В девятом классе я полюбил прогуливать уроки. Моя семья жила в унылой серой пятиэтажке. Я забрасывал портфель под лестницу на первом этаже, где стояла разбитая детская коляска, а на стене красовался метровый хуй, старательно выцарапанный гвоздем.

Поднимался на пятый этаж, затем по ржавой лестнице под потолок. В люк на крышу.

Садился на край, свешивал ноги и сидел так часами.

Внизу копошились уменьшенные копии людей. Я выколупывал камешки из гудрона, которым заливали крыши, и бросал кому-нибудь на голову. Было весело бояться, что меня обнаружат. Найдут и надерут уши. Но это не настоящий страх. Настоящий страх пришел позже, когда однажды я свесил ноги с крыши, но испугался, что могу упасть. Ужасное открытие. Я отполз от края, не понимая, как мог сидеть на краю и не бояться.

В тот момент закончилось детство.

Новое тысячелетие наступило. Я ждал чуда. Все ждали чуда, но вместо него получили обыкновенное похмелье и неприятный запах изо рта, как всегда бывает первого января.

В начале февраля я пришел на рынок возле станции.

– Как к вам на работу устроиться? – спросил я у круглого розовощекого охранника, похожего на младенца. Он плюнул себе под ноги, словно метил территорию, и молча показал пальцем на старый обшарпанный кунг от армейского КамАЗа.

– Спасибо, – сказал я.

Младенец-переросток повернулся ко мне спиной, где красовался шеврон во всю ширину плеч – «СТРАЖ».

В кунге пахло машинным маслом, носками и перегаром.

– Есть работа? – спросил я у мужика с самой седой головой.

– В армии служил?

– Только оттуда.

– Завтра в девять без опозданий. С паспортом и военным билетом, – ответил седой и прибавил громкость телевизора: «В результате взрыва на станции метро Белорусская-Кольцевая пострадали двадцать человек, в том числе двое детей», – сказал ведущий новостей.

Из-за интонации диктора новость показалась будничной. Я зашел в магазин и купил банку пива. На выходе снова столкнулся с охранником-младенцем.

– Помянем, – сказал я ему, откупорил банку и залпом выпил половину.

– Кого?

– Нас.

Наташа продавала мужские рубашки. У нее были длинные ноги, круглые бедра и огромный рот. Этот рот мне не давал покоя. С первой зарплаты я купил у нее три рубашки и с тех пор каждую смену пасся у ее лотка.

Хозяин лотка Вартан не сильно радовался, что я отвлекаю Наташу от работы, но ничего не говорил. Об охране рынка ходили всякие разговоры. Больше всех трепался хозяин контейнера с китайскими джинсами, пока в одну из ночей его контейнер не сгорел.

Я добился того, что Наташа пригласила меня к себе домой. Ну как добился. Пришел к ее лотку с бутылкой вина, купил рубашку и стоял с драматическим лицом. Женщины любят драму, даже если не знают ее причин.

У нее дома мы пили коктейли из алюминиевых банок, слушали музыку и трахались с перерывами на перекур.

Наташин рот оправдал все ожидания. Когда мой член устал настолько, что самостоятельно не мог подняться, она встала на колени и стала отсасывать так, что я начал переживать, что она высосет мне душу через хуй.

Не знаю, что бы это значило, но, когда Наташа закончила и вытерла губы, она сказала:

– У тебя очень красивый нос.

– Ладно, – ответил я.

Под утро выбрался из-под одеяла, быстро оделся и вышел из квартиры, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Наташу.

Пока одевался, я слышал, как она похрапывает. Мне хотелось присунуть ей еще раз, но в то же время казалось, что этим я испорчу впечатление о чудесном вечере.

Рассвет медленно поджигал мартовское небо. Я купил в палатке сигареты и журнал «Работа зарплата». Дома сунул в пакет форму охранника и вынес на помойку.

За стенкой сосед уже с утра бил жену. На кухне мама пила чай и смотрела телевизор, рядом на полу валялся отчим, третью неделю не выходящий из запоя.

«В результате теракта у входа на Центральный рынок города Минеральные Воды погиб двадцать один человек, более ста ранены», – сказали по телевизору.

Я сходил в палатку возле дома, взял две бутылки пива.

– Помянем, – сказал я продавщице.

– Кого?

– Всех.

Одну выпил, пока шел обратно. Вторую – пока обводил в журнале понравившиеся вакансии бармена.

«В бар „Рокс&Шот“ требуются бармены до двадцати пяти лет, строго без опыта работы».

Я набрал номер, указанный в объявлении.

– Когда сможете выйти на работу? – спросила девушка приятным, но высокомерным голосом.

– Сегодня пятница, – зачем-то уточнил я, – давайте в понедельник.

– Хорошо, – ответила барышня и продиктовала мне адрес бара.

Я посмотрел еще несколько объявлений. Одна вакансия настолько понравилась, что я вырвал страницу и прилепил на жвачку к стене: «Требуется оператор батута на лето», – и телефон.

Будь я оператором батута, я бы на него ни одного спиногрыза не пустил. Сам бы целый день скакал. Чтобы волосы развевались и бесконечное счастье в глазах.

В воскресенье я зашел на рынок и нашел дядю Гришу. Мы молча выкурили с ним по сигарете, после чего он сказал:

– Куда пойдешь работать?

– Завтра барменом выхожу.

– Все правильно, вспомнишь еще дядю Гришу добрым словом. Подожди здесь, я сейчас.

Дядя Гриша куда-то ушел. Я даже немного взгрустнул, что не увижу больше этого странного, нелюдимого мужика. Была в нем какая-то неподдельная искренность, одновременно с усталостью, то ли от жизни, то ли от самого себя.

– На вот, возьми, – протянул мне книгу дядя Гриша, когда вернулся.

Я взял книгу. Она была так потрепана, что я с трудом прочитал название – «Чудеса естественного ума».

– Спасибо, – сказал я и крепко пожал дяде Грише руку.

– Ты заходи, если что, буду рад, – сказал он и добавил, когда я уже уходил: – И читай, читай обязательно.

Единственное, что меня бесило в этой работе – идиотская синяя рубашка. Зато фартук был шикарен. Кожаный тяжелый – отличный фартук.

У меня появились деньги. Я снял комнату в двушке в Москве, недалеко от станции метро «Фили», без сожаления распрощавшись с городом О. и сумрачным Подмосковьем.

В соседней комнате ютилась семья из четырех человек. Мать, дочка лет восемнадцати и двадцатилетний сын. Отец тоже был, но только потому, что они никак не могли его выселить.

Женщина давно уже развелась с ним, но выставить на улицу по закону было нельзя. На простые человеческие увещевания он иногда отвечал, высовывая голову из беспробудного запоя: «У меня здесь дети». То, что «дети» не против откреститься от такого отца, и то, что сын регулярно бьет ему морду в память о том, как тот бил его мать, его совсем не смущало.

В квартире пахло въевшимся в обои духаном многолетнего пьянства, мочой и горелой проводкой.

Я жил как король. Один в целой комнате, откуда старался не выходить.

В комнате организовал холодильник, чайник и электрическую плиту на одну конфорку.

Квартиру пересекал короткими перебежками до ванной комнаты, где приходилось лицезреть разноцветную обойму трусов мамы и дочки на полотенцесушителе, и до туалета. Только бы избежать испепеляющих взглядов семейства, в которых, казалось, сконцентрировалась вся русская тоска одновременно с русской ненавистью.

Девчонку звали Аней, ее брата – Славой. Аня была немного угловата, прозрачна от худобы, с карими, почти черными глазами навыкате, как у какой-нибудь рыбы.

Иногда представлял, как ее трахаю, в моменты утреннего онанизма, но осуществить фантазии не пытался.

С ее братом мы почти подружились и частенько накуривались травкой у меня в комнате.

Я пытался уговорить хозяйку квартиры сдать мне комнату хотя бы на полгода, но та ни в какую.

– Я за месяц заработаю больше, сдавая посуточно, чем с тебя за полгода, – сказала она, – можешь снимать сколько угодно, если будешь платить за каждые сутки.

– Не потяну, я же писатель, – соврал я.

– Писатель?

– Да. Мне нужно жить в Доме писателей.

– Что пишешь?

– Роман.

– Про что? – Она хитро прищурилась, отчего морщин на ее лице стало больше.

– Про любовь.

– И что такое любовь?

– Любовь – это не что, это как.

– И как?

– Не знаю пока.

– Как узнаешь и допишешь роман, приходи, а пока никак.

Она протянула мне лопатку для обуви.

– Иди уже, писатель, – сказала она и захлопнула за мной дверь.

Через полминуты, когда я спустился на первый этаж, она крикнула мне в лестничный пролет:

– Эй, писатель, стой, поднимись-ка.

– Держи вот, – сказала она, когда я снова поднялся на ее этаж, и протянула мне книгу – Максим Горький «Письма начинающим литераторам». – Допишешь роман, принесешь мне копию рукописи, а в книге, что тебе дала, на последней странице напишешь, что такое любовь, тогда сдам тебе комнату.

– А попроще ничего нельзя придумать?

– Нельзя!

– Ведьма! – сказал я, когда дверь закрылась.

Дома я положил книгу на полку. Теперь в моей библиотеке было две книги: «Чудеса естественного ума» и «Письма начинающим литераторам».

Когда идет первый снег, я думаю о старости. Может быть, потому что конец осени напоминает старость, а первый снег поступает с осенью так, как поступает юность со старостью – под свежестью и молодостью хоронит то, в чем больше нет красоты.

Стареть страшно. И непонятно, что пугает больше – физическая немощь или умственная.

Страшно дожить до такого возраста, когда начнешь сраться под себя, но все равно будешь цепляться за жизнь. Шлепать губами, истекать соплями и считать, что это жизнь. Или быть вполне бодрым стариком, но ослабеть умом. Разучиться здраво мыслить, но считать, что это жизнь.

Страшно потерять темп и перестать двигаться со скоростью текущих будней. Еще страшнее неизбежность процесса.

Состариться бы так, чтобы осталось сил сесть на велосипед, разогнаться и сигануть с обрыва. Крикнуть: «Ебать! А жизнь прекрасна!» – и расшибиться нахуй. Только бы не сидеть и не смотреть в окно, за которым апрельский дождь или декабрьский снег насыщает природу жизнью, а у тебя нет физических сил, чтобы умереть, но их хватает, чтобы жить и смотреть в окно.

Женечка работала у нас официанткой. У нее была маленькая круглая попка, курносый нос и пухлые губки. Она была такого маленького роста, что могла бы сосать стоя. У меня, по крайней мере, точно.

После пятничного банкета мы специально задержались дольше всех. Ждали, когда разойдется персонал и мы останемся вдвоем. Почему-то охранника, скучающего на входе, мы в расчет не брали.

Мы трахались на барной стойке, пока он нас не прогнал. Потом трахались в подсобке. Пили стащенный из бара коньяк и курили кальян.

– Что такое любовь, Жень? – спросил я у нее уже под утро.

– Еще раз хочешь меня?

– Пожалуй.

Охранник сидел за стойкой и смотрел телевизор, висевший в баре. Когда мы с Женечкой собрались уходить, я услышал обрывок новости: «Женщина-смертница, вдова погибшего боевика, подорвала себя на центральной площади Урус-Мартана (Чечня), когда там находился комендант района генерал-майор Гейдар Гаджиев. Гаджиев погиб, трое охранников ранены».

Я зашел за стойку, налил в рокс виски и залпом выпил.

– До следующей смены, – попрощалась Женечка, когда мы подошли к метро.

– Да, – сказал я.

– У тебя красивый нос, Ян.

– Спасибо.

На всякий случай потрогал нос.

На следующий день мне сообщили, что я уволен за то, что трахаю официанток на стойке и пью не положенный мне коньяк. И что Елисей, мой напарник, упал в метро на пути и ему поездом отрезало голову. Две эти новости вместе почему-то мне показались гармоничными. Я сходил в магазин, купил бутылку водки и порядочно напился.

Мне было жаль Елисея. Но больше всего мне было жаль, что я не увижу Женечку.

К елкам и остальной атрибутике, связанной с празднованием Нового года, у меня стойкое отвращение. Я люблю багульник. Он напоминает мне мифическую птицу Феникс, когда из безжизненных веток, стоит их поставить в воду, тут же пробиваются ароматные лиловые цветки. Поэтому я купил веник багульника у сухой старушки возле метро и поставил его в воду.

Тридцать первого декабря 2002 года.

В этот день я старался не выходить из дома и где-то с обеда начал смотреть телевизор, где уже вовсю крутили старые советские комедии.

Вечером покажут «Иронию», а потом начнется парад уродов, которые с пластиковыми улыбками на сморщенных, но отпидарашенных гримом лицах начнут вещать о счастье, что обязательно обрушится на всех буквально через несколько часов.

В 23:30 я уснул. Это лучшее, что может произойти на Новый год. Утром достал мандарин из холодильника, бросил на пол и раздавил. Чтобы почувствовать запах Нового года.

Комната, где я жил, была оплачена на три месяца вперед. На последние деньги, оставив немного на еду, я купил свой первый сотовый телефон – Nokia 6510. Звонить мне было некому, но оставаться без телефона было уже несерьезно.

Совсем недавно сотовые перестали считаться предметом роскоши и в Москве были уже у всех. Первый номер, который я забил в телефонную книгу и который помнил, был номер матери.

Из дома я выходил, только когда заканчивались сигареты, «Доширак» и кофе. Читал «Чудеса естественного ума» – книгу, подаренную дядей Гришей – и мечтал, что когда-нибудь уеду в Тибет. Буду жить у великого учителя и познавать тайны пока не пробудившейся во мне осознанности. Там будет холодно. Острые пики Гималаев, длинношерстные яки и просветленные сущности. По ночам я буду летать в сновидениях с зеленым йогином Миларепой и время от времени уходить в темный ретрит.

Но пока не добрался до Тибета, я много дрочил и все-таки начал писать книгу. Конечно, о любви. В блокноте написал – «Глава 1» и первое предложение – «У нее были огромные голубые глаза». Больше ничего придумать не получалось. У кого конкретно огромные голубые глаза, я пока был не в курсе. Как и не был в курсе, что начинать книгу с такого убойного шаблона тот еще пиздец. Названия у будущей книги не было. Как я решил, оно должно ко мне прийти ближе к концу.

Решено, что в книге будет триста страниц, а качество текста, идеи и сюжета будет таким, что за ней выстроятся в очередь все существующие издательства. Потом мне дадут премию в миллион долларов, поставят памятник в полный рост, а бабы будут срывать с себя трусы только при упоминании моей фамилии. И, конечно, квартира в Лаврушинском переулке. В Доме писателей, где я обязательно буду жить и куда буду возвращаться из Тибета. Просветленный и замечательный.

Я не замечал, что пришел апрель, пока сосульки на крыше не доросли до моего окна и не стали сводить с ума капелью по карнизу.

В книге появилось еще одно предложение – «Я тонул в этих глазах и не знал, что мне делать». На самом деле, прекрасно знал. Посмотреть бы на эти глаза сверху, когда их обладательница стоит на коленях с залитым спермой лицом. Но разве можно так писать в книге про любовь? Поэтому я тонул и не знал, что делать.

Деньги закончились. Пару дней я еще как-то выживал, собирая окурки возле подъезда, потому что покурить для меня важнее, чем поесть, а потом нашел оставленный кем-то на скамейке журнал «Работа&Зарплата» и начал искать работу.

Я позвонил по объявлению на вакансию «бармен» и записался на собеседование.

Убитый плейер Panasonic диски уже не читал, но радио еще работало. Я шел к метро, а в ушах звучала популярная тогда на «Нашем радио» песня Smile группы «Сети». Вот это вот – день через день работа догоняет меня, год через год девушки бросают меня.

Смайл, мазефак, смайл, я иду по дороге, и ботинок не жаль. Смайл, мазефак, смайл, по знакомой дороге или в ад, или в рай.

Кажется, больше ничего толкового они и не спели.

В город еще не пришло настоящее весеннее тепло, но солнце уже старалось вовсю. С некоторых девушек оно сорвало пуховики, джинсы и шапки, и теперь девочки беззащитные и весенние спешили по тротуарам.

Я нырнул в метро. Радио заглохло, и мне показалось, что и весна там, наверху, была всего лишь галлюцинацией. «Всегда хорошая погода» – прочитал на рекламном щите, спускаясь по эскалатору.

Ресторан, в который я хотел устроиться, назывался «Амстердам» и находился в самом центре Москвы, в Гостином дворе.

Заведение еще не открылось. В залах заканчивалась отделка. На кухню и в бар устанавливали оборудование.

– Когда можете приступить к работе? – спросил меня бар-менеджер с педиковатой внешностью и бегающими, словно он что-то спиздил пару минут назад, глазами.

– Завтра, – ответил я.

– Хорошо, зайди в бар, там твой напарник помогает кофемашину установить, Андрей Ниподатенко. Обменяйтесь телефонами, завтра обоих жду в десять.

Напарник оказался лет на десять старше меня. Я удивился, что в таком возрасте еще можно устроиться барменом. Почти во всех объявлениях, включая то, по которому я сюда пришел, указывали до двадцати пяти лет. И если у меня было еще три года до этого возраста, Андрею явно было за тридцать.

– Ян, – я протянул руку.

– Андрей, – он пожал мою руку в ответ.

Мы вышли на улицу. В припаркованной у входа машине водитель внимательно слушал радио. «Взрыв бомбы на центральном рынке во Владикавказе. Десять человек погибли, сорок ранены», – сказали по радио и включили песню «Сплина» «Выхода нет».

– Помянем? – предложил я Андрею.

– Помянем, – ответил он.

Мы купили в магазине неподалеку бутылку водки, бутылку колы, пластиковые стаканчики и пошли на Красную площадь.

Андрей пил молча и не запивал. Мне казалось, что он слишком близко к сердцу принял теракт.

Может, так еще казалось из-за его не очень дружелюбной внешности. Сломанный боксерский нос. Глубоко посаженные глаза, мощные брови и тонкие губы. Коротко стриженный под машинку. Высокий, но сутулый. Походка такая, словно он в любой момент готов на кого-нибудь броситься. Не самая лучшая внешность для бармена.

Я решил, что обязательно включу в свою книгу героя с его внешностью.

Любимой фразой Андрея была – четвертый десяток дураку. Он вворачивал ее каждый раз, когда делал что-нибудь такое, что, по его мнению, не должен делать серьезный мужчина в его возрасте. Когда спускал последние деньги в игровых автоматах и на смену приходил раздавленный и с жутким похмельем, говорил: четвертый десяток дураку. Когда трахал менеджера по персоналу Юлю и мучился совестью за измену жене, говорил: четвертый десяток дураку. Когда натирал барную стойку, полировал бокалы, вдруг мог зависнуть, задуматься, оглядеть с тоской бар и сказать: четвертый десяток дураку.

Я не понимал его самобичевания, пока однажды Андрей не сказал:

– Вот как я мог так просрать свою жизнь, Ян, а?

– Все так плохо? – спросил я.

– Четвертый десяток дураку, а я барменом работаю. Нормальные люди в этом возрасте уже директорами ресторанов становятся. Дочь родил, да, живет с первой женой и другого мужика называет папой. Она даже не знает, что он не родной, понимаешь?

Что я тогда понимал в этом?

– Не очень, если честно, – ответил я.

– Четвертый десяток дураку, – сказал Андрей и достал из холодильника в баре бутылку водки, – будешь?

– Я водку как-то не очень.

– Пей вискарь.

Альтернативы не пить, видимо, просто не существовало.

– За что пьем? – Я налил в рокс грамм сто Black Label и добавил: – Или против чего?

– День рождения Виктора Робертовича сегодня.

– Цой?

– Он, – сказал Андрей. – Лучше бы я, как он, под автобус попал лет в двадцать восемь. Четвертый десяток дураку.

В Москве конец июня. Город уже вовсю дышит зеленью деревьев. В воздухе пахнет надеждами и женскими духами.

Андрея жена выгнала из дома. Как я понял, несанкционированный анал стал последний каплей в их и так не очень крепкой семье. Мало того, что он промахнулся, Андрей еще и не остановился. Он придавил ее всей массой к кровати и не отпустил, пока не закончил. Он говорил, что она не очень-то и сопротивлялась, а под конец так вообще всем телом ему помогала.

Четвертый десяток дураку. Теперь он жил у менеджера по персоналу Юли. Самым большим ее преимуществом перед теперь уже бывшей женой, по его словам, был санкционированный анал. Юля, как оказалась, была большой любительницей.

Получив эту информацию, на Юлину задницу я смотреть спокойно не мог. Задница прекрасная. Одна из тех задниц, которая может свести с ума. Не то чтобы я хотел трахнуть ее в жопу, не то чтобы вообще хотел трахнуть Юлю, но смотреть спокойно на нее не мог.

Я купил ноутбук и переписал из блокнота в Word будущую книгу. Все два предложения – «У нее были огромные голубые глаза» и «Я тонул в этих глазах и не знал, что мне делать».

В книге «Письма начинающим литераторам» Горького, что дала мне хозяйка квартиры в Лаврушинском переулке, говорилось: «От слияния, совпадения опыта литератора с опытом читателя и получается художественная правда – та особенная убедительность словесного искусства, которой и объясняется сила влияния литературы на людей». Я надеялся, что понимаю, о чем он говорит, и радовался, что, скорее всего, любой читатель видел когда-нибудь огромные голубые глаза.

А Тензин Вангьял в книге «Чудеса естественного ума», которую мне подарил дядя Гриша, говорил: «Самовозникающая мудрость есть основа. Пять негативных эмоций есть проявленная энергия. Рассматривать эмоции как порочные – ошибка. Позволять им сохранять свою природу – это метод достижения свободного от дуальности состояния освобождения. Преодоление надежды и страха есть результат». В этом я вообще ничего не понимал, но мне нравилось про освобождение и мудрость. Я решил, что когда-нибудь у меня будет и то и другое.

