я ее преследую.

Мои глаза полны слез. Кимберли поворачивается ко мне, ее взгляд пронзает меня, как два острых кинжала:

— В чем дело, Женевьева?

И тут позади мужчины в клубах сигаретного дыма появляется брюнет, чья кожаная куртка висит на стуле, и Танк.

— Что происходит? — вопрошает брюнет.

— Эта дама утверждает, что я ее преследую.

— Вы все меня преследуете, — выкрикиваю я и только тут понимаю, что плачу. Обильные слезы струятся по обеим щекам. — Но я вас больше не боюсь. Хотите убить меня, убейте прямо здесь, при свидетелях. Я больше не буду от вас бегать. Я больше не могу.

Я падаю на пол, прямо посреди ротонды, среди металлических ножек стульев, крошек, раздавленных чипсов и обрывков бумажных салфеток. Все приходит в смятение. Кто-то просовывает руки мне под мышки и ставит меня на ноги. Я издаю нечленораздельный вопль. В моих ушах все еще звенит тот смех.

— Вставай, вставай. Тебе пора домой.

Глаза мои полны слез. Я ничего не вижу и не соображаю, кто это говорит, пока мы не оказываемся на лужайке перед отелем.

— Оставь меня, Тревор. Я хочу, чтобы они меня убили.

— О чем это ты говоришь? Ты что, забыла принять таблетку? Ну зачем, спрашивается, Кен Уиттл будет тебя убивать?

— Какой еще Кен?

— Кен Уиттл. Комик. Он весь месяц выступает в зимнем саду. Вот погляди.

Мой взгляд следует за его пальцем и утыкается в афишу на столбе.

Нахожу его в зале номер три, складывающим в аккуратную стопку маты после занятий бойцовского клуба.

— Привет, — улыбается он. — Ты, кажется, собиралась прийти сегодня вечером?

— Не было настроения.

— Ну хорошо. Я хотел показать тебе кое-какие приемы самообороны, так?

— Так. Но это ничего. Ты ничего не должен. Просто мне хотелось увидеть тебя.

Кейден доброжелательно улыбается, и это все, что мне нужно. Взяв с верха стопки голубой мат, он кладет его посреди комнаты.

— Заходи.

— Что?

— Иди сюда. Я покажу, что надо делать, если тебя прижали к полу.

Не найдя что возразить, послушно укладываюсь на мат.

— Нет, не так. Встань на мат.

Встаю. Он встает передо мной. Капли пота медленно стекают по его лицу и падают с подбородка в ямку на шее.

— Окей, — говорит он, кладя свои руки мне на плечи. — Предположим, я пришел к тебе и схватил тебя таким образом. Что ты будешь делать?

Поцелую тебя, хочется сказать мне, но вместо этого спрашиваю:

— Закричу?

— Хорошо, — комментирует он, не убирая рук с моей шеи. — Ты обозначила границу. А как ты собираешься освободиться?

— Ударю тебя по рукам.

— Ну попробуй. — Я бью его по рукам, но они не двигаются с места. Начинаю дергать и тянуть их, но все тщетно. — В чем дело?

— Ты слишком сильный.

— Правильно. Но так будет и с кем-то другим. Поэтому ты должна напрячь шею, чтобы ослабить мою хватку, слегка нагнуться вперед, а потом присесть и дернуться назад. Попробуй.

Я пробую, и после нескольких неудачных попыток мне удается понять, что надо делать. Но в голосе Кейдена не слышится искреннего одобрения. Он ограничивается лишь обычным «молодец», как он сказал бы любому из своих учеников.

— Так. Пошли дальше. Предположим, ты идешь ночью по улице и не слышишь, как я приблизился к тебе. И вот я уже держу тебя вот так…

Кейден подходит ко мне сзади и хватает меня так, что мой подбородок оказывается в сгибе его локтя. Я отчетливо ощущаю запах его пота.

— Что ты будешь делать теперь?

— Снова закричу?

— Ты не сможешь кричать, потому что я сжимаю тебе горло. Я собираюсь утащить тебя в кусты. Ну, так что?

Дергаю его за руку изо всех сил, но его захват становится все сильнее. Я уже не могу дышать.

— Сделай шаг вперед толчковой ногой, уклонись от захвата, дерни плечом и оттолкни меня.

Он объясняет мне несколько раз, пока я не начинаю все делать правильно. И снова получаю очередное: «Молодец».

— А что мне делать, если он уложит меня? — спрашиваю я.

— На пол?

— Да. — Я ложусь на мат. — Что, если я лежу на спине, а он находится сверху и прижимает меня?

В течение нескольких секунд Кейден оглядывается по сторонам.

— Окей. Ты кричала на этого парня, оттолкнула его и ушла от захвата, но он как-то умудрился прижать тебя к земле.

— Ну да, — едва шепчу я.

— Я покажу тебе, что надо делать. Только если в какой-то момент ты почувствуешь себя некомфортно, кричи «Стоп!», и я тут же остановлюсь.

— Хорошо.

— Окей. Ложись на спину и согни колени. — Я выполняю его указание, и он садится на меня сверху, обхватывает меня ногами и наклоняется надо мной. Но мне не страшно, потому что это Кейден и потому что он сам меня попросил.

— Ну так. Я покажу тебе, что надо делать, если ты окажешься в таком положении и тебе покажется, что оно безвыходное. Сейчас покажем этому негодяю, на что ты способна, окей? — и он подмигивает мне так же, как это делает продавец пончиков.

— Окей, — : с трудом выдыхаю я. Если прищуриться, я легко могу представить его моим рыцарем Субботой, защищающим меня от врагов, осадивших замок.

— Все думают, что в такой ситуации надо ударить мужика в пах. А что случится потом?

— Не знаю, — в моей голове не осталось ни одной трезвой мысли. Что, если я почувствую его член? Что я буду делать тогда?

— Ты в шоке, потому что не ожидала нападения, но нападающий будет готов к этому и ударит тебя в ответ так, что ты можешь потерять сознание, и тогда все кончено. Правильно?

— Правильно.

— Поэтому ты должна прижать локти к бокам, схватить правой рукой мое левое запястье, а левой рукой мой трицепс так, чтобы я не мог двигать рукой. А теперь работай спиной.

Я делаю так, как он сказал, и одним быстрым движением бедер сбрасываю его с себя и сама оказываюсь сверху. Теперь я сижу на нем, и мне ужасно хочется его поцеловать.

— Молодец, Джоан. Классно. — Он выскальзывает из-под меня, садится рядом и начинает перечислять приемы на самый крайний случай. Он рассказывает мне об ударах головой, ключами, выцарапывании глаз, а я сижу и получаю удовольствие. Все это так романтично, хотя, казалось бы, ну где тут может быть романтика?

— Ты хочешь, чтобы я еще раз что-нибудь повторил? — внезапно говорит он, глядя на часы.

— Нет. Я хочу еще раз тебя поцеловать.

— Прости. Он отодвигается в сторону. — Мы больше не можем этого делать.

Из меня словно выбили жизнь одним ударом. Он отстранился от меня так, будто я вдруг стала ему противна.

— Но ведь вчера мы целовались. Это потому, что сегодня я в синяках? Так они пройдут.

— Я знаю, но…

— Или это потому, что мы у тебя на работе? Ты что, стесняешься, что тебя увидят со мной? Может, Ванда добралась до тебя?

— Какая еще Ванда?

— Да полька одна. Блондинка. Абсолютное чудовище.

— Не знаю я никакой Ванды. Мы не можем больше этого делать, Джоан. Я думал, что ты только захочешь разучить несколько приемов самообороны.

— Но ведь ты поцеловал меня вчера и сказал, что влюбился в меня. — Я совершенно дезориентирована, будто это не Кейден, а какой-то другой человек. — Мне что, все это приснилось?

— Нет, не приснилось. Но больше мы так не можем. Прости.

— А как же все эти фотографии… — Он встал с мата. — Что изменилось?

— Это неправильно. Мы не можем быть вместе. Это непрофессионально.

— Что значит непрофессионально? У меня ведь даже нет к вам абонемента.

Он берет меня за руку, уводит с мата и кладет его обратно на стопку.

— Ты ведь сказал, что ты в меня влюбился, — повторяю я, следуя за ним.

— Я не должен был этого говорить. Это была ложь.

— Что?

— Пожалуйста, забудь все, что я тебе говорил.

— Как я могу это забыть? Кейден, скажи, что случилось? Что значит, что все это была ложь? Это из-за Эмили? Но ее теперь нет, она теперь с отцом.

— Это не из-за нее.

— Это потому что я уродливая? Толстая? Я могу перестать есть пончики. Ты хочешь секса? Я могу прямо сейчас, прямо здесь.

— Совсем не поэтому. — Он смотрит на меня таким же взглядом, каким смотрел на меня Тревор, когда я увидела афишу на столбе. В этом взгляде нет любви, только жалость. Жалость к толстой сумасшедшей кошатнице. — Ты… мой клиент. Извини.

— Но ведь у меня нет к вам абонемента! — кричу я. Но он подбирает с пола полотенце и бутылку с водой, бросает на меня один короткий взгляд и уходит.

С сентября мы с отцом живем у тети Челле. Они с дядей Стью «сделали ему предложение, от которого невозможно было отказаться». Теперь отец работает у них барменом и официантом. Время от времени он все еще куда-то исчезает, но с деньгами он стал обращаться гораздо бережнее. Он купил мне новые туфли, ранец и все нужное для школы. А еще у нас появилась новая машина.

Я начала учиться вместе с Фой, школа которой находится всего в паре миль от паба, и каждый день по дороге домой мы с ней заходим в один маленький магазинчик, покупаем себе сладости и съедаем их на кладбище, примыкающем к пабу.

Нашими единственными свидетелями являются Мэри, Шарлотта, Женевьева, Бетси и Рут.

Самая старая могила у Мэри Брокеншайр. Там же похоронены пятеро ее детей, которые умерли раньше нее. Самая новая — у Шарлотты Парф-лит, где возле стопки каменных книг (она была писательницей) всегда лежат свежие цветы. На могиле Женевьевы Сайсон стоит каменный ангел с распростертыми крыльями — она любила путешествовать. На самом маленьком надгробии Бетси Уорр высечена надпись: «Моему дорогому другу и любимой жене. Как рано у тебя украли жизнь». А могила Рут Глойн — самая печальная: она умерла во время родов и похоронена со своим неродившимся ребенком. Что, казалось бы, может быть угрюмее этого места? Но мы с Фой были там счастливы. В наших нескончаемых играх мы называли себя то Мэри, то Шарлоттой, то Женевьевой, то Бетси, то Рут. В каждой новой игре у нас были новые имена.

Сегодня у Пэдди день рождения. Он только что задул тринадцать свечек на своем торте и теперь нарезает его, а тетя Челле раздает по кругу тарелки. Отец прочищает горло и достает что-то из кармана своей куртки.

— Это — для вас, — произносит он, кладя перед тетей Челле и дядей Стью большую кипу денег.

Челюсть Айзека отвисает.

— О-го-го! — только и может вымолвить Пэдди.

— Что это за… — начинает дядя Стью.

— Дэнни, ради бога… — подхватывает тетя Челле.

— Это же целая куча денег, дядя Ди, — говорит Айзек.

— Вот это да! — вторит Пэдди. — А мы сможем теперь купить «Ламборгини», дядя Дэн?

— Ну, может, в следующем году, — смеется отец и подталкивает кипу поближе к Челле и Стью, которые смотрят на нее выпученными глазами. — Возьмите, пожалуйста. Я так рад, что могу хоть как-то отблагодарить вас.

— Что это такое, Дэниел? — спрашивает тетя Челле.

— Это выражение моей признательности за то, что вы позволили нам пожить у вас, пока мы снова не встали на ноги.

Фой берет в руки деньги, протягивает мне половину и разворачивает остальные веером, как карты. Я поступаю так же.

— Мам, можно мы поиграем с ними в банк? — спрашивает она.

— Нет, — категорически отрезает тетя Челле, забирая деньги у нас из рук и снова кладя их стопкой на столе. — Ну-ка, дети, забирайте ваши тарелки и идите есть мороженое. И не забудьте взять в холодильнике желе, которое я приготовила.

— А какого оно вкуса? — спрашивает Айзек.

— Лимонное.

— Класс!

Чувствуя, что атмосфера переменилась, мы все молча встаем из-за стола. Лишь выйдя в коридор, мы начинаем обсуждать, на что можно потратить такие деньги. Пэдди и Айзек мечтают о машинах: «Ламборгини» для Айзека и «Порше» для Пэдди. Фой хотела бы заиметь целое стадо пони. И только я остаюсь у двери и прислушиваюсь.

— Здесь почти двадцать тысяч, — говорит Стюарт, пересчитывая деньги.

— Точнее семнадцать тысяч пятьсот, — отвечает отец. — Я хочу, чтобы ты взял их. Все заработано честно. Никаких скачек. Клянусь.

Он протягивает вперед обе руки, чтобы показать, что в них ничего нет.

— Пожалуйста, Челле! Я так вам благодарен. Вы приняли нас, кормили, дали мне работу, устроили Алису в школу. Позвольте мне отплатить вам за это.

— Ты пришел сюда без гроша в кармане, а теперь, спустя три месяца, можешь вот так дать нам семнадцать с половиной тысяч? Где ты их взял?

— Я скопил. Вы же не брали с меня за жилье.

— Мы не брали с тебя за жилье, чтобы помочь тебе встать на ноги. Стью платит тебе зарплату, чтобы ты мог скопить на новый дом для себя и Алисы. Мы — одна семья. Мы не собираемся выставлять тебе счета. Ты нам ничего не должен.

— Ну так я сам хотел что-нибудь вам дать, и я не понимаю, почему ты так к этому относишься, сестричка.

— Я не могу понять, как три месяца назад ты пришел сюда с карманами, в которых свистел ветер, а теперь швыряешься деньгами, как Крез.

— Откуда они у тебя? — спрашивает дядя Стюарт тихим голосом.

Сзади ко мне подходит Фой, держа в руке мисочку с мороженым и желе. Я прикладываю палец к губам. Она останавливается и тоже начинает слушать.

— Я подрабатывал на стороне, и попался один крупный заказ.

— Чем ты подрабатывал?

— Строил.

— Строил что?

— Как что? Дома, — смеется отец. — Ты можешь думать что тебе угодно, Стью, но это правда.

— Ты опять с ними связался? Ты опять работаешь на этого монстра? Говори!

— Нет, я с этим завязал.

— Ну чем он тебя держит, Дэн? — Тетя Челле плачет, вытирая слезы рукавом. — Он что, никогда от тебя не отстанет?

— Кто этот монстр, который не отпускает твоего отца? — шепчет мне на ухо Фой.

— Не знаю. — На душе у меня неспокойно.

— Так вы берете их или нет? — спрашивает отец.

— Нет, — отвечает тетя Челле, выхватывая деньги из рук Стюарта и протягивая их отцу. — Иди и отнеси их туда, где взял.

— Это не так-то просто.

— Почему? Ты что, украл их?

— Нет.

— Значит, наркотики, — говорит тетя Челле. Дяда Стью шикает на нее и оглядывается на дверь, и мы с Фой отстраняемся, пока они снова не возвращаются к своему разговору.

— Я занимался этим всего месяца два, чтобы докрыть то, что проиграл, но теперь все чисто.

— Значит, когда ты сжег свой дом в надежде получить страховку, а тебе показали шиш с маслом, ты снова начал работать на него, так? Чтобы расплатиться с долгами, так?

— Да нет же, Челле. Я работал на строительстве. Клянусь. Большая шикарная компания. Эти деньги — часть вознаграждения.

— Ты кому врешь, нам или себе? — спрашивает дядя Стью и снова протягивает отцу деньги. — Сделай доброе дело, заплати начальный взнос за дом для себя и своей дочери. Ради нее.

19 декабря, первый день рождественских каникул

После рождественской службы мы должны были вернуться домой в сопровождении мальчишек, но Пэдди встретил свою подружку, и они вместе с Айзеком и еще двумя девочками поехали на автобусе в город покупать подарки. Мы же с Фой, как всегда, пошли в паб через кладбище. И вот она сидит на могиле Мэри Брокеншайр, а я — у Шарлотты Парфлит. Фой разворачивает красную оберточную бумагу, и мы набрасываемся на пироги с изюмом.

— Интересно, как умерли ее дети? — вдруг говорит Фой.

— Чьи дети? — спрашиваю я.

— Мэри, — отвечает она, кивая головой в сторону надгробия за своей спиной.

— Мне кажется, там не сказано про всех. Последняя часть стерта, я могу только прочесть: «Гарольд умер, когда ему было пятнадцать. Дэвид рожден мертвым».

— Как ужасно.

— Н-да. Бедняжка Мэри.

— А ты хочешь когда-нибудь иметь детей?

— Ага. Когда-нибудь. А ты?

— Конечно.

— Надеюсь, у меня получится быть матерью.

— Моя мама может показать тебе, — говорит Фой, жуя пирог. — И она, и я всегда будем рядом.

— Спасибо.

— Эти пироги такие пышные.

— Очень. Фой, ты слышала, что Айзек сказал Пэдди во время службы?

— О чем? — спрашивает она, пересаживаясь ко мне на могилу Шарлотты.

— Он сказал, что подслушал, как тетя Челле разговаривала с дядей Стью. Они думают, что мой папа занимается наркотиками, поэтому у него тогда было столько денег.

— Значит, его посадят в тюрьму?

— Я не знаю.

— Если его посадят в тюрьму, ты точно будешь жить у нас.

— Не хочу, чтобы папу посадили в тюрьму.

— Я тоже. Но если это случится, ты можешь жить с нами.

— Не знаю, что может случиться, — говорю я, чувствуя комок в горле, — но знаю, что у него проблемы. Дядя Стью сказал, что папа хочет «заключить сделку с полицией».

— Что это значит?

— Не знаю, — отвечаю я. — Может, он отдаст им часть денег, и тогда ему не надо будет сидеть в тюрьме?

Фой хмурится, а потом обнимает меня и вызывающе произносит:

— Я спрошу Айзека. Он должен знать.

Сегодня пришел мой коврик. Выглядит он совершенно ужасно — цвета совсем не такие, как на фотографии: оранжево-коричневые вместо розово-красных. И края у него закручиваются. Но я не буду с ними разбираться. По крайней мере, можно, наконец, закрыть этот кошмарный линолеум. Настроение у меня — хуже некуда. Кейден исчез, Скантс, кажется, тоже. Мне страшно хочется кого-нибудь обнять. Все равно кого, только чтобы по-настоящему.

Захожу в «Салон для невест на набережной». Кэти, которая обслуживала меня в прошлый раз, стоит за прилавком и складывает белую оберточную бумагу. Увидев меня, она бросает на свою напарницу тот же взгляд, каким Ванда смотрит на Сабрину, когда я прихожу на работу.

— Ой, это опять вы! — чирикает она, и я почти слышу, как она натягивает на лицо фальшивую улыбку. — Как дела?

— Вообще-то не очень, — отвечаю я. — Мы потеряли ребенка.

Они с напарницей смотрят друг на друга, и фальшивая улыбка исчезает.

— О господи! Я так сожалею. Проходите, садитесь. Элли, поставь, пожалуйста, чайник.

— Конечно. — Элли, на мой взгляд, лет девятнадцать. У нее очень длинные вьющиеся каштановые волосы. Каждым своим движением она словно извиняется за сам факт своего существования. Наши взгляды встречаются. На лице у нее — неподдельное горе.

Кэти выходит из-за прилавка и протягивает ко мне руки, как два конца канцелярской скобки. Я стою и жду ее объятия. Разве не этого я хотела? Но ее борцовский захват меня совершенно не утешает.

— Дорогая, вам, наверное, было нелегко прийти сюда после всего, что вы перенесли. Я так сожалею. Я, увы, знаю, через что вам приходится пройти. Это было давно, и боль уже поутихла, но…

— Спасибо вам. Мы все-таки планируем свадьбу в феврале, но теперь, разумеется, мне не нужно будет платье того размера, которое вы мне подобрали.

— Конечно, конечно. Почему бы вам сначала не выпить чашечку чая, а потом можете еще раз просмотреть каталоги и выбрать то, что понравится. У нас есть в наличии все коллекции Сасси Холфорд и Мэгги Соттеро, а недавно мы получили платья от «Романтике», они не такие дорогие.

— Да бог с ними, с ценами, я имею в виду. Дэвид говорит, что ему теперь все равно, раз… раз у нас не будет… других дополнительных расходов.

Какая разница, что в прошлый раз я назвала своего жениха Кейденом? Все равно они этого не запомнили. Пусть теперь будет Дэвид, кем бы он ни был.

— Конечно. — Кэти на секунду сжимает мою руку в своей. — Вы пока выбирайте, а я посмотрю, что там с чаем. Вам молоко и две ложки сахара?

— Три, пожалуйста.

— Да, конечно три. Я посмотрю, не осталось ли у нас любимого печенья принца Чарльза. Лимонное. Просто чудо.

Платья в каталоге «Романтике» действительно дешевые (все они стоят меньше пятисот фунтов), но совершенно ужасные: кружевные, облегающие и с глубоким вырезом. Зато Мэгги Соттеро — сплошная элегантность, а все невесты сфотографированы на природе, которая прекрасно дополняет вышитые на платьях листья и кружевные цветы. О, да тут еще и каталог нижнего белья! Не успеваю я его раскрыть, как появляется напарница Кэти с чаем и двумя бисквитами на блюдечке.

— О-о-о, тут есть несколько замечательных моделей, и все они сегодня за полцены.

— Нет, белье меня не интересует, — говорю я. — Только платья.

— Конечно, конечно. — Она быстро убирает его в сторону и помогает мне взять каталог Сас-си Холфорд. — Если вас привлекает классика, от этого можно просто умереть.

Ее лицо покрывается густым румянцем, и я, чтобы не быть невежливой, делаю вид, что ничего не замечаю.

— И все они у вас в наличии?

— Да, почти все. Кроме «Доминик», оно особенно популярное. Видите, оно без бретелек, с длинным хвостом и идет в комплекте с кружевной накидкой и поясом…

— Я бы хотела взять сегодня домой одно из них.

— Хорошо. Скажите, какой дизайн вам нравится, и я подумаю, что можно сделать.

Открываю сумочку и достаю листок бумаги с рисунком, сделанным Фой.

Когда мы с моей кузиной были детьми, мы придумывали себе свадебные наряды и всегда говорили, что, когда придет пора выходить замуж, мы должны найти себе платья максимально похожие на эти.

Кэти брезгливо берет листок за два уголка, словно он весь покрыт засохшими соплями.

— Хм-м. Так, что мы имеем? — Она смотрит на меня и снова опускает глаза на рисунок. — Длинный шлейф, вуаль, длинные рукава. А это, надо полагать, кружево?

— Да. Видите, тут написано, что это должно быть кружево.

— Ах да. И перья. Множество перьев на юбке. Мне кажется, у нас есть точно такое. Новое поступление, модель следующего года. У вас ведь четырнадцатый размер?

— Если повезет. Чаще шестнадцатый. Это проблема?

— Нет, если мы сами не будем делать из этого проблему, — она подмигивает мне, ухмыляясь. — Я все сделаю для вас, Рут.

И она удаляется на склад, постукивая каблучками, как Мэри Поппинс, разгуливающая по крышам. Я допиваю свой чай, Элли делает мне еще одну чашку, и тут появляется Кэти с увесистым пакетом, перекинутым через руку.

— Вот, дорогая. Самое близкое к вашему рисунку и вашего размера. — Она расстегивает пакет, достает платье и подвешивает его на перекладину, свисающую с потолка, которую я раньше не замечала. — Что вы о нем думаете?

— Оно замечательное. — Шелковый лиф с длинными белыми рукавами, покрытая перьями юбка, длинный шлейф слегка трепещет на сквозняке, пробивающемся внутрь сквозь приоткрытую дверь. Само по себе оно выглядит абсолютно классическим, элегантным, ну прямо платье ангела, каку той девочки на картинке. Вот только когда я надену его, у меня не будет таких рук. И волосы у меня будут черными. Крашено-черными, фальшивыми. Такими же фальшивыми, как и мое имя.

— Да, это оно, — говорю я. — Абсолютно.

— Замечательно, — произносит Кэти. — Это из коллекции итальянского дизайнера Мило де Хе-виленда. Оно немного дороже, чем остальные.

— Ничего, я хочу именно такое.

— Замечательно, — повторяет она, — Почему бы вам не примерить его, а потом мы сможем подумать о вуали, а еще вы можете зайти в соседний магазин обуви и подобрать к нему туфли.

И вот я стою перед зеркалом, поправляя длинные белые рукава, взбивая покрытую перьями юбку и поворачиваюсь на высоких каблуках так, чтобы рассмотреть себя со всех сторон, и вдруг замечаю, что кто-то смотрит на меня через окно. Сердце мое уходит в пятки: это Ванда. Она, несомненно, заметила меня и смотрит своим кинжальным взглядом. Постояв так некоторое время, она громко хохочет и продолжает свой путь на работу, хотя мне казалось, что она собирается зайти в магазин. Ну и слава богу.

Я могу стоять так вечно. Некоторые из зашедших в салон будущих невест бросают на меня восторженные взгляды. Ко мне подходит блондинка примерно моего возраста, которая тоже выходит замуж весной.

— Я Тони, а моего парня зовут Тоби, — смеется она.

— А моего жениха — Дэвид. Он биолог. Изучает жизнь океана, — выпаливаю я первое, что приходит мне в голову.

— Как здорово! Поздравляю!

— И вас тоже. Удачи!

— Спасибо.

Ее мать, Тереза, делает мне комплимент, и я верю каждому ее слову.

— Ну, как дела? — в примерочную неслышно заходит Элли.

— Я беру его.

В платье я ощущаю себя лучше. Примерно так же, как когда ем пончики. Минут пять я страстно желаю их. Потом поглощаю в полном экстазе — тесто, жир и сахар — и получаю огромное удовлетворение. А потом чувствую ужасную вину. И ведь это только пончики, всего лишь жир и больше ничего. Одной закупоренной веной больше.

А это платье стоит целых четыре тысячи фунтов! В мире столько голодных людей, столько бездомных кошек, а я выбросила четыре тысячи на платье, которое никогда не надену.

Но тут я понимаю, что это не важно, потому что сегодня все равно умру.

Захожу в подсобку и вижу Тревора и Сабрину.

— А где Ванда? — спрашиваю я.

— Пошла на кухню, — отвечает Сабрина, оглядывая меня с головы до ног. — Что это у тебя?

— Свадебное платье, — отвечаю я.

— Для чего?

— Как для чего? Для свадьбы, — отвечаю я и слышу у себя за спиной их смех, сопровождающий меня до самой кухни.

— Ты снова опоздала, — немедленно набрасывается на меня Ванда. — И шо это ты с утра пораньше примеряешь свадебные платья, а?

— И не только примеряю, — говорю я, показывая ей пакет. — Я его купила.

— Купи-и-ила? — смеется она. — И за кого же ты выходишь замуж? За человека-невидимку?

— Ванда…

— Что еще?

— Я ухожу. Сегодня. Сейчас.

— Окей. Иди и разберись со своим дерьмом, ты… ненормальная.

Я должна это произнести. И поскольку знаю, что сегодня меня не станет, говорю:

— Ты меня замордовала. Вы все меня замордовали. Так и знайте.

Нашла в интернете список вещей, которыми человек, желающий свести счеты с жизнью, должен озаботиться. Первым пунктом значится: подумайте о тех, кто останется после вас.

Слава богу, что Эмили — это просто кукла и мне не надо переживать о ней или оставлять ее на чьем-то пороге. Поэтому я просто заворачиваю ее в одеяло, засовываю в гардероб и закрываю дверь.

Вот кошки — другое дело. О них я должна позаботиться.

В 12:15 приезжает фургон из приюта для животных, и мужчина в синей униформе достает из фургона две большие клетки. Его зовут Шон Лоулэцд. Я уже видела его, когда в прошлом месяце относила в приют утку. Он выглядит очень молодо, но оказывается, что мы с ним ровесники.

— Я работаю там уже три года. Мне нравится эта работа. «Люблю животных.

— Я тоже, — отвечаю я и протягиваю ему кружку с чаем.

— Мне кажется, я видел вас в приюте. Вы не приносили кого-то несколько недель назад?

— Утку, — говорю я. — У нее было сломано крыло. Мне кажется, ее сбила машина.

— Ага, — его лицо светлеет. — Так и думал.

— С ней теперь все в порядке?