Лена работала у нас кондитером. Делала замечательные пирожные, торты и подкармливала меня.

Она была похожа на испуганную птицу. У нее были раскосые глаза, пуговица курносого носа и маленькие сиськи, остриями сосков торчащие даже через бюстгальтер и кондитерский китель.

Ей двадцать, мне двадцать два. Странный возраст. В таком возрасте можно стоять в подъезде и не чувствовать, что в мусоропровод нассано. Можно строить из себя серьезно настроенных людей и разговаривать о свадьбе и детях. Чем мы и занимались после ебли, когда она ко мне приезжала.

Ей нравилось, что я хочу стать писателем, мне нравилось, что ей это нравится.

Трахаться она совсем не умела. Царапала зубами хуй, стонала, как раненое животное, зато честно глотала, что делало ее в моих глазах человеком бескорыстным и ответственным.

Я пообещал ей в будущей книге поменять голубые глаза на карие. Я исправил в Word первую строчку – «У нее были огромные карие глаза».

Лена пищала от радости и производила впечатление абсолютно счастливого человека. В таком возрасте еще не сложно сделать женщину счастливой. Им пока еще не нужна стабильность, надежность, ответственность. Они и слов-то таких не знают. Если и есть в их молодых прекрасных головках какие-то серьезные требования, так это перспективность. Достаточно поддерживать образ мужчины, который если и не может дать ей все прямо сейчас, то может это сделать в далекой перспективе. А будущий писатель – это же пиздец как перспективно. Наивно думал я.

«Ты любишь меня?» – часто спрашивала меня Лена. «Люблю», – отвечал я и каждый раз думал, а любовь ли это.

Как узнать? Как понять, что это именно любовь? С чем сравнивать-то?

Тогда я сравнивать мог только с Катей. Кстати, у нее были огромные голубые глаза. А в остальном. В остальном нам было по шестнадцать лет. Женщина или, если быть точнее, будущая женщина в шестнадцать лет по определению прекрасна. Особенно, если она переросток и волнует не только умы сверстников, но и вполне взрослых мужчин, которые сильно бы удивились, узнав, сколько ей лет.

Октябрь уже почти истлел под опавшими листьями. Начинался злой московский ноябрь. Мы лежали с Леной на кровати и смотрели телевизор.

На экране появилась заставка экстренного выпуска новостей. «В эфире работает информационная служба канала НТВ, в студии Кирилл Поздняков. Этот выпуск новостей целиком посвящен… – ведущий запнулся, но быстро продолжил: – Главному событию последних часов в Москве – захвату заложников в центре российской столицы. Напомню, что речь идет о захвате бывшего дворца культуры шарикоподшипникового завода».

– Пиздец, – сказала Лена.

– Пиздец, – согласился я.

Она начала кому-то звонить. Охать в трубку. Спрашивать: «С тобой все в порядке?»

Мне звонить было некому. Я знал, что мама на работе. Знал, что Андрей Ниподатенко, скорее всего, в игровых автоматах «Вулкан».

Я отобрал у Лены телефон и начал снимать с нее трусы.

– Ян, ну Ян, – запищала она.

– Все нормально, – сказал я и с силой всадил ей между ног.

Через два дня из новостей я узнал, что погибло сто тридцать человек.

Я сходил в магазин, купил бутылку Red Label.

– Помянем, – сказал я Лене.

– Кого? – спросила она.

– Всех, – ответил я и налил полный стакан.

Этот Новый, две тысячи третий год был странным. Я сделал все, чтобы не встречать его с Леной. Может, из-за того, что мы стали чаще ругаться, особенно по праздникам, может, из-за того, что у новой нашей официантки Алены была слишком пошлая улыбка и крепкие тяжелые сиськи.

Она, как и я, ничего не знала про любовь и не добавила ни одной новой строчки в мою книгу. Наверное, потому что я был у нее первый мужчина за пять лет, как она сказала. До этого были только женщины.

Я первый раз в жизни имел дело с лесбиянкой, пускай даже бывшей. Мне льстило, что из-за меня ей захотелось хуя, поэтому бой курантов мы слушали вместе.

Это была первая измена в моей жизни, и мне понравилось. Понравилась тягучая тоска и чувство вины. Понравилось, что одна женщина здесь, другая там и обеим, возможно, ты нужен. Понравилась перспектива выбора. Сама мысль, что можно остаться здесь, а можно вернуться обратно, ободряла и утешала.

Мы трахались, потом ели мандарины, снова трахались. Слушали «Арию». Алена танцевала в одних трусах и казалась счастливой. Если бы я знал тогда, что все женщины в такие моменты чувствуют себя счастливыми.

Мне хотелось разгадать причину этого счастья. Но это оказалось не менее сложно, чем понять, что такое любовь. А понять нужно обязательно. Три предложения в книге очень мало, а мне необходимо стать писателем и поселиться в Лаврушинском переулке.

А потом было то самое первое января, после которого я полюбил все следующие. Город вымер. Ни людей, ни машин. Одинокие автобусы и троллейбусы.

Поезда в метро по-особенному громкие из-за пустых платформ. Если встречается кто-то трезвый, он выглядит как инопланетянин. Такие люди первого января кажутся опасными, за исключением работяг, для которых первое – рабочий день.

Я не испытывал угрызений совести. И Лена как-то спокойно все приняла. Она только сказала, что немного волновалась, все ли со мной в порядке. По моей версии я отмечал Новый год с Андреем Ниподатенко и его женой, с которой он уже давно расстался. Лена отмечала с родителями.

Я не понимал, так ли слепо она мне верит или сама накуролесила и поэтому заранее прощает такое же с моей стороны. Но разбираться в этом не было никакого желания. Мне снова хотелось трахаться. Меня заводила мысль, что Лена может отсосать сейчас хуй, который только пару часов назад был в другой женщине. И она отсосала. Это было что-то невероятное.

Запах Алены и запах Лены смешались. В голове тоже творилась кутерьма. Это ощущение я положил в самое сокровенное место памяти. То место, откуда достаешь все самое дорогое и приятное. Лена. Алена. Как же это охуенно-прекрасно.

Любовь – это охуенно-прекрасно, зафиксировал я для себя, чтобы написать четвертое предложение в моей книге.

Мы переехали к Лене. Мне казалось это разумным. Ей тоже. Но вряд ли казалось разумным ее маме, с которой она жила. Только кого это интересует в двадцать три года.

Через месяц как мы переехали, нас с Андреем уволили из ресторана «Амстердам». Не сказать, что я сильно расстроился. Даже обрадовался. Теперь я могу писать. Времени навалом. Роман, повесть, что угодно.

Лена не обрадовалась, но виду не подавала. Похоже, она действительно в меня верила. Алена тоже в меня верила и называла гением. Я не знаю, какие у нее были причины так говорить, но мне это нравилось. Я подходил к зеркалу и примерялся, как буду выглядеть на обложке своей книги. Выходило неплохо. Алена говорила, что у меня красивый нос.

Может, мне просто нужна была муза, чтобы все сложилось? Что это вообще такое? Но у великих, кто разгадал причину всех бед, была муза. Обычно это была какая-то забитая баба, у которой и выбора-то не было. А мне нужна, походу, настоящая.

Я обязательно должен ее встретить где-нибудь в лесу. Сидящей на дереве и обязательно голой. У нее должна быть розовая пизда с идеальными губами, из-под которых не видно подробной анатомии, похожей на залежавшийся стейк.

Она будет знать все песни, что я люблю, и будет знать продолжение строчки «У нее были огромные карие глаза». А когда я буду напиваться вдрызг, она не будет чувствовать смердящего запаха, ночного пердежа и станет называть меня гением.

Я буду обязан встретить ее под ночными фонарями в центре города. Она не будет затасканная и мятая после какого-нибудь поэта, или, не дай бог, художника, или – еще хуже – музыканта, или – вообще пиздец – писателя. Она будет только моя.

Она должна быть беззащитной – это все, что я знаю про муз. Они, наверное, что-то шепчут? Какие-нибудь фразы, чтобы можно было написать еще что-то, кроме как: «У нее были огромные карие глаза».

А может, у нее и будут те самые карие глаза?

Чем должна вдохновлять муза? Красотой вряд ли. В этом мире достаточно красоты. Пониманием. Понимающих тоже достаточно. Плюнь в рожу любому из толпы в метро и попадешь в того, кто обязательно вворачивает в разговор: «Я тебя понимаю».

Наверное, единственное качество, которое требуется от музы – это умение быть, умение оставаться неизменной, такой, как вчера. И быть, быть, быть где-то рядом. Не надо понимать, не надо шептать, не надо любить, просто быть.

Так быть, чтобы не оглядываться и не смотреть, за спиной ли она. Не вглядываться вдаль, чтобы угадать ее силуэт. По-настоящему быть. Чтобы, сука, никаких сомнений.

Но муза – она женщина. А быть – это единственное, чего женщины не умеют. Еще муза должна уметь отвечать на вопросы. Даже не на вопросы, а на один вопрос – почему? Какая бы хуйня ни произошла, спрашиваешь – почему? И вот тебе ответ, почему все именно так и никак иначе.

Дождливый выдался июль. Я до сих пор сидел без работы. Точнее, лежал.

Удивительно, насколько сильно остывают женские чувства, когда долгое время находишься в горизонтальном положении. Даже мои оправдания, что я тут не просто лежу, а пытаюсь стать великим русским писателем, Лену не успокаивали.

Давать мне она почти перестала, что не особо меня тревожило, потому что и сам я ее не особо хотел.

У меня была Алена. Несмотря на то, что была она не только у меня, мы не жили вместе, все равно я считал ее своей. И совесть измены меня совсем не мучила.

Алена по-прежнему называла меня гением и, в отличие от Лены, верила, что я когда-нибудь что-нибудь напишу.

Как я уже сказал, июль выдался дождливый. В такие дни хочется зашторить окна и бесконечно пить чай. Что я и делал, пока не включил телевизор.

«В результате двух взрывов во время многотысячного рок-фестиваля „Крылья“, проходившего на Тушинском аэродроме в Москве, погибли 16 человек, включая двоих женщин, приведших в действие взрывные устройства, 57 человек ранены. Террористками-смертницами оказались Зулихан Элихаджиева и Марьям Шарипова», – сказали в новостях.

Я вышел из дома. Купил в ларьке через дорогу бутылку пива. Сказал ковыряющемуся рядом в помойке бомжу: «Помянем», – и залпом осушил ее.

В кармане задребезжал телефон. «Андрей Ниподатенко», – высветилось на дисплее.

– Что делаешь? – спросил он.

По голосу понял, что Андрей пьян.

– Ничего, – ответил я.

– Приезжай, сейчас адрес эсэмэской скину, – сказал он и положил трубку.

Видимо, вариант, что могу не приехать, он не рассматривал.

Теперь он жил в Капотне. Из окна его квартиры было видно факел из трубы нефтеперерабатывающего завода.

– Красиво, да? – спросил Андрей и добавил: – Пить будешь?

– Красиво. Буду.

По количеству пустых бутылок я понял, что синячит он уже не первый день, а может, и не первую неделю.

– Ты как вообще, Андрей? – Я опрокинул в себя рюмку.

– Все в тумане.

– Четвертый десяток дураку?

– Точно, – сказал он и налил еще по одной.

– А бухаешь чего?

– Бывшая переехала и не хочет говорить адрес, чтобы я не мог встретиться с дочкой. Сука.

– Сильно скучаешь?

– Да вообще не скучаю.

– Тогда чего паришься?

– Понимаешь, меня вымораживает сам факт. Ну как так, Ян? Ведь раньше любовь была. До гроба, блять. Сколько там, лет пять прошло – и пиздец. Ну как так? Теперь она боится, что с дочкой увижусь.

– За любовь? – Я взял рюмку.

– Да пошла она на хуй.

«Любовь – это „пошла она на хуй“», – запомнил я для своей книги.

– Может, у жены есть причины?

– Да, есть, конечно, – согласился Андрей. – Я же когда из Чечни пришел, она честно ждала беременная, счастлив был. А потом клинить начало. Как напивался, так буянил. Морду ей бил. А она все равно любила. Ну говорила, что любит. Пока я однажды так ее не отпиздил, что она не выдержала и ушла.

– Ты не рассказывал, что воевал.

– А чего рассказывать? Жопа там. – Андрей налил нам еще.

– Странно, что ты удивляешься теперь тому, как она поступила.

– Да бесит нахуй! – Андрей хлопнул пустой рюмкой по столу. – Пойдешь со мной завтра на работу устраиваться?

– Что за работа?

– «Связной» знаешь?

– Мобильники продают? Знаю.

– Вот.

– Продавцом? Ну, блин, не знаю.

– Я вчера сослуживца встретил. Там работает. Говорит, нормально денег можно поднимать. Левачат по-страшному.

– Тогда пошли, – согласился я.

Лена страшно обрадовалась, когда я сказал, что пойду устраиваться на работу.

Глаза у нее заблестели. Настроение поднялось. Она даже не стала закатывать глаза и уходить на кухню, когда я включил ноутбук, чтобы написать хоть что-нибудь. А ночью она взяла в рот так, что у меня закружилась голова. Лена никогда не умела как следует заглатывать. Но тут она старалась изо всех сил. Давилась, постанывала и старательно работала языком.

«Любовь – это „заглатывай полностью“», – подумал я.

В офисе «Связного» помимо меня и Андрея сидело еще человек тридцать. Мне показалось, что при таком количестве народу шанс на трудоустройство совсем призрачный.

Нам раздали тест и шариковые ручки. Тогда я в первый раз столкнулся с тестом на IQ. Не знаю, сколько баллов я набрал, но только пять человек, включая меня, были допущены ко второму этапу – собеседованию.

Андрей в эту пятерку не попал.

После собеседования остался я и еще один парень. Нам сказали завтра приходить сюда же на обучение, которое будет длиться две недели.

Когда я рассказал Лене, что попал на обучение, она радовалась так, будто меня записали в космонавты.

Она радовалась, а мне хотелось к Алене. Слушать, как она называет меня гением и, быть может, узнать, что такое любовь.

Обучение мне понравилось. Из-за Насти. У Насти были огромные шары сисек, которые она подчеркивала как могла. Финальный экзамен после обучения заключался в том, что нужно было походить по Москве и заработать деньги.

Всех разбили на пары. Нам с Настей оказалось проще всех. Мне так вообще ничего не надо было делать. Мы написали на листке А4: «Покажу сиськи за 500 рублей».

Уже через пару часов у нас было десять тысяч. Конечно, мероприятие гладко не прошло. Один раз нам пришлось доказывать ментам, что она не проститутка. По итогу договорились, что Настя покажет им сиськи бесплатно. Затем мы минут двадцать бегали от ебнутой бабки, которая хотела нас отхуячить авоськой, а в остальном это было забавно.

В офисе мы отчитались, что заработали две тысячи рублей. На остальные решили пойти в бар и как следует отметить. Оказалось, что даже эта сумма оказалась рекордной, что автоматически означало принятие на работу.

Под занавес нашей попойки в туалете бара я трахнул Настю между сисек и кончил ей на лицо. Она почему-то сказала: «Спасибо». Я ответил, что не за что.

Домой я пришел под утро. Лена еще не проснулась. Я поцеловал ее спящую. Она открыла глаза и улыбнулась.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Я тебя тоже, – сказала Лена.

Синяя рубашка. Я думал, что после «Рокс&Шот» больше не надену ее. И вот опять – синяя рубашка.

Работать меня отправили на Горбушку. К тому времени из стихийного рынка около ДК Горбунова она превратилась в полноценный торговый центр в здании бывшего завода «Рубин».

Андрей оказался прав. Левачили тут по-страшному. Схема была проста и совершенна. Единственное, что требовалось – это включить в нее кассира, он же кладовщик.

В «Связном» в то время действовала бессрочная акция – замена телефона или возврат денег без объяснения причины. То есть если везде, чтобы сдать телефон обратно продавцу и получить деньги, нужно было изойти на говно, у нас это было просто. Приходишь, говоришь, что цвет не устроил, и тебе возвращают деньги. Или меняют на любой другой телефон. Даже кассовый чек был не нужен.

Поэтому идешь, покупаешь б/у телефон, благо они на Горбушке продавались в немыслимом количестве, и проводишь как возврат. Деньги в карман. Все.

Наша кассир Мариночка была не только не против, она пиздила деньги так, словно завтра не наступит никогда. Выглядела Мариночка как жена миллиардера. Через три месяца работы в «Связном» она купила машину, сделала себе новые сиськи и губы. В то время такие операции еще были в диковинку и стоили ебанистических денег.

Я почему-то сильно не разбогател. Может, потому что не очень-то и хотел, может, потому что сливал все, что украл, в тот же вечер. На Мариночку.

Ебать ее было забавно. Во время секса она несла какую-то лютую пургу. Фантазия била из нее, как камчатский гейзер. Давала куда захочешь. Можно даже с придумкой.

Лена удивлялась, что, несмотря на работу, денег от меня так и нет. Я оправдывался, что, дескать, с нас много вычитают за недостачу. Лена довольствовалась тем, что я вообще работаю, а не лежу с ноутбуком на кровати в мечтах стать писателем.

Я так же, как и раньше, мечтал им стать. Я даже записал под впечатлением от Марины, что любовь – это силиконовые сиськи.

Мы работали в паре с Олегом. Меня поражала его целеустремленность и целеполагание. Если я вообще не понимал, что здесь делаю, Олег точно знал, зачем ему «Связной» и сколько он здесь проработает.

«Я просто хочу на море», – говорил он.

Лето еще не наступило, а Олег уже превысил планку денежных ожиданий.

– Все, Ян, увольняюсь завтра, – сказал Олег.

– Море? – спросил я.

– Море, – ответил он.

– Ты так говоришь об этом, словно море – это какое-то совершенное счастье.

– Так оно и есть. Я каждый год, каждое лето провожу на море. Лет с шестнадцати. Не пропустил ни одного сезона, как я могу пропустить это лето?

И Олег уехал. Через четыре месяца, осенью, я узнал на Горбушке, что Олег утонул в Крыму.

Все-таки лавочку с легкими деньгами в «Связном» прикрыли. И не то чтобы в компании стали замечать, что пропадают деньги. В то время продажа мобильных телефонов давала такие прибыли, что никто этих денег толком не считал. Скорее, все из-за того, что продавцы вконец охренели. Кто-то всего лишь приезжал на работу на дорогой машине, а кто-то, отработав пару месяцев, открывал тут же на Горбушке свои павильоны.

Когда я стал работать исключительно за зарплату, сразу остро почувствовались все минусы этой работы. Синяя рубашка снова стала ненавистной, а покупатели бесили так, что некоторым откровенно хотелось дать пиздюлей.

Улыбаться, соблюдать корпоративные правила стало совсем невозможно.

Я хотел уйти. Когда говорил об этом Лене, она впадала в депрессию. Просила потерпеть, может, все утрясется.

– Попробуй сделать карьеру, – говорила она. – Есть же там какой-то рост.

– Есть, – отвечал я, – можно стать старшим продавцом, потом менеджером. Потом еще кем-нибудь.

– Ну вот, – воодушевлялась она.

– Лет через десять. Я не выдержу.

– Делай что хочешь, – говорила Лена.

Будто в этом ее «делай что хочешь» был какой-то смысл.

Я продержался почти год. Где-то за неделю до наступления Нового, две тысячи пятого года пошел на обед и больше в «Связной» не вернулся.

До февраля я пролежал с ноутбуком на диване. Ни одной строчки в моей книге не появилось. Но мне нравилось вот так лежать с пустым вордовским листом на мониторе. Словно в этом был какой-то смысл.

Примерно в семь вечера, минут за десять до того, как Лена вернется домой с работы, я вставал, одевался и уходил гулять. Чтобы, вернувшись, сказать, дескать, весь день искал работу и ездил по собеседованиям. Только бы она не нервничала и перестала говорить: «Да заебал ты уже со своей книгой. Может, уже пойдешь поработаешь?» А так создавалась иллюзия, что я хоть что-то делаю. Женщины любят иллюзию. Главное, чтобы она походила на их ожидания.

Наверное, тогда я и полюбил город. Полюбил бесцельно ходить, слушать в наушниках музыку и заглядывать в глаза прохожих. Без музыки бродить по городу не имело смысла. Мне не нравятся естественные звуки мира вокруг меня. У мира и картинка-то не очень, если приглядеться. Где-то за пределами города она может быть вполне себе ничего, но со звуком все равно будет какая-нибудь залупа. Даже в самой захолустной деревне, где умерли все настолько давно, что кладбище поросло травой, обязательно найдется кто-нибудь живой. Заметит твое присутствие. Разрушит мирное шептание пустоты чем-нибудь концептуальным: «Из Москвы, небось? Знаю я вас, пидорасов столичных». Поэтому нужно тщательно подбирать к тем картинкам, которые будут мелькать перед глазами на очередной прогулке, правильное звуковое сопровождение. Иногда получается очень четко попасть. Настолько, что в одну секунду сливается музыка в наушниках с тем, что видишь, и привязывается к тем местам в городе, где я люблю гулять.

К людям музыка прилипает вообще насмерть. Так, Алена – это группа «Ария». Стоило потрахаться с ней под Кипелова, и теперь каждый раз, когда я слышу «Арию», я думаю об Алене.

А Лена. А для Лены у меня пока песни нет.

Иногда я думал: «А что меня вообще держит рядом с Леной?» Но ответа не находил. Такого ответа, чтобы сразу было понятно. Я представлял, что будет, если расстанусь с ней или она со мной, и от одной мысли, что ее не будет рядом, становилось хреново. К горлу подкатывал комок, а мысль, что ее будет после меня ебать другой, вообще доводила до исступления. Любовь, наверное. Только как бы это сформулировать четко и ясно, чтобы можно было написать: «Любовь – это…»

Все-таки мне с ней было хорошо, несмотря на ее истерики по поводу моей лени. Мне нравилось, когда она спит рядом. Нравилось смотреть, как она ест, да и просто смотреть на нее. Красивая все-таки баба. Еще странная мысль крутилась в голове: «А что, если я не найду после нее кого-то лучше или хотя бы такую же красивую?» Ебаться на понижение мне не хотелось. Как же мне нужно было залезть в ее голову и узнать, что она думает обо мне. Она тоже наверняка думает о том, чтобы расстаться. Хотя бы в те моменты, когда злится на меня. Все-таки я был склонен считать, что Лена именно та женщина, с которой я буду жить долго и счастливо. Книгу вот только напишу.

Когда такие мысли совсем изъедали меня, я ехал к Алене, и становилось спокойнее. Пока однажды Алена не сказала:

– Ян, давай определимся.

Мы лежали голые. Я гладил ее сиськи и определяться ни с чем не хотел.

– С чем именно? – спросил я.

– С нами.

– А что с нами?

– Давай либо будем вместе, либо вообще не будем. Мне хорошо с тобой, но хочется какого-то постоянства.

– Ты познакомилась с кем-то?

– Да.

– Ясно.

– Только не надо обижаться, просто хочу, чтобы все стабильно было, понимаешь?

– Понимаю.

– Поэтому и предлагаю определиться. Хочешь быть со мной, будь, не хочешь, тогда я буду с ним.

– Справедливо, – сказал я, встал с кровати и начал одеваться. – Я подумаю, ладно?

– Позвони завтра, скажи, что надумал.

– Ладно, – сказал я и вышел в ночную Москву.

Я воткнул в уши наушники. «Дай мне больше, чем просто любовь. Дай мне больше, чем страсть, что проходит, словно боль», – заорал на меня Кипелов.

Я до утра бродил по Москве, пока не открылось метро. Я даже не думал выбирать между Аленой и Леной. У Алены великолепное тело, она называет меня гением, что мне нравится даже больше. Но Лена уже родной стала. То, что я ей изменял, меня не волновало, а вот уйти к Алене я считал предательством. Хотя, скорее всего, предательством было и то и другое.

Когда я вернулся домой, Лена еще не проснулась. Я поцеловал ее спящую и сказал:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – сказала сквозь сон Лена.

Я включил телевизор. «В час пик сработало взрывное устройство в вагоне поезда московского метро, следовавшего от станции „Автозаводская“ к „Павелецкой“. Жертвами взрыва стали 40 человек, 134 получили ранения», – сказали в новостях.

«Как же вы заебали», – подумал я. Купил бутылку пива в ларьке и сказал продавщице:

– Помянем.

– Кого? – спросила она.

Я ничего не ответил.

В один из таких дней, когда покупателей нет, ко мне подошел высокий худой парень, которого я иногда встречал в горбушкинской столовой, и спросил:

– Как книга?

– Странная, – ответил я.

Он показал мне свою книгу, что держал в руках. «Чудеса естественного ума», – прочитал я на обложке.

– Валера, – представился он.

– Ян, – я протянул руку.

Валера – удивительный человек. Несмотря на то, что он был на четыре года меня младше, мне казалось, он намного умнее, взрослее и правильней.

К своим двадцати он спокойно говорил на английском и испанском языках. Испанский выучил еще подростком. Прочитал Маркеса и решил, что нужно прочитать в оригинале. А английский, по его словам, как-то сам собой зашел.

Девушки от Валеры писались, пищали и смотрели такими глазами, будто собачонки в приюте на будущих хозяев.

Он, безусловно, был красив. На полголовы выше меня, а во мне сто восемьдесят девять. Точеное лицо, красоту которого несложно признать мужчине.

Когда он говорил, от него невозможно было оторваться. Поражала его целеустремленность.

Валера тоже говорил, что хочет поехать в Тибет. Если я не понимал, как туда добраться, то Валера не просто понимал: у него все шаги были расписаны. Я работал на Горбушке и не всегда сознавал, зачем и почему, Валера работал, чтобы заработать конкретное количество денег и уехать.

Когда он это все рассказывал в компании женщин, тем сразу хотелось от него детей. Несмотря на то что в его рассказах и планах никакой, даже гипотетической, женщины не было. Но когда подобное останавливало дамочек?

– А ты когда поедешь? – спрашивал меня Валера.

– Не знаю, – отвечал я. – У меня Лена тут, наверное, она не поймет, не захочет.

Валера только хмыкал в ответ на это.

– Может, найти ту, что поедет?

– Я вроде как нашел уже ту, с которой быть хочу.

– Ну, это дело такое, – говорил Валера, и я не очень понимал, что он имеет в виду.

Валера часто приглашал меня в гости. Жил он со старшим братом. Дима был моим одногодкой. С Валерой они были похожи, как близнецы, с той лишь разницей, что один младше, другой старше.

Дима Таланин тоже хотел поехать в Тибет. Стать буддой, не меньше. Но еще больше он хотел разбогатеть. У него это доходило до какой-то патологии. Он не мог пройти мимо дорогой машины. Постоянно говорил одно и то же: «Где они все работают, чтобы на такой ездить? Где они бабки берут?»

Это было славное время. Мы собирались у братьев дома. Они снимали квартиру возле Арбата в Скатертном переулке. В старом, царских времен доме, который снаружи был вполне сносным, но внутри находиться было жутко.

Сама квартира больше была похожа не на квартиру, а на кусок от квартиры. Там стоял больничный запах, словно находишься в палате у смертельно больного. Старые рассохшиеся рамы окон, которые невозможно плотно закрыть. Выкрашенные в кроваво-красный батареи отопления, красная лампочка в туалете, чтобы сралось тревожней.

В декабре Валера уехал. Не в Тибет. На север Индии, но в тибетский монастырь учить язык. В тот самый, где обитал автор «Чудес естественного ума».

После того как мы с Димой проводили его брата на самолет, решено было напиться. За светлое будущее.

В тот день, точнее ближе к ночи, Дима Таланин открылся для меня с неожиданной стороны, когда узнал, что я хочу стать писателем.

– Про что первая книга-то будет? – спросил Таланин.

– О любви, – ответил я.

Мы стояли у магазина и притаптывали пивом плохо приживающийся в желудках виски.

– Ты ничего не узнаешь про любовь, пока не заплатишь женщине за еблю, – сказал Таланин, плюнул под ноги, допил пиво и запустил бутылку в витрину магазина «Магнолия», испустив боевой клич «Ебаная Монголия, ебись конем ваш Чингисхан!».

Стекло треснуло, но удар выдержало.

– Магнолия, – сказал я.

– Монголия! В Монголии есть проститутки? – спросил меня Таланин уже на бегу.

– Должны быть. – Я перепрыгнул через турникет в метро.

– Ага, и стоят два барана за ночь? – Таланин заскочил в вагон и успел поймать закрывающуюся дверь, чтобы я тоже успел.

– За курдюк отсос на месте! – Я плюхнуся на сиденье и добавил: – У меня азиатки никогда не было.

– У меня тоже, – сказал Таланин и расстроился.

С Горбушки я уволился. Таланин решил заняться бизнесом. Себе он выписал должность генерального директора. Я стал коммерческим директором. Больше никого в штате не было.

Он сделал визитки, купил костюм и оплатил квартиру на полгода вперед. Это были все деньги, которые инвестировал в его проект Кирилл.

Кирилл торговал гидропоникой и очень хотел легализоваться. Уж в чем в чем, а в умении убедить отдать ему деньги на реализацию какой-нибудь сумасшедшей идеи, Таланин был великолепен.

Денег Кирилл дал. Несмотря на то, что мы и так должны были деньги Кириллу после того как решили тоже продавать гидропонику, мы купили у него со скидкой полкилограмма чудесной травы.

Через неделю поняли, что ни он, ни я не Пабло Эскобар, и решили, что сами скурим. Тогда я и решил, что хочу съехать от Лены. Не расстаться, пожить отдельно.

Наши отношения стали совсем уж какими-то семейными. Я подумал, что в двадцать пять лет нужно пожить как-то иначе, чтобы в тридцать сразу не стать сорокалетним, и стал жить у Таланина.

Мне показалось, что Лена отнеслась к этому легко. Но я не уточнял.

Она приезжала три раза в неделю. Забивала холодильник едой, трахалась со мной и уезжала.

Наверное, я был счастлив. Просто с терминами еще не определился. Что такое счастье, я не знал, так же, как и не знал, что такое любовь. Если насчет любви у меня появились хоть какие-то мысли, определение счастья совсем не давалось.

Я пытался вспомнить, когда в жизни был такой момент, чтобы я вообще ни о чем не волновался, все устраивало и ничего больше не хотелось.

В детстве, наверное, только. И не так, что все детство сплошное счастье. Кусками. Например, когда боишься, что ноги торчат из-под одеяла. Это важно, чтобы ноги не торчали из-под одеяла. Когда выключается свет и темнота обрушивается на голову, нужно полностью забраться под одеяло и только потом заняться ногами. Сначала нужно поднять ноги и резко их опустить, чтобы одеяло подоткнулось, и все! Ты неуязвим! Потому что тот, кто прячется в темноте, ничего не может тебе сделать, если ты весь под одеялом и ноги не торчат.

Еще нужно как-то дышать, но здесь проще. Делаешь тоннельчик в складках одеяла, вытягиваешь в него губы трубочкой и дышишь. Полностью открывать голову нельзя. Она, как и ноги, должна быть спрятана. Тем более на голове лицо, а на лице глаза, а на стене странные обои и, когда выключается свет, узоры на них становятся похожими на страшных уродов.

Вот когда все получалось: ноги, губы трубочкой, весь под одеялом – в этот момент я чувствовал себя счастливым.

Ну или когда попадался хороший высокий поребрик на улице. Идешь по нему и боишься упасть в кипящую лаву справа, в кипящую лаву слева. Руки, конечно, лучше держать в карманах, так сложнее сохранять равновесие, отчего становится еще страшнее.

Или отломить ветку. Вон ту, что длиннее, гибче, свежее, звонче. Найти полянку с самой высокой травой, забуриться в нее и начать сражение.

Лучше всего представлять в роли врагов монголо-татар. Воздух со свистом разрезает ветка-меч и рубит, рубит уже не траву, а самые натуральные монголо-татарские головы. А уж если попадется борщевик! Он станет главарем. Ханом Батыем, не меньше, или таланинским Чингисханом. К нему нужно продраться и четким ударом снести супостату кудрявую голову цветов нахер. Если найдутся только заросли борщевика, ну, тут все понятно – ты самурай в бамбуковой роще.

Еще можно найти какую-нибудь точку в глубине стекла, когда едешь в поезде. Или просто неровность, сфокусироваться на ней, и вот уже не ты едешь в поезде, а точка на стекле несется по кронам деревьев, полям, городам. Практически искусство – выбрать такой ракурс, чтобы точка на стекле попала на блестящий рельс встречных путей, и держать ее точно посередине рельса, всем телом отслеживая покачивания вагона.

Больше про счастье ничего не знаю.

Юлю, на которую я не мог смотреть спокойно, я встретил случайно. Ну как случайно. Я специально пришел для этого на Горбушку. Зашел в павильон, где она работала, и уставился на телефоны.

«Какие широкие бедра», – подумал я, когда она подошла и спросила:

– Что-то интересует, подсказать? – и добавила: – Я тебя знаю, ты тут работал раньше.

– Точно, – сказал я и обрадовался, что не нужно придумывать тему для дальнейшего разговора.

Бедра у Юли и вправду были широкие. Выдающаяся задница. Во всех смыслах. Плоский живот и тонкая талия. Я даже не обратил внимания, что у нее очень маленькие сиськи. Совсем нет. И короткая стрижка. Я такие у женщин никогда не понимал. Зато у Юли были «огромные голубые глаза».

Она жила в подмосковном городе Королев. Снимала комнату у женщины, которая всю жизнь отработала продавщицей цветов и теперь не чувствовала никаких запахов. В квартире жутко воняло кошачьей ссаниной, но в комнате у Юли пахло хорошо. Юлей там пахло. И яичницей с сосисками по утрам.

В моменты максимального возбуждения Юля кричала: «Отпизди меня! Отпизди!»

Сначала я аккуратно бил ее по заднице, пока она не вцепилась мне ногтями в спину и не закричала на всю квартиру: «Ебни меня!»

Я отвесил ей полновесного леща. Юля всхлипнула и кончила.

Обычная ебля ее после этого не устраивала. Я заматывал ей руки скотчем, стучал хуем по лбу, раздавал пощечины и выкручивал соски. Юля пищала, страдала, но просила еще. Я думал, она дока в жестком сексе, но оказалось, что для Юли это тоже был эксперимент.

– Я раньше смотрела всякую порнуху извращенную, возбуждалась дико, но боялась попробовать. А с тобой это как-то само получилось. – Она поцеловала меня в нос и добавила: – У тебя красивый нос, Ян.

– Ладно, – ответил я, повернул ее на бок, и надавил рукой на поясницу, чтобы она выгнула спину, и резко вставил ей в анал.

– Нет! – закричала Юля.

Я почему-то подумал об Андрее Ниподатенко, его жене, и всунул Юле до конца.

– Еще, – попросила через стон Юля и с воплем кончила.

Ближе к обеду я вернулся в арбатскую квартиру. Через полчаса пришла Лена. Разгрузила пакеты с едой в холодильник.

– Я люблю тебя, – сказал я Лене.

– Я тоже люблю тебя, Ян, – ответила Лена.

Я развернул Лену спиной к себе, взял за волосы и надавил рукой на поясницу. Она судорожно начала расстегивать джинсы.

– Что такое любовь? – спросил я у нее, когда мы закончили.

– Мы столько времени вместе, а ты не знаешь? – ответила Лена, натягивая джинсы.

– А ты знаешь?

– Знаю.

– Скажи.

– Да пошел ты, Ян, – сказала она.

Никакой деятельности компания, где Таланин был генеральным, а я коммерческим директором, не вела. Кирилл до сих пор был уверен, что он инвестор в деле организации корпоративных тренингов и тимбилдинга. Исправно подкидывал денег на оборудование для проведения этих тренингов и оплату мелких нужд компании. Что позволяло нам с Таланиным оплачивать квартиру и мечтать о светлом будущем, выходя из квартиры только ближе к ночи, чтобы нажраться в ближайшем баре «Гиннеса» и, если повезет, познакомиться с какими-нибудь дамочками.

Если с дамочками не получалось, я среди ночи открывал ноутбук и до утра смотрел на чистый вордовский лист. После таких ночей я почти терял веру, что буду жить в Лаврушинском переулке.

Иногда мне хотелось снова прийти в ту квартиру и спросить у хозяйки: «Бабуль, сука, а ничего проще загадать было нельзя? Давай ты мне расскажешь, что такое любовь, а я не буду писать книгу». Но мне не хотелось так быстро сдаваться. Еще есть время до того, как я скажу: «Четвертый десяток дураку».

Просыпался ближе к обеду. Таланин спрашивал: «Ну что, пишется?»

«Пишется», – отвечал я и ближе к вечеру уезжал к Юле. Иногда писал сообщения Алене. Пока однажды она не ответила: «Не пиши вечером, муж дома».

На следующий день я приехал к ней на работу. Она работала там же, где и раньше.

– Привет, гений, – сказала она.

– Привет, – ответил я.

Мы пили кофе в подсобке. Вспоминали. Я надеялся, что получится ей присунуть, но Алена вела себя так, что вариантов не было.

Когда я собрался уходить и просто прижал ее к себе, она поцеловала меня в подбородок и сказала: «Поздно, Ян». «Ладно», – ответил я и поехал в город Королев.

В январе две тысячи шестого из Индии вернулся Валера. Бородатый, с длинными волосами в хвост. Валера вернулся с тибетским монахом. Тот сидел на кухне, пил чай и улыбался, как олигофрен.

Мы с Таланиным смотрели на него и тоже улыбались, как дебилы. Валера изъяснялся с ним на тибетском так, будто это его родной язык. В принципе, я не сомневался, что он овладеет им в совершенстве даже за такой короткий срок.

– И что теперь с ним делать? – спросил Таланин.

– Денег нужно заработать, мне скоро нужно уезжать.

– Куда? – спросил я.

– Туда же, – ответил Валера.

– И как на нем денег заработать? – спросил Таланин.

– Он – тибетский астролог, сдадим его куда-нибудь, где люди на полном серьезе верят, что стоит им прикоснуться к живому тибетскому монаху, как они тут же обретут просветление. Я буду переводить, вот тебе деньги, – на полном серьезе ответил Валера и добавил: – В Москве таких валом.

Мне показалось, что Валера стал злее, чем до отъезда. Словно что-то понял, но не может объяснить и из-за этого злится.

А монах через месяц сбежал. Как только получил первые деньги от своей астрологии. Нашел в Москве еще одного тибетского монаха из его монастыря, который давал тибетскую медицину, и поселился у него.

Валера купил на свою часть билет, получил визу и снова уехал, сказав на прощание: «Ебаные монахи».

Наступило лето.

– Что делаешь? – спросила Юля в эсэмэс.

– Пью, – ответил я.

– Один?

– С другом.

– И я пью.

Это лето душило жарой. Не было долгожданной вечерней прохлады. В воздухе висел протухший запах города вперемешку с выхлопными газами. Луна была похожа на растаявшее сливочное масло, размазанное по городскому смогу с обратной стороны.

Юлю я не видел уже месяца три. Она сняла квартиру в Москве и познакомилась с каким-то парнем. Я думал, что у нее все хорошо, и даже не ревновал. В конце концов, у меня была Лена, и ревновать в этой ситуации несправедливо.

– И, кажется, я уже напилась, – продолжила писать Юля.

– Тебе плохо или хорошо? – спросил я.

– Хорошооооо, – ответила Юля, – а может стать еще лучше. Можно я приеду? Хочу осуществить одну мечту.

– Приезжай, – написал я.

Мы с Таланиным сидели на кухне. Убивались гидропоникой и алкоголем. Юля зашла, разделась, пока мы не видели, догола, надела мою футболку и в таком виде вывалилась на кухню.

Она подошла ко мне и начала целовать. Я опустил руку ей между ног и тут же отдернул, там уже была рука Таланина, который сидел сзади нее. Мне стало одновременно интересно и противно.

Таланин драл ее сзади, пока Юля сосала у меня хуй. Затем мы поменялись. Затем еще раз. Юля извивалась, выгибалась и пыталась орать с хуем во рту.

Мне было одновременно обидно и хорошо. Я злился на нее. Как, блять, так. Так запросто дала сразу двум. Но остановиться не мог.

Когда Таланин закончил и мы остались с Юлей вдвоем, я с остервенением всадил ей в зад. Мне хотелось, чтобы ей было больно. Я хлестал ее по заднице, переворачивал на спину, трахал между ног и хлестал по сиськам. Точнее, по соскам, сисек у нее практически не было. «Сука! – говорил я. – Блядина!» – «Да!» – отвечала она.

Утром она сидела на кухне и как ни в чем не бывало пила кофе. Таланин из своей комнаты не выходил, хоть я и слышал, что он проснулся.

Выглядела она счастливой.

Перед тем, как закрыть за ней дверь, я спросил:

– Юль, что такое любовь?

– Не знаю, – ответила она, – но явно что-то хорошее.

Я решил, что больше никогда не хочу ее видеть.

В тот день я долго гулял по городу и ненавидел Юлю под «Би-2» в наушниках – «А ты танцуй, дурочка, танцуй, и улыбайся, тебе ведь все это действительно идет, не сомневайся».

Вечером я приехал к Лене. Она поцеловала меня и спросила:

– Есть хочешь?

– Нет, – ответил я и повалил ее на кровать.

– Я не хочу, – Лена оттолкнула меня.

– Ладно, – сказал я и пошел дрочить в туалет.

Там я вспоминал, как мы с Таланиным трахали Юлю, и снова ненавидел ее, пока не кончил.

Утром Лена сказала, что нам нужно расстаться. Я спросил:

– Почему?

– Я не вижу с тобой перспективы, – ответила Лена.

Я думал раньше о том, что это может произойти. Но не думал, что мне будет так больно от этого. У меня были другие женщины. Они должны были меня спасти от страданий, но нет. Я стоял в дверях и не мог уйти. Смотрел на Лену, она отводила глаза, скрестив на груди руки.

Пытался что-то сказать, обнять ее, будто этим смогу все исправить, но она просто повторяла: «Уходи».

Не думал, что расставания бывают такими. Мне казалось, что должен быть скандал. Явная причина. Ну, например, Лена бы приехала, когда мы с Таланиным трахали Юлю. Но вот так? Спокойное и тихое: «Уходи». И это «уходи» было хуже всякого скандала. Мне хотелось кричать, бить кулаками в стены. Откуда сейчас вдруг вылезла эта ярость? Почему я не думал об этом, когда был с Аленой, когда был с Юлей, почему? Почему именно сейчас, когда я так не хочу уходить.

– Уходи, – повторила Лена.

– Хорошо, – сказал я.

Дверь за мной хлопнула так, что я оглох на доли секунд. Лена была рядом четыре года, а я заметил это только сейчас, когда она уже не рядом.

Я шел по ночной Москве с ощущением, что идти мне больше некуда. Я понимал, что могу просто пойти в арбатскую квартиру, но все равно это не было домом. Даже когда я съехал от Лены, считал, что дом у меня есть. Дом там, где она. Но хуже всего, что теперь я не знал, кто я.