— Мы всегда очень стараемся, — хмурится он. — Но сломанное крыло лечить не так-то просто. Извините.

— Да ничего, — говорю я. — Она ведь не была моей подругой.

Шон смеется. У него вьющиеся каштановые волосы и добрые глаза. Я тоже начинаю смеяться.

— Так сколько всего у вас кошек?

— Вообще-то они не совсем мои. Я подобрала их на улице, они все были ужасно голодные.

— Понятно, — улыбается он. — Значит, их вы тоже спасли?

— Да, спасла. Вон та белая сидела на дереве. Эти две прятались под мусорным баком на набережной. Они были такие тощие! Я накормила их, расчесала. Обработала от блох.

— Было бы лучше, если бы вы сразу позвонили нам. Несколько семей уже давно беспокоятся.

— Что, правда?

— Правда. И объявления везде расклеены. Некоторые даже приходили к нам и спрашивали, не у нас ли они.

— Это были дети?

— Хм… Был по крайней мере один ребенок. Ну ничего, они будут довольны, что их кошки были в хороших руках.

Он так добродушен и так дружелюбен, что я не выдерживаю и говорю:

— У меня есть еще.

— Что еще? — спрашивает он, прихлебывая чаи.

— Кошки.

— Где?

— Здесь.

— Сколько?

Парочка.

— Две?

— Три.

— Так…

— Вообще-то четыре. Но это все. Их у меня всего семь.

Шон выглядит так, словно проглотил язык.

— Принцесса Табита немного поправилась, но они ее определенно недокармливали. А у Принца Руперта был конъюнктивит, и я его лечила.

— Почему бы вам просто не принести их к нам? Зачем вам было нужно это беспокойство и все эти дополнительные расходы?

— Мне было нужно… о ком-нибудь заботиться.

— Понимаю. Я знаю, что вы имеете в виду, — говорит он, допивая чай. — Если вы мне покажете, где они, я погружу их всех в фургон. Думаю, клеток хватит. Разве что двух самых маленьких придется поместить в одну. Ну да это ничего — приют совсем недалеко.

— Вы не будете звонить в полицию?

— Что? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

— Вообще-то я их похитила.

— Я как бы должен, — хмурится он. — Но ведь вы их возвращаете. И вы так хорошо за ними ухаживали…

Шон улыбается мне, и я улыбаюсь ему в ответ.

Следующие двадцать минут заняты облавой на кошек, и каждый раз, закрывая дверь клетки, я плачу. Просовываю им угощение и шепчу, что для меня было честью ухаживать за ними, но стараюсь, чтобы этого не услышал Шон и не подумал, что я совсем уже сумасшедшая.

Мы находим всех, кроме Герцогини. Ее нет ни на одном из ее обычных мест — ни под моей кроватью, ни на спинке дивана, ни на стопке полотенец в ванной комнате, — и тут до меня доходит, что я не видела ее уже пару дней. Не знаю почему, но искать ее вместе с Шоном очень приятно. И хотя, скорее всего, он думает, что я просто сумасшедшая, которая крадет кошек, живет как свинья и держит в гардеробе куклу, похожую на ребенка, мне с ним приятно. Хорошо провести вместе с кем-то это последнее утро. Так мне гораздо легче расставаться с кошками.

Последней в фургон отправляется Таллула. Я смотрю, как Шон закрывает дверь фургона и возвращается к крыльцу.

— Дело сделано, — объявляет он. — Не хотите оставить мне свой номер телефона на случай, если кто-нибудь соберется поблагодарить вас?

— Гм. Пожалуй, нет, — отвечаю я.

— Окей. Если Герцогиня найдется, звякните мне. — Он роется в кармане своей форменной куртки и протягивает мне визитку.

— Шон Лоулэнд, инспектор приюта для животных, — читаю я. А вот и номер.

— Это мой мобильный, так что, если она появится, я сразу приеду и заберу ее.

— Окей. Спасибо.

— Извините, но я не запомнил вашего имени, — говорит он.

Что-то в его взгляде побуждает меня сказать ему правду.

— Меня зовут Алиса. Алиса Клементина Кемп.

— Вот это да! — лицо его снова озаряется. — Такое звонкое имя!

— Спасибо, — отвечаю я и краснею.

— Окей. Мне пора, еще раз спасибо, что так хорошо смотрели за кошками. Надеюсь, что Герцогиня вскоре объявится.

— Я тоже, — краснею я еще сильнее. Только бы он не заметил. — Спасибо вам.

Он вдруг тоже краснеет, но через мгновение мы оба уже улыбаемся. Он протягивает мне пару буклетов. На одном из них, озаглавленном «Спасибо друзьям животных», изображена собака, которая держит большие пальцы вверх. Другой целиком посвящен тому, как взять себе бездомное животное.

— Если за Герцогиней никто не придет, мне кажется, вам стоит оформить ее на себя. Я вот недавно взял себе собаку.

— Правда?

— Да. Терьера по кличке Артур. Совершенный негодяй. Иногда он ездит со мной, но сегодня у него операция, ну, вы понимаете.

— Ах…

— Ничего. Так ему будет лучше. Мне надо записать его на классы общения. Ну вот. Теперь мне уже действительно пора. Спасибо вам еще раз, Алиса.

Мне нравится слышать свое имя из его уст. И мне совершенно не хочется, чтобы он уходил, потому что теперь мне придется переходить ко второму пункту: подумайте о способе самоубийства.

Но мне сейчас не до этого. Я хочу продолжать говорить с Шоном, хочу побольше узнать о нем.

Не успеваю я раскрыть рот, а он уже спустился со ступенек. Правда, дойдя до фургона, он оборачивается и говорит:

— Если вы не прочь выпить, я буду сегодня в баре на Кук-стрит. Что-нибудь в районе семи.

— Окей, — машинально отвечаю я.

Что это может значить? Что он хочет встретиться со мной, даже зная, что я странная, что я краду кошек и делаю вид, что кукла в гардеробе — мой ребенок? Я не могу задать ему ни один из этих вопросов — он уже уехал. Но разве он может думать обо мне что-нибудь еще?

Нет, он не захочет остаться со мной. Если я расскажу ему обо всех своих выдумках, он точно убежит от меня куда подальше, а мне непременно придется все ему рассказать. Или он поцелует меня, как это сделал Кейден, поймет, что я ни на что не гожусь, и посмотрит на меня тем же взглядом. Или тоже скажет: «Это непрофессионально. Вы — мой клиент», что на самом деле будет означать: «Как же ты мне противна, жалкая сумасшедшая врушка». Уж лучше я останусь одна.

Недостатком этого сайта является то, что он слишком уж скрупулезно раскладывает все по полочкам. Прежде чем сделать окончательный шаг, приготовьте себе последнюю трапезу, во время которой обдумайте как, зачем и где.

Но есть совершенно не хочется.

Мне просто одиноко. Снова думаю о Шоне и о том, как все у нас могло бы получиться. Нет, меня уже тошнит от раздумий о том, как все могло бы быть. Единорогов не существует, и точно так же нет никаких «нас». Точнее, меня и кого-нибудь еще. Пора взрослеть. Ничего больше не остается.

Переходим к пункту «как». У меня есть следующий выбор: застрелиться — нет пистолета; повеситься — нет веревки и не могу найти пояс от халата; надеть на голову пластиковый мешок — слишком душно; принять кучу таблеток меня может вырвать, а это противно; отравиться угарным газом — нет машины; спрыгнуть с высокого здания — кажется, в Спуррингтоне нет ни одного достаточно высокого здания, и потом, где гарантия, что после этого я не очнусь в какой-нибудь больнице; броситься под поезд — ну уж нет, мне уже заранее жалко машиниста; и последнее — утопиться.

Смотрю на неспокойное море. Да, воды вокруг предостаточно.

Но как же это сделать? Придется снова обратиться к «Гуглу».

Оказывается, есть два способа: можно напиться до беспамятства, а можно нагрузить карманы камнями. Так, а зачем, собственно, бросаться в море? Я могу это сделать и в ванной. Некоторые засыпают в ванне и тонут. Правда, я не хочу спать. Значит, придется выпить снотворное. Но у меня его нет. Следовательно, надо пойти и купить.

Ранний вечер. Улицы полны шумных людей, которые кричат и таращатся на меня, когда я, стараясь остаться незамеченной, проскальзываю мимо. В четверть восьмого прохожу мимо бара на Кук-стрит и вижу через стекло Шона, сидящего за маленьким круглым столиком у камина и перелистывающего газету. Мне хочется зайти и сесть рядом с ним. Он пригласил меня. Он хотел, чтобы я пришла. А может, это было всего лишь проявление вежливости? Да, это была всего лишь вежливость. Не буду ему мешать.

Иду домой и, закрыв за собой дверь, чувствую, что созрела. Готовлю себе горячую ванну, используя бомбочку для ванны, которую бог знает когда купила в магазине мистера Занга и сохранила для особого случая. Она называется «Луна и звезды». Помещаю ее под кран, и вода немедленно окрашивается в интенсивно синий цвет, а поверхность покрывается мириадами маленьких золотых звездочек. Беру пакет из аптеки и достаю две упаковки снотворного. Затем беру пакет из «Моррисона» и достаю еще две, а потом выуживаю последние две из пакета «Метро». Они, оказывается, не продают сразу больше двух упаковок.

Звоню Скантсу. Он не отвечает, но я и не ожидаю ответа, а просто оставляю ему сообщение. Никаких рассусоливаний, все коротко и ясно, как ему всегда и хотелось. Вешаю свадебное платье на дверь спальни и расправляю покрытую перьями юбку — это самое красивое свадебное платье в мире. Иду в ванную и по дороге раздеваюсь, оставляя одежду лежать там, где она упала. Ставлю на телефоне плейлист песен, которые мы всегда слушали детьми — Аланис Мориссетт, Мадонна, Кайли Миноуг, — и ставлю его на подоконник.

Погружаюсь в ванну, позволяя воде покрыть все мое тело, кроме головы. Вода такая горячая, что начинает покалывать кончики пальцев. Маленькие звездочки плавают вокруг меня, надо мной, обволакивают меня, и вот я уже в совершенно другом месте. Дома. В пабе. Мы с Фой занимаемся в садике танцами, а когда заканчиваем, тетя Челле аплодирует нам…

Со мной все мои сокровища, уложенные в старую мамину сумку, которую я нашла в гардеробе отца: флакончик перламутрового лака для ногтей, пластмассовый шприц из моего врачебного набора, ожерелье принцессы из фальшивых бриллиантов, елочное украшение, ракушки, фломастеры, жвачки, старые монеты и маленький джип из яичка «Киндер-сюрприз». На мне и Фой наши свадебные платья. Мы сбежали со свадьбы со злыми принцами и теперь скрываемся.

— Посмотри на часы! — говорю я. — Надо бежать и за кормом для динозавров, пока универмаг не закрылся.

— Окей. Побежали.

Стремглав спускаемся по ступенькам и бежим через лужайку к нашим велосипедам — если мы не успеем в магазин до закрытия, все животные останутся голодными. К счастью, благодаря нашим «Ламборгини» и «Феррари» мы успеваем вовремя, и универмаг — кегельбан — оказывается еще открытым. Мы устремляемся в зоомагазин и скупаем все, — что нам надо: стейки для белых медведей, бамбук для панд, семена для дронтов, консервы для динозавров и бананы для горилл.

Мы не всегда играем в замок. Иногда мы играем в пещеру, в двадцать детей, в конфетную фабрику и в лилипутов. Но лучше всего я помню именно замок.

Оставляем на стоянке наши суперкары, взбираемся по лестнице в замок и достаем альбом для рисования: нам нужно расширить бассейн для синих китов и построить ипподром для забега велоцирап-торов.

В замке тепло и пахнет свежей краской. На арене внизу наши рыцари соревнуются в тхэквондо — лидируют Четверг и Суббота. Звук, издаваемый фломастером Фой, успокаивает меня. Я чувствую, что должна запомнить каждую секунду пребывания здесь, пока все не прервалось до следующих каникул: волнующиеся под ветром луга; единорогов, машущих своими радужными хвостами; львов, греющихся на солнце под дубом; волшебных коров, дающих клубничное молоко. Фой поправляет покрытую перьями юбку своего платья, а я поправляю мою. Мы — самые прекрасные на свете…

Задерживаю дыхание и погружаюсь под воду. Открываю глаза и вижу размытое пятно лампочки на потолке. Если бы только я могла успокоиться и уплыть в никуда, забыться, заснуть. Но мне начинает не хватать воздуха, и мозг взрывается: вставай, дыши, наполни свои легкие воздухом! Я не двигаюсь и вдыхаю…

Выскакиваю из воды, зайдясь сильнейшим кашлем. Единственным свидетелем моей неудавшейся попытки (если ее можно так назвать) является пятно плесени на стене. Хочу повторить, но не могу. Воды слишком мало, и я слишком цепляюсь за жизнь. Надо отключиться. Пожалуй, пора принять одну пачку снотворного и проверить, что получится. Расслабься, говорю я себе. Выколупываю таблетки по одной и раскладываю на краю ванны.

Медленно опускаюсь под воду. Остывшее лицо снова согревается. Я останусь здесь. Здесь я в безопасности. Здесь до меня не доберется ни неизвестный мужчина, который околачивался возле моего дома, ни убийца Тессы Шарп. Звездочки заполняют пространство над моей головой. Вода успокаивается.

Открываю глаза и вижу над собой тень…

Суббота, 2 ноября, раннее утро

Меня бесит современное искусство. Я просто давлюсь, когда вижу все эти незаправленные кровати и перевернутые писсуары. А вот мой братец Пэдди прямо тащится от них и при первой же возможности едет в Дижон в эту помпезную дорогущую галерею, чтобы посмотреть на новые инсталляции. Сегодня я на грани срыва, и он предложил мне поехать с ним, чтобы «хоть немного проветриться».

— Там тебе будет лучше, сестричка.

— Ну зачем, спрашивается, мне туда ехать? Ты же знаешь, что я ненавижу современное искусство.

— Дело не в искусстве. Тебе просто надо развеяться несколько часов. Поехали, вход бесплатный.

Я знала, что это не поможет. Мне уже, кажется, ничто не поможет. Но нужно было оторваться хоть ненадолго от нескончаемой кирпичной пыли, гнилого дерева, дорогущей краски и никчемных строителей, и я согласилась. Как и следовало ожидать, все оказалось ужасным. Это стало ясно с самой первой секунды, когда сидевшая за столом сопливая анорексичка протянула мне брошюру. В этом месте даже запах как в крематории.

Первый зал. На всех четырех стенах — красные прямоугольники. Один и тот же красный цвет. Больше ничего.

— Не понимаю, для чего вообще это нужно было делать?

— Но ведь они провоцируют реакцию, разве нет? — смеется Пэдди. — Вот у тебя — гнев. Может быть, в этом все и дело.

— Я уже пришла злая, — отвечаю я.

Пэдди же разглядывает их бесконечно: под разными углами и на разном расстоянии. Впитывает. Переходим в следующий зал. Пять стульев. На одном из них лежит огромное белое яйцо.

— И это тоже искусство? — спрашиваю я. — Яйцо на стуле?

Он подъезжает поближе, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Разве оно ни о чем небе не говорит? Первозданно-белое яйцо на потрепанном старом стуле с поломанной спинкой.

— Только то, что кто-то положил яйцо на стул.

— Оно не лежит на стуле. Оно висит над стулом. Видишь проволоку?

— Теперь вижу.

— И что это говорит тебе?

— Что кто-то повесил яйцо над стулом.

Пэдди возводит глаза к потолку и переезжает в следующий зал. Пара пожилых мужчин в углу покровительственно улыбается ему вдогонку — еще один несчастный в инвалидном кресле. Я вперяю в них негодующий взгляд, заставляя ретироваться, а Пэдди возвращается, берет меня за руку и увлекает в следующий зал.

Вереница медленно бредущих куда-то невообразимо худых остроносых людей в странных угловатых одеждах, указывающих друг другу на что-то вокруг. «Что это за хрень? Что за дерьмо?» — хочется крикнуть мне. Но я молчу. Из-за Пэдди. Ему здесь нравится, а я пришла сюда ради него. Но какая-то тревога постоянно гложет меня.

Останавливаемся перед следующей инсталляцией. Пэдди прямо сияет.

— Ну а как тебе это?

— На дереве висят стеклянные банки, — отвечаю я, сложив руки на груди.

— И?

— На дереве висят пустые стеклянные банки.

— Посмотри на ствол.

— На дереве со стеклянным стволом и живыми ветвями висят пустые стеклянные банки.

— Не могла бы ты сходить в их сувенирный магазин, пока я тут закончу?

— Все это так смехотворно, Пэдди! Неужели это не бесит тебя? Ты потратил годы в художественном колледже, а какие-то ничтожества выставляются в собственной галерее.

— Но я нахожу все это изумительным.

— Что? Висящий на стене пылесос? Сдутый шарик? Пролитую на чистый лист краску? Это ты находишь изумительным?

— Да. Ты неправильно на все смотришь. Не докапываешься до сути.

— Еще как докапываюсь. Все это просто дерьмо. Прости меня, это, конечно, твой мир, но… — я останавливаюсь у прислоненной к стене палке. — И это тоже искусство?

— Это воплощение жизненного кризиса, — говорит он, смеясь.

— Нет, это всего лишь прислоненная к стене палка.

Следующий экспонат представляет собой кусок голубого шелка, движимый по полу туда-сюда маленьким паровозиком, бегающим по кругу.

— А что воплощает вот это?

— Ну а что думаешь ты?

— Море. Море, влекомое паровозом.

— Вот видишь.

— Что значит «вот видишь»? А это что? — останавливаюсь рядом с большим стеклянным ящиком, внутри которого стоит мраморная скульптура, заваленная горой одежды так, что виднеется только задница.

— Искусство, поглощенное повседневным бытом.

— Пошли дальше.

— Тебе все надо объяснять.

— Нет. Просто я хочу видеть настоящее искусство, созданное кем-то, кто хоть немного может рисовать.

— Думай о том, что видишь, как о головоломке. Попытайся решить ее. Неужели ничто из этого ни о чем тебе не говорит?

В следующем зале: бабочки-мутанты, огромные облака из папье-маше, проливающиеся дождем презервативов, и коллаж из гнилых фруктов, по которым ползают личинки мух.

— Великолепно. Чтобы создать такое, требуется недюжинный талант, разве не так?

Когда мы оказываемся в последнем зале, моя ярость уже клокочет вовсю. Все четыре стены увешаны рисунками размером не больше открытки, которые можно разглядеть, только подойдя вплотную. А вот и художник собственной персоной — с бородой, заплетенной в тощую косичку, и таким количеством дырок в ушах, что живого места на них практически не осталось. Он отчаянно жестикулирует, объясняя что-то двум тощим как палки женщинам в предельно откровенных разноцветных легинсах. Ах, оказывается, все эти «произведения» были «созданы» его собакой — спаниелем по кличке Дезире.

Мое терпение лопается. Ухожу в кафе.

— Мне было интересно посмотреть, сколько времени это у него займет, — слышу я у себя за спиной.

Кафе выглядит не менее претенциозно, чем все остальное. Металлические стулья похожи на сделанных из шариков животных, а стены выглядят так, будто здесь только что бросались едой. Заказываю две булочки с изюмом и кофе, который остыл еще до того, как я успела за него заплатить, нахожу усыпанный крошками столик у окна и усаживаюсь ждать. Ужасно хочется заплакать.

Луч солнца, отраженный от металлической скульптуры, стоящей посреди пустого дворика, ослепляет меня. Я порываюсь пересесть за другой столик, но, встав, вглядываюсь в скульптуру пристальнее. Она изображает голову, вдавленную в землю гигантской рукой — черты лица искажены, пропорции нарушены. Гнев, сдерживаемый силой. Вот это я понимаю, потому что это я и есть.

Мне вспоминается стишок, который мама иногда читала мне перед сном — «Винкен, Блинкен и Нод уплыли в ботинке, и вот…», — и я повторяю его снова и снова, пока не вижу Пэдди.

Он въезжает в кафе, но тут же останавливается поболтать с пожилой дамой, которая склоняется над ним, как мать над маленьким мальчиком, ударившим коленку. Она не отпускает его еще добрых пять минут. Пробую дыхательные упражнения, которым учил меня тот шарлатан, — не помогает. Не успевает Пэдди подъехать к моему столику, как я тут же бросаюсь в нападение.

— Что это было?

— Она спросила, не учился ли я с ее сыном, который тоже потерял обе ноги.

— Любопытная Варвара.

— Господи, да что с тобой? Успокойся уже.

— Не могу. Старая перечница.

— Мы просто поговорили с ней, только и всего. Мы познакомились в галерее и разговорились об одной инсталляции.

— О какой? О тюке сена, поломанной терке или обоссанных штанах? Я же слышала, как снисходительно она с тобой говорила.

— Ничего подобного. — Он прихлебывает кофе, глядя на меня краем глаза.

— Что?

— Ну, выкладывай.

— Сегодня просто такой день. Случается со всеми. А я уж точно имею право.

— Конечно, — спокойно отвечает Пэдди. — Но у тебя как-то слишком часто.

— Простите! Так сегодня не мое время? Моя очередь завтра?

— Фой, ради бога…

— Прости, — говорю я, делаю глубокий вдох и прикрываю рот рукой, облокачиваясь на столик.

Я знаю, что я эгоистка. Жизнь изрядно пожевала Пэдди, выплюнув его обратно без обеих ног, а он знай себе посмеивается. Почему же я не могу быть благодарна за то, что у меня есть два живых и здоровых брата, две прелестные племянницы и племянник и я живу в одном из красивейших регионов Франции? У нас есть деньги — не много, но вполне достаточно. Сегодня такой солнечный день. Почему я не могу сосредоточиться на этом, а не на той боли, которая гложет меня каждую минуту?

Потому что я — это я, а он — это он, и этим все сказано.

— Не надо извиняться, — произносит Пэдди. — Давай поговорим. Если ты не можешь говорить со мной… как насчет Айзека?

— О чем еще говорить? Вы оба уже все знаете.

— Я не знаю, что это значит — потерять мужа.

— Это все равно что потерять двух детей или отца с матерью, только еще больнее.

— И как ты себя чувствуешь сегодня? — спрашивает он, потягивая кофе.

— Что, прямо здесь? Открытый сеанс психотерапии в кафе галереи? Только не говори об этом тому художнику с бородой, а то он захочет заснять нас для своей следующей инсталляции «Изучение отчаяния. В ролях: Фой Валетт и Пэдди Китон».

— Этого не должно было случиться. Он должен был быть сейчас здесь, с нами.

— Да, должен. Но его нет. А ты знаешь, что вчера сказал мне Айзек? «Фой, прошло уже восемнадцать месяцев». Будто у горя есть предел. Восемнадцать месяцев прошло, и о Люке можно больше не думать. Можно снять его пальто с вешалки. Можно отдать его туфли старьевщику, потому что они ему больше не. понадобятся, да? — Теперь я плачу уже по-настоящему.

— А ты не думала о том, чтобы посадить в саду дерево в память о нем?

— Еще нет, — я качаю головой.

— А может, нам развеять его прах возле тех деревьев, что мы посадили в память о маме с папой?

— Я еще не готова, Пэдди, — говорю я, снова качая головой. — Я знаю, что это глупо, но пока его прах в урне, это все равно как будто он еще дома.

— Но ведь его уже нет, — говорит он, кладя свою руку поверх моей и плача вместе со мной. — Его уже нет, сестричка. Я больше не буду об этом говорить, но хочу, чтобы ты знала — когда ты будешь готова, мы сделаем это все вместе. Мы все будем вместе с тобой.

Я киваю. На большее я сейчас неспособна.

Но теперь, выпустив пар, я чувствую себя немного лучше. Мы завершаем осмотр галереи, и я больше не делаю никаких замечаний, несмотря на то что знаю, что Пэдди ждет моих комментариев относительно пистолета, стреляющего дерьмом, или кучи поломанных карандашей. Мне теперь не до них. Я просто хочу домой.

Когда мы возвращаемся, Айзек все еще стоит на лестнице в салоне и чинит люстру.

— Господи, ты все еще там? — спрашиваю я, споткнувшись о пыльный кусок брезента, который он оставил у двери.

— Да вот одна розочка никак не держится. Как съездили?

Оглядываюсь, ища глазами Пэдди, и слышу, как он разговаривает в кухне с Лизетт и супругой Айзека Джо.

— Фигня, — отвечаю я. — Но Пэдди понравилось.

— Какой-то парень все время названивает тебе. Я оставил в коридоре его телефон.

— Кто это еще? Если снова этот дерьмовый каменщик, я скажу ему, чтобы спрыгнул с крыши.

Но на записке, которую я с трудом могу разобрать, кроме номера значится: «Кейден Коттерил. Позвонить срочно».

— Кто такой этот Кейден? — кричу я, но Айзек не отзывается. Из кухни выходит Джо с двумя чашками кофе.

— Привет! Хочешь кофе?

— Привет, Джо. Нет, спасибо. Ты не знаешь, кто такой этот Кейден Коттерил?

— Без понятия.

Джо удаляется в салон, а я снимаю трубку и начинаю набирать номер. Мельком гляжу на себя в зеркало и замечаю оставшиеся со среды кусочки штукатурки в волосах и пятно лимонно-желтой краски на шее. Последний раз мы красили в понедельник.

После третьего гудка кто-то берет трубку.

— Здравствуйте, это Фой Валетт. Меня попросили позвонить по этому номеру.

— Здравствуйте, мисс Валетт. Я — Кейден Коттерил.

— Миссис Валетт, — поправляю его я. — Я не знаю никакого Кейдена Коттерила. Кто вы?

— Я работаю в «Миддлтон», миссис Валетт.

До меня не сразу доходит смысл его слов — моя голова настолько занята смертью Люка и ремонтом дома, что ни на что другое места в ней уже не остается. Но это важно. Это очень важно.

— Ах да, — отвечаю я, и дыхание у меня перехватывает. Хватаюсь за перила и сажусь на нижнюю ступеньку лестницы. — Простите, но я не ожидала звонка. Мне должны были послать мейл, когда дело будет сделано.

— Да, таков был первоначальный план.

— Так вы нашли ее? Вы нашли Алису?

— Да, я нашел ее.

— О господи, — хватаю ртом воздух. — Черт! Окей. Где она?

— Поначалу я нашел ее в пригороде Бирмингема, но около месяца назад она перебралась в Спур-рингтон. Это на северо-западе, возле Блэкпула. Ее было не так-то легко обнаружить.

— Ну да, она на программе защиты свидетелей вот уже почти двадцать лет. Ее по-хорошему вообще невозможно обнаружить. Что-то случилось?

— Хм. Мне хотелось бы поговорить с вами более обстоятельно. Ну да ладно. Я обнаружил ее в небольшом жилом доме на набережной. Ее поселили в квартиру в полуподвале, а мне удалось снять пустующую квартиру в том же подъезде на верхнем этаже, чтобы можно было постоянно следить за ней и собрать всю информацию, как вы просили.

Чувствую себя так, словно наглоталась камней.

— Почему-то мне кажется, что что-то опять случилось. Она снова переехала? Скажите мне — она счастлива?

— К сожалению, не могу с уверенностью этого сказать.

Это вовсе не то, что мне хотелось бы услышать. Но я привыкла иметь дело с плохими новостями. Раз мы нашли ее, мы сможем что-нибудь сделать. Пока она жива, остается надежда.

— Что вы имеете в виду?

— Она все время была очень напуганной, уязвимой. А теперь исчезла.

— Что значит — исчезла? — Я замечаю, что новая штукатурка в лестничном проеме отошла от стены. Поддеваю ее единственным целым ногтем, и она вся обваливается на пол кусками величиной с ладонь. Чертовы строители.

— Несколько минут назад я вернулся в свою квартиру и увидел, что у нее кто-то есть. Думаю, это социальный работник. Он начал расспрашивать меня про нее и сказал, что она исчезла.

— Ч-ч-что?

— Увы. К сожалению, я ничего больше не знаю. Ом сказал только, что на ковре были следы крови.

— О господи!

— По тому, как выглядела квартира, и по его вопросам я могу сделать вывод, что она покинула ее в спешке. Или что ее похитили…

Я не могу дышать.

— Правда, есть шанс, что она сбежала от меня.

— То есть как это?

— Однажды вечером, когда я пришел с работы домой, она упала в обморок, и у нее из носа шла кровь. Я завел ее домой и поднялся к себе, чтобы принести что-нибудь холодное. А когда я вернулся, то обнаружил, что она нашла в моем телефоне свои фотографии. Те, что я собирался послать вам на следующей неделе.