В детстве, помню, знал. Когда укутывался с головой и представлял, что именно я – тот отважный герой Джека Лондона, который остался один на один со стаей волков в промерзшем до звона лесу, это у меня в ружье остался один патрон, а в темноте между деревьев снуют голодные звери.

Это именно я – узник замка Иф! Меня сбрасывают в мешке в море, но я возвращаюсь, и месть моя страшна.

Это именно я попал на необитаемый остров, потерпев крушение на воздушном шаре. Я нашел скалу, в которой было построено убежище. Я и есть Сайрес Смит – самый смелый и умный, а если захочется стать самым сильным – с легкостью превращаюсь в моряка Бонадвентура Пенкрофа, а потом снова в инженера Смита.

Это я отгадал тайну всадника без головы, а может, даже я и есть тот самый всадник.

Я спасал или губил миры, осаждал Трою из-за Елены. Пронзал шпагой гвардейцев кардинала. Боролся за свободу вместе с отважным капитаном подводной лодки, искал сокровища с одноногим пиратом.

Это все был я. Один на один со стаей волков, и в ружье последний патрон.

А теперь хрен его знает, кто я.

Я добрел до Лаврушинского переулка. Думал подняться в квартиру к той бабке, что сдает здесь комнату для поебушек, но не решился.

Она же спросит – что такое любовь и где моя книга. И что я отвечу? Что я, блять, теперь знаю про любовь?

Август подходил к концу, и по ночам в открытые окна подглядывала осенняя прохлада.

Мы сидели с Таланиным на кухне арбатской квартиры и не понимали, как так получилось, что нужно оплатить квартиру, напиться еще до обеда, а денег нет даже на сигареты. И холодильник пустой, потому что Лена давно уже не приходит с пакетами и не забивает его.

Понятно, что наша компания, где кроме двух директоров – меня и Таланина – никого больше нет, никаких денег дать не могла по определению. Кирилл уже не верил Таланину и тоже денег не давал.

– Что делать будем? – спросил я у Таланина.

– Два варианта, – ответил Таланин и возбужденно начал ходить по кухне, словно хотел вырваться на свободу.

Я знал такие его состояния. Обычно после них он выдавал очередную безумную идею, как у кого-нибудь взять денег, но так, чтобы не отдавать, а человек еще при этом себя виноватым чувствовал.

– Первый – это ты допишешь свою книгу, станешь великим русским писателем, и тебе дадут кучу денег.

– А второй? – спросил я.

– Надо ехать на Горбушку и встретиться там с Петей Циперсоном.

– Ху из факинг Петя? Циперсон – кликуха?

– Не, реально фамилия. У него там пара павильонов. Телевизоры продает и очень хочет вложиться куда-нибудь деньгами. Еще Валерке предлагал, когда тот на Горбушке работал.

Мы поехали на Горбушку. Я не особо верил в эту идею, но Циперсон пообещал денег дать.

– Что ты ему сказал? – спросил я у Таланина, когда мы ехали обратно.

– Что Валера согласен на то, что он ему предлагал.

– А что предлагал?

– Циперсон хочет расширяться, хочет надежных людей. Валера ему всегда казался надежней некуда.

Хочет на Савеловском рынке открыть павильон со своими телевизорами и чтобы всем этим занимался Валера. То есть я, пока Валера в Индии.

– Но ты же не можешь просто взять деньги и ничего не делать.

– Не могу. Просто теперь надо взять деньги еще у одного человека на то же самое и открыть павильон.

– Ясно, – сказал я.

Я сидел на кухне. Телевизор сказал, что: «21 августа 2006 года на одной из территорий Черкизовского рынка произошел взрыв.

В результате теракта погибли 14 человек (из них 8 погибли на месте, а остальные скончались в больницах), в том числе двое детей, и был ранен 61 человек».

Таланин влетел в квартиру с бешеными глазами, взъерошенный и явно в отличном настроении.

– Пьем! – заорал он. – Циперсон денег дал.

– Помянем, да, – сказал я.

– Кого?

– Всех.

– Ладно, – согласился Таланин и добавил: – Еще завтра Анечка приедет.

– Кто это? – спросил я.

– Познакомился с ней, когда в Самаре жил. Она охуенная. Хочет в Москву перебираться, просит остановиться на недельку, пока не снимет квартиру.

– Ладно, – сказал я и спросил: – Она про любовь что-нибудь знает?

– Чего?

– Забей.

В три часа ночи я осознал себя спящим мордой на барной стойке. Передо мной стоял бокал «Гиннеса». Таланин сидел рядом и клеил блондинку. Та смеялась, поправляла волосы и что-то эмоционально рассказывала.

Я вышел на улицу подышать воздухом. Задрал голову и смотрел в подсвеченное городскими огнями небо. Сейчас мне казалось, что время стало бежать слишком быстро. Даже быстрее, чем я могу за ним поспевать. Раньше, когда темнота пугала, небо было выше, а люди казались великанами, которым я был по колено, прожитый месяц был бесконечностью, а сейчас это период, который вмещает в себя всего лишь четыре, ну пять суббот.

Дни полетели с невероятной скоростью. Затем недели и месяцы заспешили в небытие, теперь годы. Скоро они упакуются в десятилетия, заторопятся, понесутся, вздымая клубы пыли. В ней уже ничего нельзя будет разглядеть, кроме приближающейся смерти.

Больше пугает даже не скорость, с которой жизнь проносится мимо, а непонимание того, сколько у меня осталось времени. Я был бы не прочь договориться со временем. Буду больше ценить остановки, что делает для меня в моменты, когда счастлив, а время, в свою очередь, не даст мне оказаться в состоянии, когда не останется ничего, кроме воспоминаний о прожитой жизни.

– Есть сигаретка?

Она стояла, пошатываясь, и нервно рылась в сумочке.

– Есть, – я протянул ей пачку.

– Что там на небе? Уже минут десять пялишься.

– Убегающее время, – ответил я.

– Чересчур эпично. Я – Маша.

– Ян, – представился я.

– У тебя красивый нос, Ян.

Я по привычке потрогал нос.

– Что такое любовь, Маш? – спросил утром, пока она натягивала трусы.

Мне хотелось добавить: «У тебя красивая пизда», – но боялся, что тогда она не ответит.

– Не знаю, Ян. Может, любовь – это жить долго и счастливо?

– У тебя красивая пизда, – сказал я.

– Спасибо, – сказала Маша.

Анечка приехала ближе к обеду. И да, Таланин оказался прав, она была охуенна. Бывают такие женщины, что кажется, будто они взглядом могут дом разрушить. Это про Анечку.

Выебать ее хотелось сразу, желательно в особо извращенной форме, чтобы разрушить эту красоту. И Таланин это сделал уже часа через два, как она приехала.

Меня это жутко взбесило, и я не понимал почему. Наверное, я рассчитывал, что у меня тоже есть шанс, несмотря на то, что к Таланину она и ехала.

У Анечки были длинные, гладкие черные волосы. Капризные губы и шикарные сиськи.

Я не хотел слышать Анечкины стоны из соседней комнаты и ушел гулять.

Впервые в тот день Москва мне показалась чужой и даже злой. Вообще, с этим городом я был на короткой ноге, хоть и родился в странном городе на краю Сибири, где-то между Байкалом и монгольской пустыней Гоби.

Я помню, там был целый один кинотеатр. Место культовое и почитаемое. Если не сказать большего – паломническое. Люди с замиранием сердца останавливались перед щитами под вывеской «Скоро на экранах», считали дни, когда в их жизнь стремительно ворвется Митхун Чакраборти и научит танцевать диско.

Самые искушенные томились в неге ожидания чего-то совершенно невероятного – «Кинг-Конга». Тот самый «советский Кинг-Конг», после просмотра которого зачерствевшую душу советского человека не смогли пробить ни «титаники», ни прочие масштабные фильмы. За душу того советского человека с успехом боролись только «Конан-варвар», «Чужой» и доблестный полицейский Кобрети.

Я был счастливым ребенком не только потому, что был ребенком. Но! Я был еще и внуком самой уважаемой бабушки в городе – бабушки-киномеханика. Тогда, когда все ютились в некомфортном советском кинозале, я гордо восседал в будке киномеханика и в сотый раз пересматривал певучие индийские фильмы.

Я любил запах в кинобудке. Запах нагретой кинопленки, мерный, почти метрономный треск бобин. Я восхищался Митхуном, который вдребезги разносил своих врагов, крушил челюсти, не забывая при этом петь и танцевать. Как он все это умудрялся делать одновременно? Но потом детство кончилось.

Оно кончилось не потому, что я перестал быть ребенком, а потому что привезли фильм «Холодное лето пятьдесят третьего». Я в десятый раз смотрел этот фильм и в десятый раз плакал навзрыд. Мне было безумно жаль убитого героя Папанова, я не мог простить гадам того, что они убили доблестного Манкова. Изнасиловали пышную блондинку, как ни пыталась ее спрятать немая старуха мать.

Я смотрел и не мог понять, зачем такой фильм. Почему у них такое холодное лето и как теперь смотреть Митхуна Чакраборти.

Иногда мне хочется пересмотреть «Танцор Диско». Вспомнить запах перегретой кинопленки и мерный, монотонный треск бобин. Но как это смотреть сейчас?

Как я и сказал, сегодня Москва была злая. Прохожие толкались, словно видели во мне врага. Люди в метро наступали на ноги и огрызались. Мне захотелось сесть на поезд и уехать. Вернуться снова, только когда город захочет со мной помириться.

Я решил, что пройдусь по тем местам, благодаря которым мы и стали с Москвой друзьями. Решил и понял, что город превратился в маяки для памяти. Понял, что с улицами, районами, со станциями метро, даже с какими-то крупными магазинами и торговыми центрами у меня связан какой-то человек.

Я не так уж и давно живу здесь, но благодаря этим маячкам начинаю понимать, как много людей уже потерял. Нет, они не умерли, они просто перестали существовать в моем мире, оставив после себя статичные картинки в памяти, что хранятся, как в кластерах жесткого диска, в переулках этого города.

Все меньше становится мест, с которыми меня не связывает тонкая ниточка воспоминаний, на которой, как бусинки, нанизаны почти стершиеся образы людей.

Иногда маяки настолько сильные, что подкашиваются ноги. Так было, когда я вышел из метро и дошел до того дома, где жила Лена.

Я по памяти набрал код домофона и зашел в подъезд. Поднялся на ее этаж. Зачем-то потрогал дверь. Здесь все было как раньше. Даже след от моего ботинка остался на двери, когда я пьяный не мог открыть замок и пнул, чтобы она открыла.

Снова вышел на улицу. На окнах все те же занавески, и, если она дома, я даже знаю, как она сейчас лежит на кровати или что-нибудь готовит на кухне. Мне захотелось вернуться, позвонить в дверь. Она откроет. Я обниму ее и скажу: «Я люблю тебя», – и не буду спрашивать, что такое любовь. И она не будет спрашивать. Мы просто будем это знать, а впереди так много дней и лет, и мы оба будем уверены, что найдем все ответы на все вопросы. Вместе.

Я не стал звонить в дверь, но запомнил для своей книги: любовь – это знать ответы на все вопросы.

Анечка сидела на скамейке возле дома с бутылкой пива. Красивая и одинокая.

– Ты чего здесь? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она и залпом допила остатки пива.

– Еще хочешь?

– Вина.

Я купил в магазине неподалеку бутылку вина.

Мы разговаривали несколько часов. Точнее, говорила в основном она. Анечка жаловалась на тяжелую жизнь в Самаре. Говорила, что хочет закрепиться в Москве, а я думал только о том, как ей присунуть. Потом она жаловалась на Таланина. На то, что тот совсем ее не понял. Я решил, что это шанс, и обнял ее.

Под утро мы зашли в квартиру. После первого же Анечкиного стона Таланин вышел из своей комнаты и сделал все, чтобы мы заметили его присутствие. Он гремел посудой на кухне. Выбегал курить на балкон. Звонил по телефону. Я продолжал методично трахать Анечку. Единственное, что мне не понравилось – это ее небритая пизда. Я никак не мог взять в толк, как можно быть такой красивой и не брить. Зато сосала она шедеврально. Хотя даже за это сложно простить ее заросли.

На следующий день Анечка уехала по своим делам. Таланин сидел на кухне злой, как сто тысяч китайцев. Курил одну за одной и явно не хотел со мной говорить.

– Умер кто? – спросил я у него.

– Да ну, в пизду, – ответил Таланин.

– Ты бесишься, что я тоже ее выебал?

– Да.

– Гонишь?

– Да, – ответил Таланин и разразился: – Я же любил ее тогда, в Самаре, а она не очень, понимаешь? Когда она захотела приехать, я думал, ну все, отыграюсь. Трахну и хуй на нее забью. А потом слышу, как ты ебешь. Кто на ком отыгрался? А?

– А я тут при чем? – спросил я.

– Не знаю, блять! – ответил Таланин и добавил: – Пойдем водки возьмем?

– Я водку не очень.

– Да что-нибудь возьмем. Какая разница?

Через два часа Таланин уже на меня не злился. И на Анечку не злился. Мы шли с ним в бар и планировали как следует напиться.

Август почти догорел. Мы сидели в баре, пили «Гиннес» и молчали. Бармен включил радио. Там пела Линда: «Руки устали, а губы шептали, уходишь и снова не будет ни слова. Дай мне немного тепла на дорогу. Откуда не знаю, иду и не таю». Мне так захотелось к Лене, что я сказал Таланину:

– Ты знаешь, что такое любовь?

– Не знаю, Ян, – ответил Таланин и заказал еще два «Гиннеса».

Я прислушивался к радио, боясь услышать экстренный выпуск новостей. Но сегодня Родина готовилась к грядущей ночи спокойно. Ее никто не взрывал, и поминать было некого, кроме самых дорогих мертвецов, что есть у каждого из нас.

Мы все любим наших мертвецов. Могилы, украшенные искусственными цветами. Памятники или кресты, иногда все вместе. Целый комплекс обрядов, традиций и просто суеверий.

Сорок дней, полгода, год – отрезки времени, по истечении которых обязательно нужно собраться всей родней, налепить скорбные лица и, не чокаясь, усугубить горькую, занюхать блинчиком, с вселенской тоской в глазах сказать: «Хороший был человек, пусть земля ему будет пухом». Словно для того, кого уже доедают черви, действительно имеет значение – выпьют за его упокой сто грамм или нет.

Впереди так много дней. Время в очередной раз обнулилось, замерло, задержало дыхание, но после двенадцатого боя часов стремглав понеслось вперед.

Хотелось бы и самому обновиться, но я-то знаю, что вопреки желаниям, пожеланиям в новый год перешло и хорошее, и плохое. Вопрос только в том, что хочу взять с собой, что хочу оставить.

В отличие от потерянного ощущения праздника и вкуса Нового года, я абсолютно точно знаю вкус года наступившего. Он всегда одинаковый, привычный и настоящий.

Я пошел на кухню, достал из холодильника початую холодную бутылку шампанского, сделал длинный ледяной глоток. Да, у наступившего года всегда вкус выдохшегося шампанского.

Анечка уехала два дня назад, чтобы успеть к Новому году в Самару. Она прожила у нас почти полгода.

Таланин уже не злился, что мы трахаем ее по очереди. Злилась только Анечка, не понимая, кто же из нас возьмет на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу в Москве.

После Анечки остались туфли, которые она забыла, и трусы. Туфли мы прибили к двери в туалет, а трусы повесили на люстру. Наконец-то арбатская квартира превратилась во что-то живое и стала похожа на дом. На хуевый такой, непонятный, но дом.

В феврале, когда зима решила, что уже март, и начала усиленно плавить снег, приехал Валера.

В этот раз без монаха, но уже совсем какой-то отстраненный. Он, конечно, выпил с нами, но было видно, что удовольствия ему это не доставляет.

Валера сказал, что уезжает через месяц и вернется летом с тибетским монахом, но на Алтай. Монах будет учить, просвещать, и у всех нас есть возможность поехать вместе с ним.

Следующие две недели я усиленно перечитывал «Чудеса естественного ума». Снова мечтал летать над Гималаями с зеленым йогином Миларепой и никогда не умирать.

В августе Таланину позвонил Саша. Я смотрел на Таланина, на то, как округляются его глаза, пока он говорил с Сашей, и понял, что, походу, мы сейчас куда-то поедем.

Саша – личность легендарная, в чем-то даже эпическая. Продать все в Москве, взять в охапку беременную жену, уехать на Алтай с формулировкой: «Что-то я заебался», – для этого нужно быть эпическим. К нему Валера и собирался привезти монаха.

Саша знаком с братьями Таланиными много лет. Познакомились они с ним до переезда в Москву, когда еще жили в Самаре.

Мы собрали последние деньги, купили билеты, накинули рюкзаки на плечи и на три дня поселились в плацкарте «Москва – Бийск».

Когда приедем, Валера уже будет там с монахом.

Если есть место, по которому нужно блуждать в поисках национальной идеи, – это московские железнодорожные вокзалы. Обязательно утром, когда нет солнца и небо затянуто серым целлофаном. Еще дождь. Противный. Колючий. Пусть хлещет по скукоженной в кучку морде. Непременно утром, в час пик.

Чтобы вас не угораздило проникнуться романтикой путешествий, не вздумайте бродить здесь в хорошем настроении.

На Ярославском, где «Москва – Пекин», еще и проводницы милые. Глаза у них раскосые, шапочки красные. Конечно, они не такие полезные, как «Киев – Москва». Там проводники больше похожи на наркокурьеров – маленькие стремительные глазки, судорожные пальчики и купе проводников, доверху забитое сумками с контрабандой. Вам не сюда.

Вам чуть левее, где пригородные электрички. За турникеты. Сейчас как раз одна из них переваливается с боку на бок, крадется вдоль платформы переевшим хряком.

Электричка натужно сделает «пффф». По платформе побежит, как Мамай от Тохтамыша, та самая национальная идея. Она застыла в выпученных глазах Марины Сергеевны, которой раздавил ногу Ипполит Станиславович. Промелькнула незаметной искрой в улыбке Елены Степановны, которой всю дорогу улыбался Олег Дормидонтович. Ее отголоски можно найти на самом дне души Пульхерия Заболотного, которому Автандил Семенович обещал обгрызть лицо, из-за того, что Заболотный облокотился на него в вагоне.

Идея эта очевидна, как грипп в декабре, – оставить свой след. Марине Сергеевне хочется оставить след с помощью колена на первичных половых признаках Ипполита Станиславовича. Елене Степановне на судьбе Олега Дормидонтовича в виде трех милых спиногрызов и язвы желудка. У Автандила Семеновича и того проще, он все уже озвучил и про лицо Пульхерия Заболотного, и про местечковый каннибализм в местах массовых скоплений людей.

Выходим с платформы в город, через павильон с турникетами. Бетонная лестница из трех ступенек. В бетоне монументально красуется след от ботинка, рядом с которым художественно выведено самое емкое и энергичное слово в русском языке. Пускай не очень ясна концептуальность инсталляции, но есть в этой прозе какая-то бесконечная поэзия.

А если вам нужно разобраться с национальной идеей досконально, тогда садитесь в поезд дальнего следования, как это сделали мы с Таланиным. И вперед, дня три, а лучше четыре. Смотрите в окно на утыканную деревьями родину и разбирайтесь. К концу путешествия, когда жопа слипнется от того, что ее три дня не мыли, и будет казаться, что за пределами этого поезда жизни нет, вы все поймете.

В поезде мы пили. Много пили. Когда поезд останавливался, спрашивали у проводницы: «Сколько будем стоять?» – и выскакивали на платформу.

Там брали пиво и пирожки у бабулек. Таланин называл это игрой в русскую рулетку. Не было никакой гарантии, что после пирожков мы вообще доедем до места. Но пирожки были вкусные, жирные, и не есть их было невозможно. Отсутствие последствий поедания этой выпечки наполняло гордостью и верой в русскую бабушку.

У одной такой старушки мы купили все пирожки и три литровых банки малинового варенья. Не потому, что хотелось, а потому что бабушка была настолько старая, что было непонятно, как она вообще дошла от дома до платформы.

Бабуля со слезами на глазах посмотрела на нас и сказала:

– Осторожней там, сынки, эвона что творится.

– Что творится? – спросил я.

– Взрывают, взрывают же. Поезд же из Ленинграда взорвали.

«Граждане пассажиры, заходим в вагон», – приказала проводница.

Я успел купить на станции местную газету и залетел в поезд.

«13 августа 2007 года в 21:38 перегоне Бурга – Малая Вишера в поезде № 166 сообщением Москва – Санкт-Петербург, при скорости 180 км/ч произошел подрыв под 2-й секцией локомотива за 30 метров до путепровода. По предварительной информации пострадали 25 человек, из них 6 госпитализированы», – прочитал я Таланину вслух.

– Пиздец, – сказал он.

– Пиздец, – ответил я.

– Умер кто?

– Вроде нет. – Я открыл по пиву себе и Таланину.

– Пусть поправляются, – сказал Таланин.

– Пусть, – ответил я и в три глотка опустошил бутылку.

На третий день, часа за два до прибытия на конечную, я стоял в дупель пьяный возле верхней плацкартной боковушки и смотрел на абсолютно прекрасную девичью задницу. Ее хозяйка спала и немного похрапывала, не чувствуя, что оголила тыл.

Задница была настолько прекрасна, что я впал в транс. Я представлял, что можно с ней сделать, и, кажется, даже начал тянуться к ней рукой.

Девушка, будто почувствовав мой взгляд, проснулась, резко повернулась и уставилась на меня.

– Вы знаете, что такое любовь? – спросил я.

– Что вам нужно? – спросила она.

– Любовь, – ответил я и почувствовал, как подкатывает тошнота от выпитого за эти дни.

– Любовь – это не ко мне.

– Ладно, – ответил я и побежал блевать в туалет.

«Любовь – это не ко мне», – запомнил я для своей книги и нажал на педаль унитаза.

В Бийске нас встретил Саша, довез до своей деревни и безапелляционно сообщил, что завтра мы идем на Бабырган. Две недели искать дзен, очищаться аскетизмом, и только потом монах будет давать нам посвящение, отчего мы невероятно просветлимся, познаем сущность бытия и проникнемся величием бесконечности. Меня это устраивало.

Бабырган. Гром Гора, как называют ее местные. Ну как гора – сопка. Высота километр и восемь метров.

На следующий день мы набили рюкзаки консервами, взяли палатки, навьючились, как верблюды, и с утречка выдвинулись.

Насторожиться нужно было в самом начале, когда подошли к подножию.

Старый, сморщенный, как засохшая какашка, коричневый, как трехсотлетняя курага, алтаец, которого мы встретили по пути, по-отечески напутствовал и предупреждал: «Не ходили бы вы туда. Знаете, почему Гром Гора? Там молнии в одно место по десять раз подряд попадают. Если идет гроза в этом районе, все молнии, абсолютно все, бьют в Бабырган. Священное место, сакральное, шаманское. Бабырган чужих не любит, а местные духи, если чувствуют, что люди пришли с нечистыми помыслами, если души их черствы, а сознание затуманено, могут навредить».

– Нас устраивает, – ответил я алтайцу, и мы двинулись дальше.

Мне было интересно, как Саша будет забираться на гору. Он был абсолютно шарообразной формы. Человек-сфера. Длинные волосы до пояса и борода до пуза делали его похожим на сказочного персонажа или фигурку Хотея, которого продают вместе с золотистыми лягушками для привлечения денег.

Саша был единственным, кто серьезно отнесся к словам алтайца.

Он вообще был улетевший по всей этой шаманской теме. Я уверен, что он даже спал с бубном под подушкой. Пока мы забирались на гору, он рассказывал нам всякие жуткие вещи о том, как люди тут пропадали, как волки кого-то утащили, как молния убила и вообще здесь НЛО регулярно паркуются.

Мы забрались почти на самый верх. Нашли удобную полянку, разбили лагерь. Если бы мы не были идиотами, то обратили бы сразу внимание, что деревья вокруг полянки очень странные. Это потом уже мы поняли, что все они разбиты молниями, а вначале показалось вполне удобным, что так много дров для костра.

Оказалось, что воды на горе нет. Хотя Саша уверял, что мы обязательно найдем родник. Перспектива вырисовывалась замечательная, придется иногда спускаться с горы, идти несколько километров до ближайшего колодца, потом обратно лезть на гору с приличным весом.

В первую же ночь разразилась такая гроза, что мы сразу вспомнили слова алтайца. Три здоровых мужика забились в одну палатку и растопырились там от страха руками и ногами.

Ветер был такой силы, что легко можно было спланировать с горы вместе с палаткой. Дождь, град, молнии. Я в первый раз услышал, а потом увидел, как дерево разлетается от удара молнии в щепки.

– Саша, Саша, что это?! – кричал Таланин.

– Это Гром Гора! Походу, нам пиздец, если молния в палатку попадет, – отвечал Саша.

– Держи палатку, блять! – орал я.

– Да я держу! – истерил Таланин.

Молния ударила совсем рядом. Я оглох на несколько секунд.

– Что делать? – спросил Таланин.

– Нихуя не делать, молиться! – сказал Саша.

– Кому хоть? – спросил я.

– Да все равно уже! – как-то совсем обреченно ответил Саша и добавил: – Ом мани падме хум на хуй!

– Я писать хочу, – сказал Таланин.

– А я к маме, – ответил я.

Гроза закончилась уже под утро. Мы вылезли из палатки и решили, что надо спускаться отсюда.

Посовещались и решили, что вот так вот сразу сдаться – это как-то не по-дзенски. Остаемся.

Днем мы ходили по окрестностям и диву давались, сколько тут всего непонятного и странного. Огромные камни, в которых словно точнейшим инструментом выдолблены глубокие колодцы, где собиралась дождевая вода. Каменные реки из каких-то красных валунов. Головокружительные обрывы, глубокие пещеры, густой лес.

Было еще несколько гроз, но никто уже не паниковал. Видимо, дзен понемногу начал проникать во внутренности, и стало как-то все равно, попадет молния в череп или нет.

А потом мы решили, что нужно покорить вершину. Решили и пошли. Саша сказал, что самое главное – не встретить леопарда.

– Саша, какого еще леопарда? – спросил Таланин.

– Да местные рассказывали, есть тут скала ближе к вершине. Похожа на голову леопарда издалека. Говорят, что плохое место. Леопард может начать нас проверять.

– Бред какой-то, – сказал я.

Леопарда мы встретили. Ну скала, ну да, похожа на голову леопарда. Саша сказал, что нужно сделать подношение. Достал из рюкзака палочки-вонючки, поджег и воткнул их в трещину в голове леопарда.

Забраться на вершину оказалось не так просто, как мы думали. Мы начали злиться и орать друг на друга. Я хотел идти уже протоптанной до нас тропинкой. Таланин уверял, что надо подниматься по камням, так будет быстрее, а Саша вообще уже никуда не хотел идти и сказал, что пойдет обратно в лагерь. Мы с Таланиным пошли наверх каждый своим путем.

Оказалось, что тропинка, по которой я решил идти, ведет не наверх. Через полчаса я вышел на небольшую полянку, плотно заросшую высокой травой. Я решил пройти через нее и посмотреть, что там дальше.

Все шло хорошо до того момента, пока я не понял, что трава не просто высокая, что это какая-то аномально высокая трава вперемешку с жестким и колючим кустарником.

В общем, куда иду, я не видел, потому что даже при моем росте трава скрыла меня полностью.

Солнце палило прилично, поэтому из лагеря я вышел в шортах. Ни футболки, ни еще какой одежды не взял. Через час блуждания в траве я понял, что, видимо, не дойду куда надо. Тело саднило от мелких порезов. Я перестал понимать, куда надо идти. Наверх мне уже было не нужно.

Кое-как выбрался из травы. Выбрался и понял, что заблудился. Заблудился на горе. Как можно заблудиться на горе? Это же не Гималаи.

Я решил залезть куда-нибудь, откуда будет видно всю местность сразу. Но это оказалось совсем непросто. Там, где, мне думалось, можно пройти, я натыкался на овраг, обрыв или еще что-нибудь.

Я бродил по горе уже девять часов. Злость сменилась страхом. Солнце село. Прохлада рисовала не очень радужные перспективы. Ночевать на горе совсем не хотелось. Вспомнились алтаец, леопард, молнии, волки, НЛО.

Надо спускаться. Я решил, что просто буду идти вниз. Спущусь, дойду до какой-нибудь деревни, заночую, утром вернусь на гору.

Когда стало совсем темно, началась паника. Я носился по горе как ужаленный, орал, материл Сашу и Таланина. Чем больше я расходился, тем сложнее становилось спускаться. Уже почти в самом низу мне пришлось целый час обходить овраг. Когда овраг закончился, начались какие-то заросли, через которые я никак не мог продраться.

Я был близок к тому, чтобы сдаться. Сел на большой валун. Закрыл глаза и решил, что все, с этого места больше не сдвинусь.

Когда перестал двигаться, я понял, сколько от меня было шума. Посмотрел наверх. Кто-то старательно натыкал иголкой дырок в небе, и теперь оно блестело звездами. Было настолько тихо, что я слышал собственный пульс. Я перестал паниковать и решил, что просто вот так посижу до утра. Какое-то невероятное спокойствие и тепло разлилось по телу. Представил, как где-то там по горе носятся еще два придурка. Улыбнулся, встал и увидел хорошую, утоптанную тропинку, ведущую вниз.

Примерно в километре от меня виднелись огни какой-то деревни. Я пошел на свет. Дошел до ближайшего дома, аккуратно постучал.

Дверь открыл тот самый алтаец, который как сморщенная какашка. Он осмотрел меня с ног до головы и начал ржать, как лошадь Пржевальского. Я его понимал. Весь исцарапанный, грязный и охуевший предстал я перед его узкими очами.

– Что-то вы долго продержались, я думал, в первую же грозу сбежите. – Алтаец, кажется, очень радовался. – Чего с тобой случилось?

– Заблудился, – ответил я.

– Леопарда что ли встретили? Поссорились?

– Угу.

– Это гора вас проверяла.

– Слушай, ты серьезно? – Я начал злиться.

– Ладно, чай будешь?

Алтаец напоил меня крепким чаем, уложил спать. Утром я снова пошел на гору. Подошел к подножию, уселся на землю. Я увидел, что Таланин и Саша спускаются с горы.

– Тоже заблудился? – спросил Саша.

– И вы? – спросил я.

– И мы, – сказал Таланин.

Монах был совсем настоящим. Не таким, как тот, которого Валера привозил в прошлый раз. Валера говорил, что он – настоящий практик. Двадцать лет просидел в горах и все познал.

Что именно он познал, мне было непонятно, но от него реально веяло какой-то благодатью и космическим спокойствием. Иногда мне казалось, что он, когда ходит, то не касается ногами пола.

Мы жили в доме, который Саша снял на время нашего пребывания. Сам Саша жил неподалеку в другом доме, с женой и ребенком. Каждую субботу мы ходили к нему в баню.

Люди, встречающиеся по пути, смеялись и показывали на тибетца пальцем. Одет он был в традиционное платье тибетских монахов.

Монах тоже смеялся и что-то бегло говорил Валере на тибетском. Мы просили Валеру перевести.

– Он говорит, что понимает этих людей, им смешно, что он, по их мнению, нелепо одет, а может, им даже его жалко, только они не понимают, насколько ему жалко их.

– Что он имеет в виду? – спросил я Валеру.

– Ну, дескать, ему жалко, что они все умрут и за всю жизнь не сделают ни одной попытки понять, что вообще тут на земле делают.

– Ясно, – ответил я, и мне почему-то стало невыносимо жалко себя.

Я понял, что до ужаса хочу обратно в Москву. Мне казалось, теперь знаю, что дальше писать в своей книге. Я как никогда хотел стать писателем. И снова начал представлять, как живу в доме писателей в Лаврушинском переулке в Москве. Еще я понял, что очень хочу трахаться.

Мы с Таланиным пробыли на Алтае год. Валера уехал оттуда вместе с монахом в Сочи. Монах очень хотел увидеть море. После Сочи они должны были вылететь в Индию. Валера сказал, что не знает, когда мы встретимся в следующий раз.

Мы с Таланиным погрузились в поезд и двинули на Москву.

Всю дорогу мы почти не разговаривали. Не пили. Не покупали пирожки на остановках. Каждый думал о своем.

Проводник включил в вагоне радио.

«В Цхинвале возобновилась стрельба. Российские миротворцы ведут ожесточенный бой с грузинскими регулярными частями на южной окраине в Цхинвале. Об этом сообщил представитель командования миротворческих сил. Напомним, что минувшей ночью войска Грузии вошли на территорию Южной Осетии. Убиты по меньшей мере тысяча четыреста мирных жителей», – сказали по радио.

– Помянем? – спросил я у Таланина.

– Помянем, – согласился он.

На следующей остановке мы взяли пива, а ночью продолжали поминать уже в вагоне-ресторане.

Москва встретила дружелюбно. Ласковым солнцем и августовским теплом.

Только сейчас я понял, что идти некуда. Понятно, что хозяйка не будет ждать нас год и держать арбатскую квартиру. Таланин прямо на вокзале купил билет до Оренбурга. Я поехал в подмосковный город О. к матери.

Первым делом дома я открыл ноутбук и разом написал десять страниц. Я еще не знал, что на следующий день удалю их, но сейчас я как никогда чувствовал себя писателем.

Я прожил дома до декабря. Писал по несколько страниц и удалял их на следующий день. Мне казалось, что я пишу как девятиклассник школьное сочинение. Так оно и было.

В один из дней отчим в очередной раз ушел в запой. Мать сидела на кухне. Он сидел напротив и выпрашивал денег на бутылку. Сначала умолял, потом угрожал, затем снова угрожал.

Я вышел из своей комнаты, прихватив табуретку. Спокойно зашел на кухню и разбил табуретку ему об голову.

Правду говорят: «Был бы трезвый, умер бы».

Когда отчим вышел из запоя, он сказал мне: «Наверное, ты понимаешь, что ты здесь теперь не можешь жить». «Понимаю», – ответил я.

Собрал вещи, благо весь мой скарб умещался в одном рюкзаке. Поцеловал мать и пошел на электричку. Решил по дороге зайти в торговый центр, что отгрохали на месте рынка, где я работал охранником. Я был уверен, что дядя Гриша до сих пор работает там, и мне очень хотелось навестить его.

Он действительно там работал. Дядя Гриша совсем не изменился. Над шевроном «Страж» на спине по-прежнему красовался флаг Тибета.

– Повзрослел, – сказал дядя Гриша, когда увидел меня.

– Наверное, – ответил я.

– Ну что, барменом работаешь?

– Нет, давно уже не работаю.

Дядя Гриша улыбался и смотрел так, словно хотел много еще о чем поговорить. А я чувствовал, что мне совсем нечего ему сказать. Я даже не понимал, зачем хотел его увидеть.

Мы выкурили по сигарете. Дядя Гриша крепко пожал мне руку и спросил напоследок:

– Книгу-то прочитал?

– Прочитал, – ответил я и добавил: – И не раз.

– Вот и хорошо, – сказал дядя Гриша.

Я сел в электричку. Следующая остановка Новогиреево. Осторожно, двери закрываются.

Я сидел на Курском вокзале и не понимал, как дальше действовать и куда идти. Голосовые объявления на вокзале приказывали мне бояться: оставленных случайно или специально забытых сумок, каких-нибудь коробок или пакетов. В таких случаях надо сообщить куда надо, придет обученная собака, все проверит.

Потом сказали, что, если увижу что-нибудь, пропагандирующее нацизм, я должен сообщить куда надо. Это было что-то новенькое. Вряд ли в таком случае придет обученная собака. Ее никак нельзя обучить отличать нарисованный на заборе хуй от свастики. Но кто-нибудь обязательно придет. Назначит экспертизу.

Потом сказали, что нужно быть внимательным и «сообщить о подозрительных лицах».

Я спустился в метро. В метро сказали, что еще нужно сообщать, если заметил «лиц в пачкающей или грязной одежде». Что делать, если лицо в грязной, к тому же пачкающей одежде забыло сумку, нарисовало на вагоне хуй, а на стене вестибюля свастику, зигануло и убежало вверх по эскалатору – не сказали. Но я догадался. Наверняка, есть кто-нибудь, кому можно сообщить и кто во всем разберется.

Я доехал до центра и вышел на станции «Охотный ряд». Набрал номер Андрея Ниподатенко. Я не был уверен, что он возьмет трубку, да и прежний ли у него номер. Но он ответил. Ответил и обрадовался.

– Ян, ты! Ты где пропадал?

Мне показался странным его вопрос. Он и сам ни разу мне не позвонил за все это время.

– Давай, приезжай ко мне! – почти орал он в трубку.

– Куда ехать? – спросил я.

– В Чертаново, сейчас адрес эсэмэской кину.

Телефон брякнул сообщением.

– Получил?

– Получил, – ответил я, – скоро буду.

Декабрь в этом году выдался снежным. Снег валил хлопьями, но тут же таял. Люди спешили спрятаться в метро. Многие шли с зонтиками, что мне казалось нелепым. Никогда не понимал, как можно прятаться от снега под зонтиком.

Андрей Ниподатенко открыл дверь и крепко обнял меня. Я почувствовал, что от него разит недельным перегаром.

– Проходи, проходи, я сейчас в магазин сбегаю, – сказал он и действительно убежал в магазин.

Андрей Ниподатенко принес три бутылки водки, курицу гриль, банку соленых огурцов, апельсиновый сок, томатный сок и буханку черного хлеба.

Такой классический набор говорил только об одном – отступать он не собирается, а я не смогу бросить товарища одного. Судя по запаху в квартире, линия фронта здесь проходит уже давно и пока никто не побеждает.

Андрей Ниподатенко отломил от куры лапы, разлил по рюмкам водку.

– Ну, за встречу, – сказал он.

– За встречу, – поддержал я тост и опрокинул рюмку в себя.

Он тут же налил следующую. Темп мне стал понятен. Мы выпили по три. Я прикурил сигарету.

– Где пропадал? – спросил Андрей.

– На Алтае был.

– На Алтае красиво.

– Согласен, – ответил я и спросил: – А ты?

– Я же контракт подписал. Служу.

– Во как!

– Четвертый десяток дураку.

– И как там? – спросил я.

– Нормально. Чего я в этой армии не видел?

Мне показалось, что Андрей Ниподатенко сильно постарел. Он и так никогда не блистал красотой, а сейчас походил на обычного спившегося мужика. Рожа опухшая. Под глазами мешки, но гладко выбрит.

– Ты сам как? – спросил он и налил еще по одной.

– Нормально в принципе. Не знаю, правда, где остановиться, с жильем проблемы, – ответил я.

– Можешь у меня остановиться.

Я представил эту перспективу и четко увидел себя уже через месяц такого же опухшего, с мешками под глазами, как Андрей Ниподатенко.

– Я подумаю.

– Слушай! Есть же у меня знакомая одна, вроде комнату сдает за копейки. Правда, в Подмосковье.

– Годится, – обрадовался я.

Андрей начал куда-то звонить.

– Все, договорился. Только заехать можешь после Нового года, в январе. Там какой-то тип живет, у него до Нового года оплачено.

– Нормально, – согласился я, не представляя, где буду обитать почти месяц.

– Я уже сказал, можешь у меня пожить.

– Решим.

Следующую бутылку разливал я.

Уходить от Андрея Ниподатенко я собрался уже под утро. Точнее, выползать. Я слабо понимал, где нахожусь и кто я вообще. Это та стадия алкогольного опьянения, когда практически достигаешь просветления. Тело еще слушается. Оно даже готово куда-то идти, но разум не подчиняется.

– У меня тут есть кое-что, – сказал Андрей, когда я вышел из квартиры и повис на перилах, чтобы перевести дух.

Он протянул мне какой-то белый порошок, завернутый в пищевую пленку. Совсем немного, с ноготь большого пальца.

– Что это? – спросил я.

– Скорость, – ответил Андрей. – Все сразу не нюхай, это где-то раза на четыре.

– А зачем?

– Если протрезветь резко захочешь.

– О! Тогда ладно. – Я убрал порошок в карман.

– И номер запиши, ну, квартира в декабре. – Андрей продиктовал мне номер и спросил: – Увидимся еще?

– Увидимся, – ответил я, но почему-то был уверен, что вижу Андрея Ниподатенко в последний раз. Я обернулся и спросил у него: – Андрей, что такое любовь?

– Не знаю, Ян, но что-то хорошее, – ответил Андрей Ниподатенко и добавил: – Узнаю, скажу.

Я вышел на улицу. От свежего утреннего воздуха закружилась голова. Сел на скамейку возле подъезда. Меня мутило. Я не мог остановить «вертолет».

Это был один из тех противных декабрьских дней, когда еще не зима, но уже не осень. И вроде температура плюсовая, но все равно мерзнешь, как скот.

Я достал из кармана порошок, что дал Андрей. Отсыпал на скамейку на две дорожки. Раскатал карточкой на метро. Я не знал, что это такое – скорость, но протрезветь мне очень хотелось. Андрей обещал, что так и будет.

Через двадцать минут я обнаружил себя тут же, на скамейке, но абсолютно трезвым, словно и не бухал всю ночь. Голова прояснилась. Хотелось срочно куда-нибудь идти. Кому-нибудь звонить. Да делать что угодно. Главное, делать. Настроение было великолепным.

Я до обеда бродил по городу. Иногда нужно выйти из квартиры, побродить по городу просто для того, чтобы убедиться в том, что мир и люди в нем по-прежнему существуют. Нырнуть в толпу, почувствовать ее бессознательный поток. Зажмурить глаза от слишком яркого солнца или вздрогнуть от холодных капель дождя.

У мира одно потрясающее качество – он существует сам по себе. Просто так. Ничего не нужно придумывать, ничего создавать. Не нужно держать в памяти каждую деталь, достаточно внимательно наблюдать, и мир обязательно откроет для тебя элементарную красоту момента.

Иногда кажется, будто мир существует только для красоты. Для самой идеи красоты. Всего лишь стоит держать глаза открытыми, чтобы не пропустить тот момент, когда он обнажает красоту.

Никогда нельзя сказать точно, где и когда тебя поджидает красота. Можно убить целый день, бродить в поисках красоты в картинной галерее или на выставке современного искусства, но так и не встретить ее. Сдаться под вечер, перестать искать, и в этот момент красота обрушится на тебя причудливо отраженным светом уличных фонарей от луж под ногами. Не успеешь поднять глаза, как она тут же вцепится в твой взгляд случайной игрой цвета в витрине магазина.

С красотой нужно быть осторожным. Ее может стать слишком много. Справишься с ней или станешь очарованным – неизвестно.

Стать очарованным – заболеть красотой. Есть опасность начать искать ее повсюду вместо того, чтобы наслаждаться случайными проявлениями.

А город сегодня был красив. Скорее всего, это от порошка, но тем не менее.

Любовь – это красота.