— О черт!

— Я попытался сделать вид, что влюбился в нее.

— И это ее оттолкнуло?

— Напротив. Мне кажется, она сама в меня влюбилась. Мы поцеловались. Я знаю, что это непрофессионально, но мне не хотелось расстраивать ее. Теперь я понимаю, что допустил ошибку. А позавчера вечером я показывал ей приемы самозащиты, потому что она опасалась нападения, и сказал, что между нами ничего не было. Она ужасно расстроилась.

— А почему она опасалась нападения?

— Мне казалось, что она боится своего бывшего, который хотел отобрать у нее ребенка.

— У нее есть ребенок?

— Это еще одна странность. Я побывал в ее квартире и обнаружил, что ребенок — это кукла.

— Что?

— Да. Такая очень натурально выглядящая кукла, которую можно заказать по интернету. Она делала вид, что это ее ребенок.

— О господи! Что же с ней случилось? — спрашиваю я скорее не его, а саму себя.

— У меня есть ее фотографии, информация о том, с кем она встречалась, — в общем, все, что вы просили…

— Но ведь вы ее упустили! — говорю я с плохо скрываемым бешенством. — Ну и что вы, спрашивается, за детектив? Даже мистер Магу[13] справился бы лучше вас.

— Я не ее телохранитель. Вы просили «Миддлтон» предоставить ее фото, информацию о ее ежедневных перемещениях и общую картину жизни. Это все.

— Я просила присматривать за ней и дать мне полную информацию о ее жизни. Мне хотелось узнать, счастлива ли она, устроена ли.

— Ну, об этом вам придется судить самой, но по-моему, она не счастлива и не устроена. И вообще она совершенно ненормальная.

— Как вы можете так о ней отзываться?

— Прошу прощения. Я не должен был этого говорить.

— И что, к чертям собачьим, я должна делать с вашими извинениями, мистер Коттерил? — кричу я. — Может быть, вместо них вы найдете мне мою кузину?

— Я не знаю, что еще сказать.

— Вы знали, что она была уязвимой. Знали, что она скрывалась и боялась, что ее найдут. Почему же вы не… О господи!

— Я все же не думаю, что ее похитили. Квартира выходит прямо на набережную. Кто-нибудь обязательно должен был что-нибудь увидеть или услышать.

— Почему же вы ничего не увидели и не услышали? Ведь я вам плачу именно за это, паршивый вы идиот. — Из моих глаз начинают катиться слезы, и я вытираю их ладонью. — Я должна приехать. Я больше не могу сидеть тут и ничего не делать.

— Ну хорошо. Тогда я возвращаюсь в Лондон.

— Что? Вот прямо сейчас вы возвращаетесь в Лондон?

— Мне не за кем больше наблюдать, миссис Валетт. Если Алисы здесь нет, то и мне здесь делать больше нечего. Я на работе.

— Вы хотите, чтобы я вам заплатила?

— Простите?

— Вы. Хотите. Чтобы. Я. Вам. Заплатила?

— Вы мне уже заплатили.

— Я заплатила отсроченным чеком.

— Что? Вы не могли этого сделать!

— Значит, так. Сидите на месте, и я приеду так быстро, как только смогу. Пошлите мне ваши координаты и молитесь, чтобы она нашлась живой, иначе, клянусь всеми святыми, кто-нибудь найдет следы крови на вашем ковре.

Я сижу вместе с Алисой в нашем замке на дереве и болтаю в воздухе ногами, свешивающимися в дверной проем. Алиса помешивает каменный суп, который она готовит на обед.

— Ты покормила мангустов? — спрашивает она меня.

— Угу.

— А какие они, мангусты?

— Мне кажется, это такие птицы… — отвечаю я. — Скоро надо будет идти за стейками для полярных медведей, пока магазин еще не закрылся.

Украдкой достаю одну конфетку из пакета, который мы держим, чтобы полакомиться после чая. Алиса поступает так же.

— С твоим папой все в порядке? — спрашиваю я.

— Ага. Почему ты спрашиваешь? — отвечает Алиса, перестав помешивать суп.

— Я ввдела, как он плакал сегодня утром. И мой папа тоже. Последний раз они плакали только на похоронах дедушки.

— Мой папа все время плачет, — отвечает Алиса. — Он плакал, когда по телику показывали рекламу приюта для животных, и когда какая-то леди выиграла в викторине моторную лодку.

— А мой не плачет никогда, — говорю я. — Я рассказала об этом маме, а она ответила, что он просто резал лук. Но никакой лук он не резал, потому что на обеду нас был пирог с рыбой.

— Давай не будем сейчас об этом думать, — возражает Алиса. — Садись за стол. Я наливаю суп.

Сажусь за воображаемый стол, и мы делаем вид, что едим суп. Потом мы моем тарелки, вытираем их и складываем в буфет. А потом наступает очередь конфет.

— Я хочу пить, — говорит Алиса.

— Хочешь я пойду и принесу нам еще по бутылке «Фанты»?

— Тетя Челле нам больше не даст. Она сказала, что мы можем выпивать только по одной бутылке в день.

— Она не узнает. Паб сейчас закрыт, и все наверху. Я принесу еще парочку.

Пересекаю садик, врываюсь через заднюю дверь в кухню и бегу в бар, в котором сейчас должен царить полумрак, не считая вечернего света, пробивающегося через ромбовидные окошки в свинцовых переплетах. Но в зале все еще горит свет, играет музыка и раздаются голоса — дяди Дэна и мамин. Я ныряю под стойку.

— Все будет хорошо, сестричка.

— Нет, не будет. Как все может быть хорошо, если ты понятия не имеешь, во что ты вляпался? А что станет с Алисой?

Музыкальный автомат щелкает и переключается на следующую мелодию. Аккордеон. Музыка становится громче.

— Потанцуй со мной.

— Нет уж, — фыркает мама. — Я занята.

Она собирает со столов пепельницы. Отца не видно. Наверное, он уже поднялся наверх.

— Иди сюда, Челле, — просит дядя Дэн. — Пожалуйста, потанцуй со мной.

Я слышу, как мама плачет. Песня, которую играет автомат, называется «Он мой брат». Выглядываю из-под стойки и вижу их, двигающихся по кругу в центре зала в объятиях друг друга. Дядя гладит маму по голове.

— Должен же быть какой-то выход. Ты должен снова обратиться в полицию.

— Или я, или они, Челле. Так они сказали.

— Я не хочу потерять тебя. Не могу.

— Давай просто потанцуем, сестричка.

Выглядываю еще раз и вижу, что они действительно танцуют. На дяде — красная футболка бристольского футбольного клуба, на маме — платье с голубыми цветами. Их глаза закрыты, и они оба плачут. Что же это происходит? Я не могу спросить маму, потому что она отругает меня за то, что я подглядывала. Музыкальный автомат щелкает и замолкает. Раздается еще один щелчок, и снова звучит аккордеон.

— Давай еще раз, — всхлипывает дядя Дэн.

— Песня слишком короткая, — отвечает мама, и когда я отваживаюсь взглянуть на них в третий раз, они уже не танцуют, а неподвижно стоят, крепко обнявшись, посреди зала.

Осторожно достаю с нижней полки две бутылки «Фанты» и бегу, пригибаясь, обратно. Засовываю бутылки в карманы куртки и взбираюсь вверх по лестнице. Алиса что-то рисует.

— Получите, — говорю я, ставя бутылки на коврик у входа. — Ой, мне надо пописать.

— Окей.

Поднимаюсь вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Папа играет на приставке в комнате Пэдди. Бегу дальше по коридору к комнате Айзека и врываюсь в нее, не постучав.

Айзек сидит у окна, накрывшись занавеской, словно невеста вуалью, и тайком курит. Услышав, что кто-то вошел в комнату, он подскакивает на стуле почти на фут, щелчком выбрасывает сигарету за окно и машет рукой перед лицом, разгоняя дым.

— Блин! Я думал, это папа_? — говорит он таким голосом, словно у него вот-вот может случиться инфаркт. — Ты не могла, блин, постучать? Сколько раз тебе говорить!

— Мама с дядей Дэном обнимаются и плачут в баре, — выпаливаю я, с трудом переводя дух.

— Что?

— Мама с дядей Дэном обнимаются и плачут в баре, — повторяю я.

— Ну и что?

— Они танцуют под песню из музыкального автомата. Только они не так чтобы танцуют, а просто ходят по кругу обнявшись и плачут.

— Ну и что?

— С чего это они? Последний раз я видела дядю Дэна плачущим на похоронах дедушки. Но это было уже сто лет назад. Не могут же они до сих пор грустить, правда?

— Конечно нет, — отвечает Айзек, накрывается занавеской и закуривает еще одну сигарету. — Смотри за дверью.

— Тогда в чем же дело? — умоляюще спрашиваю я. Айзек продолжает курить с таким видом, будто ничто во всей вселенной его сейчас не интересует.

— Я не знаю. Спроси Пэдди.

— Он играет с папой на приставке.

— А где Алиса?

— В замке. Привести ее?

— Нет. — Он гасит сигарету о подоконник, закрывает окно и полощет рот какой-то жидкостью из маленькой бутылки. Потом вытирает руки мокрой салфеткой и открывает пакет леденцов. — Слушай, Фой, ты ни в коем случае не должна говорить об этом Алисе. Дядя Дэн не хочет, чтобы она об этом беспокоилась.

— О чем «об этом»?

— Я слышал, как он говорил однажды вечером с мамой и папой. У него целая куча проблем с полицией.

— О господи! Почему?

— Не знаю. Я не слышал всего, о чем они говорили. Они специально включили телик на полную громкость. Но полиция может отправить его в тюрьму. По-настоящему. На много лет.

— О господи.

— Его, наверное, какое-то время не будет.

— Он будет сидеть в тюрьме?

— Может быть. А может, будет где-нибудь еще. Знаешь, как раньше вместо тюрьмы высылали преступников в другие страны. Например, в Австралию…

— Так значит, он уедет в Австралию?

— Не говори ничего Алисе, хорошо? Айзек кладет пачку сигарет в деревянный ящичек, который бабушка привезла ему из Египта, приподнимает угол ковра, садится на корточки, вынимает две паркетины и засовывает ящичек под них. Через несколько секунд ковер уже лежит на месте, комната пахнет яблочным освежителем воздуха, а зажигалка и полоскание для рта чудесным образом испаряются.

— А что станет с Алисой, когда он уедет?

— Ей придется пойти в приют или что-нибудь в этом роде.

— Ни за что!

— Ш-ш-ш, говори тише.

— Мне все равно. Она ни за что не пойдет в приют. Она не сирота. Она наша.

Приют. Когда я слышу это слово, мне вспоминается мюзикл «Оливер!»[14]. Представляю себе Алису в лохмотьях, драящую каменный пол под присмотром какой-то старой карги, и мне становится дурно. Я должна что-то предпринять.

— Она останется здесь с нами, — безапелляционно заявляю я Айзеку.

— К сожалению, так может не получиться, — отвечает он поучительным тоном старшего брата.

— Я сделаю так, чтобы это получилось. Ее никто от нас не заберет. Я пойду и скажу маме.

— Нет, Фой, не ходи. Она поймет, что ты подслушивала. Ты же знаешь, как она этого не любит?

— Тогда мы с Алисой убежим.

— Не говори глупостей. Куда вам бежать?

— Все равно, никто ее не заберет. Я не позволю.

Возвращаюсь в наш дом на дереве, но там пусто. Алиса прибрала всю посуду, но ни ее, ни бутылок с «Фантой» не видно. Брожу кругами, надеясь увидеть хоть какой-то признак ее присутствия. На минуту мне даже кажется, что она уже исчезла, как джинн из бутылки, которого мы видели в фильме в воскресенье. Потом я думаю, что она могла упасть с дерева, и иду к заднему окну проверить. А что, если ее похитил незнакомец или злая колдунья обратила ее в мышь? А может, ее уже отправили в приют или даже в Австралию? И зачем я оставила ее одну?

Снова забираюсь на дерево, замечаю краем глаза какое-то движение и вижу, что Алиса объезжает на велосипеде стоянку. Она машет мне рукой, и все мои тревоги мгновенно забываются. Делаю несколько глотательных движений, чтобы избавиться от комка в горле, вытираю глаза, спускаюсь с дерева, беру мой велосипед и еду к ней. Она останавливается и поджидает меня.

— Тебя не было целых сто лет, — говорит она, протягивая мне бутылку «Фанты».

— Извиняюсь. Немного прихватило. Что ты делаешь?

— Ездила за стейками для полярных медведей. Магазин скоро закрывается. — Алиса показывает на кегельбан, и в мгновение ока я возвращаюсь в наш мир, и мы мчимся обратно к замку в «Ламборгини» и «Феррари», чтобы поспеть вовремя к вечернему чаю.

Последний раз я вижу Алису в аэропорту, когда мы возвращаемся из поездки во Флориду, которую устроил нам дядя Дэн. Я устала и едва держусь на ногах после задержки рейса, таблетки снотворного, от которой меня вырвало, и ужасной еды в самолете. Поездка была замечательной — думаю, что за все время мы провели не в парках или бассейнах всего несколько часов, а я съела столько оладий с сиропом, что с трудом влезаю в свою одежду. Но теперь всё уже позади, и мы все немного притихли. Сегодня 15 января, среда.

— Давайте мы пойдем за багажом, а вы идите в туалет, — говорит мама, и они с Алисой и дядей Дэном сворачивают в сторону. — Встретимся у машины, стоянка Е, место 114.

— Окей, — соглашается отец.

— Я хочу с Алисой, — возражаю я, но мама непреклонна, и я отпускаю руку Алисы. Этот момент казался тогда таким несущественным по сравнению с двумя неделями, которые мы провели вместе, но именно его я все время вспоминаю.

— Почему мне нельзя с Алисой? — спрашиваю я отца все время, пока мы идем через зал прилета к автобусу, который должен довезти нас до стоянки. Я сжимаю в руке куклу Минни Маус, купленную мне мамой после того, как Алиса выиграла точно такую же в лотерею. — Ну почему, пап?

Но он лишь отнекивается, и я понимаю, что что-то не так. Я не знаю, что именно, но мне ясно, что он врет, потому что все время смотрит в сторону.

Мы почти доехали до стоянки, и тут он поворачивается ко мне, сидящей рядом с ним, и к Пэдди с Айзеком, которые сидят позади, и объявляет:

— Дядя Дэн и Алиса с нами не поедут.

— Почему? — спрашиваю я, поглаживая ухо Минни.

— Они поедут в свой новый дом, — отвечает он, снова отворачиваясь к окну.

— Но ведь они живут с нами, — хмурится Пэдди. Я поворачиваюсь к Айзеку, но он тоже смотрит в окно, двигая челюстью, будто что-то жует.

— У них теперь есть свой дом. Дяде Дэну позвонили, когда мы были в «Эпкоте»[15]. Помните, мы стояли в очереди за чурросами, а он куда-то исчез? Вот тогда ему и сообщили об этом, и им надо ехать туда прямо сейчас.

— И где же этот их новый дом? — спрашивает Пэдди. Айзек выглядит так, будто его вот-вот стошнит.

— Не знаю, — отвечает отец, гладя меня по голове так, будто я упала и ушиблась, он не в силах поднять на меня взгляд.

— А почему сегодня? — Я оборачиваюсь и гляжу на братьев, но они тоже не смотрят на меня.

— Им надо ехать сегодня, — отвечает отец. На его лице — грусть.

— Но ведь я даже не попрощалась.

— Я знаю. Так получилось. — Он облизывает губы, глаза его полны слез.

— А Алиса приедет снова к нам на каникулы? Ведь можно будет ей сегодня позвонить?

Отец смотрит на мальчишек, которые молча сидят, уставившись друг на друга. Я никогда раньше не видела Айзека плачущим.

— Можно ей сегодня позвонить? Папа!

— Может быть, крошка. Мы посмотрим, хорошо? — Он снова порывается погладить меня по голове, но я сердито отталкиваю его руку. Почему он сегодня все время делает это? Отец отворачивается к окну, и я вижу по его отражению, что он тоже плачет. Все трое плачут.

— Пап, почему вы все плачете?

Он отворачивается к окну. Я смотрю на Айзека, но он молчит. Пэдди сидит, опустив голову. Я поворачиваюсь к отцу и вспоминаю то, что сказал мне Айзек.

— Это полиция забрала дядю Дэна в тюрьму? А что стало с Алисой?

— С ней все будет хорошо, дорогая. У нее есть ее отец.

Больше я ничего о том дне не запомнила. Остальное мне рассказали позже Айзек и Пэдди. У меня случился нервный срыв, и отцу пришлось силой запихнуть меня в машину и пристегнуть ремнем безопасности. Я начала успокаиваться только тогда, когда появилась мама со своим чемоданом, села рядом со мной на заднее сиденье и всю дорогу до дома гладила меня по голове. Пэдди сидел рядом с нами, а Айзек — на переднем сиденье, и всю дорогу никто не проронил ни слова. Мальчишкам все рассказали в самолете, а мне всю историю поведала мама, подоткнув вокруг меня одеяло перед сном. Только я ничего не запомнила, кроме:

— Фой, мы больше никогда не увидим Алису.

— Никогда-никогда?

— Никогда, дорогая.

И она легла рядом со мной, потому что мы обе не могли перестать плакать.

Утром я нашла у себя в йогурте муху. Мне сразу надо было понять, что день сегодня не задастся. А тут еще протестующие водители грузовиков заблокировали паром, так что все рейсы оказались переполненными. Пройдя через тысячу унижений, чудом покупаю билет до Манчестера за сумму, которой хватило бы на то, чтобы слетать в Нью-Йорк и обратно.

Перелет, кажется, длится целую вечность. С одной стороны от меня восседает дородный джентльмен с подозрительной сыпью на шее и кашляет все время от взлета и до посадки, с другой — мамаша с вопящим младенцем, который всю дорогу лягает меня в бедро. Но и после приземления мои мучения не заканчиваются. Сначала нас ожидает часовая проверка документов, а потом я целых сорок пять минут жду, пока клерк за стойкой «Баджета» найдет мой заказ.

— Я бронировала машину вчера вечером. Мой заказ должен быть на самом верху.

— Сожалею, мисс, но я не могу его найти.

— Миссис, — поправляю я. — Вот если бы вы его нашли, вы бы знали, как ко мне обращаться.

Мне становится жарко не только от злости, но еще и потому, что на мне — два джемпера, пальто, шапка и шарф (у меня не хватило места в чемодане). Лоб покрыт испариной. Я уже готова взорваться, но тут из задней комнаты магически появляется почесывающий мотню встрепанный господин с прилипшими к галстуку крошками и провозглашает:

— Ах да, миссис Валетт, ваш заказ пришел вчера ночью. Вот ключи, Джеф.

Моей злости, увы, не на что излиться. Приходится успокоиться, принять от Джефа ключи и проследовать на стоянку номер 204, где стоит пахнущий ногами свежевымытый «Пежо-308».

Слава богу, хоть на шоссе никого нет, и я всю дорогу жму на газ. Как приятно снова услышать «Радио-2»! К четырем часам подъезжаю к Спурринг-тону. Все небо покрыто свинцовыми облаками, но свет еще открытых кафе отражается в лужах приятным блеском. Оставляю машину на улице, указанной на сайте гостиницы, и захожу внутрь. За стойкой администратора стоит недовольная коротышка с выбеленными перекисью волосами.

— Вам чего? — интересуется она.

— Я заказывала комнату на три ночи. Миссис Фой Валетт.

На доске у нее за спиной висят ключи. Она оборачивается, снимает с гвоздика один из них и выстукивает что-то на клавиатуре.

— Красная дверь через дорогу, второй этаж налево. — И коротышка протягивает мне ключ от десятого номера.

— Хорошо, — неопределенно говорю я, но не получаю больше никакой информации.

— Никто из трех моих работников сегодня не явился. Похмелье, видите ли. И что мне прикажете делать?

— Хм, а в котором часу у вас завтрак?

— Ну, если вы хотите, то с семи до девяти. Здесь, — она неопределенно показывает куда-то назад. — Только имейте в виду, подать его вам будет некому.

Она поворачивается и исчезает за дверью.

Пожалуй, она мне нравится. Она сегодня не в духе, но ей плевать на то, кто как к этому относится. С такими людьми все сразу ясно, а вот когда начинают морочить голову — этого я не переношу. Вспоминаю Кейдена Коттерила, и гнев, который я испытывала в аэропорту, снова закипает во мне.

Пересекаю дорогу, открываю красную дверь и поднимаюсь в десятый номер. Лестница напоминает скорее вход в преисподнюю. Пахнет сыростью и табаком, и я вспоминаю, что уже лет десять не курила, но тут же забываю об этом, потому что вижу прямо перед собой кучу дерьма. По крайней мере, так мне кажется, ибо разглядеть, что же это на самом деле, не представляется никакой возможности: лампочка перегорела, лишь внизу слабо светится табличка «Выход».

Комната довольно приличного размера. Дву-спальная кровать, односпальная кровать и два пуфика из искусственной кожи перед окном, выходящим на залив. И как бы ни был прекрасен вид за окном, он не может компенсировать убогость номера: пахнет сигаретами; в центре кровати красуется впадина; нет ни телевизора, ни чайника, ни душа; вокруг ванны — плесень; кривые скрипучие полы; ковер, прожженный окурками. А в довершение всего — лампочка на потолке тоже перегорела!

Достаю телефон и сверяюсь с картой, которую послал мне Коттерил. До квартиры Алисы всего две минуты ходьбы по набережной: выйдя из отеля, надо повернуть налево, пройти по аллее мимо игровых автоматов и китайского супермаркета, и я должна упереться в квартал многоквартирных домов. И тут в моей груди снова возникает давно забытая боль. Я уже не думаю об ужасном перелете и о том, где бы перекусить, пока все не закрылось. Я думаю только об Алисе. О том, что она совсем рядом. Точнее, то место, где она была.

В моей памяти она навсегда осталась десятилетней: рыжие кудряшки, веснушки, желтое с красным платье, а в руках — Минни Маус. Она нисколько не изменилась и не выросла — те же голубые глаза, та же слегка подпрыгивающая походка, немного косолапая. Открываю чемодан и достаю лежащего сверху плюшевого мишку. Даже если она забыла меня, его она точно должна помнить. Его и свою Мисс Вискерс. А еще то, как мы сидели в домике на дереве, который мы называли нашим замком. Каким забавным все это кажется теперь!

Кладу мишку в сумочку, запираю комнату, выхожу на набережную и иду в сторону ее дома. Телефон говорит, что я уже на нужной улице. Вглядываюсь в номера: 74а, 76а, 78а, и вдруг бац — 82а. Квартира в полуподвале. В гостиной горит свет, а внутри ходит кругами какой-то мужчина.

Коттерил.

Поднимаюсь по ступенькам к входной двери и несколько раз нажимаю на кнопку звонка квартиры 82а. Мое сердце гулко колотится безо всякой причины, и мне приходится несколько раз напомнить себе, что я увижу не Алису, а его — мужчину, которому платила деньги за то, чтобы он присматривал за ней, и который ее упустил. Мужчину, который назвал ее ненормальной. Желчь моя снова начинает закипать.

Дверь открывается, и наружу вываливаются два ужасно тощих парня: у одного джинсы порваны сзади почти напополам, другой прихрамывает, а его левая рука покрыта струпьями. Не обратив на меня никакого внимания, они скатываются с крыльца, а в дверном проеме появляется другой мужчина: высокий, белокурый, с небритой щетиной и со свинцово-серыми глазами, такими же как и угрюмое небо у нас над головой.

— В чем дело? — спрашивает он с нескрываемым подозрением.

— Так вы все-таки решили остаться? — говорю я. — Очень мило с вашей стороны.

— Простите, вы подруга Джоан? — произносит мужчина с явным шотландским акцентом, которого вчера у него не было. И вообще этот Коттерил не шотландец.

— Почему у вас шотландский акцент? Его вчера не было. Вы что, играете роль? Я — Фой Валетт.

— Простите еще раз, но мне кажется… — Он явно сбит с толку. И тут он прерывается и молча разглядывает меня некоторое время. — Так вы Фой?

— Да. А вы Кейден?

— Нет. Я Нил. Нил Скантсбери. А вы та самая Фой?

— Скольких женщин по имени Фой вы знаете?

— Клер Фой, актрису.

— Ну, я уж точно не она, разве не так?

— Вы кузина Алисы?

Мое сердце пропускает удар, а потом снова начинает бешено колотиться.

— Да.

— Вы должны уйти.

— Я приехала из Франции и никуда не уйду, пока не увижу мою кузину. Где она?

— Нет, вы должны уйти.

— Пожалуйста, мне надо ее увидеть.

— Я понимаю, но ничего не могу для вас сделать.

— Почему нет?

— Вам не надо это знать.

— Еще как надо. Дайте мне войти.

— Как я могу быть уверен, что вы та, за кого себя выдаете?

— Что? Вы же сами сказали» что знаете меня. Вы произнесли «кузина Алисы». Да» я ее кузина. Скажите, пожалуйста, с ней все в порядке?

— Докажите. — Он складывает руки на груди и всем своим видом показывает, что не даст мне пройти.

— Как? Я не знаю, какая она сейчас. Я знала ее много лет назад.

Нил молча стоит и ждет.

Показываю ему мой паспорт, открытый на странице с фотографией. Он немного наклоняет голову, чтобы взглянуть на него поближе, но не двигается с места. Убираю паспорт обратно в сумку.

— У нее рыжие волосы, голубые глаза, шрам внутри на правом — нет, левом — бедре от колючей проволоки: мы играли в прятки, когда нам было по шесть лет, и две метки от ветрянки на правом запястье. Она любит животных и диснеевские мультфильмы. А еще она любит представлять себе что-нибудь и живет в своем воображаемом мире. Каждый раз, когда я боялась чего-нибудь, она брала меня за руку и не отпускала, пока я не переставала бояться. Вот такой я ее помню.

Он почесывает белесую щетину на щеке и отступает в сторону, чтобы я могла пройти.

Хоть я и не знаю, кто этот мужчина, мне очевидно, что он знает обо мне, а значит, он должен знать Алису. Может, это ее бойфренд? Правда, в отчете Коттерила, который я прочитала в самолете, говорится, что у нее никого нет. Тоже мне, частный детектив — заплутал в трех соснах.

Дверь ведет в гостиную, совмещенную с крохотной кухонькой. Дальше виднеется такая же небольшая спальня, а рядом с ней — ванная. Открытая задняя дверь ведет во дворик с видом на море. Пахнет сыростью и протухшей едой, повсюду кошачья шерсть. Может быть, это он здесь живет? Нет. Судя по тому, что Нил накрыл диван одеялом, он, как и я, тоже не может терпеть эту шерсть. Но и Алису в этой комнате я тоже представить себе не могу.

— Откуда вы знаете обо мне? — спрашиваю я, пока он подставляет под кран чайник. У него широкая спина и светлые волосы в точности как у моего отца. Только в отличие от отца он не носит очков и не улыбается. — А где Коттерил?

— Чаю? — предлагает он.

— Пожалуй, спасибо. А где Кейден Коттерил? Кто вы? И где, наконец, Алиса?

Отворачиваю манжеты джемпера и засовываю в них ладони. Здесь ужасно холодно.

— Так что сначала: чай или вопросы? — Он поворачивается ко мне, подняв брови.

— Вопросы. Где Кейден Коттерил?

— Уехал. Обратно в Лондон. Я приехал, как раз когда он уезжал.

— Так я и знала, что он не останется. Ублюдок. — Я присаживаюсь на краешек дивана, спинка которого исцарапана кошачьими лапами и покрыта их шерстью. — Я отменю его чек. Тоже мне хитрец.

— Значит, вы наняли его, чтобы найти Алису? Он мне все рассказал.

— Ага. Но теперь она исчезла.

Чайник закипает, и Нил наливает кипяток в две кружки.

— Я задал ему несколько вопросов на случай, если полиции это понадобится.

— Так вы не полицейский?

— Я работаю с полицией, но я не коп. Вообще-то я не должен здесь находиться, у меня отпуск, но я долго работал с Алисой. С тех пор, как… как началась ее новая жизнь.

Не глядя на меня, он помешивает чай в кружках, наливает молоко и тут же вынимает пакетики с чаем, который даже не успел завариться.

— Вы говорите так, будто у нее был выбор.

— Она все время рассказывала мне о вас.

— Правда? — Меня переполняют эмоции. — Я тоже все время о ней думаю. Так вы работаете в программе защиты свидетелей?