К вечеру я оказался в интернет-кафе. Еще в поезде Таланин рассказывал, что сейчас в интернете набирают популярность социальные сети. Я не очень понимал, что это такое, но, когда он объяснил, что там можно найти людей из прошлого – одноклассников, однокурсников, – мне очень захотелось посмотреть, что это такое. Таланин сказал, что нужно искать во «ВКонтакте».

Я зарегистрировался и начал вспоминать людей, с кем учился. Первым делом решил найти Юлю Кондратьеву. Мою первую школьную любовь.

Как же я по ней страдал. Влюбился я в нее в десятом классе, когда уже понимал примерно, как устроена женщина, и яростно дрочил на порнографические карты, которые мы с другом детства Леней стащили у его отца.

Мы честно поделили колоду пополам. Сначала хотели, чтобы я взял себе всех брюнеток, а он всех блондинок, но потом решили положиться на удачу.

Любимой картой у меня стала дама червей. Там сисястая дамочка отсасывала огромный черный хуй.

Но на Юлю Кондратьеву я дрочить не мог. Мне казалось, что я тем самым ее оскорбляю. А ведь я ее любил. Как я мог оскорбить это нежное создание.

Любовь в этом возрасте ранимая, нежная и, наверное, ненастоящая. Она, как рисунок на песке, исчезает при первом же дуновении ветерка взрослой жизни.

Но тогда, в десятом классе, я не знал покоя.

Конечно, это была безответная любовь. Юля была слишком красива и слишком быстро взрослела, чтобы обращать внимание на своих одноклассников. Юля общалась с мальчиками постарше. Кто уже окончил школу, но еще не ушел в армию или уже учился в университете.

Я писал для нее стихи. Тетрадями. Даже научился играть на гитаре, чтобы спеть ей песню собственного сочинения. Я писал так много стихов, что на полном серьезе планировал стать поэтом.

Когда все-таки решился и принес Юле свои стихи и сказал, что люблю ее, она почему-то испугалась и больше со мной не разговаривала. Я ожидал какой угодно реакции, только не такой.

В одиннадцатом классе, почти перед выпускным вечером, я решился и подрочил на Юлю. И у меня получилось. Тогда я понял, что любовь прошла.

Стихов больше не писал. И гитару забросил. Теперь это было ни к чему.

А Юля Кондратьева на фотографиях во «ВКонтакте» была все так же прекрасна. Огонь рыжих волос. Зеленющие глаза. И двое детей. И муж. И все хорошо у нее.

Я просидел за компьютером до самого вечера, пока не почувствовал, что меня начинает отпускать волшебный порошок. Я снюхал остальное и почувствовал, что срочно хочу людей и музыки. Много людей. Много музыки.

И любви. Много любви. Хоть я и не знаю, что это такое.

Это был самый нелепый танец, который я видел. Музыка гремела. Свет бесновался. А она танцевала. Не в ритм. Какой-то свой танец под музыку, что играла в ее голове.

Слишком красивая. Слишком длинные ноги. И, наверное, слишком ненормальная.

Она точно что-нибудь знает про любовь, подумал я. Одним из побочных эффектов скорости оказалось непреодолимое желание трахаться. А может, так и было задумано. Еще я обкусал язык и щеки, пока не понял, что нужно жевать жвачку, чтобы не сожрать собственный язык целиком. Так тоже, наверное, было задумано.

Я подошел к барной стойке и заказал текилу. Опрокинув стопку, я почувствовал, как кто-то положил мне руку на плечо.

– Привет.

Передо мной стояла полная пьяная девушка, которая никак не могла сфокусироваться. Мне казалось, что ее зрачки, как полудохлые рыбы, плавают в аквариуме глаз.

– Привет, – ответил я.

– Моя подруга сказала, что у тебя красивый нос, и она хочет познакомиться.

Девушка показала рукой на ту странную, длинноногую, слишком красивую.

– Ее Наташа зовут, подойди к ней, ладно?

– Ладно, – ответил я.

Наташина подруга отчалила от стойки величественно, словно старинный парусный корабль, покачивая внушительной кормой.

Я дождался, когда Наташа присядет за столик.

– Меня Ян зовут, – сказал я.

– Наташа, – ответила она, – присядешь?

Я уселся и онемел. Вообще не мог произнести ни слова.

– Ты как-то слишком интенсивно жуешь жвачку, – сказала Наташа.

Только сейчас я заметил, что действительно жую как-то яростно.

– Чего молчишь? – спросила Наташа.

– Не знаю, что говорить. Твоя подруга сказала, что ты хочешь познакомиться.

– Проводишь меня домой?

Я почувствовал, что меня сняли, и это было чертовски приятно.

Мы поехали к ней домой на такси. В такси целовались. Наташа трогала меня за хуй. Город плыл за окнами машины лимонами уличных фонарей.

Когда добрались, порошок уже отпускал. Я понял, что этому поспособствовало спиртное, и запомнил это на всякий случай.

– Иди в душ, – сказала Наташа.

– Ладно, – сказал я.

После меня в душ ушла она. Я лежал в кровати и ждал. Хотел подрочить, но боялся, что потом не встанет.

Она вышла из душа голая. Залезла на меня сверху и начала отсасывать. Затем поползла по мне вверх, раздвинула ноги над лицом. Я смотрел на ее пизду, похожую на лопнувший вареник, и мне ничего с этим делать не хотелось. Я взял ее за волосы, стащил с себя, поставил раком и вставил.

Оказалось, что Наташа совсем не контролирует себя во время ебли. Она не стонет, не кричит, она орет благим матом. На всю квартиру. Я уверен, что даже на улице ее вопли было слышно. Она что-то умудрялась говорить при этом. Какую-то совершеннейшую чушь. Называла меня богом. Так и говорила: ты бог! Бог! И тут же материла. Кричала, что я мудак, сволочь, козлина. Я всеми силами пытался не заржать, поэтому сосредоточился на ритме. Но это было невозможно слушать. Я почувствовал, что у меня начинает падать. Тут же вытащил. Я изобразил, что кончил, смачно плюнув ей на спину.

Утром Наташа меня не отпустила. Так и сказала:

– Если тебе не надо никуда идти, подожди меня здесь.

И ушла на работу.

Героическая женщина, подумал я, когда она закрыла за собой дверь. С такой похмелюгой на работу. И ведь не расстроилась поутру, что у нее в постели мужик какой-то лежит и помнит, по всей видимости, все. Монументальная дамочка.

Наташа вернулась вечером. Весь день я проспал. Когда в замке заскрежетал ключ, я хотел было вскочить. Случилась со мной какая-то паника. Но Наташа с порога сказала:

– Скучал?

Я откинулся на подушку, успокоился и ответил:

– Да.

Это был лучший вариант, который только можно было придумать. Я на полном серьезе рассчитывал перекантоваться у Наташи до Нового года, чтобы спокойно заехать в квартиру, что обещал Андрей Ниподатенко.

Но, видимо, Наташа мои планы не разделяла и через два дня сказала:

– А тебе никуда не надо?

– Надо, – сказал я, оделся и вышел из квартиры.

Надо было устраиваться на работу. Была мысль вернуться на Горбушку, но история этого места закончилась. Оно было как памятник прошедших лет, а какой смысл оживлять памятник?

Наташа жила на «Полежаевской». Я знал, что через одну станцию на «Ул. 1905-го года» есть торговый центр «Электроника на Пресне». Туда я и решил сходить, посмотреть, нет ли работы. В тот же день я устроился продавать пиратские диски с фильмами, музыкой, играми и программным обеспечением.

Огромным плюсом этой работы была ежедневная зарплата. Еще большим плюсом – возможность класть деньги в карман мимо кассы. То, что мне сейчас было необходимо.

Мы работали вдвоем с Алексеем. Продавец из Лехи был никакой, зато он был отличным собутыльником. Когда сумма заработанного за день достигала пяти тысяч рублей, мы затаривались пивом, закрывали павильон и бухали. Или накрывали в подсобке тут же в павильоне и по очереди ныряли туда, до тех пор, пока уже не было сил оттуда вылезти.

Каждый день я звонил Наташе и спрашивал, можем ли мы увидеться. Не то чтобы мне очень ее хотелось, я рассчитывал на ночлег. Иногда она соглашалась. Я приезжал. Мы трахались. В те дни, когда поехать к ней не получалось, я ночевал в павильоне или всю ночь бродил по центру Москвы, заглядывая то в один бар, то в другой.

Такими ночами было тоскливо. Я чувствовал себя одиноким и даже несчастным, не понимая почему. Обвинял себя, что так и не написал книгу и ни на шаг не приблизился к своей мечте. Еще больше казнил себя за то, что ничего не понял на Алтае. Я так мечтал, что после этой поездки мозги встанут на место, появится легкость мышления. И вообще, где мое просветление? Когда я буду Будда? Я снова и снова перечитывал «Чудеса естественного ума». Там было сказано, что: «Таким образом, естественное состояние ума становится более ясным: непосредственно на собственном опыте мы постигаем единство и тождественность ясности и пустоты, и затем мы можем достичь осознания неразрывного единства ясности и пустоты в естественном состоянии». В моем естественном состоянии я ничего, кроме ощущения, что все тлен, достичь не мог.

Квартира освободилась немного раньше. За пару дней до Нового года. Я снова жил в Подмосковье. В городе Балашиха.

Новый год я давно уже разучился ждать. Жду только, когда отгремят праздники, прекратится толчея и суматоха, истеричные поздравления родственников и знакомых.

А ведь что-то же было такое раньше в брендированных черным ромбом марокканских мандаринах в детстве, что до сих пор случайной вспышкой в памяти возвращает ненадолго в безмятежность. Когда счастье заключается в колючих иголках пахучей елки, в пакете конфет и хлопках китайских петард за окном.

Как только я поселился в Балашихе, Наташа активизировалась. Я стал приезжать к ней почти каждый день. Мне нравилось бывать у нее, хоть меня и раздражала немного ее квартира один в один как выставочный стенд в IKEA.

В Наташе что-то изменилось. Она стала нежнее. Раздражалась, когда я уезжал в Балашиху и спрашивала: «Чего тебе здесь не сидится?»

Как-то вечером, после очередного сумасшедшего секса, она положила мне голову на плечо и сказала:

– Я люблю тебя, Ян.

– А что такое любовь, Наташ? – спросил я.

Она ничего не ответила и повернулась ко мне спиной.

Мне стало неловко оттого, что она обиделась, и я, сделав над собой усилие, сказал: «Я тоже тебя люблю».

Через месяц она сказала, чтобы я переезжал к ней. И я переехал, продолжая платить за балашихинскую квартиру, чтобы, если что, не остаться на улице.

Наташе было тридцать два года. На четыре года старше меня. И это меня раздражало. Не потому что старше, а из-за ее попыток быть взрослой. Какая-то патологическая тяга к планированию всего и вся. Она говорила, что через три года должен быть ребенок. За год до рождения ребенка должен быть сделан ремонт в квартире. Все расписано на годы вперед, вплоть до того, как потом должны проходить похороны. У нее даже место на кладбище было зарезервировано.

Ее же, наоборот, раздражала моя неподготовленность к грядущему и нежелание готовиться. Но все это было терпимо, пока однажды в павильон на «Пресне» не нагрянули менты и работы у меня не стало.

Я втихаря радовался этому обстоятельству, потому что был уверен, что теперь точно буду писать книгу. Но радость была преждевременной. Наташа обвиняла меня в крушении ее планов и в том, что я ничего не делаю, а целыми днями сижу с ноутбуком. Так и было. Я действительно сидел и даже что-то написал. Пытался дать ей почитать, но она только отмахивалась и говорила: «Да не хочу я читать всякий бред, иди на работу устраивайся».

Через пару месяцев у нас исчез секс, а еще через месяц Наташа сказала, что у нее новый план на жизнь и я в него не вписываюсь.

– Ладно, – сказал я, собрал вещи и ушел.

Какой же я молодец, что продолжал платить за квартиру в Балашихе.

Все, что я написал, пока жил у Наташи, пришлось удалить. Это было нечитабельно. И снова в моей книге было только одно предложение: «У нее были огромные карие глаза». Я хотел исправить на первоначальный вариант с голубыми глазами, но не стал. Может, я все еще скучал по Лене?

Когда напивался, писал Наташе сообщения. Писал, что скучаю, что хочу увидеть и хочу трахнуть. Она не ответила ни на одно. Потом я жалел, что писал. Удалял ее номер телефона, но еще долго не мог удалить его из головы и снова писал, когда напивался. А напивался я постоянно.

Я почти не выходил из дома. Максимум до магазина за сигаретами и продуктами. В интернете нашел подработку. Администрировал интернет-магазин. Платили мало, а много тогда было и не нужно.

Я зарегистрировался на нескольких сайтах знакомств, общался в чатах и завел блог в ЖЖ.

Иногда садился за книгу и писал по пять страниц в день, но потом все удалял. Это по-прежнему было нечитабельно. Квартира в Лаврушинском переулке становилась все недостижимей.

Интернет-знакомства спасали. Пару раз ко мне приезжали виртуальные дамочки. Но по большей части все знакомства сводились к виртуальному сексу. Я превращался в профессионального кибердрочера.

– Я хочу тебя, – писал я какой-нибудь барышне.

– А как ты меня хочешь? – отвечала она.

– Хочу, чтобы ты отсосала, а потом я тебя выебу сзади.

– Я сейчас кончу, – отвечала она и присылала фотографию своих сисек или пизды. Или того и другого вместе.

Некоторые женщины подробно описывали, как и чего они хотят. Это было смешно и похоже на дамский роман самого низкого качества. В их сообщениях чуть ли не нефритовый стержень фигурировал и таинственная пещера наслаждений. Я смеялся, но исправно отвечал: «Пойду подрочу».

А потом я влюбился.

На фотографиях она казалась немного пухловатой, но это ее совсем не портило. Может быть, годам к сорока Марина расплывется, но сейчас, в двадцать пять, ее формы не могли не волновать.

Она каждый день присылала мне фотографии. Вот она гуляет с подружками, вот она дома, а вот она ездила отдыхать на море. Она никогда не присылала фотографий голышом. А я не просил, хотя и был бы не прочь посмотреть.

Марина жила в Питере и обещала приехать. Но у нее постоянно что-то не складывалось. А я действительно любил ее. Это было странно. Я любил человека, которого никогда не видел живьем. Я скучал, если она долго не писала. Бесился и ревновал. Мне казалось, что не пишет она, потому что с кем-нибудь сейчас ебется. Мы умудрялись ссориться и мириться по переписке. Я даже научился орать сообщениями. Она успокаивала. Говорила, что любит и скоро ко мне приедет.

Я устал ждать и сам поехал в Питер, ничего Марине не сказав. Она рассказывала, где живет. На фотографиях я видел ее дом, поэтому примерно представлял, где ее найти. Я думал – это будет сюрприз. Я представлял, как она обрадуется, бросится мне на шею и будем мы жить долго и счастливо. Я пойму наконец, что такое любовь, допишу книгу, ну а дальше все как и планировал: памятники, достояние республики и куча денег.

Я стоял возле ее дома с самого утра и ждал. Должна же она была рано или поздно выйти на улицу. Сидел на детской площадке и курил сигареты одну за другой, пока пальцы на руках не пожелтели.

И она вышла. Она шла с какой-то женщиной, видимо матерью. Мать оказалась невероятно толстой, неухоженной и запущенной. Хотя была не такой уж и старой. Лет сорок пять.

Я подошел и сказал:

– Марина, привет.

– Здравствуйте, – ответила она.

– Привет, Ян, – сказала ее мама и добавила: – Марина – это я. А это – моя дочь.

В голове что-то треснуло, и резко заболело в висках. Больше я не сказал ни слова и сразу отправился на вокзал.

В поезде я крепко спал без снов. Москва встретила ноябрьским дождем. Город был ощетинившимся и недружелюбным.

Дома я включил телевизор: «27 ноября 2009 года в 21.35 мск на границе Новгородской и Тверской областей, на 284 км перегона Алешинка – Угловка в результате взрыва произошел сход трех вагонов скоростного поезда № 166 „Невский экспресс“, сообщением „Москва – Санкт-Петербург“. Число жертв крушения „Невского экспресса“ составило 28 человек, не менее 132 пассажиров получили телесные повреждения различной степени тяжести», – сказали в новостях.

Я сходил в магазин и купил бутылку пива. «Помянем», – сказал я в пустоту.

Две тысячи десятый год я решил отметить. Нет, я не собирался в гости и не собирался никого приглашать. Но решил пойти в магазин и на последние деньги купить красной икры, шампанского и сигарет.

Люблю, когда в мире есть что-то сакральное. Мир от этого становится выпуклым, смешным, пупырчатым. Многие барышни, например, считают сакральными те места своих организмов, от которых у мужчин случается эрекция. Иногда такое поведение пещеристого органа становится причиной любви. Каждый раз, когда хочется купить красную икру, сталкиваюсь с этой сакральностью в магазинах. Порой мне кажется, что после закрытия весь персонал продуктовых надевает пурпурные хламиды, украшает головы миртовыми венками и водит хороводы с торжественными песнопениями вокруг баночек с красной икрой. Иначе я не понимаю, почему ее не дают в руки. Несут на кассу чуть ли не на цыпочках, дескать – она там будет ждать вас.

Красная икра стоит рублей по триста за сто грамм. Привычная зеленая баночка стоит рублей шестьсот. Тут же лежит колбаса какая-нибудь странная за тысячу. Но колбасу такую не несут на кассу, словно это последняя колбаса на свете. Но икра! Красная! Это святое.

А вино, даже рублей за семьсот, почему на кассу не несут? А если у меня и колбаса такая в руках, и вино еще? Почему ко мне не приставляют особенного охранника, чтобы я случаем не сожрал все и не выпил в прямом эфире? А я ведь могу!

Икра и ее сакральность были мне очень нужны. Я подумал, а вдруг оно работает, ну, вот это – как встретишь. Почему-то я был уверен, что со следующего года начнется другая жизнь, не похожая на все, что было до этого.

В январе я устроился на работу. Это была первая моя работа, где я действительно увидел перспективу. Меня взяли менеджером интернет-проектов. Тех умений, что я приобрел, пока администрировал интернет-магазин, оказалось достаточно, чтобы устроиться.

Я первый раз работал в офисе. И мне нравилось. Коллектив оказался практически женским за исключением меня и еще одного парня, работавшего системным администратором.

Вот тут-то я и понял, что попа женщинам дана не только для того, чтобы волновать мужскую психику, но и для того, чтобы сшибать предметы интерьера, включая крупногабаритную мебель. Это никак не зависит от ширины, высоты и от других геометрических показателей женщины.

По всей видимости, женскую корму можно использовать не только для эстетики, поэтики, мятинга и восхищатинга, но и как тактическое оружие в локальных конфликтах. Некоторыми из них можно запросто давить пехоту государства с низкорослым населением. Китайцев, например.

С двумя такими орудиями массового поражения приходилось сталкиваться каждый день. Одна сидела совсем рядом и постоянно наносила мне легкие телесные повреждения, когда проходила мимо. То стол зацепит, отчего у него портятся нервы и бедный мебель начинает кряхтеть и поскрипывать, то меня, отчего я тоже нервничал и убегал в туалет ополоснуть лицо холодной водой, чтобы не дрочить на ее задницу.

Другая прекрасная женщина с выдающейся филейной частью все время вальсировала перед глазами. Никакой возможности работать, и легкий тремор конечностей.

Все-таки женская грудь штука не столь разрушительная для психики.

Но тут тоже есть своя особенность. Сиська может сохранить материальный мир в целости, но на ментальном плане камня на камне не оставит от личности. Иногда попадается такая сиська, что после ее ухода пару месяцев оправиться не можешь. Грезишь ею по ночам и пускаешь слюни.

Единственной женщиной на этой работе, которой я восхищался, была повариха в офисной столовой. Она меня жалела на обедах. На еду мне патологически было жалко денег. «В суповую тарелку две порции гречки», – говорил я обычно, исходя из установленного бюджета в сто рублей. Повариха смотрела на меня сердобольными глазами и причитала: «Не жрет совсем ничего, жалко-то как», – возьмет и закинет мне котлетку какую в нагрузку. Я смотрю на ее бедра. Понимаю, что именно они вдохновляли конструкторов гусеничной техники, и не спорю. Неизвестно во что может вылиться сострадание поварихи. А вдруг она мой отказ от котлеты вообще посчитает личным оскорблением?

«Любовь – это бесплатная котлета», – думал я.

Каждое утро в офисе начиналось с того, что, пока я пил кофе и запускал компьютер, приходилось слушать астрологический прогноз, который зачитывала главбух Анастасия сразу для всего офиса. В ее обязанности, кроме прямых, еще входил сбор дани с коллектива на дни рождения. Поэтому она точно знала, кто есть кто по гороскопу.

Гороскопы созданы для того, чтобы человек чувствовал свою причастность к бесконечности, ну или хотя бы к чему-нибудь известному или популярному. Один мой знакомый так и говорил: «Я по гороскопу – рыбы. Рыбы я! Знаешь, кто еще родился под этим знаком? – многозначительно поднимал бровь и с придыханием перечислял: – Курт Кобейн, Николай Расторгуев, Стив Джобс».

Я попробовал в нем разглядеть Кобейна, но воображение смогло впихнуть его только в Расторгуева. Где-то на задворках подсознания «the man who sold the world» плавно трансформировался в батяню-комбата, затем в Люсю-агрегата, и пошел Стив Джобс по полю с конем.

Когда я жил на Арбате, у нас с Таланиным был замечательный сосед. Философствующий алкоголик. Исповедовал ценности объективизма. Утверждал, что только разум, индивидуализм и разумный эгоизм могут быть достаточным интеллектуальным обоснованием смысла жизни. Поэтому все в себя. В любой последовательности: пиво – водка, водка – пиво.

Жена от него ушла после того, как он допил последний флакон ее духов. Духи были настоящие, французские. Не знаю, что французы в них добавляют, но с соседом случились язва и Вольтер. Так и сказал, когда зашел взять в долг сто рублей: «А язва, кстати, болезнь Вольтера», – важно ткнул пальцем в потолок, где, видимо, затаился Вольтер.

«Угу, а по гороскопу ты – Николай Расторгуев», – подумал я, но не стал вступать в дискуссию. Я в философии слаб.

У женщин с астрологией особенные отношения. У некоторых, например, среди мужчин самый распространенный знак Зодиака – мудак.

С философией у женщин почти как у меня – полный швах. Они предпочитают точные науки. Или на крайний случай географию, чтобы популярно объяснить, в какую именно сторону отправиться, если ты самый распространенный знак Зодиака.

Уверен, когда на свет рождается женщина, где-то в мире синхронно рождается мудак. Потому что в жизни каждой женщины должен быть мудак. Если мудака в ее жизни не было, значит, и женщина она неполноценная, и даже поговорить в кругу подруг ей будет не о чем. Мудак воспитывает в женщине характер и жажду жить. После мудака жизнь в женщину вливается потоком, она цветет и становится мудрее, богаче, спокойнее. Вселенная гармонична, поэтому распределяет мудаков равномерно. Чтобы ни одна самка не осталась без мудака.

Если ты мудак – радуйся. Тебя всегда будут окружать красивые женщины. Вселенная не терпит неоднородностей и компенсирует энергию красоты деструктивной энергией мудаков.

Иногда пространство дает сбой и на свет появляются женщины-мудаки. Идеальная ситуация – встреча двух таких мудаков. Высока вероятность достичь гармонии, просветления и счастья. В этом кроется другая опасность. Вселенная, как сказано выше, не терпит неоднородностей, поэтому попытается разлучить двух счастливых мудаков и каждому подсунуть его полную противоположность. Сами мудаки, конечно, не пострадают. Пострадают те, кому достанутся эти мудаки. Так устроено пространство – счастлив тот, кто не испытывает мук совести, не придерживается установленных правил и презирает чужое мнение. То есть мудаки.

Мудака нельзя перевоспитывать. Нельзя нарушать баланс мудаков в природе. Если кто-то перевоспитал мудака, в другом месте какой-нибудь женщине так и не достанется предназначенный ей мудак. Так и останется она глупой, неразумной и беспомощной.

Поэтому мудаков нужно беречь. Каждый сохраненный в целости мудак – одна счастливая в будущем женщина.

В один из дней главбух Анастасия начала читать гороскоп только к обеду. Я воткнул наушники, включил музыку и пошел на «Яндекс» читать новости: «29 марта 2010 года в 7:56 по московскому времени произошел взрыв на станции метро „Лубянка“, во втором вагоне. Еще один взрыв произошел в 8:39 на станции „Парк Культуры“. В результате терактов погиб 41 человек, 88 ранено».

«Они там по гороскопу совсем охуели», – подумал я и пошел в столовую обедать.

Еще у нас есть Ира и Маша. Ира хочет сожрать Машу за слишком длинные ноги и за то, что у той мало работы. Женщины, запертые в кабинете на восемь часов, становятся страшными подругами. Их мозг за секунду просчитывает столько вариантов случайной смерти от безобидных на первый взгляд предметов, что можно смело набирать этих дамочек сценаристами для очередных частей «Пункта назначения».

Когда Ира проходит с кружкой горячего чая рядом с Машей, ее походка становится неуверенной и шаткой. Ира женщина добрая, поэтому не может просто вылить горячий чай на Машу, но очень хочет подобной случайности.

Маша хочет сожрать Иру за слишком топорщащуюся грудь и синие глаза. Грудь зачастую важнее для карьерного роста, чем ноги. Потому что большую часть времени женщины торчат из-за столов наполовину. А у Иры как раз эта половина больше удалась. Поэтому Маша часто ходит из кабинета в кабинет, чтобы сбалансировать красоту. Если в кабинет заходит главный, Ира сразу садится за стол, а Маша наоборот вскакивает. Баланса Маша с Ирой не добились, поэтому начальником их отдела сделали Оксану.

У Оксаны ни ног, ни груди, ни синих глаз. Маша с Ирой до сих пор недоумевают, чем она покорила главного.

Еще у нас есть буфет при столовой. В буфете работает Зуля. Зуля предлагает скукоженные, как древнеегипетский пергамент, сосиски в тесте, пирожки с запахом картошки, мяса и ненависти к человечеству. Не вставая со стула, выкрикивает: «Чо надо», – и продолжает грустить под орущего из колонок на весь буфет Лепса. Зуля шумно вздыхает на припеве, от которого из пирожков окончательно улетучивается даже запах начинки.

Я покупаю в буфете кофе. Странно, но здесь есть сносная кофемашина. Мужчинам кофе Зуля подает на блюдечке с двумя кусочками сахара. Женщинам просто чашку без блюдечка и фыркает, если они его просят.

Зуля как раз из тех людей, что всю жизнь работают в сфере обслуживания. При этом с чистым сердцем ненавидят это самое обслуживание и людей в принципе. Почему продолжает работать – загадка.

Мне кажется, когда принимают на работу в сферу обслуживания, предлагают заполнить простую анкету. Насколько вы ненавидите человечество? Подчеркнуть нужное: полностью, частично. Если частично, тогда можно работать с детьми. Продавать мороженое, например.

Всегда поражался, насколько разными бывают женщины. Ведь бывают и такие, за которыми в круглосуточном режиме должна присматривать группа быстрого реагирования из состава министерства «Чо случилось».

Они бьют чашки и тарелки не потому, что истерика, а потому, что чашки и тарелки существуют. У таких женщин не бывает телефонов без отколотых углов. С собой они их носят исключительно для того, чтобы ронять и быть «абонент временно недоступен». Постоянной пары перчаток тоже нет. Перчатки они жертвуют водителям маршруток и такси.

У них всегда что-то происходит даже тогда, когда ничего не происходит. Некоторые из них особенно опасны, потому что являются причиной всех торнадо на земле и странных ощущений в области первичных половых признаков у мужчин. Как назло, они красивы и с длинными ногами. От этого нет никакой возможности злиться на разрушения. Пока проведешь рукой от колена до того места, где концентрируется женщина, вся злость куда-то улетучивается.

Женщины концентрируются в разных частях своих организмов. У нашей уборщицы Алевтины Степановны внутренняя женщина концентрируется в лютом начесе на голове. В таком начесе можно поселить полноценную семью дроздов.

Иногда женщина концентрируется в области отсутствия чего-нибудь, что должно быть, но этого нет. Например, в отпуске и теплых островах. Как наша Ирина. Для Ирины теплые острова – это не география, а состояние души. Когда теплые острова отсутствуют в Ирине, в мужчине рядом с ней в это время начинает присутствовать желание уехать на рыбалку или стать невидимкой, как рассказывала сама Ирина.

На самом деле, невидимкой стать не так уж и сложно. Иногда для этого достаточно просто состариться. Или спросить дорогу у человека, в уши которого воткнуты наушники. Или пожениться и стать взаимно невидимыми.

Невидимые люди в невидимом городе проживают невидимые жизни и ни капли не сомневаются в том, что они реально сейчас существуют.

А в Москве этим мартом прекрасная весенняя погода. Ветер бросает в рожу снег вперемешку с тленом. Худые люди летают вдоль улиц жопами вперед. На крышах громыхает шифер. И небо. А небо хуй пойми какого цвета.

– Привет, – написала она в личку.

– Привет, – ответил я.

– У тебя красивый нос.

Я открыл ее профиль. Пролистал несколько фотографий.

– А ты вся красивая, – ответил я и через несколько минут дописал: – Пошли в кино?

– Пошли, – согласилась она.

– Где встретимся? – спросил я.

– Давай на Пушкинской у памятника?

– Давай. В шесть.

До встречи оставалось два часа. Как раз добраться из Балашихи до Пушкинской. Странно, что я не спросил, как ее зовут. А девочка оказалась красивой. Судя по фото. Маленького роста, худенькая, но с хорошими сиськами. Отличными бедрами и шикарными губами.

Я стоял возле памятника Пушкину и ждал ее уже минут двадцать. Уж было подумал, что она не придет.

Она подошла ко мне и сказала:

– Я – Карина, ты не спросил имени.

– Точно, не спросил. Меня Ян зовут.

– Слушай, Ян, может, лучше не в кино?

– Почему?

– Там даже поговорить не получится.

– Тогда пойдем, посидим где-нибудь? – предложил я.

– Пойдем, – согласилась Карина.

Я пил пиво. Она пила какие-то коктейли.

Где-то в два часа ночи мы стояли на парапете кинотеатра «Пушкинский». Сначала мы целовались. Потом я залез ей в трусы и стал яростно теребить клитор. Она сначала сопротивлялась, но быстро сдалась. Я пытался выебать ее сзади, но этого Карина уже не позволила.

– Давай завтра встретимся? – предложила она.

– Давай, – согласился я.

На следующий день мы гуляли в парке. Когда пришло время расходиться, Карина совсем загрустила.

– Хочешь, провожу тебя? – предложил я.

– Не нужно, – ответила Карина.

– Тебя дома кто-то ждет?

– Да. У меня есть парень.

Я почему-то не удивился и нисколько не расстроился.

– Хочу с ним расстаться, – сказала Карина.

– Я не против.

Она улыбнулась и пошла домой.

Заревновал я уже в метро. А когда ехал в электричке до Балашихи, уже откровенно злился. «Вот шлюшка», – думал я.

Я приехал домой. Написал Карине сообщение: «Я уже соскучился». Я действительно соскучился, поэтому пошел в магазин и вернулся с бутылкой армянского коньяка и пивом. Никогда не мешайте коньяк с пивом.

Утром проснулся от дичайшей головной боли и с той же мыслью, что и вчера: «Вот шлюшка».

В такие моменты очень хочется волшебную таблетку. Чтобы сразу от всего. Если в аптеке попросить обезболивающее для всех вообще внутренностей и облегчающее душу, максимум, что предложат – анальгин с пургеном.

В аптеках работают женщины суровые, к страданиям безразличные. Суровее только женщины в билетных кассах железнодорожных вокзалов и проводницы в поездах. У последних к тебе отношение такое, словно вломился в чужую квартиру. Вместо ограбления заперся в туалете. Потом начал требовать чистое постельное. Поспать.

Почему везде, где ты совершенно беззащитен, работают женщины в основном? Проводницы – повелительницы туалетов. Стюардессы – летающие сиськи. Доктора. Доктора – вообще издевательство.

В том возрасте, когда часто нужно проходить всякие осмотры на предмет годности к военной службе, психика подвергается страшным мучениям. Государству обязательно нужно знать, все ли у тебя в трусах в порядке, чтобы защищать родину. Я вот так на практиканток попал. Молодых и хихикающих. Снял трусы, стою. «Вот это хуй, а это яйца», – сказала практиканткам тетя-эскулап. И начали они мне трогать все. Говорят, парню до меня линейкой по внезапно вставшему члену щелкнули. Другого заставили в стакан с холодной водой пещеристое тело опустить. И все женщины. Бессердечные существа.

В аптеку все-таки зашел. Взял ибупрофен и витаминки. Организм удивился: «Это что вообще такое?» – но отторгать не стал. Производитель на упаковке с витаминами обещал радость и микроэлементы в необходимых количествах.

Карина ответила на вчерашнее сообщение: «Я тоже скучаю, давай встретимся».

Я ехал в метро и рассматривал баннер в вагоне, на котором была инструкция – как распознать инсульт.

Первый способ – попросить человека улыбнуться. Если у него не получается и уголки губ опущены, возможно, у него инсульт. Если отталкиваться от этого, всем людям в подземке нужно вызывать скорую помощь.

Если каждого с опущенными уголками губ попросить улыбнуться, высока вероятность не добраться до своей станции из-за повреждений опорно-двигательного аппарата и психики.

Есть, конечно, те, кто улыбается, но для них, наверное, существуют другая инструкция и лечебные учреждения с мягкими стенами. Не может просто так улыбаться человек, живущий в обществе с признаками инсульта.

Еще можно попросить высунуть язык. При инсульте он кривой, несимметричный и будет западать на одну сторону. По этому признаку скорая помощь нужна всем женщинам в подземке в вечерний час пик, когда они чешут домой, охуевшие от работы, усталости и летней духоты. Языки у них, как у загнанных лошадей, как раз западают на одну сторону. Наверняка, языки эти еще и несимметричные. Судя по этому баннеру, нам всем нужна скорая помощь.

– Завтра я от него съезжаю, – сказала Карина, когда мы встретились, – и уезжаю в Калугу.

– Почему в Калугу? – спросил я.

– Домой.

– Хочешь, я сниму квартиру и будем жить?

– Хочу. Заберешь меня оттуда?

– Заберу.

Я не стал звать ее жить в Балашиху. Это жилище не приспособлено для женщины. Да и мне уже надоело там жить.

Пару месяцев, по выходным, пока не собрал достаточно денег для съема квартиры, я приезжал к ней в Калугу.

Не помню, был ли я когда-нибудь настолько счастлив и было ли мне хоть когда-нибудь настолько спокойно.

Я на время забыл, что хочу стать писателем. Мне даже казалось, что я знаю, что такое любовь. Только сформулировать не мог.

Карина любила, когда я кончал ей в рот и гулять вечерами по городу.

Иногда она грустила. Когда спрашивал, из-за чего, говорила, что переживает за своего бывшего парня:

– Он ранимый очень, – говорила она, – я боюсь, чтобы он не наделал каких-нибудь глупостей.

– Каких? – спрашивал я.

– Не знаю, просто боюсь. Когда уходила, он был совсем раздавленный.

Я прижимал ее к себе и успокаивал. Сам же внутри кипел от ревности. От бесполезной, глупой ревности к прошлому.

Мы решили, что снимем квартиру в Одинцово. Это дешевле, чем в Москве, а мне на работу добираться удобнее, чем из некоторых районов в Москве. Полчаса, и я на «Белорусской».

Карина оперативно перевезла вещи, а я начал думать о том, что любовь – это жить долго и счастливо.

Сидел на кухне, смотрел телевизор. Карина что-то готовила. По телевизору сказали: «Взрыв в городе Пятигорске на улице Кирова. По разным данным время происшествия 16:15 и 16:30 по московскому времени, количество пострадавших свыше 40 человек».

Я достал из холодильника бутылку вина.

– Помянем?

– Кого?

– Всех.

Через полгода я купил машину, отрастил пузо и больше не перечитывал «Чудеса естественного ума». Мне никем не хотелось стать.

Я писал какие-то рассказы. Постил их в социальные сети. Собирал восторженные комментарии и чувствовал себя, наверное, счастливым.

Карина иногда жаловалась, что я почти перестал ее трахать, но после этих ее жалоб я отрывался на ней как следует и жаловаться она прекращала.

Снова на носу был Новый год. Карина уснула где-то в одиннадцать, и я почему-то на нее обиделся. Хоть и сам любил так делать. Я сидел в чате и упрашивал дамочку, чьи фотографии мне очень понравились, показать мне сиськи. Сиськи она не показывала ни в какую. Где-то часам к четырем утра я кинул клич, что всем нам нужно встретиться, и предложил организовать грандиозную попойку в реальном мире. Где-нибудь ближе к весне.

Весна пришла. Нас собралось человек десять. Мы сидели в ресторане в центре и ждали ту самую дамочку, что не показала мне сиськи. Она никак не могла найти нас.

Когда она зашла, я замер. Все замерли. Все смотрели только на нее. Она была прекрасна. Если бы я уже был писателем, я расписал бы ее красоту страницы на три. Но тогда меня хватило только на одно слово, которое я даже вслух не смог произнести: «Охуеть».

– Лиза, – представилась она сразу всем.

Весь вечер я смотрел только на Лизу. Это было настолько нагло и откровенно, что в какой-то момент один из присутствующих толкнул меня в бок и сказал:

– Ты про Карину не забыл?

Сказал он это нарочито громко, чтобы услышали все, включая Карину. Наверное, он тоже очень хотел Лизу, и его раздражало, что и она на меня посматривает.

– Она такая красивая, что я сама про себя забыла бы, – сказала Карина, чем немало меня удивила.

Я подливал и подливал Карине шампанское и раздражался, что она так медленно пьянеет. Мне хотелось, чтобы она поскорее напилась и отправить ее домой на такси. Чтобы остаться здесь и продолжать смотреть на Лизу уже без оглядки.

«Любовь – это без оглядки», – подумал я тогда.

– Я домой хочу, – сказала наконец-то Карина.

– Я поймаю тебе такси, – обрадовался я.

Мы гуляли с Лизой до самого утра. Она оказалась на пять лет старше меня, чего никак нельзя было определить визуально. Я люблю, когда у женщины длинные волосы ниже плеч, но уже был готов влюбиться в ее каре. Я все еще мечтал об огромных карих глазах, но не мог оторваться от ее зеленых. Мне нравятся женщины высокого роста, но я был без ума от того, что она настолько ниже меня.

Когда встало солнце, мы сидели в каком-то баре. Официанты уже раздраженно убирали посуду со столов, всем своим видом намекая, что пора бы нам уже свалить.

– Знаешь, а я к тебе приехала, – сказала Лиза.

– Почему? – спросил я и почувствовал, как внутри что-то ухнуло.

– Ты мне нравишься очень.

– Ты же первый раз меня видишь.

– Я видела твои фотографии, и мне нравится, как ты пишешь.

– Где ты меня читаешь? – спросил я.

– В фейсбуке, – ответила Лиза и добавила: – Из тебя может получиться неплохой писатель. И у тебя красивый нос, Ян, – сказала она и поцеловала меня в нос.

От этих слов и от поцелуя у меня встал.

– Хочешь, я еще приеду через пару месяцев?

– Хочу, – ответил я.

Когда я пришел домой, Карина уже спала.

Я поцеловал ее спящую и сказал: «Я люблю тебя». Карина перевернулась на другой бок.

Два месяца я жил перепиской с Лизой. К счастью, Карина уже давно привыкла, что я все время проводил за ноутбуком.

Иногда она спрашивала:

– Что ты там постоянно делаешь?

– Книгу пишу, – отвечал я.

– О чем? – спрашивала Карина.

– О любви, – говорил я.

В это время я рассматривал фотографии, что присылала мне Лиза, а потом бежал дрочить в туалет. Я не мог дождаться, когда она приедет.

Она приехала на два дня. Я даже не стал ничего придумывать для Карины, чтобы легально пропасть на два дня. Просто выключил мобильник. И оно стоило того. Иногда нужно принять последствия, не тратя энергию на размышления о потерях, чтобы наслаждаться тем, что дарит жизнь именно в эту секунду, минуту, час. Со всем остальным можно разобраться потом. Или не разобраться.

– Останься со мной, – сказала Лиза утром третьего дня, когда ей уже нужно было отправляться на вокзал.

– Я не знаю.

– Просто сделай выбор, – сказала она.

Я не люблю, когда меня ставят перед выбором. Поэтому всегда выбираю то, что от меня выбора не требует.

– Хорошо, – ответил я. – Я здесь останусь.

Лиза села в такси и спросила:

– Ты уверен? Если ты остаешься, ты больше никогда меня не увидишь.

– Я остаюсь.

Лиза позвонила через месяц и сказала:

– Только не паникуй. Просто назови два имени – мужское и женское, которые тебе больше всего нравятся.

– Алиса и Саша, – ответил я.

– Так и назову, их будет сразу двое. Пока, Ян.

– Стой! – успел я крикнуть в трубку и услышал короткие гудки.

«Абонент временно недоступен», – ответил мне электронный голос, когда я перезвонил.

– Ян, ты можешь съездить домой? – сказала мама по телефону.

– Зачем? – спросил я.

– Он трубку не берет уже два дня, я волнуюсь.

Неделю назад мама уехала к родным, и я был уверен, что отчим обязательно уйдет в запой. Мне совсем не хотелось ехать его проверять. Я вообще не хотел его видеть, но голос матери был слишком тревожным. Она вообще всегда из-за всего волновалась, но в этот раз тревожность передалась и мне.

Дверь в квартиру была не заперта. Все шкафы, тумбочки и ящики открыты. На полу вещи, документы. Ощущение, что здесь был обыск. Отчима не было.

Я позвонил в дверь соседу.

– Не знаешь, что тут случилось? – спросил я.

Он смотрел на меня испуганно. Я знаю такой взгляд. Так бывает, когда нужно сказать кому-то что-то очень плохое или неприятное.

– Ян, тут это, твой отец умер.

– Отчим, – зачем-то поправил его я.

– Мы его здесь в подъезде на лестнице нашли. Скорая приехала, менты, ну, понимаешь. Сказали, что сердце остановилось и все.

Я прислушался к себе и ничего не услышал. Чувствовал только нарастающую злость на теперь уже мертвого отчима за то, что мне придется сейчас говорить это маме. И за то, что он оставил ее одну.

Мама рыдала в трубку. Я молчал. Она винила себя, что уехала и оставила его одного. Я молчал. Она уже не плакала, не рыдала, она выла. Я молчал.

Мама не успевала приехать до того, как тело отчима нужно было забирать из морга. Меня это устраивало. Я не хотел, чтобы она видела его мертвого. Мне казалось, она не справится. Я никогда не понимал, почему она так его любит. По мне, так это был не лучший на свете мужчина.

Невозможно избавиться от запаха морга, даже когда из него выходишь. Он преследует несколько дней. Въедается в мозг и еще много дней спустя кажется, что чувствуешь этот запах повсюду.

Я вздрогнул, когда первая порция земли шмякнулась на гроб. Вторая, третья. Кладбищенские работники закидывали гроб землей очень быстро. Им потребовалось минуты две, как мне показалось, и вот они уже аккуратно ровняют могильный холмик.