— Мне нельзя с вами об этом говорить. — Он хмурится, приносит кружки с чаем и ставит их на журнальный столик.

— Тогда зачем же вы это делаете? — Я беру в руки кружку, предназначенную для меня. — После того, как Алиса и дядя Дэн исчезли, моя мама рассказала мне все. Все, что знала. Вы социальный работник?

— Нет, я работаю в британской службе защиты свидетелей.

— Дядя Дэн сдал каких-то наркоторговцев, да?

— Я… не могу об этом говорить.

— Да все вы можете.

— По его показаниям шестерых отправили за решетку пожизненно, — говорит Нил, отхлебнув из кружки и вернув ее на столик. — Он так боялся, что на допросах прямо заливался соловьем. Их сеть покрывала всю страну и имела оборот семьсот тысяч фунтов. Когда полиция прибыла по одному из названных им адресов, она нашла промышленный станок, производящий более двухсот таблеток «Экстази» в минуту.

— О господи.

— На них работали даже двенадцатилетние подростки. Настоящий кошмар. И благодаря вашему дяде это прекратилось, благодаря его показаниям. Но он разозлил нескольких очень серьезных людей, и нам пришлось спрятать его и Алису.

— Так вы думаете, что эти люди добрались до Алисы?

— Нет, — отвечает он безо всякого выражения. — Я думаю, что все это опять ее штучки и она вот-вот войдет в эту дверь.

Я смотрю на дверь, на которую указывает его палец. Пока что она закрыта.

— Что вы сказали?

— Это уже не первый раз, Фой. Она всем лжет. Она убегает, делает вид, что с ней что-то случилось, а когда ей удается поставить всех на уши, как ни в чем не бывало возвращается обратно.

— Подождите минуточку…

— Нет уж, это вы подождите со своими вопросами. Вы не видели ее с тех пор, как ей было десять лет? Это уже не та Алиса Кемп, которую вы помните. За восемнадцать лет она сильно изменилась.

Оглядываюсь по сторонам. На верхней полке стоит маленький замок, сделанный из «Лего», а рядом — книга Роальда Даля «Ведьмы» в потрепанном переплете. На маленькой дощечке надпись розовым мелом «Купить сыр, яйца и лакричные палочки». Картинка снеговика. Диски с диснеевскими мультиками, которые мы смотрели еще детьми. Маленькая елочка с горкой подарков вокруг нее, каждый подарок подписан — ее почерк совершенно не изменился. Насадка на карандаш в виде единорога, которую я ей подарила. Подхожу к подоконнику и беру ее в руки — да, это та же самая насадка, только грива вся выпала, а морда стерлась.

— Знаете, — говорю я Нилу. — Не думаю, что она так уж сильно изменилась.

Включаю телефон и звоню домой, чтобы сообщить, что добралась нормально. Трубку берет Айзек. Достаточно мне услышать его голос, как беспокойство начинает проходить, даже несмотря на то, что он ужасно сердит на меня.

— Какого хрена…

— Я в Англии.

— Что-о-о?

— Я — в Англии. Я знала, что вы с Пэдди попытаетесь отговорить меня.

— От чего? — Я слышу, как он что-то говорит Пэдди и потом довольно отчетливое «в Англии, блин?». — Ты поговорила по телефону, а через полчаса мы зовем тебя на обед, и что же? Джо находит записку, приклеенную к твоей двери. Что это, на хрен, такое, Фой?

— Окей. Через несколько месяцев после смерти Люка я наняла частного детектива, чтобы найти Алису.

— Что?

— Вчера кое-что произошло, и я поехала, чтобы самой этим заняться.

— О господи, только не это…

— Нет, именно это. На этот раз они ее нашли.

— Они ее нашли? О боже. И она…

— По крайней мере, она жива. Скорее всего. Но она внезапно исчезла.

— Ты должна была нам сказать, сестричка, — Айзек вздыхает так, будто из него разом выпустили весь воздух.

— Я знала, что вы мне скажете. «Фой, ты опять гоняешься за призраками. Она теперь совсем другой человек. Она не может помнить нас». Так вот, я сама хочу во всем разобраться.

— Ты не сможешь сейчас справиться с этим. Может, мы с Пэдди тоже приедем?

— Нет, у вас своих дел предостаточно. Между прочим, сегодня вечером придут чинить крышу, и вы должны быть там, чтобы проверить, что все сделано правильно.

— Но я беспокоюсь за тебя.

— Я тоже беспокоюсь за себя, но все будет хорошо.

— Ну ладно. Но если передумаешь — позвони, и мы сразу же приедем. И если будут какие-нибудь новости, тоже звони. Целую.

— Пока. — Экран гаснет, и я остаюсь одна.

Нил сидит в гостиной перед телевизором и смотрит программу про Хэмптон-Корт. Рядом с ним на журнальном столике стоят его ботинки.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что это не первый раз? — спрашиваю я.

— Когда она жила в Манчестере, она убежала, оставив записку, что с нее хватит, — отвечает Нил, прихлебывая чай и не отрывая глаз от экрана. — Я погнал туда, думая, что она собирается броситься с моста, а когда добрался, она открыла мне дверь как ни в чем не бывало. И так было дважды. Тогда я перестал с ней цацкаться, и больше такого не повторялось.

— Что значит вы перестали с ней цацкаться?

— Я сказал, что если это повторится еще раз, передам ее дело другому сотруднику. В тот раз этого оказалось достаточно. Но это было еще до железнодорожной катастрофы.

— Она попала в железнодорожную катастрофу?

— Она сказала, что попала в нее, хотя ее там и близко не было, и рассказывала по телевизору о своих травмах. Она все время лжет.

Присаживаюсь на краешек кресла, попытавшись стряхнуть с подлокотника кошачью шерсть. Бесполезно — она повсюду.

— Что это значит?

— Судите сами, — отвечает он. — Она меняет свое имя в зависимости от того, с кем она говорит. У нее семь кошек, и все они не ее. И это только вершина айсберга. Она… совершенно ненормальная.

Он смотрит на меня, и я ему верю. Он знает ее. Это Коттерил узнал о ее существовании всего месяц назад, Нил же знает ее дольше, чем я.

— Откуда вы приехали? Из Эдинбурга?

— Нет, я базируюсь в Бристоле, но последние несколько дней был у родителей в Дамфри.

— Так как же вы узнали, что она исчезла?

Нил отворачивается к телевизору. Историк зачитывает длинный список: недельный рацион короля Генриха. Я уже думаю, что Нил оставит мой вопрос без ответа, но он внезапно снова поворачивается ко мне.

— Она оставила мне сообщение на голосовой почте. Я не хотел его слушать, потому что это всегда одно и то же — она просит меня приехать. Ей все время кажется, что за ней следят. Просто сплошная история про Питера и волка.

— Но ведь волк в конце концов съел Питера[16].

— Вот поэтому я и прослушал сообщение. Потому что всегда существует такая возможность. Я вошел в квартиру и нашел осколки стекла.

— Где?

— В спальне. И здесь тоже. Она все это специально подстроила.

Мое сердце сжимается. В любую минуту Алиса может войти сюда через эту дверь, и тогда она увидит меня, и мы снова будем вместе, как раньше. Ну, конечно, не совсем так, как раньше. На несколько мгновений я полностью погружаюсь в свои мысли, а когда прихожу в себя, вижу глядящие на меня в упор печальные серые глаза Нила.

И тут я понимаю, что он может помочь мне понять Алису, может рассказать мне о ней Протягиваю руку к чаю, который он мне приготовил, но в нем слишком много молока, и я ставлю его обратно на журнальный столик.

На экране телевизора другой историк в белых перчатках перелистывает старый запыленный фолиант.

— Мне снились кошмары про Алису, — говорю я Нилу, не будучи уверена, что он слушает. Его взгляд устремлен на экран. — Нам не разрешали про нее спрашивать, но мы много о ней говорили — я, Пэдди и Айзек. Это мои братья.

Он слегка приподнимает брови.

— Я воображала, что злая колдунья сделала Алису маленькой, и мне надо ее найти. Я все время боялась потерять ее. Боялась, что отец разрежет ее газонокосилкой.

— Довольно глупо.

— Да, я знаю, что это глупо, но это было единственное, что я могла принять. Каждый раз, когда отец собирался подстригать траву, он должен был исполнять этот дурацкий ритуал — кричать на весь двор, чтобы Алиса успела убежать. А если он не кричал, то кричала я. Бедный мой отец! Потом я стала воображать, что ее унесла большая птица. Я стала залезать на деревья и рыться в гнездах.

— Да, вам пришлось нелегко, — бормочет он, все еще не глядя на меня. Я начинаю плакать. Голова просто разламывается, и в висках стучит, но от плача мне становится только хуже.

— Когда мне было лет тринадцать или четырнадцать, на уроке художественного творчества мы делали куклы из папье-маше. Я рвала газету и увидела статью о девочке, которую сбила машина. Я стала думать, что это была Алиса, и пыталась убедить себя, что она умерла, но какой-то голос внутри меня всякий раз говорил: «А что, если нет?» Что случилось с ними в тот день в аэропорту?

— Это закрытая информация, — отвечает он, похрустев суставами пальцев.

— Да ладно вам. Это было восемнадцать лет назад. Какое это теперь имеет значение?

— Но она все еще закрыта.

— РАССКАЗЫВАЙТЕ.

— Они поехали в Шотландию, а через некоторое время перебрались в Ливерпуль. Пару лет все шло хорошо.

— А потом?

— Несколько членов банды выследили их, и нам пришлось переместить их в Скарборо. Там все шло хорошо, пока Алисе не исполнилось восемнадцать.

Лицо Нила темнеет. Я молча жду несколько минут. В телевизионной программе начинается рекламная пауза, и тогда он, наконец, произносит:

— Трое мужчин проникли к ним в дом.

— И что они сделали?

— Вы уверены, что хотите знать? — спрашивает он, допивая чай большими глотками.

— Мне нужно это знать.

— Они избивали его все утро, привязав к батарее, а потом задушили. На глазах у Алисы. — Он просто констатирует факты, в его словах нет ни капли тепла.

— Алиса видела это?

— В тот день она вернулась из колледжа позже обычного. Они ждали ее, привязали к батарее в другом конце комнаты и тоже избили. Но они оставили ее в живых, только заставили смотреть.

Они… ее изнасиловали? — спрашиваю я, вытирая слезы.

— К счастью, нет. У них в банде был тип, который пытал женщин таким образом, но он тогда сидел в тюрьме. Нет, ее не насиловали. Но избили ее так, что ей пришлось удалить матку, и у нее теперь не может быть детей.

— О господи.

— Я не был у них несколько дней, но Дэн не отвечал на звонки, и я поехал посмотреть. Когда я нашел их, пульс у Алисы был едва различим. Вернувшись домой, открыл бутылку виски и выпил не отрываясь.

— Так вы спасли ей жизнь? — Слезы льются не переставая. Нил протягивает мне пару бумажных полотенец.

После больницы ее на время перевели в Манчестер, а затем снова в Ливерпуль. А перед тем, как переехать сюда пару месяцев назад, она какое-то время провела в Ноттингеме.

— Под другими именами?

— Да. У нее все было новое: имена, паспорта, работа. Она была Энн Хилсом, Мелани Смит и Клер Прайс. А теперь она — Джоан Хейнс.

Иногда я навещаю ее, проверяю, как идут дела, делаю за нее покупки, когда она не может выйти. Я больше не обязан этого делать, но все равно делаю.

— А почему она не может выйти?

— Просто паранойя. Она привыкла к тому, что я все время прихожу. Но с тех пор, как ее перевели в категорию невысокого риска, я стал приходить реже, и ей трудно с этим смириться.

— Наверное, она видела в вас второго отца.

Нил оставляет это замечание без ответа.

— Банды, которую сдал Дэн, больше не существует. Но несколько недель назад ей казалось, что трое из них ее преследуют.

И это было так на самом деле?

— Нет, — отвечает он, глядя в пространство. — Она все придумала.

— Но ведь ее действительно преследовали. По крайней мере Кейден Коттерил.

Нил качает головой и молчит. Господи, он выглядит таким несчастным. А я-то думала, что он сможет хоть как-то подбодрить меня. Здесь так мрачно: сырые углы, продранный кошками коричневый диван, коричневое кресло, маленький телевизор со старинной антенной, крошечная ванная. Убожество, уныние и холод. Мне хочется спалить это место дотла. Нил продолжает пялиться в телевизор.

— Так вы не восприняли ее жалобы всерьез?

— Нет! Не воспринял! — почти кричит он. — Нет никаких новых угроз. Вы не представляете, сколько я от нее натерпелся за эти годы, а она продолжает придумывать все новые истории про телефонные звонки, каталоги гробов и мужчин, которые ее преследуют. Она просто добивается внимания.

— Хорошо, хорошо, — говорю я, стараясь его успокоить. — Господи, я ведь только спросила.

— У нее это постоянно. — Нил вскакивает на ноги и начинает ходить из угла в угол. — Она — как испорченные часы: показывает одно время, отбивает другое, и ни одно из них не соответствует реальности. Последний год наблюдать за ней было просто кошмаром.

— А что было в том сообщении, которое она вам оставила?

— Я уже не помню.

— Да все вы помните. Разве вы можете выбросить его из головы? Ну, что она сказала? Говорите!

Он показывает рукой на розетку, и я вижу на маленьком столике его телефон, подключенный к зарядному устройству.

— Она сказала, что с нее достаточно. Сказала, что хочет умереть. А потом попросила прощения и повесила трубку.

Я вижу, что он гораздо более обеспокоен, чем показывает. Мне ужасно хочется пить, и я снова беру в руки кружку — лучше уж такой чай, чем вообще ничего, — но вкус какой-то странный.

— Бр-р-р. Что это?

— Чай.

— Молоко, что ли, прокисло?

— Я добавил туда стопку виски, чтобы успокоить ваши нервы.

— Мои нервы в порядке, — говорю я, ставя кружку обратно на столик. Какой-то он все время дерганый. И тут я вспоминаю, как подобным образом выглядел мой отец: да он просто пьян. А вот и бутылка, спрятанная позади горшка с увядшей петрушкой.

— Сколько вы уже приняли?

— О господи, только не начинайте.

— Если снова начнете на меня кричать, дам в морду, — предупреждаю его я. — Терпеть не могу алкоголиков. Понятно?

Он поднимает руки вверх, показывая, что сдается.

— Коттерил сказал, что были какие-то следы крови на ковре.

— Да, я видел их. Но он говорил, что недавно у нее шла кровь из носа, так что не думаю, что это существенно. Но ванна наполнена водой, и вот этого я не понимаю.

В его голосе не слышится беспокойства, только недоумение. Иду в ванную и включаю свет. Ванна наполовину заполнена ярко-синей водой, по поверхности которой плавают крошечные золотые звездочки, образующие сложный узор в потоках сквозняка, дующего через щель в окне. По краю ванны и на полу лежит несколько блестящих упаковок от таблеток — все они пустые. Снотворное, 50 миллиграмм.

— Ничего там не трогайте, — кричит Нил из гостиной. — На всякий случай.

— На какой еще случай?

— На случай, если окажется, что есть что-то, чего мы с вами не заметили.

Выключаю свет и иду в спальню. Здесь все такое же темное и тусклое, как и в гостиной. На стенах — грязно-желтые обои. Убогая односпальная кровать с помятыми простынями и тонким одеялом. Внутри открытого гардероба лежит новорожденный ребенок, завернутый в розовое с желтым одеяло. Наклоняюсь и дотрагиваюсь до лица куклы — она выглядит совершенно как живая. Беру ее на руки — вес как у настоящего ребенка, но пахнет пластиком. На спине — маленький переключатель: плакать, дышать, писать, спать. Ставлю его в положение «спать» и бросаю куклу на кровать. Дотрагиваюсь до простыни — она сырая.

— Вся кровать сырая, — говорю я, возвращаясь в гостиную.

— Вся квартира сырая, — невозмутимо отвечает он.

— Нет, она действительно сырая.

Подхожу к журнальному столику и снова пробую свой чай с виски. Нет, все так же отвратительно. Иду в кухоньку и выливаю его в раковину.

— Почему ванна наполовину заполнена? И почему кровать сырая?

— Может, она оставила на ней мокрые полотенца? Я не знаю.

— А почему она приняла так много таблеток?

— Я вообще не уверен, что она их принимала. Там на дне ванны куча чего-то синего.

— Но зачем класть в ванну снотворное? Что это значит?

— Чтобы мы подумали, что она их приняла.

— А одежда ее вся на месте?

— Не знаю. Там на подоконнике ее телефон, — Нил кивает в сторону ванной. — Когда я пришел, он проигрывал музыку.

— Как вы зашли?

— У меня есть ключ. Никаких следов взлома не было, если вы думаете в этом направлении.

— А как насчет щели в окне ванной?

— Она там уже давно.

— Что же все это значит? — спрашиваю я, беря в руки различные предметы и снова ставя их на место. И тут я обращаю внимание на то, что на подарках, разложенных вокруг елочки, серебряными блестками написаны имена — Принц Роланд, Принцесса Табита…

— Это подарки для ее кошек, — говорит Нил.

— Каких кошек?

— Они, должно быть, где-то прячутся. Или ушли ловить мышей, — отвечает Нил, потирая глаза, и направляется в ванную. Он закрывает дверь, и оттуда доносится журчание воды.

Под елочкой лежат семь подарков — для семи кошек.

Выйдя из ванной, Нил снимает пальто и вешает его на дверь.

— Господи, как же тут холодно!

— Вы что, только что заметили?

— Я только сейчас снял пальто.

— Послушайте, Нил. Тут лежат семь подарков с именами семи кошек, но самих кошек нигде не видно.

— Это даже не ее кошки. Она крадет их у хозяев, которые, по ее мнению, плохо с ними обращаются. Она тратит на них все свои деньги.

Одним глотком он допивает свой чай и ставит чашку на столешницу.

Так, вот и еще один кусочек мозаики: Алиса, оказывается, еще и воровка кошек.

— Но где же они все?

Нил оглядывает квартиру, открывает буфет, выходит в коридор, возвращается обратно.

— Где этот чертов нагреватель? Мы платим за отопление, у нее должен быть отдельный нагреватель. Вам не холодно?

— Я легко замерзаю, но на мне два джемпера. Сфокусируйтесь. Мы говорим о кошках.

— Что вы все время морочите мне голову с этими кошками? Они не имеют к делу никакого отношения. Я их терпеть не мог, а она позволяла им везде лазать. Сплошная антисанитария.

Он открывает шкафчик над раковиной, но нагревателя нет и там.

— Когда вы в последний раз ее навещали?

— Пару недель назад.

— И кошки тогда были?

— Ага. По крайней мере мне кажется, что я видел парочку. К чему это вы клоните?

— Сама не знаю, — бормочу я себе под нос.

Он проходит в спальню, и я слышу щелчок включаемого нагревателя. Через минуту батарея возле выхода во двор начинает излучать тепло, и я придвигаюсь поближе к ней.

— Фой!

— Что?

Он не отвечает, и я бегу в спальню. Нил стоит, наклонившись, перед дверью сушилки, и я подхожу поближе, чтобы посмотреть, что он нашел. В сушилке на груде полотенец и простыней лежит пушистая белая кошка, кормящая шестерых крошечных розовых котят.

Когда следующим утром белый фургон из приюта для животных подъезжает к дому, я уже готова к бою, подогретая полубессонной ночью в промозглой квартире, тремя чашками отвратительного кофе и постоянными мыслями о том, что с Алисой могло случиться что-то гораздо более ужасное, чем то, что представляет себе Нил. Надеюсь, что Шон Лоулэнд, чье имя я прочла на визитке, найденной в вазе для фруктов, сможет пролить хоть какой-то свет на всю эту историю.

— Она выглядит прекрасно, — Шон осторожно переносит пятого котенка в большую клетку, дно которой выстлано мягкой овечьей шкурой. — Мы так долго искали ее в тот день, а она, оказывается, вот где была. Кажется, они хорошо сосут.

— Откуда вы знаете Алису? — спрашиваю я его, пока Нил осторожно поднимает последнего котенка и кладет его рядом с Герцогиней.

Шон дает ей с руки угощение и закрывает маленькую дверцу.

— Однажды я видел ее в приюте — она принесла раненую утку. Это было около месяца назад. А потом она позвонила и сказала, что у нее есть несколько кошек, которых она хочет вернуть хозяевам. Мне кажется, она о них заботилась. — Он относит клетку в гостиную и осторожно ставит ее на журнальный столик.

— Почему же ей вдруг захотелось сделать это? — спрашивает Нил, сложив руки на груди.

— Она не объяснила. Сказала только, что нашла их голодными и решила о них позаботиться.

— В Скарборо она тоже какое-то время таскала домой кошек, — говорит Нил, вздыхая. Интересно, это он мне или Шону?

— Она очень о них заботилась. Я помню, как она сказала, что у одного из них был конъюнктивит и она лечила его и все такое прочее. Ей нужен был кто-то, о ком можно было заботиться. Я понимаю ее. Меня тоже тянет к животным.

— Но она не сказала, почему отдает их именно сейчас?

— Нет, не сказала. Я решил, что она уезжает куда-то. Вы не знаете, когда она вернется?

— Позже. — Нил бросает на меня взгляд, смысл которого я не могу уловить. Счастливое, почти ангельское лицо Шона с большими карими глазами и вьющимися каштановыми кудрями резко контрастирует с кислым выражением на бледном лице Нила. — Как она вам показалась?

— Не знаю. Может, чуточку подавленной? Я подумал, это потому, что ей жалко отдавать кошек.

Я, наверное, переступил черту. Я вроде как пригласил ее на свидание.

— Почему?

— Она мне понравилась, — пожимает плечами Шон. — У нас много общего. Я иногда захожу в бар на набережной, вот и спросил ее, не хочет ли она встретиться со мной. Она согласилась, но не пришла. Я на всякий случай прождал пару часов. Может, она подумала, что я слишком наглый, не знаю.

— А что у вас с ней общего?

— Ну, мы оба любим животных, и мы оба такие… тихие. Мне она понравилась.

— Когда это было?

— Хм. Позавчера вечером.

— В какое время?

— Постойте, я чего-то не понимаю. С ней все в порядке?

— Она не вернулась домой, — говорю я. — Скорее всего, она у кого-то из друзей. Мы так думаем, но мы беспокоимся за нее.

По устремленному на меня взгляду стальных глаз Нила я понимаю, что сказала лишнее.

— О господи. Правда? — Шон переводит взгляд с меня на Нила и обратно.

— Да, мы очень беспокоимся, — говорю я, сделав глубокий вздох.

Внезапно раздается трезвон звонка в прихожей, и мы все вздрагиваем. Я бегу туда, обгоняя Нила, и открываю входную дверь. Доставка. Расписываюсь за коробку, адресованную Джоан Хейнс — Нил сказал, что Алиса теперь живет под этим именем, — приношу ее в кухню и открываю ржавым хлебным ножом, который нахожу в ящике. Внутри лежат шесть упаковок черной краски для волос и четыре упаковки коричневых контактных линз. Выкладываю все на столешницу и пытаюсь успокоиться — а я-то, думала, что вернулась Алиса!

Мы стоим посреди гостиной, и у меня нет ни малейшего представления о том, что делать дальше. Шону, видимо, больше нечего сказать.

— Теперь я тоже буду за нее беспокоиться, — произносит он с нервным смешком.

— С ней все будет хорошо, — качает головой Нил. — Просто ей надо побыть одной.

— Вы сообщите, когда она вернется? — В глазах Шона — страх. — Она захочет узнать про Герцогиню, разве не так?

— Конечно. У меня есть ваша визитка.

— Я возьму ее и котят к себе, пока они не подрастут. Пристрою ее возле батареи.

Мне хочется извиниться перед ним, но я не могу найти слов. Не понимаю, то ли он действительно такой милый, то ли притворяется. Одна моя половина хочет ударить его, другая — обнять. Продолжаю думать о пустых упаковках снотворного, разбросанных по полу ванной. Шон сказал, что Алиса выглядела подавленной.

— Спасибо, что пришли и забрали ее, — говорит Нил, придерживая дверь, пока Шон выносит клетку в прихожую.

Смотрю от двери, как он ставит клетку на сиденье рядом с собой. Нил стоит рядом возле окна. Идет дождь. Шон что-то говорит, повернувшись в сторону клетки.

— Что вы о нем думаете?

— Мне кажется, что все чисто. Но я все-таки проверю. Она ему действительно понравилась.

— Он назвал ее Алисой, — говорю я. — Значит, она сказала ему свое настоящее имя.

— М-м-м. Не думаю, что это существенно.

— И то вам не важно, и другое. А может, она не называла ему своего имени. Может, он знает его, потому что он — член банды.

— Шон ваш с Алисой ровесник, — говорит Нил, повернувшись ко мне. — Не думаю, что он делал таблетки «Экстази» и батончики с кокаином, когда бегал в коротких штанишках.

— Он может быть сыном одного из них. И потом, вы же сами сказали, что на них работали даже двенадцатилетние.

— Не ловите меня на слове, — говорит Нил, отрицательно мотая головой. — Я думаю, что он чист.

— Тогда что нам делать дальше? — Мой гнев внезапно вырывается наружу. — Ее нет уже два дня. Вы все еще продолжаете думать, что она смылась и просто тянет время?

— Нет, — отвечает он, прикусив губу.

— Тогда что?

— Я собираюсь проверить записи камер наружного наблюдения на набережной — там есть несколько возле игровых автоматов. Может быть, нам удастся что-нибудь увидеть.

— Что увидеть? В какую сторону она пошла? — спрашиваю я почти шепотом.

— Есть только одна причина, по которой она отдала кошек именно в день своего исчезновения — она знала, что не сможет больше о них заботиться. Иначе она ни за что бы с ними не рассталась.

— То есть она действительно убежала?

— Может быть. Или, по крайней мере, сможем исключить эту версию.

— Даже не думайте об этом.

Мы. оба смотрим в сторону моря. Мне надо, чтобы сегодня он был крепким, как скала. Таким, каким он был, когда вышел на крыльцо встретить меня. Но скала дала трещины, а в глазах у него застыло то же выражение, что и у Шона, — страх.

Все утро мы ждем Алису, цепляясь за последнюю надежду, что она может вернуться в любой момент. Но ее нет. Ходим по очереди в кафе на набережной за кофе и какими-нибудь закусками. Нил, оказывается, тот еще едок. Он ни за что не возьмет в рот сэндвич с беконом, если тот намазан маслом, или тост с дешевым сыром, а кофе непременно должен быть не слишком крепким, но и не слишком слабым, и обязательно очень горячим. Готовить для него должно быть сущим кошмаром.

— Это все моя мать, — говорит он. — Она была такой же. Нет, еще похлеще. Она никогда не ела в ресторане, потому что была убеждена, что все повара сморкаются в пюре.

Мы сидим рядышком на диване. Я очень устала, чувствую себя отвратительно, и мне кажется, что стены комнаты постепенно сдвигаются и она становится все меньше и меньше. Я нахожусь на грани очередного срыва, и тут Нил включает телевизор и заявляет:

— Почему бы вам не вернуться в отель, принять ванну и вздремнуть?

— Вы считаете, что я грязная? — спрашиваю я, глядя на него полузакрытыми глазами.

— Нив коем случае. Просто я хоть немного поспал ночью, а вы нет.

— Вы и правда думаете, что я смогу спать, зная, что в любую минуту из моря могут выловить тело моей кузины?

— Вы только что чуть не уснули стоя. Идите.

— Да идите вы…

Любой нормальный человек на этом месте от меня бы отстал. По крайней мере так всегда поступают Пэдди и Айзек: видя, что надвигается гроза, они прячутся по своим норкам и ждут, пока небо прояснится. Но Нил не таков.

— Вам надо пойти в отель и освежиться, — медленно повторяет он. — В таком виде вы не продержитесь до вечера.

— Не указывайте мне, что делать.

— Но вы же знаете, что я прав.

— Ничего вы не правы, хрен вы моржовый.

— Спасибо за комплимент. Хотите добавить что-то еще?

— Да, хочу. Она позвонила вам и сказала, что с нее достаточно, а вы проигнорировали ее сообщение. Это все равно что убить ее.

— Как вы смеете мне это говорить? — взрывается Нил, вскочив с дивана и глядя на меня сверху вниз пылающим взглядом. — С того самого дня, как с ней это случилось, я не перестаю винить себя.

Но в том, что с тех пор она не сказала ни одного слова правды, нет моей вины.

Я тоже встаю и смотрю ему прямо в глаза.

— Она мертва, правда? — спрашиваю я, но он не отвечает. — Если вы скажете, что это так, я вам поверю.

— Не могу ничего сказать, — говорит Нил, качая головой. И вдруг он берет меня за руку и произносит: — Простите меня.

Я накричала на него и обозвала его всякими словами, а он еще и извиняется? Нет, это уже слишком! Я бросаюсь ему на грудь и заключаю его в свои объятия. Через некоторое время он тоже обнимает меня, и я чувствую то, что мне сейчас так нужно, — безопасность.

— Так, может, все-таки пойдете в отель и передохнете? — спрашивает он уже гораздо мягче. — Я буду ждать здесь. Если она объявится, я вам позвоню.

— Это такой ужасный отель. Там вокруг ванны — плесень.

Он отстраняется от меня, резко выдыхает, и на его лицо снова возвращается каменное выражение.

— А жаловаться пробовали?

Не имеет смысла, — отвечаю я, мотая головой. — Хозяйке ни до чего нет дела.

— Тогда не стоит там оставаться.

— Больше негде. Я нашла его в последний момент.

— Вы можете остановиться в моем номере, а я буду спать на кресле. Я и так сплю очень мало.

— Нет. Это неправильно.

— Не спорьте. Соберите ваши вещи, выпишитесь из этого клоповника и идите в «Лалик». — Нил достает из кошелька пластиковую карточку. — Сорок восьмой номер.

— Вы снова мне указываете?

— Да. А теперь валите отсюда.

— Что вы собираетесь делать?

— То, что и сказал, — отвечает он, глядя в окно. — Поспрашиваю людей, посмотрю записи камер наблюдения и проинформирую береговую охрану.

В десять вечера мы с Нилом стоим на пристани, глядя на периодически исчезающий огонек оранжевой лодки спасателей, прыгающей вверх-вниз на волнах залива. Они провели в ней десять часов и теперь возвращаются из-за штормового предупреждения. Сегодня они уже не смогут продолжать поиски.

Нил навел справки в баре на набережной, чтобы проверить историю, рассказанную Шоном. Хозяин бара подтвердил, что Шон провел там в одиночестве большую часть вечера, а бармен, который в тот вечер выносил во двор пустую бочку, сказал, что видел женщину, подходящую под описание Алисы, которая прошла мимо бара в направлении моря. Мы направились к игровым автоматам, чтобы проверить записи камер. Двенадцатилетний пацан, присматривающий за автоматами, так долго копался в поисках соответствующей записи, что я была готова разорвать его на части, но размытое изображение Алисы на черно-белом экране монитора искупило все мои ожидания.

— Вот, вот она! Это она, правда?

— Да, это она, — подтверждает Нил.

В 21:39 она прошла по набережной мимо фургона продавца пончиков. Одна. Глаза широко открыты, темные волосы развеваются на ветру. Та же девочка, которую я знала, только восемнадцатью годами старше и ужасно испуганная. Я смотрю, как она останавливается, вглядывается в черную ночь и исчезает из кадра. Останавливается, смотрит поверх волнореза и исчезает. Останавливается, смотрит, уходит. Я перематываю эти кадры шесть раз.

До 22:27 на экране мелькают только летящие в порывах ветра обрывки газет и клочья морской пены. Вдруг на другой стороне дороги появляется темная фигура, волокущая большой черный тюк — мусорный мешок? — бросает его в волны прибоя и исчезает. Ее лицо скрыто под капюшоном куртки.

— Кто это? — спрашиваю я, напуганная звуком собственного голоса. — Это была она?

— Невозможно сказать, — отвечает Нил, перематывая запись.

— А что это? Мусорный мешок? Такой тяжелый?

— Довольно тяжелый. Смотрите, здесь его волокут по земле, — мы просматриваем и запись второй камеры за тот же промежуток времени. — Странно, что она остановилась на том же самом месте, где до этого стояла Алиса.

Это все, что нам удается узнать. Две другие камеры, висящие вдоль дороги недалеко от квартиры Алисы, уже три дня не работают — кто-то разбил их. Совпадение?

Пацан приходит предупредить нас, что заведение скоро закрывается и нам пора уходить, и мы просматриваем обе записи еще раз, чтобы ничего не упустить. Мы знаем только одно: мы ничего не знаем. Кто сбросил мешок в море и что в нем было, остается загадкой.

После того как Нил информирует береговую охрану, в квартиру приходят двое полицейских из местного отделения, и мы рассказываем им все, что нам известно. О Кейдене Коттериле и о том, что Алисе все время казалось, что ее преследуют. Нил объясняет им, как поначалу он думал, что она притворяется, потому что делала это и раньше, чтобы вызвать у него чувство вины, но раньше это никогда не продолжалось так долго. Он рассказывает про телефонные звонки, каталог гробов и сообщение, которое она оставила ему.

И вот впервые после восемнадцати лет перерыва я слышу ее голос.

«Скантс, это я, Алиса. С меня хватит. На этот раз я говорю серьезно. Я больше не хочу так жить. Я хочу уйти. Прости меня и спасибо за все, что ты для меня сделал».

Голос совсем не похож. Это не та Алиса, которую я помню. Но что я, в сущности, помню?

Десятилетнюю девчонку со смехом, похожим на звон колокольчика, и улыбкой, озаряющей все вокруг, как восход солнца. Она застыла в моей памяти как комар в янтаре. С каждой проходящей секундой я чувствую, что отдаляюсь от нее все дальше и дальше. Все это время она росла, менялась и превращалась в… лгунью. В запуганную воровку чужих кошек, меняющую как перчатки свои образы, среди которых есть даже больная раком головного мозга. Я наняла специалиста, чтобы он нашел мне ее. Я хотела вернуть десятилетнюю девочку в семью, где ее любят и ждут. Мне казалось, что она заполнит хотя бы одну из брешей, пробитых другими людьми, что я снова стану самой собой. Но, оказывается, я ее совсем не знала.

Мне и в голову не приходило, что она сама нуждается в этом.

Стою на набережной до самого рассвета. Время от времени я плачу. Когда я вглядываюсь в тени на поверхности воды, в клочья белой пены на торчащих из воды скалах, мне кажется, что я вижу в черной как тушь воде лицо Алисы. Но это, конечно, лишь плод моего воображения. Почувствовав запах кофе, оборачиваюсь.

— Получите, — говорит Нил, передавая мне теплый на ощупь бумажный стаканчик и пакет со сдобной булочкой.

— Спасибо. Какие новости? Вы говорили с полицией?

— Они обещали держать меня в курсе, — отвечает он, потягивая свой кофе. — Надо подождать. Посмотрим.

Подождать, пока они обнаружат ее тело — вот что он имеет в виду. Мне не хочется об этом думать, не хочется увидеть, что обнаружится на берегу, когда закончится отлив. Делаю большой глоток обжигающе-горячего кофе и переключаюсь на ощущения в своем горле.

— Вы сказали, что вы сейчас в отпуске. Почему? — спрашиваю я.

— Моя жена умерла. Я ухаживал за ней.

Так вот откуда этот столь хорошо знакомый мне сплав горя и чуткости.

— Давно?

— Почти год назад.

— Рак? — спрашиваю я.

— Лейкемия.

— А я потеряла мужа.

— Вы еще так молоды, — поворачивается он ко мне.

— Увы. Мы поженились, когда мне было двадцать два, а через четыре года его не стало.

— Рак?

— Проблемы с сердцем.

— Господи, — кивает Нил. — А я и родителей похоронил.

— Вы же сказали, что были у них в Дамфри.

— Я ездил, чтобы посетить их могилы и их дом. Я навещаю его время от времени. У меня никак не доходят руки, чтобы разобрать вещи.

— У меня та же история.

Луч солнца, пробившийся в щель между облаками, освещает его лицо мармеладно-желтым светом.

— Черт! Вы же еще так молоды.

— Ну, вас тоже стариком не назовешь. Сколько вам? Тридцать семь?

— Тридцать девять.

Внезапно налетевший порыв ледяного ветра заставляет меня застегнуть пальто.

Тридцать девять? Так значит, вам был всего двадцать один год, когда вы начали работать с Алисой?

— Ага. Она была моей первой подопечной. Как много времени прошло…

— Вы знаете ее дольше, чем я.

Он молча потягивает кофе.

— Моя мама умерла, когда мне было шестнадцать, — говорю я. — Рак легких. Врачи сказали, что это могло быть из-за сигаретного дыма, который она вдыхала, работая в баре все эти годы. После этого мой отец пошел вразнос. Запил.

Я бросаю на него косой взгляд, но он продолжает пить свой кофе, глядя на море прямо перед собой.

— В день, когда Пэдди исполнилось двадцать один, отец вез его домой с вечеринки, и они врезались в единственное на всей дороге дерево. Пэдди остался жив, но ему пришлось ампутировать обе ноги ниже колена. А отец погиб на месте, может быть даже ничего не почувствовав.

— Чертова жизнь, — бурчит Нил, засовывая руки в карманы.

— Да уж. Было время, когда я ненавидела Алису. Мне казалось, что все это из-за нее. Но еще больше я ненавидела дядю Дэна. Моя мама была такой несчастной! Дядя Дэн с Алисой «канули в пучину», и мы должны были навсегда забыть об их существовании. Именно это и подкосило ее, я совершенноуверена. Пэдди потом тоже долго мучился, а мы с Айзеком помогали ему как могли. Когда дела с наследством были улажены, мы решили, что нам надо сжечь все мосты и начать новую жизнь.

— Понимаю.

— Мы уехали из Карю, переехали во Францию и купили дом, достаточно большой, чтобы жить там всем вместе. С тех пор мы им занимаемся. Временами это сплошной хаос, но это приятный хаос. Слава богу, что Айзек разбирается в электричестве, иначе это влетело бы нам в копеечку. Он встретил девушку, они поженились, и она стала жить с нами. Потом Пэдди встретил девушку, Лизетт, которая стала его женой и тоже живет с нами. Это то, чего мне так хотелось — чтобы вокруг снова были люди, семья. Мы так много потеряли.

— А как насчет вашего мужа? — спрашивает Нил, и я снова ощущаю запах виски.

— Я познакомилась с Люком на рынке. Мы разговорились, и довольно скоро я в него влюбилась. В него было легко влюбиться — он был такой мягкий, такой чувствительный! А однажды мы поехали в Париж, и он сделал мне предложение в музее д’Орсэ.

Нил смотрит на меня, прекрасно зная все, что за этим последует.

— Целых три года мы были так счастливы! Мне уже начало казаться, что с проклятием нашей семьи покончено, но злой рок лишь ждал, пока я расслаблюсь. Первый выкидыш случился у меня на тринадцатой неделе, за ним второй — на двадцать второй. Мы пытались снова, но у нас ничего не получалось. А однажды утром я проснулась и обнаружила, что Люк лежит рядом со мной мертвый. Вот так, безо всякого предупреждения. Скрытый порок сердца.

— О господи, — вздыхает Нил.

По моим щекам катятся крупные слезы.

— Господи, — говорю я, мне кажется, что я ни на минуту не перестаю плакать.

— Так вам легче, — отвечает он.

— Нил, мне постоянно страшно! Я боюсь за Айзека, его жену и сына, боюсь за Пэдди, Лизетт и их девочек. И я боюсь за себя, ведь однажды мне придется остаться одной, потому что я — самая младшая. Именно после смерти Люка мне захотелось найти Алису, потому что я не знаю, сколько еще они все будут со мной.

Нил молча смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Я просмотрела сотни аккаунтов в социальных сетях в надежде увидеть ее лицо, ее голубые глаза, копну ее рыжих волос. Шесть раз я писала в полицию, умоляя их помочь мне найти ее. Однажды вечером моя подруга Памела сказала мне, что наняла частного детектива следить за своим мужем. Это она рассказала мне про «Миддлтон» — компанию в Лондоне, которая занимается поиском людей, следит за неверными мужьями и негласно проверяет работников.

— Так на сцене появился Коттерил? — спрашивает Нил.

— Да. Памела сказала, что они работают очень эффективно. Ее муж был чрезвычайно осторожным человеком, но они все равно накопали на него кучу компромата. И я подумала: «А почему бы и нет?» «Миддлтон» занимается ее делом вот уже пятнадцать месяцев. Я и не надеялась, что они смогут разыскать Алису. А теперь я снова ее потеряла.

Нил ставит стаканчик на волнолом, прижимает меня к себе, и я плачу у него на груди. Плачу скорее от усталости, чем от горя, но я благодарна ему за эти объятия, потому что мне теперь так их не хватает. В детстве я часто обнималась со своими братьями, но потом они решили, что в этом больше нет необходимости. Хотя, быть может, это я стала слишком колючей. Но ведь и дикобразу нужны объятия, надо только, чтобы кто-то набрался достаточно смелости, чтобы приблизиться к нему. Вот у Нила смелости хватило, и я опираюсь на него, как на нашего рыцаря Субботу, и плачу обо всех сразу: о маме с папой, Люке, двух детях, которых я потеряла, и об Алисе, где бы она теперь ни была.

— Она постоянно говорила о вас, — шепчет он мне на ухо, хотя в этом нет нужды: вокруг никого нет. Я не спешу отстраниться — хоть Пил и совершенно чужой мне человек, в его объятиях мне тепло и спокойно.

— Она рассказывала мне о вашем детстве: о доме на дереве, единорогах, динозаврах, велосипедах. Каждое лето вы были для нее всем.

— Не только летом, — всхлипываю я, — но и на Пасху, и на Рождество. Я не могла представить себе жизнь без нее, она была моей половиной.

— Она и есть ваша половина, — говорит он, отстраняясь и вытирая слезу с моей щеки. Я снова чувствую запах виски.

— Вам надо перестать пить.

— Сам знаю, — вздыхает он, подхватывая свой стаканчик, видимо опасаясь, что я в любой момент сброшу его в море.

— Я серьезно. Знаю, чем это кончится, если вы не бросите.

— Трудновато будет, — отвечает он. — Не вижу ни одной причины, чтобы бросить.

— Так найдите ее, — говорю я. — Я уверена, что ваша жена этого бы не одобрила.

— Тогда ей надо было остаться и присматривать за мной, разве не так?

Теперь наступает моя очередь обнять его, потому что глаза его полны слез. Он тесно прижимается ко мне, и я ощущаю прикосновение его холодной, покрытой щетиной щеки. Я отстраняюсь и смотрю прямо в его грустные серые глаза, вытираю скатившуюся из них одинокую слезу.

— Без нее я как парашютист в свободном падении. Меня ничто не держит, и мне ни до чего нет дела. Хотите верьте, хотите нет, но раньше я никогда не был таким злым, а теперь я зол на весь мир.

— Встретились два торнадо, — говорю я.

— Что?

— Пойдемте, — говорю я, подхватывая свой кофе. — Вам надо побриться, а мне — поспать.

Я не часто позволяю себе думать о прошлом. Многие из воспоминаний я давно закрыла в темном шкафу, но когда слышу признания Нила, шкаф открывается, и все они вываливаются наружу: поиск пасхальных яиц, рождественские подарки дяди Дэна, рыбалка в лесу, наш «замок» на дереве. В каждом событии, случившемся до того ужасного дня, присутствует Алиса, а в каждом событии, произошедшем после, — память о ней. Мне так понятны слова Нила «Хотите верьте, хотите нет, но раньше я никогда не был таким злым, а теперь я зол на весь мир». Мы с ним одинаковые. Только он глушит свою боль виски, а я время от времени открываю клапан и выпускаю пар, — но ни один из этих методов не работает.

Мы в «Лалике». Нил задергивает шторы и устраивается в кресле, положив ноги на сумку и укрывшись запасным одеялом. Я лежу одна на мягкой, идеально чистой двуспальной кровати, но все равно не могу уснуть. Каждый раз, как только закрою глаза, слышу шум бушующего в заливе шторма и представляю себе Алису, отчаянно цепляющуюся за скалу.

Я снова в нашем доме в Карю утром следующего за Пасхой дня. Мне восемь лет. Звонят колокола. Я бегу через садик, стараясь догнать Алису, но она опережает меня.

— Алиса, все хорошо! Не бойся!

Она подлетает к дереву, вскарабкивается вверх по веревочной лестнице и сжимается в комок в углу замка.

— Все хорошо, Алиса, — говорю я, появляясь в дверях замка. — Мама не будет сердиться.

Это была одна из самых любимых ее тарелок, — безутешно рыдает Алиса, ее розовые щеки блестят от слез. — Мне хотелось сделать что-нибудь хорошее, чтобы отблагодарить ее, и я начала мыть посуду, а тарелка выскользнула у меня из рук.

— Она не будет сердиться! Может быть, она даже ничего и не заметит. У нее столько этих тарелок!

— Она отправит меня домой и заберет все мои яйца.

— Разве она когда-нибудь отправляла тебя домой?

— Нет.

— Помнишь, как мы закалякали углем весь туалет?

— Да.

— А как мы съели весь именинный торт Айзека?

— Да.

— Разве она отправила тебя домой тогда?

— Нет.

— Обещаю тебе, что и на этот раз она ничего не сделает. Где обломки?

— В моем мешке со стиркой.

— Принеси их, и мы их спрячем.

— Где?

— Я знаю хорошее местечко.

Айзек и Пэдди уехали в город. Мы пробираемся в спальню Айзека, приподнимаем ковер и открываем его тайник, где он хранит фотографии голых женщин. Он думает, что я не знаю о тайнике, но однажды, войдя в его комнату без стука, я увидела, как он кладет ковер на место. Иногда входить без стука бывает полезно.

— Ну вот, — говорю я, заворачивая обломки в старую наволочку, от которой у меня чешутся щеки. — Здесь она никогда их не найдет.

— А что, если их найдет Айзек?

— Я засуну их в самый дальний угол. А если он их найдет, я расскажу маме про его фотографии и про сигареты, которые он ворует в баре.

— Ты уверена?

— Да. Забудь об этом. Пошли играть.

Тем летом мы использовали этот тайник по полной программе. Мы хранили в нем карты спрятанных сокровищ, разбитые тарелки, фильмы, которые мама с папой не разрешали нам смотреть. Если паб еще не снесли, он до сих пор хранит под полом все наши детские секреты.

В какой-то момент я, должно быть, заснула, потому что, открыв глаза, вижу, что часы показывают 10:30. Значит, я поспала несколько часов — этого должно быть достаточно. Смотрю на Нила. Одеяло сбилось ему в ноги, и он лежит раскрытый, свернувшись калачиком, чтобы согреться. Встаю, подтыкаю вокруг него одеяло, принимаю душ и высушиваю волосы — он так и не пошевелился.

Наклоняюсь над ним, прислушиваюсь к его прерывистому дыханию, все еще пахнущему виски, и шепчу:

— Нил, я пошла перекусить. Почему бы вам не перебраться на кровать?

Но он продолжает спать.

В заливе бушует шторм, над горизонтом висит огромная масса свинцово-серых облаков. По стеклам хлещет дождь. Открыть окно не представляется возможным — ветер слишком силен. Берег усыпан мусором и покрыт клочьями пены. Никаких признаков жизни. Впрочем, и смерти тоже.

Оставляю Нилу записку и выхожу из номера.

В коридорах бурлит жизнь. Женщины в черно-белой униформе с эмблемой «Лалика» на левом кармане снуют вокруг меня с пылесосами и кипами свежего белья. Мужчины в деловых костюмах направляются к лифтам, волоча за собой чемоданы на колесиках. Двое мальчишек бегут туда же, чтобы первыми нажать на кнопку. Я помню это чувство: надо успеть первой, потому что в этой кнопке — все.

Из лифта выходит седоволосый мужчина в синих шортах со связкой ключей на поясе и лестницей-стремянкой под мышкой и устанавливает ее под вытяжкой одного из номеров. Когда я прохожу мимо него, он желает мне доброго утра, и я ставлю себе на заметку встретиться с ним позже. Но пока я хочу начать с горничных, с тех, рядом с которыми Алиса работала. В поле моего зрения находятся трое: рябая коротышка с белым хвостиком, ужасно худая брюнетка, летающая по коридорам со скоростью света, и шатенка с дырками на колготках, которой все кажется смешным.

Пробую начать с первой.

— Здравствуйте.

— Привет, — отвечает она, меняя естественную улыбку на официальную.

— Можно мне задать вам несколько вопросов о вашей коллеге Алисе?

— О ком?

— Алиса Кемп. Она здесь работает.

— Не знаю такой. Может, она новенькая? Тогда спросите у Ванды. Вы из полиции?

— Нет. Она могла пользоваться другим именем. Может быть, Мэри?

— Нет, Мэри я тоже не знаю.

— А кто такая Ванда?

— Она на втором этаже. Невысокая блондинка, очень серьезная, — она негодующе машет своим хвостиком.

— Ага. Я ее видела. Спасибо.

Спускаюсь на третий этаж и подхожу к номеру, возле которого стоит тележка горничной. Из него выходит слегка прихрамывающая негритянка с желтыми волосами, держащая в руках охапку грязного белья.

— Здравствуйте, — говорю я, — не могли бы вы сказать, где Ванда?

— Кажется, на четвертом этаже. А в чем дело?

— Я пытаюсь кое-что узнать об одной из ваших коллег, Алисе Кемп.

— Простите, но я такую не знаю, — хмурится она так же, как и та, с хвостиком.

— Она работала здесь последние несколько месяцев. Спокойная такая, рыжие волосы, голубые глаза.

— У нас таких нет, — хмурится она еще больше.

— Окей, спасибо. Я направляюсь к лифту и тут вспоминаю черную краску для волос и контактные линзы. Возвращаюсь к горничной с тележкой она зашла в номер и стелет свежую простыню. — Мне кажется, у нее могли быть черные волосы и карие глаза.

— Тогда это может быть Женевьева. Ее я знаю. Странная личность.

— Женевьева? — Боже, как давно я не слышала это имя. — Женевьева Сайсон?

— Ага. Это она. Что, у нее проблемы?

— Нет, я ее родственница. Мне хотелось ее найти. Извините за беспокойство.

— Ванда работала с ней гораздо дольше меня. Она на пятом этаже. Скорее всего, курит у крайнего окна.

Поднимаюсь на пятый этаж, смутно припоминая, что на могиле Женевьевы Сайсон стоял каменный ангел. Представляю себе имя Алиса на надгробии, и в мою душу закрадывается страх. Нет, она еще жива, я знаю это наверняка.

У окна, про которое говорила хромоногая горничная, сидит на подоконнике сурового вида блондинка и курит электронную сигарету. Увидев меня, она быстро прячет ее в карман фартука.

— Здравствуйте, вы Ванда? — спрашиваю я.

— Кому это понадобилось знать, а?

— Меня зовут Фой. Я ищу мою кузину, которая работает здесь, и мне посоветовали обратиться к вам.

— Кто же эта ваша кузина, а? — почти пролаи-вает она. Я не думаю, что ей не понравилось то, что я помешала ей курить. Просто она, видимо, всегда такая.

— Ну, вы должны знать ее как Женевьеву…

— Ха! — фыркает она и снова достает сигарету. — Проклятие на нашу голову. Мы держим для нее место, отказываем приличным девушкам, и знаете, как она меня отблагодарила, а? Она плюнула мне в лицо.

— Что?

— Плюнула мне в лицо, — кричит она. — Она почти не работает. Менеджер жалеет ее, потому что боится попасть под суд за дискриминацию матери-одиночки. А когда она таки приходит, она все время врет. О том, кто она и что она делает. Один день она Женевьева — бывшая медсестра, которая знает, как выглядят задушенные, а на следующий день она Джоан, потерявшая своих родителей. Люди говорят, что у нее есть и другие имена, и никто не знает, кто же она на самом деле. Она ходила в салон красоты, где работает моя сестра, и сказала, что ее зовут Мэри…

Она грозит мне поднятым пальцем.

— Мэри Брокеншайр?

— Да, какая-то там гребаная Мэри. Откуда она берет все эти имена? Она что, ворует паспорта? Это просто отвратительно.

— Да, у нее много проблем.

— Ха! — снова фыркает она. — Давайте поговорим о проблемах, когда у вас будет трое маленьких детей, вас бросит муж и вам будет нечем заплатить за квартиру.

— Она нуждается в помощи, Ванда, — говорю я, выдержав ее взгляд. — Мне нужно найти ее, прежде чем она… пока с ней ничего не случилось.

— Что? Она пропала? Так вот, значит, почему ее нет на работе! Ну, если вы найдете ее, передайте ей, что я отдала ее место Пенни. Все, точка. — Она проводит рукой по горлу и снова отворачивается кокну.

— Да, она пропала четыре дня назад. Мне надо восстановить картину последнего дня. Она приходила в тот день на работу? Вы с ней говорили?

— О да! Еще как говорили! Она пришла показать мне свое свадебное платье.

— Свадебное платье? Почему у нее было свадебное платье?

— Я увидела ее в окне салона для невест по дороге на работу. Я знаю, что она ходит туда примерять платья. Зачем? У нее даже парня нет, только кукла и куча кошек. Я стала смеяться, а она пришла сюда с платьем и сказала, что купила его.

— Она купила свадебное платье?

— Ага. Хотя, может, и украла. А потом сказала, что уходит и чтобы я убиралась в жопу.

— Алиса это сказала?

Ванда уверенно кивает, но я ни на секунду не верю ее словам.

— Она просто ненормальная. — Ванда идет к своей тележке. — Все, мне надо работать. У меня нет возможности отпроситься с работы, чтобы кормить куклу или пропасть. Если хотите, можете спросить Тревора. Он свое отсидел, уж он-то знает, какие они, ненормальные.

Она проходит мимо меня, берет с тележки две свежие простыни и стучится в дверь номера 53. Разговор закончен.

Минут десять я разыскиваю Тревора, слыша время от времени его голос, доносящийся из одного из лифтов, и в конце концов вижу его, направляющегося в сторону расположенной рядом с рестораном веранды, выходящей на набережную. День ветреный и холодный, но на нем только рубашка с коротким рукавом и шорты, на поясе которых позвякивает связка ключей. Он чинит расшатавшуюся ножку стула.

— Тревор?

— Угу. Подождите секунду.

— Я разыскиваю свою кузину, и ваша коллега Ванда сказала, что вы можете мне в этом помочь.

— И кто же эта ваша кузина, дорогуша?

— Вы, наверное, знаете ее как Женевьеву Сай-сон.

— Она умерла? — внезапно спрашивает он, перестав возиться со стулом.

Я стою в оцепенении от его слов и от запаха, исходящего от его тела, который не может разогнать даже завывающий в щелях ветер.

— Почему вы об этом спросили?

— Ее нетуже несколько дней, а в последний раз, когда я ее видел, она была в ужасном состоянии.

— Да? — спрашиваю я, опустившись на ближайший стул.

— О да! Обвинила одного из наших уважаемых клиентов в том, что он ее преследует. Кена Уиттла, знаете такого? Прямо при всех посреди ресторана.

— Но почему она это сделала?

— Так она же ненормальная, — говорит он, покрутив пальцем у виска.

— Нет, блин, она нормальная!!!

— Эй, красотка, успокойтесь. А как вы это тогда назовете?

В моей голове снова начинают крутиться Винкен, Блинкен и Нод. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю через нос.

— Она просто подавлена, и ей нужна помощь.

— Это правда. А еще у нее мания преследования. На прошлой неделе у нас в отеле убили женщину. Женевьева так переживала! Думала, что кого-то из нас тоже могут убить.

— Почему?

— Ванда сказала, что ее зовут не Женевьева, — отвечает он, театрально пожав плечами. — Она устраивалась на работу как Джоан. Вы знали ее как Джоан?

— Нет, я знала ее как Алису.

— Алису? — почти кричит Тревор. — Так кто же она на самом деле?

— Алиса.

— Как по мне, так она более чем странная. Она, например, знала, что эту женщину задушили, просто посмотрев на нее. Сказала, что раньше работала в больнице и видела подобное. Она, конечно, просто морочила нам голову, но как она могла знать все эти признаки?

— Она действительно видела задушенного человека. Это был ее отец.

— Что?

— Ее отца задушили у нее на глазах, когда ей было восемнадцать. А до этого те же самые люди избили ее до смерти и оставили умирать. Вот почему она это знала. И это правда, а когда правда слишком тяжела, человек начинает придумывать всякое, что она и делала. Может быть, если бы ей было кому рассказать, ей не пришлось бы громоздить такую кучу лжи.

— Она думала, что Кен Уиттл собирается ее убить. Она все время повторяла, что он один из каких-то «трех поросят». Нет, она точно ненормальная. Поверьте мне, дорогуша.

Подумав о том, что сказал Тревор, прихожу к выводу, что «тремя поросятами» Алиса называла троих мужчин, проникших в их дом и убивших ее отца. Но как могло оказаться, что Кен Уиттл был одним из них? Совершенно невероятно.

— Эта девушка не в себе, — говорит Тревор, как бы подводя итог. — Ей самое место в дурдоме.

Он неловко встает, потирая побелевшее колено.

— Ее надо найти, — говорю я ему. — Ее нет уже четыре дня.

— Фигня, — говорит он. — Спрыгнула с волнолома, только и всего. С теми, кто пропадает в этом городе, чаще всего случается именно это.

— Ванда сказала, что вы сидели в тюрьме, Тревор. За что?

— Не ваше дело, — отвечает он, и лицо его темнеет. — Ванда не имела права это вам говорить.

— Но она мне уже сказала. Моя кузина исчезла при непонятных обстоятельствах, и либо вы мне сейчас тихо скажете, за что вы сидели, либо я буду кричать об этом на каждом углу, пока вы все равно не скажете.

— Кража со взломом, — говорит он с лицом, пылающим скорее от смущения, чем от гнева. — Теперь вам хорошо?

— Где?

— Что значит «где»? Какое вам до этого дело?

— Мне надо это знать. Так где?

— Когда я жил в Дублине, мы с парнями обнесли несколько квартир. И я свое отсидел.

— С какими парнями?

— С меня хватит, — говорит он, махнув рукой, и направляется ко входу в ресторан.

Я обгоняю его, становлюсь у него на пути и смотрю ему прямо в глаза.

— Если вы ограбили кого-нибудь в Скарборо восемнадцать лет назад, вы должны сейчас же мне об этом сказать.

— Я никогда не был ни в каком Скарборо, — говорит он, схватив меня за руку и понижая голос. — Я пытаюсь забыть обо всем, что было. Почему вы спрашиваете меня об этом?

— Вы убили кого-нибудь во время этих ваших краж?

— Нет.

Тревор снова пытается уйти, и я снова преграждаю ему путь.

— Я проверю все, что вы сказали, и если солгали, вы дорого заплатите за это. Клянусь вам.

— Уйдите с дороги.

— Даже если вы убьете меня, я буду преследовать вас, пока не узнаю, где она.

Но Тревор лишь молча отталкивает меня в сторону и уходит, позвякивая ключами.

В городе есть только один салон для невест — удручающего вида маленький магазинчик на боковой улице, в его витрине висят платья, ужаснее которых я не видела никогда. Женщина, стоящая за прилавком, — полная идиотка. Я вижу это еще до того, как она успевает раскрыть рот.

— Здравствуйте, дорогая! Заходите, пожалуйста. Вы просто посмотреть или ищете что-то конкретное? Чем я могу вам помочь? — от ее жеманной вежливости мне хочется наблевать прямо на коврик у входа.

— Хм. Пожалуй, вы могли бы мне помочь, но только не с платьем.

— О! — Она начинает оглядываться вокруг, будто это какой-то розыгрыш и ее снимают скрытой камерой.

— Я ищу мою кузину, Алису Кемп, и мне кажется, что она к вам заходила. Нет, я точно знаю, что она к вам заходила. Так вот, она исчезла.

— Господи! — произносит хозяйка салона, прикрыв рот обеими руками. — Вы имеете в виду, что она испугалась и решила не выходить замуж?

— Хм. Нет. У нее не должно было быть свадьбы. Она просто приходила сюда, чтобы купить платье. Кстати, она могла пользоваться другим именем. Может быть Мэри, или Женевьева.

Женщина хмурится, явно ничего не припоминая.

— Как она выглядела?

— Черные волосы с рыжими корнями, карие глаза.

— Ах, так вы имеете в виду Рут?

Еще одно знакомое имя. Рут Глойн и ее нерожденный ребенок, Умерла в 1830-х. Мы с Алисой частенько сидели на ее могиле, грызя печенье.

Рут Глойн?

— Да-да, она самая. Вы знаете, мне все время казалось, что она какая-то странная. Видимо, у нее проблемы.

Я начинаю задыхаться. Меня уже тошнит от бесконечного повторения этой фразы.

— С вами все в порядке? Может, присядете? Элли, принеси чаю, — она щелкает пальцами, и маленькая, как мышка, девушка извиняющейся походкой исчезает за дверью, и я слышу шипение включенного чайника. А я-то поначалу приняла ее за одну из мерзких пластмассовых статуй греческих богинь, разбросанных по салону там и сям.

Сажусь на серый вельветовый пуфик рядом с кассой.

— Да, у нее много проблем, — соглашаюсь я.

— Это не мудрено, ведь она совсем недавно потеряла ребенка, — говорит женщина, представившись Кэти. Так, еще одна ложь. На этот раз выкидыш. Во мне начинает закипать желчь.

— Я пытаюсь восстановить ее последний день.

— Вы из полиции?

— Нет, я ее кузина. Просто больше никому нет до нее никакого дела.

Элли возвращается с чашкой, из которой идет пар, и блюдечком с печеньем. Я с благодарностью принимаю их, и она возвращается в прежнюю позу, сложив перед собой руки. Эти печенья я не ем уже много лет — слишком сладкие.

— Вы знаете, ей может понадобиться некоторое время, чтобы пережить потерю ребенка, — говорит Кэти, прикусив губу. Кажется, она беспокоится всерьез, что смягчает мое отношение к ней, но я не могу позволить ей утвердиться в ее заблуждении. Это было бы уже слишком.

— Она не была беременна, — говорю я.

— Не была? — Кэти заметно вздрагивает.

— Она патологическая лгунья, — отвечаю я, качая головой. — Не было ни беременности, ни свадьбы. Я не знаю, зачем она все это придумала, но она очень одинока. Поэтому мне нужно найти ее и помочь ей.

Кэти выглядит так, будто ее вот-вот хватит удар.

— Понимаю, — наконец произносит она.

— Но она точно купила у вас платье?

— О да! Она купила одно из самых дорогих платьев из коллекции де Хевиленда, а до этого она показала мне рисунок, сделанный ее кузиной.

— Фой? — спрашиваю я.

— Да. Ой, так это вы Фой?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Только что я ненавидела Алису за всю эту ложь, а теперь снова люблю каждую ее клеточку.

— Она сказала, что в детстве вы с ней придумывали себе свадебные платья и договорились, что постараетесь найти себе похожие, когда будете выходить замуж. Она купила шестнадцатый размер. Оно стоило четыре тысячи фунтов.

Кэти показывает мне фото из каталога, и я вижу реальное воплощение того платья, которое я нарисовала для нее много лет назад. Почему она все еще продолжает жить в том воображаемом мире, который мы придумали, будучи детьми? Ответ напрашивается сам собой — потому что только тогда она чувствовала себя в безопасности.

— И она забрала его с собой? Его не надо было подгонять?

— Нет, оно сидело на ней как влитое.

— Но его нет в ее квартире.

— Ну, тут я ничего не могу вам сказать, но она определенно забрала его сразу после примерки. Я прекрасно это помню. Да, у меня ведь хранится ее чек…

— Не беспокойтесь, я вам верю.

Мы с Нилом обшарили всю квартиру, и я знаю, что платья там точно не было. И тут в моей голове накладываются друг на друга два изображения: фигура с тяжелым мусорным мешком и белая пена на скалах. Или белое платье? Нет, пожалуй, я притягиваю это за уши.

Зачем было покупать платье за четыре тысячи фунтов только для того, чтобы бросить его в море? Неужели она это сделала? Но ведь это мог сделать и кто-то другой. Тот, кто видел ее последним. Тот, кто знает, где она сейчас.

— Окей, мне надо идти, — говорю я Кэти, не в состоянии больше ни о чем думать, и ставлю недопитый чай на стеклянный столик.

— Хорошо. Если мы еще вам понадобимся, Флер… — произносит внезапно погрустневшая Кэти.

— Фой, — поправляю ее я. — Вы мне уже очень помогли. Большое спасибо. Извините, что отняла у вас так много времени.

— Я очень надеюсь, что вы ее найдете. — Вижу ее искреннюю улыбку, и мне стыдно, что я посчитала ее идиоткой.

Спускаюсь по скользким, покрытым водорослями ступеням на пляж, пытаясь увидеть какие-либо признаки выброшенного на берег платья или большого мусорного мешка. Пляж покрыт бревнами, комками водорослей, шинами, пластмассовыми стаканчиками и клочьями морской пены. Никаких мусорных мешков не наблюдается. Иду по песку к группе больших камней, образующих перешеек, делящий пляж на две части, — они все покрыты пеной, и мне хочется изучить их более внимательно.

Увы, не все, что бело, представляет собой свадебное платье — это всего лишь пена с вкраплениями пластмассовых стаканчиков. Но я не сдаюсь и продолжаю поиски. Я уверена, что в мешке было именно платье, и я знаю, что его кинули в море.

И тут я замечаю на выступе одной из скал особенно большую шапку пены и, подойдя поближе, вижу, что это не пена. Сердце мое начинает бешено стучать, но я пытаюсь рассуждать логически. Может быть, это парус с яхты, сорванный штормом. Или простыня.

Нет, это не простыня — в белой массе видны рукава. Это платье. То самое платье.

Не веря своим глазам, я бегу к нему, карабкаюсь на камни и, скользя по покрывающим их водорослям, стаскиваю его вниз. Спускаюсь на песок пляжа, волоча платье за собой. Оно все покрыто водорослями, мазутом, песком и чем-то черным, а в рукаве успела поселиться парочка крабов. Юбка разорвана в нескольких местах и лишилась почти всех перьев, но я точно знаю, что это именно то платье из каталога, которое показывала мне Кэти.

И тут я замечаю на его спине — там, где маленькие пуговички поднимаются до самой шеи, — выцветшие розовые пятна.

В квартире не было розовой краски для волос, и вообще никакой розовой краски. Но розовый цвет мог раньше быть красным.

Значит, это может быть кровь.

Всю дорогу до «Лалика» бегу, перекинув мокрое платье через руку. Когда добираюсь до номера Нила, я почти не могу дышать. Он открывает дверь и стоит с мокрыми волосами, обернутый полотенцем.

— Где вы были?

— Ох, — тяжело дышу я, врываясь в номер. — Я же оставила вам записку.

— Что это у вас? — спрашивает он, закрыв за мной дверь.

— Платье, — все еще задыхаюсь я. — Свадебное платье.

— Отдышитесь. Я пойду оденусь, а потом вы расскажете мне о нем. Между прочим, мне тоже нужно кое о чем с вами поговорить.

Я в полном смятении, и меня переполняют разнообразные эмоции. Я расстроена тем, что так много людей называли Алису странной и смотрели на меня с подозрением. Меня беспокоит то, что она каким-то образом продолжает жить в нашем детстве и выдает себя за женщин, на могилах которых мы с ней сидели столько лет назад. Но больше всего меня волнует тот факт, что в день своего исчезновения она купила свадебное платье, которое потом, покрытое пятнами крови, выбросили в море.

Не проходит и пары минут, как замок ванной комнаты щелкает, и появляется Нил, одетый в черные джинсы и синий джемпер. Его волосы все еще влажны, и от него пахнет в точности так, как пахло от Люка. Просто наваждение какое-то.

— Окей, — говорит он, садясь на край незаправленной кровати. — Что это за платье?

Я продолжаю стоять у стола, сжимая платье в руках.

— Господи, да вы вся дрожите. — Нил подходит и забирает его у меня. — Оно совершенно мокрое. И вы тоже промокли.

— Его выбросило на берег. Я нашла его на скалах.

— Вы нашли его на берегу?

— Это платье Алисы. Я говорила с ее начальницей из «Лалика», и она сказала, что вдень своего исчезновения Алиса купила свадебное платье и принесла его показать. Я пошла в единственный в городе салон для невест, где мне рассказали, какое платье она купила. Тогда я вспомнила, что вчера вечером видела что-то на берегу, и вот я нашла его.

— Но зачем ей понадобилось покупать свадебное платье?

— Может быть, просто хотела похвастаться. Некоторые из ее коллег выглядят сущими ведьмами, поэтому меня не удивит, если она купила его просто для того, чтобы утереть им нос. Оно стоит несколько тысяч.

— Она тратила почти все свои деньги на кошек и случайные вещи из интернета, но когда у нее что-то оставалось, откладывала.

— Так она откладывала их на это?

— Я не знаю. Мне известно только то, что она на что-то копила.

— Я говорила со здешним уборщиком Тревором. Он отсидел за кражу со взломом. Вы знали об этом? Знали, что она работала рядом с уголовником? — Нил качает головой. — Может быть, вам стоит его проверить? Там на платье — кровь.

Нил раскладывает платье на полу и расправляет рукава, потом переворачивает его и, прищурившись, разглядывает тусклые розовые пятна.

— Черт.

— Мне кажется, это оно было в мешке, который мы видели на видеозаписи. А вам?

— Может быть, вы и правы. Мне надо сообщить об этом.

— И тогда они станут серьезнее ко всему относиться?

— Они и так относятся к случившемуся очень серьезно. Они ведь разыскивают ее, разве не так?

— Но ведь это… это что-то совершенно другое, правда? — Я боюсь услышать его ответ, но мне необходимо его услышать, потому что только он скажет мне всю правду.

— Угу, — признается он, — гораздо серьезнее.

— Нил, вы знали, что на прошлой неделе в этом отеле убили женщину?

Он медленно кивает, ожидая продолжения, но я жду, что скажет он.

— Тесса Шарп. Ее задушили.

— Тот уборщик сказал мне, что Алиса очень интересовалась ее смертью. Думала, что убийца охотится за кем-то другим, может быть за ней.

— Она думала, что та женщина была очень на нее похожа. Опять эта ее паранойя. — Он встает и берет со стола свой телефон.

— Кому вы собираетесь звонить?

— В главный офис. Они отвечают за защиту свидетелей по всей стране и уже помогали мне с Алисой. Я сейчас вернусь.

Нил выходит в коридор. Я не иду к двери подслушивать — мне совершенно не хочется знать, о чем они будут говорить. Хожу взад-вперед рядом с разложенным на полу платьем. На улице снова начинается дождь, ветер поднимает в заливе волны. Сажусь на край кровати и гуглю Тессу Шарп. Во всех новостях мелькает одна и та же фотография: молодая женщина с огненно-рыжими волосами и голубыми глазами. Двадцать восемь лет, руки были связаны синими кабельными стяжками, ведется расследование, никто пока не арестован.

В моей голове снова начинают крутиться ужасные картины: какой-то мужчина проникает в квартиру Алисы и убивает ее в постели; кровь брызжет во все стороны и попадает на платье, висящее на двери гардероба; море выбрасывает на берег холодное обнаженное тело…

Я так больше не могу. Мне надо перевести дыхание, успокоиться и собраться с мыслями. Надо, чтобы Нил вернулся и взял обе мои руки в свои, как иногда это делает Пэдди.

Беру с кровати подушку и кричу в нее изо всех сил, но это ничего не дает, только подушка становится немного влажной. Нил не вбегает в номер, я вообще перестаю слышать за дверью его голос. Пробегаю список контактов на моем телефоне, нахожу Пэдди и звоню ему.

— Але, — раздается в трубке его радостный голос.

— Пэдди, это я.

— Привет! Как дела? Все в порядке? Ты нашла Алису?

— Пока нет. Но все в порядке, не беспокойтесь.

— Все в порядке или все «в порядке»? — спрашивает он.

— Нет, правда. — Мне совсем не хочется перекладывать на него ту боль, которая разрывает меня сейчас напополам. Пусть уж лучше продолжает в том же шутливом тоне. — Никаких новостей.

— Айзек сказал, что делом занимается какой-то горемычный сыщик. Это правда?

— Вообще-то он не сыщик. Он работает в программе защиты свидетелей, и он совсем не так плох. Как дела у вас?

— Хорошо. Правда, позавчера вечером дул сильный ветер и поломал несколько деревьев.

— Ого.

— Мы ждем службу, которая придет и спилит обломанные ветки. Зато теперь у нас будет достаточно дров для камина.

— Это хорошо.

— Еще мы позвали несколько студентов из местного колледжа, чтобы они выдрали всю крапиву и ядовитый плющ, растущие возле пруда. А еще муж подруги Лизетт придет завтра, чтобы посмотреть на старые свинцовые водопроводные трубы.

— Окей.

— Но самая большая новость заключается в том, что из пруда уходит вода. Да, и ты была права насчет штукатурки на лестнице. Ее всю придется ободрать.

— Замечательно, — говорю я, закрывая глаза.

— Что замечательно? Ты хотя бы слушала меня, Фой? Это все сплошная головная боль.

— Да нет, это нормально.

— Ты иногда скучаешь по нам?

Немного.

— Когда думаешь вернуться? Не знаю. Надеюсь, что скоро.

— Ты уверена, сестричка, что ты не переоцениваешь свои возможности?

— Абсолютно уверена.

Мне хочется сказать ему: «Я приеду, как только найду Алису», но я не могу этого сделать, потому что уже не вполне уверена в этом. Чувствую, как слезы снова начинают катиться у меня из глаз, и мой брат (ну не зря же он мой брат) сразу это чувствует.

— Выше нос, Фой! Ты обязательно найдешь ее.

Я знаю, что он заговаривает мне зубы, потому что сейчас мне нужно именно это. Мне удается кое-как выдавить из себя «пока», и я бросаю телефон на другой конец кровати. В панике иду к окну и прижимаю ладони к холодному стеклу. Пытаюсь вспомнить какой-нибудь стишок, но ничего не получается — я слишком паникую. Дыши, говорю я себе: глубокий вдох считая до десяти и выдох считая до семи. Вдруг в голову приходит:

Дальше ничего припомнить не удается. Нет, это не работает.

Вижу на другом конце залива идущую к причалу лодку береговой охраны, а ведь еще только час дня. Видимо, надо готовиться к плохим новостям.

В этот момент в номер входит Нил, и в груди у меня все сжимается.

— Почему спасатели возвращаются, ведь еще только середина дня?

— Они решили прекратить поиски, — отвечает Нил. — Как раз об этом я и хотел с вами раньше поговорить. Они больше не рассматривают эту миссию как спасательную операцию.

— Что?

— Прошло четыре дня, Фой.

— Вы имеете в виду, что они больше не ищут живого человека, верно? Теперь они ищут тело.

Нил тоже бросает свой телефон на кровать и наклоняется, чтобы поднять с пола свадебное платье.

— Надо положить его во что-то. Можете достать из гардероба чехол для костюма?

Я не двигаюсь с места.

— Когда вам стало известно, что они прекращают поиски?

— Утром. Мне позвонил полицейский, который приходил сюда раньше.

Нил достает чехол, запихивает в него платье и застегивает молнию.

— А мы сами можем продолжить поиски? Наймем лодку…

— Нет, мы не можем этого сделать.

— Почему?

— Слишком опасно. Посмотрите сами. — В заливе бушует шторм. По окнам хлещет дождь, и кажется, что ветер вот-вот оторвет отель от земли и унесет его в небо. — Поиском занимаются добровольцы. Нельзя посылать их в море в такой ураган.

— Что же мы тогда можем сделать? — Слезы вновь текут у меня из глаз, и я даже не стараюсь их вытирать.

Нил подвигает кресло поближе ко мне и садится в него.;

— Мне нужно вам кое-что сказать, но прежде вы должны пообещать мне держать себя в руках, окей?

Я молча смотрю на него.

— Я только что говорил с моей коллегой Рани из Бристоля. Она занималась некоторыми людьми из нашей базы данных. Вы не хотите сначала переодеться? — Он смотрит на мой промокший джемпер и джинсы, и я внезапно понимаю, что ужасно замерзла.

— Нет, — я обхватываю себя руками, готовясь слушать. Я поступала так в больнице, когда мне сообщили, что мой отец умер, а Пэдди нуждается в ампутации. И точно так же обнимала себя, когда врач скорой помощи сказал про Люка и когда УЗИ дважды показало, что сердце плода не бьется. Это моя естественная защитная поза.

— До сегодняшнего утра я не знал о довольно неожиданном повороте событий. Дело в том, что от полиции ускользнул весьма опасный преступник, который был в банде, но не входил в троицу, которая убила вашего дядю.

— Что означает…

— Что означает, что все проходящие по делу свидетели могут быть в опасности. Вы никому не называли настоящее имя Алисы сегодня утром?

Ну да, всем и каждому. Но Нилу я об этом не скажу.

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Потому что Рани сказала мне, что этот человек в прошлом месяце был где-то в этом районе. Они установили на его машину маячок и нашли ее брошенной на берегу всего в семи милях отсюда.

— Кто он такой и почему его не было в числе тех, кого осудили за убийство дяди?

— Он уже сидел в тюрьме за другое преступление, но он был их близким другом.

— Это не тот сексуальный маньяк, о котором вы мне говорили? — спрашиваю я, а кровь уже стынет в моих жилах. Нил ничего не отвечает, и его молчание говорит само за себя. — Господи! Так это он? Говорите!

— Когда он вышел из тюрьмы, он присоединился к оставшимся членам банды, которая какое-то время продолжала действовать на северо-востоке. Потом получил еще пять лет за изнасилование работницы ночного клуба. Его срок закончился в июне;

— А Алиса переехала сюда…

— В августе.

— Вы же утверждали, что ей ничто не угрожало! Вы сказали, что никто ее не преследовал и все это только паранойя!

— Он не входил в список людей, которых мы проверяли. До вчерашнего дня мы ничего о нем не знали.

— А он жил здесь несколько месяцев и следил за ней?

— Мы пока не можем сказать наверняка. Рани еще не закончила все проверки.

— И он останавливался в этом отеле? Где работала Алиса и где была убита эта женщина? Как его зовут? Шон? Кейден Коттерил? — Я уже не знаю, кому мне можно верить. — Ванда сказала, что Тревор, уборщик, тоже сидел в тюрьме.

— Шон никак не связан с этим делом, и Рани проверила Коттерила, владельца китайского супермаркета, в котором Алиса делала покупки, и хозяина ее квартиры. Все они чисты как стеклышко. Его зовут Джон Кнапп. Я проверю его еще раз на своем лэптопе.

— Ay Алисы не было знакомых по имени Джон или Джонни?

— Нет. Мне это имя ни о чем не говорит, — качает головой Нил.

Засунув свадебное платье в гардероб, мы отправляемся на квартиру Алисы и обнаруживаем там ее хозяина Сзади Боллса — высокого, широкоплечего мужчину с копной вьющихся каштановых волос, припорошенных опилками. В руке у него — длинная отвертка.

— Эй, что это вы делаете? — спрашивает Нил.

— Меняю замки, разве не видите? А кто вы, собственно, такие?

— Мы… из полиции. — Я бросаю на него изучающий взгляд, но Болле даже глазом не моргнул. — Вы не имеете права менять замки. Она еще не выселилась.

— Я хочу купить подарки на Рождество своим внукам, поэтому мне надо, чтобы квартиры не пустовали. У меня на нее много желающих. В ту, что наверху, вчера уже вселились, а завтра придет судебный пристав, чтобы выкинуть тех наркоманов, что живут посередине.

— Но ведь вы могли бы и подождать… — произносит Нил.

Болле направляет отвертку в солнечное сплетение Нила.

— Знаете что? Ваши приятели из полиции все утро морочили мне голову насчет нее. Я не хочу неприятностей. — Он оглядывает меня с головы до ног. — Кстати, она не похожа на полицейскую.

— Она помогает мне вести расследование, — отвечает Нил.

— Вы тоже не очень-то похожи.

— Сэр, вы не имеете права сдавать эту квартиру, в ней могут остаться следы преступления, — настаивает Нил, но хозяин лишь скалит зубы и продолжает откручивать ручку. — Сколько?

— Что сколько?

— Сколько вы хотите за еще одну неделю аренды? — Нил засовывает лэптоп под мышку и достает бумажник.

— Вы должны заплатить за шесть недель.

— Сколько?

— У вас не будет при себе шестисот пятидесяти фунтов, — скалит зубы Болле. — Так и знал, что вы не из полиции.

— Вот вам триста. Никого не вселяйте пока, ладно?

— Нет, этого недостаточно, — смеется Болле.

— Мы проводим расследование, мистер Болле, — произносит Нил, сверкая серыми глазами и отступая, словно готовясь к схватке. — Я могу сделать так, что через час это место опечатают, и тогда вы вообще ничего не получите.

— Нет, не можете, — снова смеется Болле. — Полиция решила, что она бросилась в море, так что никто не собирается ничего расследовать.

Нил делает еще один шаг назад, как бык, готовый ринуться в атаку, и я поспешно открываю рюкзак, достаю кошелек и протягиваю Боллсу еще двести фунтов, оставив себе на все про все лишь сто пятьдесят.

— Пожалуйста, сэр. Она должна вернуться, мы только не знаем когда.

Я чувствую на себе негодующий взгляд Нила, но не собираюсь отступать.

— «Ладно. — Болле выхватывает у нас из рук деньги и запихивает их в задний карман брюк. — Я отменю уборку, которую заказал на завтра. Но я хочу, чтобы вы починили окно, вычистили ковер в спальне и отремонтировали пол в кухне. В январе я приду и все проверю.

— Мы займемся этим, — отвечаю я, пока Нил постепенно приходит в себя. Болле протягивает ему новые ключи, захлопывает ящик с инструментами и удаляется к своему фургону, на боку которого красуется надпись «Сэнди Болле делает все?».

— Вот урод, — бормочет Нил, глядя вслед фургону, который удаляется вдоль набережной, кашляя клубами дыма из болтающейся выхлопной трубы. — Пошли посмотрим, что мы еще можем сделать.

Болле уже успел сложить все вещи Алисы в мусорные мешки — такие же, как и тот, в котором отправилось в море свадебное платье. Все ее безделушки убраны, ноги куклы торчат из одного из мешков вместе с другими игрушками и книгами. Белье снято с кровати и валяется неопрятной кучей в углу, вода из ванны выпущена, содержимое буфета сложено в стоящую на столешнице картонную коробку. В воздухе еще сильнее ощущается запах плесени.

Нил садится на краешек дивана, открывает лэптоп и возвращается к расследованию, которое он начал в отеле.

— Хотите чаю? — спрашиваю я, не имея ни малейшего желания его заваривать, тем более что ни чайника, ни пакетиков с чаем нигде не видно.

— Нет, спасибо. — Часы в микроволновке показывают 15:22. — Кажется, я кое-что нашел.

— Правда? — Я возвращаюсь в гостиную и сажусь рядом с ним.

— Да. Оказывается, этот Кнапп и раньше звонил своим жертвам и посылал им каталоги гробов, чтобы держать их в постоянном напряжении.

— О господи.

— У него никогда не было постоянного места жительства и никаких аккаунтов в социальных сетях. О нем практически ничего не известно… Погодите минуточку… Что это? Он снял на свое имя старый гараж.

— Гараж? — как эхо повторяю я. — Где?

— Пока не ясно.

Что может значить какой-то там гараж, говорю я себе. В нем, конечно, можно хранить старую машину или инструменты, но не более того.

— Почему он снял гараж, а не квартиру?

Внезапно Нил захлопывает свой лэптоп, хватает пальто и, прежде чем я успеваю что-либо понять, направляется к двери.

— Он всего в полумиле отсюда. — Нил бросает на меня короткий взгляд, засовывает лэптоп под мышку и выходит. Я следую за ним.

Кнапп арендовал гараж у геодезической конторы «Фрейзер и Ллойд», которая располагается на главной улице над салоном красоты. Двадцать лет назад они купили участок земли, построили на нем гаражи и начали сдавать их в аренду. Контора такая крошечная, что, не зная о ее существовании, ее и не заметишь. Вместо солидной вывески, видимой с улицы, в окне торчит лишь маленькая невзрачная дощечка.

В полутемном офисе на втором этаже нас встречает косоглазая секретарша в туфлях как минимум на размер больше, чем надо, назвавшаяся Мэнди. Не тратя времени на обмен любезностями, Нил напрямик спрашивает ее о гараже, арендованном на имя Джона Кнаппа.

— Конечно-конечно, — отвечает Мэнди с характерным ливерпульским выговором. Мне кажется, что она так очарована Нилом, что, если бы он сейчас предложил ей раздеться, она не задумываясь выполнила бы его просьбу. К счастью, она не просит нас предъявить документы, потому что у меня с собой нет никаких. По правде говоря, мы не имеем никакого права этим заниматься, но полиция еще не знает о Джоне Кнаппе, а нам нельзя терять время. Нил сегодня такой шустрый, такой собранный и не меньше чем я желает докопаться до сути. Мне кажется, что сегодня он трезв.

Мэнди подходит к стоящему в углу комнаты серо-коричневому шкафу, выдвигает второй ящик снизу и начинает перебирать папки с документами.

— Это совсем недалеко отсюда. Идите по главной улице, поверните налево у обувного магазина и продолжайте идти до улицы Святого Варфоломея. Гаражи примерно посередине нее, в коротком переулке. Номер 176.

— Вы помните человека, который его снял? — спрашивает Нил.

— Смутно, — отвечает Мэнди. — Высокий такой крепыш, грубоватый. Сказал, что ему нужен гараж для его фургона.

— Какого фургона?

— С пончиками.

— Пончиками? — спрашиваю я, изучающе глядя на лицо Нила. Он знает, о чем я думаю: фургон продавца пончиков, мимо которого прошла Алиса в ночь своего исчезновения. Он стоял примерно напротив квартиры Алисы, но теперь его здесь нет. — О господи.

— Что такого он сделал? — спрашивает Мэнди, сжимая чашку с кофе обеими руками с таким видом, словно она приготовилась к длинной беседе.

— У вас есть запасной ключ от гаража? — спрашивает Нил.

— Нет. Арендаторы сами навешивают замки.

— Ладно, не беспокойтесь. Спасибо за помощь.

— Так что он все-таки сделал? — Ее вопрос застает нас уже в дверях.

Всю дорогу до улицы Святого Варфоломея Нил не проронил ни единого слова. Не в силах больше сдерживаться, начинаю первой:

— Последние четыре дня этого фургона на набережной не было.

— Это еще ни о чем не говорит.

— Наоборот, это говорит обо всем, говорю я. — А что, если она там?

— Тогда мы ее найдем, — отвечает он. Мне ужасно хочется, чтобы Нил пожал мою руку, но он засовывает руки в карманы, достает кожаные перчатки и надевает их.

Сворачиваем в узкий переулок, о котором говорила Мэнди, и выходим на большую, покрытую гравием площадку, окруженную гаражами из гофрированного железа с выведенными на дверях белой краской номерами. Я едва поспеваю за Нилом, он замедляет шаг только у номера 15а, и вот мы уже перед номером 176.

Оглядываюсь вокруг, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь. Ни души. Удивительно пустынное место, ведь мы в самом центре города. Нил достает из кармана перочинный нож и пытается открыть замок, используя одно из лезвий как отмычку.

— А что, если он тоже там? — шепчу я.

Нил отступает назад и изо всех сил ударяет по двери. По поляне разносится гром, все мое тело содрогается от удара, но ничего не происходит. Я не перестаю думать о «Молчании ягнят».

Нил пробует отмычку еще раз, замок щелкает и шлепается в лужу. Нил открывает левую половину двери и отодвигает задвижку, удерживающую правую половину.

И вот перед нами фургон с самодельным плакатом на боку: «Хот-дог — 2 фунта! Упаковка конфет — 1,5 фунта! Пять пончиков за фунт! Бесплатный напиток тем, кто купит 10 чуррос! У нас есть горячие напитки!» Но больше в гараже ничего и никого нет.

— Алиса! Алиса, ты там? Это я, Скантс. — Нил стучит по боку фургона, и мы ждем. Тишина.

Он взламывает дверь фургона и медленно открывает ее, выставив руку, чтобы я не приближалась. Наружу вырывается запах жженого сахара и жареного лука. Ящики с напитками и сосисками. Бумажные стаканчики в целлофановой упаковке. Пластмассовые бутылки с соусами. На верхней полке — пластмассовые ящики с упаковками конфет. И никаких признаков жизни. Нил заходит внутрь.

— Что там? — Мое сердце колотится, словно я только что пробежала марафон.

Нил открывает расположенные под прилавком шкафчики, достает черную спортивную сумку, расстегивает ее и кладет на пол посреди фургона: одежда, крем для бритья, одноразовые лезвия.

— Что это? Что там? — спрашиваю я, обхватив себя руками.

— Видимо, он здесь и ночевал. — Нил достает из тех же шкафчиков спальный мешок и тонкую грязноватую подушку. Он быстро закрывает сумку, но я все же успеваю увидеть в ней два кухонных ножа, рулон липкой ленты и открытую упаковку синих кабельных стяжек.

— Это не значит, что он добрался до нее. Хорошо, что все это еще здесь, — говорит он, засовывая все обратно в шкафчик.

— Чего же тут хорошего? — кричу я, плача. — Может, он уже все сделал и сложил вещи на место.

— Не думайте об этом, Фой.

— Как же я могу об этом не думать?

Нил закрывает гараж и каким-то чудом умудряется довести меня до квартиры Алисы так, что только двое прохожих останавливаются спросить, не. нужна ли мне какая-нибудь помощь.

Он усаживает меня в кресло, и только тут я обнаруживаю, что по дороге он укутал меня своим пальто.

— Пожалуй, вернусь к гаражам, — говорит он. — Вдруг кто-нибудь объявится.

— Не оставляйте меня, — прошу я. Мне совсем не хочется оставаться здесь, тем более одной. В квартире пахнет сгнившей капустой и плесенью. С потолка свисают голые лампочки.

Нил садится на журнальный столик и растирает мне руки.

— Вы все еще дрожите.

— Ну и что же мы узнали? Куда вы собираетесь идти?

— Никуда, — отвечает он, вставая. — Просто обойду еще раз все вокруг.

Он удаляется в спальню Алисы. Во дворе беснуется целая стая чаек — кто-то уронил там коробку чипсов. Нил выходит из спальни и останавливается в дверях с задумчивым видом.

— Можно вас кое о чем спросить? Этот вопрос не дает мне покоя с тех пор, как мы были здесь утром.

— Конечно, — всхлипываю я, стараясь, чтобы мои руки не дрожали.

— В ее спальне раньше висела картина, правда? Фрида Кало.

— Кто?

— Не важно, чей-то автопортрет. Так вот, теперь ее нет. Четыре дня назад я нашел несколько осколков стекла — в спальне и здесь, в гостиной.

— Ну и что?

— Картина была в раме под стеклом. Предположим, что в тот день, когда Алиса исчезла, она упала и разбилась.

— Окей.

— В окне спальни есть трещина. Я не помню, была ли она там четыре дна назад, но хозяин квартиры считает, что раньше ее там не было.

— И что из этого следует?

— Что кто-то проник в квартиру…

— Через окно в спальне?

— Да. Оно не просматривается с улицы из-за пожарного выхода.

— Значит, вы думаете, что Кнапп проник в спальню и случайно сбил картину со стены?

— Не совсем. Вы ведь сказали, что постель была сырой, правда?

— Ага, а вы сказали, что это потому, что в квартире сыро.

— Видимо, я ошибся. Итак, он проник в спальню, ожидая, что она будет лежать в кровати. Но в кровати ее не было, потому что она была в ванной.

— Окей.

Я не знаю, куда он клонит, и продолжаю дрожать так сильно, что с трудом могу удержать взгляд на его лице. Нил переходит из комнаты в комнату, повторяя шаги преступника.

— Он входит в ванную и застает ее врасплох. Алиса все еще в ванне или только что вышла из нее. Она пытается кричать, но он хватает ее за горло. Именно поэтому никто ничего не слышал. Начинается борьба.

Я больше не хочу об этом думать, но его слова вызывают в моем мозгу живые образы.

— Ей удается вырваться, она бежит в спальню и пытается закрыть дверь, но что-то мешает ей, — он показывает на дверную раму, на которой виднеется углубление. — Похоже на вешалку, правда?

— Да, но это углубление могло быть там и раньше.

— Кнапп врывается в спальню, — невозмутимо продолжает Нил, — и снова хватает ее. Снова борьба, картина падает на пол, и стекло разбивается.

— Может, она порезала стеклом ногу? — предполагаю я. — Она ведь была босиком. Это объясняет, откуда взялась кровь.

— Да, может быть. Он валит ее на кровать. Алиса еще вся мокрая после ванны, именно поэтому простыня была сырой.

— Ну хватит, Нил. Я не хочу больше этого слышать.

Он замолкает и встает передо мной на колени, глядя мне прямо в глаза.

— Вы должны вернуться в «Лалик» и дождаться меня.

— Нет. Зачем?

— Я думаю, что все произошло именно здесь. Не думаю, что Кнапп забрал ее куда-то. Вы помните, что хозяин квартиры потребовал, чтобы до начала января мы разобрались с тремя вещами?

— Да. Он хотел, чтобы мы починили окно, почистили ковер в спальне и… — мы оба одновременно смотрим на кухню, — отремонтировали пол.

Нил останавливается посреди кухоньки.

— В последний раз, когда я навещал Алису, здесь лежал белый линолеум. Я хорошо это помню, потому что мы обсуждали его с Алисой. Он был ужасно неряшливый — просто кусок линолеума, брошенный на пол. А сейчас его нет, только коврик.

— Что вы имеете в виду?

Нил приподнимает край тонкого уродливого коврика.

— Линолеума нет, только голые доски. Раньше этого не было.

— Может быть, его убрал Сэнди Болле? — думаю я вслух, глядя на то, как Нил сворачивает коврик в рулон и разглядывает обнажившиеся доски пола. Некоторые из них заметно шатаются, и на них видны пятна крови. Я не могу отвести от них взгляда.

И тут я чувствую запах. Он присутствовал всегда, но был замаскирован запахом сырости и готовившейся на кухне еды, а теперь я отчетливо ощущаю его.

Прикрываю рот обеими руками. Мне ужасно хочется вырвать. Я не могу пошевелиться и только молча качаю головой. Нил подходит ко мне и обнимает мои колени.

— Возвращайтесь в отель. Я приду, как только смогу.

Я продолжаю качать головой. Слезы льются у меня из глаз и скатываются на пол с кончиков пальцев.

— Я не хочу, чтобы вы это видели.

— Не гоните меня. Я должна остаться здесь. Если Алиса здесь, я тоже должна быть здесь.

— Идите в спальню, — говорит Нил, вставая, — и не приходите в кухню. Хорошо?

Но я игнорирую его слова и иду за ним в кухню. Нил убирает коврик в сторону, достает из ящика нож и всматривается в доски пола. Я снова закрываю нос и рот рукавом — не знаю, кажется мне это или запах действительно стал сильнее.

За два дня до большого костра в наш последний с Алисой ноябрь мы посетили маленький магазинчик, где старушка Бетти приготовила нам сюрприз — целую кучу книг.

— Я уезжаю к сыну в Австралию, — объявляет она, — и избавляюсь от всех лишних вещей. Вы мои самые любимые покупатели, и вам предоставляется право первого выбора.

Мы идем в дальний конец магазинчика, поднимаемся наверх по ветхой лестнице и оказываемся в небольшой квартирке, о существовании которой никогда раньше не подозревали. Все пространство в одной из комнат занимает книжный шкаф, заполненный книгами всех авторов, о которых мы когда-либо слышали, — Диккенса, Шекспира, Уайльда, Остен, Бронте — и огромным количеством детских книг.

— Это все книги моего сына, — гордо объявляет Бетти, опираясь на палочку. — Берите себе все, что хотите. Остальное я отдам в библиотеку.

Бетти уже спрашивала маму, не хотим ли мы забрать себе какие-нибудь книги, и мама ответила, что мы можем взять только по три, потому что «у нас их и так предостаточно». Но выбрать только три — это так трудно! Однако у Алисы с этим нет никаких проблем — она быстро берет себе полное собрание сочинений Беатрис Поттер (что нечестно, так как это не одна книга), «Ленивого гиганта» и «Гензель и Гретель». Тогда я прихватываю всего Роальда Даля (что тоже нечестно, но ведь сделала же это Алиса), книгу о лошадях и сборник детских стихов.

Да, этот сборник стихов появился у меня именно тогда.

Время от времени, в трудные моменты жизни — перед экзаменами, при приеме на работу или во время теста на беременность — я вспоминаю некоторые из них: «Винкен, Блинкен и Нод», «Кукабара», «Матильда», «Старушка, которая проглотила муху», «Не смейся над крокодилом». Неизвестно почему, но они каким-то образом меня успокаивают.

И вот теперь, когда под ногами у нас лежит чье-то тело, которое вполне может оказаться телом моей лучшей подруги, я мысленно повторяю «Старушку», пытаясь хоть как-то объяснить наше ужасное открытие.

— Видимо, он наблюдал за ней несколько недель, — говорит Нил, поднимая одну доску за другой и бесшумно откладывая их в сторону. Я стою позади него, держа в руке розовый фонарик с Белоснежкой, который мы нашли в одном из мешков. — Все время находясь прямо напротив ее квартиры, буквально у нее под носом.

Она проглотила козу, чтобы поймать собаку.

Потом проглотила собаку, чтобы поймать кошку,

Потом проглотила кошку, чтобы, поймать

птичку…

По мере того, как отверстие в полу расширяется, запах становится все сильнее. Засовываю себе в рот весь манжет и пытаюсь сконцентрироваться на запахе стирального порошка, но тщетно: вонь — гниющая плоть вперемешку с приторными духами — перекрывает все остальные запахи. Нил периодически уговаривает меня уйти, но я продолжаю стоять, укутанная в его пальто, и свечу ему фонариком.

Она проглотила птичку, чтобы поймать

паука, Потом проглотила паука, чтобы поймать

муху, Зачем же она проглотила муху?

Никто не знает. Наверное, она умрет.

— Дайте фонарик, — вдруг говорит Нил, оборачиваясь и протягивая руку. Его лоб блестит от пота, а щеки раскраснелись от долгого сидения вниз головой. Он расчистил пространство размером с большую коробку для обуви и теперь пытается заглянуть в него, подсвечивая себе фонариком. Выпрямившись, он глубоко вдыхает и продолжает расширять отверстие. На его каменном лице невозможно ничего прочесть.

Я забыла продолжение, и теперь в моей голове, как заигранная пластинка, звучит лишь конец фразы:

Наверное, она умрет,

Наверное, она умрет,

Наверное, она умрет…

Но это совершенно не важно, потому что на этот раз стихи все равно не помогают. Еще мгновение, и плотину, сдерживающую неистовый напор слез и гнева, прорвет. Мне остается только молиться: «Господа, пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста…»

Не говоря ни слова, Нил продолжает вынимать доски и складывать их в сторону. Он не может мне солгать и поэтому предпочитает отмалчиваться. Не в силах больше терпеть, я сама начинаю допытываться.

— Ну что? — спрашиваю я, сжавшись в комок. — Это она?

Молчание.

— Нил, это она? Пожалуйста, скажите мне, это Алиса?

— Мне не видно. Тело завернуто в линолеум, — отвечает он и продолжает возиться.

Ждать становится совершенно невыносимо. Мне кажется, что я не дышу уже целую вечность. Но вот Нил вылезает из отверстия и смотрит на меня.

— Это не Алиса, — говорит он, переводя дух. — Лицо замотано линолеумом, но судя по одежде, это он. У него в шее торчит большой осколок стекла.

Сползаю на пол рядом с кухонным шкафчиком, как шарик, из которого выпустили весь воздух.

— Так это она убила его? Джона Кнаппа? Она? — бормочу я, раскрывая рот как рыба, выброшенная на берег.

Нил поворачивается ко мне. На его лице — полнейшее недоумение.

— Похоже, что да.

Да уж, к такому повороту событий ни я, ни Нил не были готовы. Я была абсолютно уверена, что мы найдем тело Алисы, а Нил считал, что мы вообще ничего не обнаружим. Нам остается только перевести дух, хотя попробуйте-ка сделать это с манжетой во рту, стараясь не вдыхать эту непереносимую вонь.

В моей голове начинает вертеться другой стишок:

Позвольте, но ведь получается, что Алиса не лгала? За ней действительно следили: детектив, которого наняла я, и этот парень, ей на самом деле звонили и посылали каталог гробов. И кто-то ведь убил Тессу Шарп, приняв ее за Алису? Готов Нил признать это или нет, но похоже, что все это дело рук Джона Кнаппа.

Мы продолжаем расширять отверстие, но тут Нил вдруг останавливается.

— Стойте, стойте, мы больше не можем этим заниматься. Я должен сообщить в полицию.

— Позвонить в полицию? Но ведь если вы позвоните…

— Да, я знаю, начнется расследование убийства. Но разве не с этим мы сейчас имеем дело? Ведь Алиса его убила. — Он встает, отряхивает колени и разминает затекшие ноги.

— Нет, мы не можем сообщить в полицию. Тогда они начнут ее разыскивать.

— Мне казалось, что именно этого вы и хотели.

— Но ведь теперь они арестуют ее и даже могут отправить в тюрьму.

— Я должен сообщить, — устало повторяет Нил, доставая телефон из кармана джинсов. — А если вам нужна другая причина, подумайте о Тессе Шарп. Если этот негодяй убил ее, полиция должна об этом узнать.

— А зачем им знать? — Я тоже встаю и смотрю ему прямо в лицо. — Ведь Тесса Шарп мертва.

— Но ее семья должна знать почему.

— Подождите, — я беру Нила за руку, в которой он держит телефон, — не звоните.

— Она убила его, — говорит он, глядя на меня своими серыми глазами. — Он лежит тут уже несколько дней.

— Я знаю. — Мне чудом удается удерживаться, чтобы меня не вырвало. — Но вы не можете сделать так, чтобы Алису арестовали.

— Фой, вы что, предлагаете, чтобы…

— Вы не можете сделать так, чтобы Алису арестовали. Если все, что вы предположили, правда, значит, это была самооборона, правильно?

— Ну правильно, но… — Нил трет свой нос. — У меня нет выбора. Посмотрите, что она сделала.

— Мне плевать на то, что она сделала. Она избавила мир от убийцы и насильника, и она, между прочим, сделала одолжение и Тессе Шарп.

— Та женщина мертва! Какое одолжение ей можно сейчас сделать? И потом, даже если Алиса убила его в целях самозащиты, она должна отвечать за последствия.

— Вам кажется, что ей в жизни мало досталось? А теперь она будет находиться под стражей, потом состоится судебный процесс, а потом ей придется, бог знает сколько времени, отходить от всего этого кошмара. Она знает, что она наделала, именно поэтому она и сбежала.

— Мы должны передать это дело властям, Фой.

— Нет! Тогда Алису отправят в тюрьму, и она этого не переживет. Вы же знаете, какая она. Она с трудом существует в этом взрослом мире.

— Что вы предлагаете мне сделать? Положить доски на место и понадеяться, что никто не заметит запаха?

— Вы должны знать, что с этим делать. У вас не может не быть соответствующих связей…

— Потому что я работаю с полицией? Вы что, думаете, там все как в «Лютере»?[17]

— Если ны очень захотите, вы сможете сделать так, чтобы об этом случае все забыли.

— Нет, Фой, не смогу. Я не работаю в полиции, и я не могу нарушать закон.

— Можете. Вы должны знать кого-то. Или вы должны знать какое-то место…

Взгляд Нила перескакивает с меня на доски пола, потом на коврик, и снова возвращается ко мне.

— Как вы можете мне такое предлагать?

— Вы же сами сказали, что никто про него ничего не знает и никто его не разыскивает. Бог знает, что он сделал с Алисой, пока она его не ударила, так что справедливость уже восторжествовала. Как можно заставить ее снова платить за это? Ведь она не такая, как мы с вами. Она — ребенок.

— Фой, не просите меня об этом.

— А я вас и не прошу, — отвечаю я, качая головой. — Мне кажется, я знаю, где ее найти.

— Знаете?

Сбрасываю его пальто, вешаю его на спинку стула и достаю из своего рюкзака куртку.

— Я все сказала. Делайте что хотите, а мне обязательно надо ее найти. Я должна быть первой.

— Уже поздно, вы не можете сейчас уйти одна.

— Завтра будет пять дней с тех пор, как она пропала. Она не может больше ждать. Я ухожу.

Захожу в туалет, собираю все мои вещи и направляюсь к двери. Тело Джона Кнаппа все еще лежит завернутое в линолеум посреди кухни, как мумия в гробнице фараона. Нил тщательно прикрывает дверь квартиры и выходит проводить меня на крыльцо. Мне уже кажется, что он вот-вот закроет дверь, но он наклоняется ко мне и целует — горячо, жадно и отчаянно. А потом мы обнимаемся — крепко и надежно.

— Я со всем разберусь, — шепчет он, — и найду тебя.

Мне не хочется отпускать его. Мы размыкаем объятия и стоим, прижавшись друг к другу лбами.

— Надеюсь, еще не поздно.

Покупаю на заправке пачку сигарет и зажигалку. Я бросила курить уже много лет назад, но сегодня сигареты притягивают меня, как магнит, обещая свободу от хронической тревоги, парализующей мою волю.

Заправка посреди ночи — одно из самых одиноких мест в мире. Поначалу она манит тебя блеском неоновых огней и запахом свежего кофе, но потом начинаешь понимать, как человек одинок в этом огромном фальшивом и коммерциализированном мире.

Вокруг суетятся усталые семьи, кто-то перелистывает журналы, из туалетов доносится жужжание сушилок для рук, у игровых автоматов веселится молодежь. Заливаю полный бак, еще раз иду в туалет, забираю с прилавка двойной эспрессо с тостом и отправляюсь на своей машине в холодную ночь. Прогноз погоды обещает снегопад на юго-западе, но когда я подъезжаю к Бристолю, все обстоит не так уж плохо. Мне обязательно надо добраться до Алисы, пока он не разошелся по-настоящему.

Я собиралась выкурить всего одну сигарету, чтобы снять напряжение, но незаметно для себя прикончила всю пачку. Когда к пяти утра я подъезжаю к заправке в Таунтоне, терпения у меня остается не больше, чем бензина в баке. Снег уже валит вовсю, и дворники, работающие на максимальной скорости, едва справляются. Радио сообщает о пяти сантиметрах снежного покрова. Если понадобится, я пойду пешком. У меня есть куртка и ботинки. Я должна добраться до Алисы во что бы то ни стало.

Может, нас спасут наши рыцари, Фой?

Нет, Алиса, мы сами сумеем постоять за себя. У нас тоже есть мечи.

Звонит телефон. Пока я роюсь в сумочке, мелодичный сигнал извещает меня о том, что кто-то оставил мне сообщение.

«Фой, это Нил. Я был на автостанции, проверил записи камер за ту ночь, когда она исчезла. Она уехала в Бристоль одним из последних автобусов, так что ты на верном пути. Другую проблему… я решил. Сообщи, если появятся какие-либо новости. Чао».

Это все. Никаких намеков на то, что стало с Кнаппом. Думаю, я уже никогда об этом не узнаю, но на самом деле мне хочется лишь одного — чтобы бушующий прибой навеки поглотил его.

К шести утра добираюсь до цели. Боже, сколько же раз я возвращалась сюда в своем воображении! Открываю окно, и в машину врывается ледяной ветер.

Здесь мало что изменилось: вокруг стоят все те же дома под соломенными, черепичными или шиферными крышами, у дороги — все тот же знак, полускрытый в зарослях ежевики: «Добро пожаловать в Карю. Пожалуйста, будьте внимательны». А вот маленькая деревянная табличка «Осторожно. Утки переходят дорогу», которая стояла посреди лужайки, исчезла, как, впрочем, и сами утки.

На холме рядом с пабом все так же возвышается церковь. Проезжаю мимо памятника жертвам войны. Поворачиваю на главную улицу и ожидаю увидеть маленький магазинчик и почту, но их нет. На их месте красуются новые дома с припаркованными у входа блестящими машинами.

Паб все так же стоит на месте, и когда я заезжаю через открытые ворота на стоянку, меня начинают захлестывать чувства. «Бесом инн». Мне не хочется снова возвращаться ни к счастливым воспоминаниям, ни к потерям, мне кажется неправильным, что я снова стою на этой земле. Новые хозяева покрасили стены паба в небесно-голубой цвет, который ему совсем не идет — при нас он был белым. Вот знак, который сделал еще мой отец. А это здание я не узнаю. Раньше здесь был кегельбан, а сейчас на его месте стоят четыре маленьких домика для гостей.

За стеной — церковное кладбище. Я стараюсь не смотреть туда, но голова сама собой поворачивается в ту сторону, и я мгновенно замечаю могилы мамы и папы, втиснутые между надгробьями Мэри Брокеншайр и местной ведьмы Бриджет Вилт-шайр. Все покрыто толстым слоем свежевыпавшего снега. Как ни странно, это зрелище огорчает меня не так сильно, как я думала.

Рядом со стоянкой находится садик, половину которого теперь занимает какое-то современное уродливое здание — склад или сарай. Цементный блок, на котором мы оставили отпечатки своих рук, выкопан, наши инициалы на столбе исчезли вместе с качелями и местом для костра, а от деревьев остались только пеньки.

И тут я с ужасом замечаю, что наш «замок» тоже исчез. А я-то всю дорогу была уверена, что именно в нем и будет скрываться Алиса.

Меня охватывает отчаяние. Что же теперь делать? Звонить Нилу? Вернуться обратно в машину? Нет ли еще какого-нибудь места, куда она могла убежать? В голове не осталось ни одной здравой мысли. Кругом лишь молчание и снег, который все еще продолжает медленно падать с темного неба. Первозданную белизну не нарушают ни следы машин, ни отпечатки собачьих лап. Мне кажется, что все это — кошмарный сон, но я знаю, что этот кошмар реален. Всю ночь я мчалась сюда, думая, что Алиса будет ждать меня здесь, но ее нет.

— Алиса! — кричу я в полном отчаянии. — Алиса!

Когда-то наши голоса отдавались эхом во всем поселке, но сегодня вокруг слишком много домов — кирпич и пластик. Столетние деревья, растущие на холмах, исчезли. Но не это волнует меня теперь. Мне нужна Алиса.

— Алиса! Мой голос глохнет в тишине ночи. Вокруг — ни души.

Иду к входной двери и колочу по ней изо всех сил. Через миллион лет в окне комнаты, которая раньше была спальней Пэдди, зажигается свет.

Над дверью — маленькая прямоугольная табличка: «Лицензия на продажу алкоголя, выданная Роджеру и Мириам Бартрам. Выносить спиртное за пределы территории запрещается». Раньше там стояли имена Мишель и Стюарта Китонов. Я проглатываю слезы.

— Что такое? Кто это? — раздается надо мной заспанный голос.

Отхожу от двери и смотрю вверх, с трудом разглядывая сквозь сыплющийся прямо мне в лицо снег темную фигуру. На какое-то мгновение мне чудится, что это мой отец — мужчина примерно такого же возраста, — но я быстро соображаю, что это новый владелец паба.

— Простите, что разбудила вас, я разыскиваю одного человека.

— Кого? — пролаивает он.

— Девушку, нет — женщину. Она примерно моего возраста, и у нее ры… черные волосы вот такой длины и карие глаза. Думаю, она такого же роста, как и я…

— Вы знаете, который сейчас час?

— Знаю. Я всю ночь ехала сюда от Блекпула. Я хочу лишь узнать, не видели ли вы женщину с черными волосами и карими глазами приблизительно одного со мной роста и возраста? Ответьте мне, а потом можете спать хоть до самой смерти.

— Нет, не видел, — пролаивает он и захлопывает окно.

Стою в оцепенении, глядя на ряд домов на другой стороне дороги. Вот в окне одного из них зашевелилась занавеска. Собираюсь еще раз позвать Алису, но тут снова слышу шум у себя над головой. На этот раз в окне видна женщина в розовой кружевной ночной сорочке, похожей на ту, что надевала моя мать.

— Все в порядке, дорогая?

— Пожалуйста, выслушайте меня, — говорю я, глядя на нее. — Моя кузина пропала, и я думаю, что она должна быть где-то здесь. Не видели ли вы за последние несколько дней женщину с черными волосами и карими глазами примерно моего роста? Подумайте хорошенько, это очень важно. Она пропала, и может быть, ее уже нет в живых, я не знаю.

— Нет, дорогая, не припоминаю. Ох… — Она вдруг останавливается.

— Что?

— Вообще-то несколько дней назад к нам заходила какая-то девушка. Правда, она была блондинка и какая-то странная. — Мое сердце перестает биться: это не могла быть Алиса. Но тут она произносит: — Хотя это мог быть парик. Я не приглядывалась.

— Вы так думаете?

— Ага. Только у нее были голубые глаза. Она заказала чипсы и куриные наггетсы и сказала, что будет есть их в садике. Я так удивилась — ведь на улице ужасно холодно. А еще она хотела увидеть дом на дереве.

— О господи, это была она! Что вы сказали ей про дом на дереве? Это очень важно, я думаю, что она находится именно там.

— Я сказала, что мы избавились от него, — хмурится женщина, — и передали его школе, а она ужасно расстроилась. Сказала, что ребенком она всегда играла в нем. А что в нем такого?

Но мои ноги уже несут меня по направлению к старой школе. Землю покрывает толстый слой снега, который набивается через какие-то щели ко мне в ботинки. Идти надо еще по меньшей мере пару миль, а кажется, что все пять.

Ворота школы закрыты. Я бегу вокруг, туда, где в проволочном заборе когда-то была дыра, и, о чудо, нахожу ее на месте, хотя протискиваюсь в нее с большим трудом. Оглядываюсь вокруг, иду прямиком к игровой площадке и вижу наш домик, но не на дереве, а на земле в углу — из соображений безопасности, конечно. Он теперь не синий, а черный и весь разрисован мелом.

И тут я вижу внутри спальный мешок и кучу одежды. Там кто-то есть! Бросаюсь к нему, думая на ходу: «Господи, сделай так, чтобы это была она!»

Снегопад такой густой, что в двух шагах трудно что-либо рассмотреть. Это может быть только она, ей некуда больше идти. Пожалуйста, Господи.

— Алиса! — зову я и плачу.

Бреду, задыхаясь, сквозь снег медленно, как муха, угодившая в сахарный сироп. Сердце бешено колотится, ноги ватные, слезы замерзают прямо на щеках.

— Алиса! — кричу я, добравшись до дома.

Комок одежды даже не шелохнулся. Начинаю разгребать его, надеясь увидеть лицо или руку, и вот в самой глубине вижу ее — мою Алису, укрытую всем, что она принесла с собой.

— Алиса! — Хватаю ее за руку и трясу изо всех сил, видя, как безжизненно ее лицо. Алиса! Просыпайся, вставай! Это я, Фой!

Ее глаза открываются в узкую щелочку.

— Тетя Челле? — невнятно бормочет она.

— Нет, Алиса, это я, Фой! — Мои слезы капают ей прямо на лицо, но она не чувствует их. Губы ее покрыты коркой.

— Фой? — шепчет она.

— Да, — отвечаю я, вытирая слезы.

— Мне кажется, я умираю, Фой.

— Алиса! Алиса? — Но она снова теряет сознание и больше не отвечает.

Я тесно прижимаю ее к себе, будто таким образом могу передать ей часть моих сил, и слышу шуршание — у нее на груди под пальто засунут большой кусок бумаги. Записка, написанная на обратной стороне портрета какой-то женщины со странными бровями. Нет, это не записка, это признание, адресованное Скантсу: все, что она сделала, все, о чем лгала.

— Алиса, пожалуйста, проснись, — я отбрасываю записку, снимаю с себя куртку и накрываю ее, хоть она и так уже укрыта многими слоями одежды. Она так замерзла, так долго пробыла здесь — целых пять дней. Но ведь я уже здесь, и она жива, она только что со мной говорила.

Нахожу ее руки и натягиваю на них мои перчатки, но ее пальцы холодны, как лед.

— Сожми мою руку, Алиса.

Чувствую легкое пожатие, но это все, на что она сейчас способна. Она здесь, прямо возле меня, но она неумолимо отдаляется. С трудом набираю замерзшими пальцами номер телефона службы спасения.

— Пожалуйста, поторопитесь, — плачу я в трубку. — Пожалуйста! Я не могу снова ее потерять.

Сижу возле кровати Алисы и время от времени отключаюсь. Периодически в палату забегает женщина-врач, которую зовут Шелли Бухари, и хоть ее имя лишь отдаленно напоминает имя моей матери, мне кажется, что мама каким-то мистическим образом тоже здесь, с нами. А еще у Шелли такой же цвет кожи и похожие вьющиеся волосы. Я уже раза три спрашивала ее, когда Алиса поправится, но она снова и снова повторяет одно и то же:

«Потерпите. Мы сообщим вам, если в ее состоянии наметятся изменения».

«Мы постоянно наблюдаем за ней, но тут требуется время».

«Ее организм реагирует на лечение правильно, пульс уже пришел в норму, но надо подождать».

Короче, сплошные любезности и правильные слова. В палату постоянно забегают медсестры, чтобы проверить капельницу и поправить одеяло, но ничего нового я не узнаю. Остается только ждать, что я и делаю. Держу Алису, которая дышит через толстую синюю трубку, за руку и все время говорю с ней. Несмотря на то что Алиса укрыта одеялом, а тело обложено грелками, ее кожа все еще холодная на ощупь. Смотрю телевизор, гладя ее руку, поправляю ее черные волосы и жду. Читаю газету, сплю, покупаю в автомате что-нибудь перекусить, снова смотрю телевизор и продолжаю ждать.

Возвращаясь в очередной раз от автоматов с шоколадным батончиком и пакетом чипсов в руках, обращаю внимание на какое-то движение и доносящиеся из палаты звуки: две медсестры склонились над Алисой и убирают ее трубки, а она смотрит вокруг диким взглядом и кашляет, ловя воздух открытым ртом.

— О господи! Что случилось? — Бросаюсь в палату, уронив все, что было у меня в руках, на пол.

— Все хорошо, — успокаивает меня одна из медсестер. — Она пришла в сознание.

Как же долго я ждала этих слов! Когда медсестры оставляют Алису, она еще некоторое время продолжает кашлять, стараясь глубоко вдохнуть. Но вот она начинает оглядываться вокруг, замечает меня и хмурится.

— Тетя Челле?

Беру ее за руку, которая теперь уже гораздо теплее.

— Нет, это я, Фой.

— Нет, ты тетя Челле.

— Нет, я Фой, — отвечаю я, качая головой. — Просто я очень на нее похожа.

Губы Алисы начинают трястись, но прежде чем хоть одна слезинка успевает скатиться у нее из глаз, я уже крепко обнимаю ее. Она вся дрожит, как еще совсем недавно дрожала и я, но теперь мне надо быть сильной, чтобы поддержать ее. Немного отодвигаюсь в сторону и вытираю рукой глаза.

— Как ты выросла, — говорит Алиса, не отпуская мою руку.

— Ага. Столько времени прошло…

— И ты меня нашла.

— Ты помнишь, что с тобой случилось?

— Да, — хрипло говорит она и смотрит на меня виноватым взглядом. — Я сделала ужасную вещь, Фой. Совершенно ужасную.

— Я знаю. Это ничего, все будет хорошо.

— Правда?

— Да, обещаю.

— Но… я убила его. Фрида Кало знает.

— Кто такая Фрида Кало?

— Женщина на портрете. А где он?

Вспоминаю ее признание, написанное на обороте портрета женщины со странными бровями, которое я сожгла во дворе школы, ожидая прибытия скорой помощи.

— Не беспокойся о нем.

— Где это я, Фой? В раю?

— Ты в больнице в Таунтоне. Тебя привезли сюда с переохлаждением и удалили несколько отмороженных пальцев на ногах.

— Наш замок был на другом месте. Они перенесли его.

— Да, я знаю.

— Я думала, что вы все будете там, а там никого не оказалось.

— Мы уехали оттуда несколько лет назад.

— А где Айзек? — Алиса улыбается и закрывает глаза. — Он тоже здесь? А Пэдди?

— Нет, они оба дома, но шлют тебе привет. Мы теперь живем во Франции.

— И ты тоже живешь вместе с ними?

— Да, мы живем все вместе. Айзек и Пэдди женились, и у них есть дети.

— А тетя Челле и дядя Стью?

Мне так хотелось рассказать ей только хорошие новости, но она уже прочла ответ в моих глазах. Я не могу лгать ей и только молча качаю головой. Она снова прижимается ко мне, и мы плачем вместе.

— Они оба? — шепчет она, и я киваю в ответ. — Ну ничего, ничего.

И вот теперь уже она утешает меня.

— Мама всегда хотела, чтобы я нашла тебя, — говорю я, отодвигаясь. — Она говорила, что мы должны выяснить, что с вами стало.

— Она была мне как мать. Мы ведь с тобой сестры, правда, Фой? Ты и я.

— Как бы мне этого хотелось…

— А я ведь собиралась расстаться с жизнью, Фой. Я приняла таблетки…

— Ш-ш-ш, я знаю.

— Мне кажется, я приняла только две. Я не смогла…

— Ш-ш-ш, все хорошо.

— Большинство из них упало в ванну, когда тот человек… — Она замолкает и замыкается в себе.

— У нас будет время, чтобы поговорить об этом, — говорю я, целуя ее в лоб. — Господи, мне не верится, что ты здесь. Мне все время кажется, что я вот-вот проснусь и…

— Как ты нашла меня?

— Ты помнишь Кейдена? — Я все еще сжимаю ее руку в своей. — Который жил в квартире над тобой.

— Он работает в тренажерном зале. Он как-то странно себя повел. Ты знаешь его?

— Это был частный сыщик, которого я наняла, чтобы отыскать тебя.

— Нет, он работает в тренажерном зале, — хмурится она. — Он научил меня приемам самообороны, которые спасли мне жизнь.

— Это было его прикрытие. Он работал на меня. Я не хотела вмешиваться в твою жизнь, мне только хотелось знать, счастлива ли ты.

— Я не была счастлива, правда? А он тоже здесь?

— Нет, он вернулся в Лондон примерно в то же время, когда ты исчезла. Тоже мне сыщик. Я не стану платить ему даже за половину работы.

— У него в телефоне были мои фотографии.

— Это я просила его сфотографировать тебя.

— Я тоже пыталась разыскать тебя.

— Правда?

— Но они не разрешали мне посылать тебе письма.

— Это сейчас не важно, — говорю я, гладя ее по лицу. — Я так беспокоилась! Нил думал, что ты инсценировала свою смерть.

— Нил?

— Ты, наверное, зовешь его Скантс.

— Откуда ты знаешь Скантса? Какое ему до этого дело?

— Когда я приехала, я нашла его в твоей квартире. Мы провели много времени вместе, пытаясь понять, где тебя искать. Именно он догадался обо всем, что произошло.

— И ты нашла меня, — Алиса сжимает мою руку в своей. — Готова побиться об заклад, что он ненавидит меня.

— Совсем нет. Он очень волновался.

— Мне казалось, что он больше не хочет иметь со мной дела.

— Он ошибся, потому что не знал, что обо всем этом думать. Ты нагородила столько вранья!

— Знаю.

— Но почему?

— Чтобы стало легче. Но легче все равно не стало. — Тут она бросает на меня лукавый взгляд и улыбается, и я точно знаю, что означает эта улыбка. — Ты покраснела. Он понравился тебе, правда?

— Это не важно, — отвечаю я, тоже не в силах сдержать улыбку.

— Очень важно, — продолжает улыбаться она. — Ух! Он такой старый и такой несчастный. И он пьет.

— Я знаю. Мы довольно близко познакомились за прошедшую неделю.

— У вас уже… до чего-нибудь дошло?

— Вообще-то мы были заняты тем, что искали тебя. Но недавно он послал мне эсэмэску. Он едет сюда.

— А он послал тебе сердечко?

— Целых три.

Алиса улыбается, пытаясь скрыть возбулодение, но снова начинает кашлять. Прокашлявшись, она спрашивает:

— Меня посадят в тюрьму?

— Нет.

— Нет?

Нет, Алиса, Нил об этом позаботился.

— Ты назвала меня Алиса.

— Разве это неправильно? Ты хочешь, чтобы я называла тебя как-то иначе? Мэри, Шарлоттой, Женевьевой или, может, Джоан?

— Нет, — отвечает она. — Мне нравится, когда ты зовешь меня Алиса.

— Тогда я буду продолжать называть тебя Алиса. Я хочу, чтобы ты жила с нами.

— Ты так хочешь? Где? Во Франции?

— Да, во Франции.

— А у вас найдется для меня место?

— О да, вполне. — Я улыбаюсь, беру с прикроватной тумбочки телефон и открываю «Фотографии». Нахожу нужную папку и протягиваю его Алисе. Она неловко тычет в экран пальцами, словно забыв, как ими пользоваться, а потом наклоняет телефон, чтобы лучше видеть. — У нас там целых шестьдесят четыре комнаты.

— Не может быть, что ты здесь живешь, хмурится она, просматривая фотографии. — Это же настоящий дворец.

— Нет, замок, — ухмыляюсь я. — Мы купили его по дешевке идо сих пор восстанавливаем. Первый этаж уже почти готов.

— Вот это да, Фой! Вы купили настоящий замок!

— Он так и называется «Замок Элеаноры». В нем шестьдесят четыре комнаты, винный погреб, пруд, сад, участок леса и еще пять строений. Он находится в зоне застройки, так что мы можем получить разрешение на изменения и достройку. Но этим мы собираемся заняться в следующем году. Пэдди хочет открыть свою художественную студию, а Айзек — тренажерный зал.

— Ничего себе!

— Ага. Это старая винтовая лестница. Мы оставили очень многое из того, что там было: деревянные панели на стенах, паркетный пол, дымоходы и крышу — все это, к счастью, в хорошем состоянии. А пять лет назад предыдущие хозяева провели новую электропроводку и установили современные нагреватели, что позволило нам сэкономить кучу денег. Так что у тебя будет своя отдельная комната с ванной.

— Правда?

— Да, со временем. Но сначала нам надо покончить с первым этажом. Все комнаты на втором этаже остаются заброшенными, и в них полно мышей.

— Мышей?

— Да, приходится делить замок с ними. Но мы справляемся, и мы все вместе.

— А как насчет единорогов? — улыбается Алиса.

— Пока нет, но я уже начала присматривать на «Ибей» динозавров.

— Классно, — смеется Алиса, продолжая медленно просматривать фотографии. По ее щеке сбегает вниз одинокая слеза. — Это самое волшебное место из всех, какие я когда-либо видела. Где оно находится?

— Всего пятнадцать минут от аэропорта Бержерак. Это немного в глуши, но…

— Мне так нравится!

— Так ты приедешь? Правда?

— Только попробуй теперь меня остановить! Кстати, у меня были кошки. Они могли бы справиться с твоими мышами.

— Ой, совсем забыла, — говорю я. — Мы нашли Герцогиню.

— Да ну! И где же она была?

— У тебя в сушилке, и не одна. У нее родилось шестеро котят.

— Ух ты! А я и не заметила, что у нее должны были родиться котята. С ней все в порядке?

— Да, их всех забрал Шон из приюта для животных. Сказал, что возьмет их к себе домой. Он очень беспокоился, когда мы сказали ему, что ты пропала.

— Правда?

— Правда. Он, случаем, тебе не понравился? — спрашиваю я, обнимая ее, и теперь настает ее очередь краснеть.

— Самую малость, — отвечает она, улыбаясь так широко, что ее запекшиеся губы трескаются и на них выступает кровь.

— Я оставила ему сообщение. Он хотел знать, как у тебя дела.

— Какой милый, — она снова сжимает мою руку, и из ее глаз скатываются две слезинки и падают на подушку у нее под головой. Я достаю из сумочки плюшевого мишку и вытираю слезы Алисы его лапой. Ее лицо озаряется счастливой улыбкой.

— Мне все время кажется, что ты вот-вот исчезнешь. — Она сжимает мою руку уже в полную силу. — Я не хочу отпускать тебя.

— Так и не отпускай, — отвечаю я. — Никогда больше не отпускай.

— Какие у вас планы на Рождество? — спрашивает косметичка, накладывая мне второй слой помады, которую я выбрала.

— Я теперь живу во Франции. У моей кузины есть замок, который служит домом всем нам: мне, моей кузине Фой и ее жениху Нилу, а также ее братьям Пэдди и Айзеку с их супругами и детьми. Так что мы планируем устроить большое семейное Рождество.

— Замок? — Косметичка удивленно поднимает бровь. — Звучит прямо как в сказке.

— Нет, правда, это действительно замок. Иногда я и сама в это не верю, но вот посмотрите, — и я показываю ей заставку со своего телефона, где мы все стоим на фоне замка с корзинками для пасхальных яиц в руках.

— Вот это да! Как красиво! И вся семья в сборе.

— Ага. Это здорово.

— Как же тогда вы оказались в Лондоне?

— Приехала купить подарки к Рождеству. Мой парень все еще живет здесь, но надеется присоединиться к нам в следующем году. — Я показываю косметичке одну из многочисленных фотографий.

— Боже! Так вас станет еще больше!

— Места хватит. У нас шестьдесят четыре комнаты.

— Вы шутите.

— Да нет, честно. Мои кузены купили его на деньги, которые унаследовали от родителей, и восстанавливают. Сейчас мы переделываем старую голубятню в спортзал, а насосную станцию в художественную студию, где будет работать Пэдди. А мы с Шоном будем заниматься всеми нашими животными.

— Закройте на минуточку глаза. — Она наносит мне персиковые тени. — Этот цвет так идет к вашим рыжим волосам!

— Замечательно! — говорю я. — Шон заказал мне эту сессию, потому что сегодня у меня день рождения.

— Ах, какой молодец! С днем рождения!

— Спасибо.

— А можно спросить?..

— Мне сегодня исполняется двадцать девять, — гордо отвечаю я. — На ланч он повел меня в шикарный китайский ресторан в Сохо. А еще он подарил мне фотографию нас с нашими собаками. У нас три собаки и семь кошек.

— Семь кошек?

— Ага. У моей Герцогини родилось шестеро котят, и я решила их всех оставить. У нас предостаточно места, кроме того, они решили проблему с мышами. А у Фой целый табун лошадей. Когда она родит, она хочет открыть школу верховой езды.

— У вас каждому найдется дело.

— О да. Большая часть комнат еще не отремонтирована, так что мы все вдесятером живем в одном крыле. Фой должна родить в мае. Девочку. Я уже посчитала ее, купила ей столько подарков!

— Ах, готова поспорить, что вы ее забалуете.

— Конечно. Я ведь ее фея-крестная.

— А у вас дети есть?

— Нет. — Я открываю глаза, хоть она еще не закончила накладывать тени, и смотрю на нее в упор. — Я не могу иметь детей.

— Ой, простите, — произносит она, выпрямляясь.

— Ничего. У меня есть больше, чем я когда-либо мечтала. Я нашла свою семью, я могу играть с детьми Пэдди и Айзека, и я преподаю в начальной школе в соседнем поселке. Я все время среди детей.

Ей, конечно же, жалко меня. Я вижу это по тому, сколько она положила в мой пакет. Я купила у нее только консилер, которым пользуюсь ежедневно, а получаю в придачу пробник геля для бровей, две упаковки крем-пудры, блеск для губ, две коробочки снятых с производства теней и кисточку из конского волоса для нанесения макияжа.

— Счастливого Рождества, Алиса, — произносит она, протягивая мне маленький пакет и чек, и я знаю, что она действительно желает мне его всеми фибрами этой кисточки.

— Огромное спасибо, — искренне отвечаю я, ощущая свое совершенно новое лицо.

Шон уже поджидает меня у эскалатора.

— Приветик! Ну как, тебе понравилось?

— Замечательно, спасибо, — отвечаю я, моргая подкрашенными ресницами. Шон целует меня в губы, потом облизывает языком свои и хмурится.

— Прямо рахат-лукум какой-то.

— Ага. Это блеск для губ с розовой водой. — Мы беремся за руки и направляемся к выходу. — Мне кажется, она перестаралась. Что ты думаешь? Разве это я?

— Пожалуй…

— Пожалуй? Она потратила на меня целых сорок пять минут!

— Я понимаю, но для меня ты всегда выглядишь великолепно — с макияжем или без.

— Ах ты лгунишка!

— Я не лгу, — смеется он. — Я влюбился в тебя, когда ты принесла на руках ту утку с поломанным крылом: заплаканную, с плохо прокрашенными черными волосами, в заляпанных грязью колготках.

— А, ну да. Ты купил Пэдди книгу?

— Угу. А Айзеку я купил отличный шарф. Армани. — Он смотрит на часы. — Я начинаю беспокоиться о времени. Когда самое позднее мы должны быть на станции?

— В полтретьего.

— Мне кажется, нам пора закругляться. На каком этаже камеры хранения?

На Северном вокзале нас уже поджидает мужчина по имени Гораций с листком писчей бумаги в руках, на котором написано «Кемп-Лоулэцд». Увидев его, мы хихикаем — мы еще ни разу не говорили о возможной свадьбе.

Гораций практически не говорит по-английски, зато мое постоянное общение с курьерами и строителями позволяет мне поддерживать с ним почти трехчасовую беседу. Я рассказываю ему о двух неделях, проведенных с родителями Шона в Сурбитоне, и о нашем визите на могилу отца в Скарборо. Не уверена, что Гораций хоть что-то понимает, но он вежливо кивает в ответ.

Мы с Шоном сидим, прижавшись друг к другу, и продолжаем обсуждать рождественские подарки, которые купили в «Лондоне, посасывая мятные леденцы из маленькой зеленой коробочки, предложенной нам Горацием. За окном мелькают живописные пейзажи деревенской Франции, небо темнеет, и разбросанные по нему там и сям облака постепенно сливаются с ним.

— Nous у sommes presque, — объявляет Гораций.

— Пардон? — переспрашивает Шон.

— Мы… как это… скоро приехать.

— Здорово! Мерси.

«Мерседес» сворачивает на проселочную дорогу, такую узкую, что по ней с трудом проехал бы и крошечный «Фиат».

— Слишком… как это… мало.

— Да уж, — смеюсь я, хотя ничего смешного в его словах нет. И вот я вижу вдалеке смутные очертания замка.

— А где же дом? — удивленно спрашивает Шон.

— Это недом, а замок. «Замок Элеаноры».

Гораций полностью сконцентрирован на дороге, но вдруг неожиданно тормозит перед черными воротами, на которых красуется табличка: «Въезд в Замок Элеаноры».

— Простить меня, но этот дорога… как это… слишком узкий. Вы должны… ноги? — Он показывает пальцами, что он имеет в виду.

— Она живет вон там?! — возбужденно кричит Шон. — Вон в том огромном…

Он указывает на две башни, едва различимые за оградой.

— Я же говорила тебе, что он большой.

— Я взять ваши чемоданы.

— Нет-нет, не надо, мы сами справимся, — останавливаю я Горация.

— Нет, мадам, я должен… как это… помогать.

— Не беспокойтесь. Мерси боку, месье, — я достаю из кошелька купюру и протягиваю ее ему. Это была… незабываемая поездка, Гораций.

— Окей, мадам, — смеется он. — Оревуар, месье.

— Оревуар, — отвечает Шон. Мы провожаем взглядом машину, возвращающуюся к дороге задним ходом, и остаемся одни, окруженные всеми нашими чемоданами.

— Мы подали прошение, чтобы нам разрешили расширить эту дорогу, — объясняю я Шону. — Этим занимается Айзек. Только это… как бы это помягче выразиться… Ладно, пошли.

— Ого! — произносит Шон, заглядывая через ворота.

— Тебе нравится?

— Это самое удивительное место, какое я когда-либо видел, — смеется он. — Прямо как замок в Диснейленде.

А почему ты смеешься?

— Когда я был мальчишкой, мы с братом представляли себя рыцарями, скачущими на лошадях вокруг замка, который был просто большой картонной коробкой.

— Ну, это тебе не картонная коробка. — Я нажимаю на кнопку на столбе. — Это настоящий замок. Хочешь войти?

И Шон, совсем как маленький мальчик, энергично кивает головой. В интеркоме раздается щелчок.

— Привет, Пэдди, это мы.

Ворота медленно отворяются, и за поворотом в конце длинной, усыпанной гравием дорожки перед нами предстает замок. Я словно вижу его впервые глазами Шона. Окруженный стройными деревьями и обширными лужайками, он выглядит так, будто явился сюда прямо из сказки. По обеим сторонам ступеней, ведущих ко входу, в квадратных стеклянных подсвечниках горят толстые свечи, отбрасывающие на стены волшебный трепещущий свет. То, что мы видим, нельзя передать словами — любые слова сейчас были бы лишь ничего не выражающими стандартными возгласами восторга.

— С этими чемоданами у меня не получается идти так быстро, как мне бы хотелось, — смеется Шон.

Я останавливаюсь, оставляю сумки на краю дорожки и беру его за руку.

— Тогда бежим!

Он бросает чемоданы, сжимает покрепче мою руку, и мы бежим к замку по дорожке, освещенной лишь висящей высоко в небе луной и тысячами лампочек, развешанных на растущих вдоль нее деревьях. Мы хотим поскорее приблизиться к нему, потрогать его, стать рядом с ним и ощутить его громадность.

Широкие двустворчатые двери распахиваются, и мы видим всех его обитателей, подсвеченных исходящим изнутри желтым сиянием. По ступеням навстречу нам бегут одетые в пижамы дочки Пэдди. Глаза Лизетт полны слез, что, впрочем, случается всякий раз, когда она видит что-либо сентиментальное. Жена Айзека держит на руках их спящего сына Иону. Пес Шона Артур пулей вылетает из двери и прыгает ему на руки. Герцогиня лежит на подоконнике в парадной гостиной, освещенная огнями рождественской елки, и вылизывает лапки.

Мужчины приветствуют Шона крепкими рукопожатиями, а Фой обнимает меня так горячо, что мне теперь никогда не понадобятся никакие лекарства.

— Ты еще поправилась, — смеюсь я.

— Ой, не начинай, — она дергает меня за косичку. — Мне и так все постоянно об этом говорят.

Она гладит себя по животику и снова обнимает меня.

— Я так рада, что ты вернулась. Без тебя я не могу по-настоящему почувствовать Рождество. Но теперь ты здесь, и мы можем начинать. Привет, Шон! Как дела? — И она обнимает его так же крепко, как за минуту до этого обнимала меня.

— Вы сделаете нам прически, тетушка Алиса? — спрашивает Эстелла.

— Конечно! Можешь принести мою сумку? Только чур не смотреть, что внутри!

— Кто вперед! — кричит Элен, и они пускаются наперегонки.

Позади всех появляется улыбающийся от уха до уха Скантс с бокалом чего-то красного в руке.

— Это всего лишь лимонад, — произносит он, давая мне понюхать содержимое бокала, а потом заключает меня в свои объятия и целует в лоб. — Как съездили?

— Отлично. Мы поставили памятник на могиле отца, а Шон помог мне посадить вокруг него кусты роз, — я показываю ему фотографию, снятую на телефон.

— Выглядит отлично. — Он снова обнимает меня. — Вы, кстати, тоже. А еще вы оба выглядите счастливыми. Я горжусь вами.

— В гостях хорошо, а дома лучше, — отвечаю я.

Как-то все это уж очень хорошо, чтобы быть правдой, думаю я, распаковывая на следующий день свои рождественские подарки.

Может быть, однажды утром проснусь и обнаружу, что все они исчезли и я снова осталась одна, думаю я, глядя на Скантса, гладящего Фой по животику.

Может быть, все это лишь прекрасный сон, думаю я, играя в настольные игры с дочками Пэл ли и заплетая им косички.

Может быть, запах рождественского пудинга и горящих в камине дров доносится до меня из соседней деревни, а сама я все еще лежу, замерзая, в нашем старом «замке», а Фой разыскивает меня, выкрикивая мое имя.

Мое настоящее имя.

Может быть, все образы, заполняющие мою голову, столь же эфемерны, как дрожание пламени угасающей свечи, отражение в елочной игрушке или тень на снегу.

А может быть, я уже умерла и нахожусь в раю? Я больше не могу отличить настоящее от ненастоящего, правду от лжи, да и не хочу. Потому что если я умерла, уж как-нибудь проживу и без этого.

Род приматов из семейства паукообразных обезьян. Обитают в лесах Центральной и Южной Америки.

Горный район в Северо-Западной Англии, в графстве Камбрия.

Беатрис Поттер (1866–1943) — английская детская писательница?

Американская супермодель, участница телевизионного шоу «Семейство Кардашьян».

Машина времени и космический корабль из британского телесериала «Доктор Кто».

Пикантная закуска французского происхождения: небольшая выпечка из слоеного теста в форме башенки с несладкой начин-кой.

Во многих англоязычных странах вместо поминок устраивается «Празднование жизни».

Песня американской кантри-группы The Carpenters, вышедшая в 1973 году.

Канадско-американская певица. Имеется в виду песня «Ирония» (Ironic).

Две самые длинные автострады в Великобритании.

Дуэт из первого акта оперы Лео Делиба «Лакме».

Английский писатель, наиболее известный по рассказу «Гремлины».

Персонаж серии американских мультфильмов 1949 года.

Британский мюзикл Лайонела Барта по роману Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста».

Тематический парк в Орландо, штат Флорида.

Отсылка к сериалу канала Эй-би-си «Однажды в сказке» 2011 года.

Британский психологический детективный сериал. Выходил с 2010 по 2019 год.