– Мы можем здесь все аккуратно сделать, крест поставим, оградку, приберем все как надо, – сказал мне старший.

Я протянул ему пятитысячную купюру и сказал:

– Да, сделайте все как надо.

Была какая-то ирония в том, что хоронил отчима именно я. Мы же с ним были практически врагами. И вот тот, кого он уж точно не ждал на своих похоронах, его и хоронит.

Я пошел к выходу с кладбища, но остановился возле заброшенной, заросшей травой двойной могилы. Похоронены, видимо, муж и жена. Я сел на скамеечку внутри оградки и достал из пакета бутылку водки, что заранее взял с собой.

Сделал длинный глоток из горла и закашлялся. Водка попала в носоглотку, меня затошнило и чуть не вырвало. «Ладно, спи теперь спокойно», – подумал я, сделал еще один глоток и пошел к выходу.

– Как ты? – спросила Карина, когда я вернулся домой.

– Нормально, вполне себе, – ответил я.

Открыл «Чудеса естественного ума» и прочитал: «Но даже если мы и проходим через физическую смерть и проявляем ее признаки, выполняемая нами в течение жизни практика уже помогла нам подготовиться к ней. Мы умрем с радостью и уверенностью, ибо у нас будет какое-то представление о том, что должно произойти во время процесса смерти и после смерти в промежуточном состоянии бардо, и мы будем готовы встретить эти переживания лицом к лицу».

«Ладно», – подумал я.

С работы меня уволили в марте две тысячи одиннадцатого. Было не обидно, потому что уволили сразу всех, и контора перестала существовать в принципе. Не сказать, что я сильно расстроился. Правда, я не очень представлял, чем платить за квартиру, но почему-то был спокоен.

Спокойствие исчезло, когда я предложил Карине временно пожить у моей матери.

– Месяца два, ну три, – сказал я. – Работу найду и снова снимем.

– Я не хочу, – ответила Карина, – поеду к себе в Калугу. Разберешься с работой, заберешь меня.

– Ладно, – ответил я.

Я понимал ее и не имел никаких претензий, но что-то щемило внутри. Первая же сложность в нашей совместной жизни, и она соскакивает. Вот тогда я пожалел, что не выбрал Лизу.

– Что такое любовь, Карин? – спросил я, когда она садилась в загруженную ее вещами машину.

– Любовь – это когда без потрясений, – ответила она, и мне показалось, что она обиделась.

Я не понял, на что именно. На мой вопрос или на то, что у нее нет спокойствия.

Когда она уехала, я понял, что не хочу устраиваться на работу и не хочу ее забирать из Калуги.

Продал машину, чтобы какое-то время не думать о деньгах, и поехал жить к матери. Прошло десять лет с того времени, как я жил в городе О., и вот опять я там. Что изменилось в моей жизни? Ничего. Просто теперь мне не двадцать лет, а тридцать один. Я никем не стал, не написал книгу, не переехал жить в Лаврушинский переулок. Не женился, не завел семьи и не сделал квартиры. У меня по-прежнему за спиной был рюкзак, куда умещалось все, что я имел. И меня это устраивало. Было немного жаль, что я не стал для Карины героем. Ну таким мужиком, который все может и все решает. Чтобы как за каменной стеной. Чтобы железобетонно.

Героев все любят. Вот и я хотел бы быть героем. Носить зеленое трико, оранжевую маску и волевой подбородок. По вечерам забирался бы на крышу, сидел на самом краю и зорко вглядывался вдаль. Ветер трепал бы за плечами фиолетовый плащ, в лицо кидал дождь, а я бы даже не моргал. Героев все любят. Герои не моргают. У них зеленое трико.

Меня обязательно где-нибудь кто-нибудь бы ждал. Героев обязательно ждут. На плитке держат горячим чайник и две котлетки. На всякий случай. Открывают окно и подсвечивают синей лампой. Героев все любят.

Под утро возвращался бы домой. Наливал крепкий чай. В стиральную машину кидал бы маску, плащ, зеленое трико и строил планы по спасению мира в людях. А чтобы его спасти, нужно вырвать с мясом этот мир из них, вывернуть наизнанку, венами наружу, и заставить посмотреть. Отрезать людям веки, чтобы не могли закрыть глаза. Чтобы видели каждую пульсирующую жилку в гнилой плоти попыток доказать собственное существование, вместо того чтобы просто быть. Я каждому раздал бы по трико. Супергеройскому зеленому трико.

Мы вылезли бы все на крыши и зорко вперились вдаль. Ветер кидал бы нам в лица дождь, а мы бы даже не моргали. Герои не моргают. У них зеленое трико.

В моей книге по-прежнему было два предложения. «У нее были огромные карие глаза. Я тонул в этих глазах».

Не знаю, почему я их оставил. Наверное, чтобы было хоть что-то написано.

Я каждый день открывал Word и пытался писать. Попытки эти заканчивались тем, что я накидывал какой-нибудь короткий пост и отправлял в фейсбук.

«Хоть что-то, хоть что-то», – думал я.

Деньги за машину закончились слишком быстро. Хотел я этого или нет, но нужно было устраиваться на работу.

– Возьмите с собой паспорт и хорошее настроение! – Девушка с другой стороны трубки сказала это так, что я не сразу понял, что взять важнее.

«Хорошее настроение возьмите». И ведь она это сказала на полном серьезе или по инструкции, которую составлял кто-то мотивированный и серьезный.

Я нашел в почте письмо, где меня пригласили для интервью на эту вакансию. Точно, сука! В требованиях стоит позитивное отношение и хорошее настроение.

Денег в кармане осталось на пачку сигарет и бутылку пива. Сегодня можно не есть, вчера ел. Я сунул в карман паспорт и вышел из дома. Хотел взять хорошее настроение, но не нашел. Смотрел под кроватью, на книжной полке, в пепельнице. Нет там.

Я иногда на выходные приезжал к Карине в Калугу. Но все уже было не так, как раньше.

Каждая встреча больше походила на похороны наших отношений, но никак не на нормальные отношения. Деньги на то, чтобы снять квартиру, у меня уже были, но я говорил, что не хватает.

Решил, что съезжу к Карине на Новый год, а потом не знаю. Мне больше ничего не хотелось. Даже ебать ее не хотелось. Вся наша близость заключалась в очередном ее отсосе и удивлении, когда я кончал ей в рот.

– Мог бы и трахнуть меня, – говорила она в таких случаях.

– Прости, не сдержался, – отвечал я.

В последнюю неделю декабря мне написала сообщение еще одна дамочка из интернета и сказала, что завтра будет в городе. Она жила на Украине, но сама была из Москвы и в ближайшее время собиралась приехать.

Ее звали Нелли. Когда общались с ней в переписке, она спрашивала, чем я занимаюсь. Я почему-то назвал себя фотографом. Наверное, потому что уже устал называть себя писателем, но все еще хотел казаться человеком творческим. Я даже пообещал ей фотосессию. Почему я тогда не понимал, что здоровая реакция человека на слова «я – творческий человек» – желание плюнуть в лицо? Сейчас женщин больше возбуждают мужчины более приземленных, но стабильных профессий. Инженеры, например, какие-нибудь. Может, если бы я это знал, когда еще пубертатные прыщи пышно цвели на моем лице, я не стихи бы писал, а изучал устройство какой-нибудь гидроэлектростанции.

Когда я увидел Нелли, ждущую меня возле метро, мне захотелось спросить вселенную: «За что мне такие подарки?» Она была совсем не похожа на Дашу. У нее не было огромных карих глаз. У Нелли были раскосые зеленые глаза, длинные темные волосы и такие длинные ноги, что я задумался, а настоящая ли она.

Нелли оказалась высокого роста. На каблуках такого же, как и я. «Это удобно», – подумал я и подошел к ней.

– Ян, – сказал я.

– Нелли, – представилась она.

Я видел Нелли на фотографиях, но в жизни она была намного эффектнее. Я почувствовал себя некомфортно, словно не заслуживал этой красоты рядом.

– Пойдем погуляем? – предложил я.

– Пойдем, – ответила Нелли.

Часа в три ночи мы оказались в баре, где пили водку с ред буллом. Разговор не клеился. Мы просто смотрели друг на друга. Я не знал, как ей предложить куда-нибудь уединиться. Она откровенно скучала, но не пыталась уйти или как-то растормошить меня.

Видимо, она поняла, что у меня ступор, и сказала:

– Ты можешь сесть рядом со мной?

– Могу, – сказал я.

Я понимал, что, если сейчас что-нибудь не сделаю, мы так и будем молчать.

Я потянулся к ней с поцелуем, и Нелли тут же мне ответила. Голова закружилась. Больше не нужно было думать, о чем говорить. Вообще больше не нужно было говорить.

«Любовь – это когда не надо говорить», – подумал я.

– Хочешь дунуть? – спросила Нелли, когда мы вошли в гостиничный номер.

– Хочу, – сказал я.

Она достала из лифчика кусок гашиша и резво налепила плюшек. Мы обкурились и завалились на кровать.

Нелли любила, когда жестко. Ей нужен был не секс, а животная ебля, чтобы ее драли, как последнюю шлюху. Она так и сказала: «Выеби меня, как шлюху». После этих слов я намотал ее волосы на кулак и засунул хуй ей в рот по самые яйца.

Без преувеличения могу сказать, что это был лучший секс в моей жизни на тот день. Еще понял, что я – садист.

Мы курили гашиш и трахались, пока совсем не обессилели.

Телефон брякнул сообщением. «Ты приедешь на Новый год?» – спрашивала Карина. Я ответил, что приеду. «Я люблю тебя», – написала она. Я не стал отвечать на это сообщение.

– Кажется, я тебя обожаю, – сказал я Нелли.

Нелли уехала к своему парню на Украину на следующий день. Про парня я узнал еще в гостинице. Он названивал ей и писал сообщения. Нелли злилась. На сообщения не отвечала. Звонки сбрасывала.

Мне нравилось трахать ее, когда он звонил. Я с каким-то особенным остервенением всаживал ей, когда слышал дребезжание мобильника. Мне, сука, было приятно.

Не хотел бы очутиться на его месте. И сколько, интересно, раз я был на этом месте и не подозревал об этом?

Я ехал в экспрессе «Москва – Калуга». За окном проносились полустанки и маленькие, казавшиеся отсюда заброшенными, города. Мне почему-то хотелось найти всех, кто говорил мне: «Вот исполнится тебе хотя бы восемнадцать, поймешь». Помню, найти их я хотел уже в девятнадцать. Подойти, взять за грудки и сказать: «Ну, и?»

Хуже тех умников были только те, кто говорил: «Тебе хоть двадцать пять есть? Нет? Поймешь, когда исполнится». Что я должен был понять, я так и не понял. Но когда мне исполнилось двадцать шесть, никакой возможности найти и тех умников у меня не было. Видимо, что-то поняли и «распались на Дхармы».

Так ничего и не поняв в двадцать пять, я уже почти не реагировал на тех, кто говорил: «Да после тридцати только и станет что-то ясно». В тридцать один, ровно в день рождения, я подошел к окну, глянул на сраный московский март за окном и понял, что абсолютно нихуя не ясно.

Ходил по местам, где раньше были те, кто обещал мне мудрость в тридцать, но они либо сдохли, либо хрен его знает, что с ними стало.

И вот теперь я частенько слышу: «Да только после сорока и станет ясно, что вообще и как». Но теперь я мудрее и сразу пытаюсь плюнуть такому умнику в харю, потому что уверен, что и в сорок один я не обрету ясности. Пусть лучше все так и останется непонятным. Может, оно и к лучшему? А то так встанешь утром, а тебе вдруг все стало понятно. Вообще все.

Ясно так, что пиздец, и вот что делать с этой ясностью? Непонятно.

Я планировал пробыть с Кариной все новогодние праздники, но сорвался в Москву уже второго января.

Даша написала сообщение, что соскучилась.

Карина психовала. Она не понимала, почему я уезжаю, а я ничего не мог объяснить. От этого она психовала еще больше. Я сказал ей, что люблю, поцеловал и понял, что больше ее не увижу. Когда она закрыла за мной дверь, я еще немного постоял в подъезде. Курил и прислушивался к себе. Вообще ничего не услышал.

Ничего.

Я сидел в баре и ждал Дашу. Давно уже ждал, поэтому успел порядочно накидаться пивом. Людей в баре было битком. Впереди была еще целая неделя новогодних выходных, и люди что было сил уничтожали организмы алкоголем.

В телевизоре, в интернете – да везде – обещали, что этот, две тысячи двенадцатый, год будет последним и жить нам всем осталось до декабря. Так сказали в незапамятные времена индейцы майя. А я не был против. Мне всегда хотелось, чтобы наступил глобальный пиздец. Наверное, если положить меня в какую-нибудь ультрасовременную больницу, подключить к сложнейшей аппаратуре, призвать самые светлые умы современной медицины, психологии, психиатрии, позвать астрологов, хиромантов, пару тибетских лам и одного алтайского шамана, обвесить проводами, побрить налысо и приклеить к голове всяческие электроды, ну, с такими странными присосками – можно было бы найти причину, отчего мне так хочется, чтобы он наступил.

Каждый раз, когда я слышал новость, что сегодня очень близко с Землей пролетит астероид, когда показывали убеленных сединами специалистов из НАСА, которые успокаивали и сообщали, что, дескать, волноваться нечего, все прекрасно, все пролетит мимо и ничего никуда не упадет, я расстраивался. Я надеялся, что они ошибаются и уже завтра все будет плохо. Телевизор зашуршит помехами, и покажут пустую студию новостей. Вот камера, направленная на то место, где должен быть ведущий новостной программы, но там никого нет. Иногда в кадре пробегают взволнованные люди, роняют бумаги и куда-то звонят. Появляется ведущий, не загримирован, небрит, в странном свитере и джинсах. Вот он собирается, справляется с волнением и начинает зачитывать заготовленный текст, но потом смачно плюет себе под ноги и говорит: «Да в пизду ваш текст. Люди, нам всем пиздец, через час на нас ебанется невъебенная хуйня с неба, и все, просто все. Я не знаю, что еще сказать», – и убегает в панике.

Небо озаряется всполохами, протяжно воют собаки и тянутся носами в холодное небо. Я выхожу на улицу, закуриваю сигарету – и вот! Вот оно! Ура! По небу несется огненный шар, и все – пиздец.

Помню, в детстве, когда смотрел ужастики и фильмы-катастрофы, тоже расстраивался. Я очень хотел, чтобы хоть раз зло победило добро. Чтобы летели ядерные ракеты и не было на них Брюса Уиллиса. Чтобы с неба падали метеориты, и динозавры с Кинг-Конгами разрушали города, а главного героя и спасителя человечества в конце фильма убивали с особой жестокостью. Чтобы супермена сварили в кипятке, чтобы у бэтмена сломались гаджеты и он разбился, чтобы Человека-паука сожгли на костре.

Но даже в кино ничего не долетает до Земли. Если какой потоп – то все равно все живы. Что может быть лучше, чем стать свидетелем глобального пиздеца, конца света, атаки инопланетян? Я очень надеялся, что этот, две тысячи двенадцатый, год меня не подведет.

Когда приехала Даша, я рассказывал ей про то, как хочу стать писателем и про огромные карие глаза. Она молчала и улыбалась. Потом мы катались всю ночь в ее машине по Москве. Когда наступило утро, мы сидели в машине возле ее дома и целовались. Она забралась на меня сверху и прижималась всем телом. Я безумно хотел ее трахнуть, но при этом чувствовал какое-то невероятное спокойствие, словно тысячу лет бродил по земле и наконец-то пришел домой. Мобильник звонил, приходили какие-то сообщения, но я на него не реагировал. Не хотелось знать ничего. Хотелось просто вот так сидеть и обнимать ее.

Она не пригласила меня домой. Я не настаивал. Было страшно что-нибудь испортить.

Через два дня Даша позвонила и сказала: «Приезжай».

Я приехал и больше от нее не уезжал. С того момента мне стало казаться, что я счастлив. Иногда я хотел разобраться, отчего именно, но ответа не находил. Может, от ее заботы. Она так чутко относилась ко всему, что меня тревожило. Стоило немного простудиться, Даша не отходила от меня ни на минуту, словно я смертельно больной. Поила чаем с малиной и лимоном, кормила какими-то таблетками, а потом сосала хуй. Все это в сочетании с ее красотой, такой красотой, что, когда идешь с ней по улице, невольно выпрямляется от гордости спина и расправляются плечи. Мне нравилось, как на нее смотрят другие мужчины, и от этого мне хотелось ее больше и больше.

Весной приехала Нелли. Она рассталась со своим парнем и перебралась домой в Москву.

Нелли хотела встретиться. Я был не против. Мы снова гуляли с ней по ночной Москве и курили гашиш. Весна в этом городе странная. Какая-то уставшая. Пропитанная выхлопными газами, она крадется по узким улицам, замирая зелеными островками молодой поросли на редких клумбах. Она растекается холодными лужами под ногами, проникает на грязных ботинках в метро, в подъезды, оседает на ковриках в машине. Пока март бьется насмерть с вроде бы уже прошедшим февралем, пока солнце спорит, пробиваясь теплом через облака, с холодным, колючим воздухом, уставшие от зимы люди начинают выпускать в пространство внутреннюю весну в отсутствии внешней. Внутренняя весна лучится из их глаз, улыбок – осыпается кристаллами холодного дыхания, но уже становится ясно, несмотря на погоду – зима отступила. Вот девушка бежит по тротуару в легкой весенней куртке, назло погоде, не укутавшись сегодня в шарф. Вот грузный мужчина бодро шагает в куртке нараспашку, щурится на солнце, улыбается девушке в легкой весенней куртке, выстукивающей по тротуару звонкую дробь каблучками. В такие моменты я начинаю думать, что все неплохо и у этого города еще есть шанс расцвести цветами человеческой доброты, пока в людях остается эта внутренняя весна.

Я думал, меня будет мучить совесть. Я надеялся, что меня будет мучить совесть и не позволит мне сделать что-нибудь такое, что может разрушить наши отношения с Дашей. Но Нелли была слишком красива. Слишком длиннонога. И совесть не справилась с ее красотой. Мы снова были в гостиничном номере, и я снова трахал ее как сумасшедший.

Телефон разрывался от звонков. Бренчал уведомлениями о сообщениях. Я знал, что Даша меня потеряла, и очень надеялся, что у мобильника сядет батарея и он наконец заткнется.

– Я хочу быть с тобой, – говорила Нелли.

– Я тоже, – отвечал я.

– У тебя кто-то есть? – спрашивала она.

– Да, – отвечал я.

– Ты любишь ее?

– А что такое любовь, Нелли?

– Любовь – это когда хорошо.

– Тогда люблю. Но тогда я и тебя люблю, получается.

– Так не бывает, – говорила Нелли.

– Бывает, – отвечал я и ставил ее раком.

В следующий раз я встретился с Нелли через год. Снова была весна. Намного теплее, чем год назад. Нелли выглядела счастливой и грустной одновременно. Я надеялся, что грусть из-за меня, но оказалось, из-за ее нового парня, который что-то там не то сказал или сделал.

Мы пили кофе. Она все время с ним переписывалась. Я жутко ревновал. Мне хотелось схватить ее и куда-нибудь утащить. Но она была совсем чужая. Сначала я не понимал, зачем мы встретились, но, когда пришло время идти домой, я понял. Чтобы убедиться, что сейчас нам нужны другие люди, а друг другу мы пока не нужны.

Я вернулся домой. Даша смотрела «Декстера». Я налил чай и устроился рядом с ней. Господи, как же это было хорошо. Кажется, это был последний раз, когда нам с Дашей было так хорошо вместе. Она положила голову мне на колени. Я гладил ее по волосам, а к горлу подкатывал комок. Не знаю, из-за чего. Может, любовь – это когда к горлу подкатывает комок?

В мае две тысячи четырнадцатого я получил письмо от Андрея Ниподатенко. Он писал, что поехал воевать на Донбасс. Четвертый десяток дураку. А еще через месяц мы с Дашей расстались. За неделю до расставания она сказала: «Я никогда не найду никого лучше тебя, а ты никогда не найдешь никого лучше меня», – а через неделю я снова сидел в Подмосковье, в городе О., и не понимал, как мне теперь без нее жить.

Мужчины и женщины так много говорят друг другу, когда вместе. Если бы их клятвы имели какие-то последствия, например, за несдержанную клятву ты сразу при жизни попадаешь в ад и тебе в жопу заливают расплавленный свинец, на земле совсем бы не осталось людей. Зато в аду было бы полно пылающих жоп.

«Ничто и никогда не разлучит нас», – говорят люди и расстаются из-за того, что, в конце концов, не сошлись характерами. «Я буду любить тебя всегда», – говорят люди, а уже через неделю ненавидят друг друга. «Только смерть разлучит нас, да и умрем мы в один день», – говорят люди и расстаются на следующий год. Живые, сука. Совсем, блять, не мертвые. «Ты никогда не найдешь никого лучше меня, а я никогда не найду никого лучше тебя», – говорят люди.

Это было первое мое расставание с женщиной, которое так тяжело мне давалось. Я целыми днями лежал на кровати и мог встать, только чтобы дойти до магазина, купить сигарет и пива.

Я пересмотрел все сериалы, которые не видел раньше, и написал в своей книге целых десять страниц. И ничего мне не хотелось вычеркнуть. Это можно было читать! Десять страниц я писал до конца августа, а потом наступила осень.

В Москве перед осенью по ночам небо опускается так низко, что можно провести по нему рукой и почувствовать статику. Это где-нибудь в деревне небо невыносимо высоко, проколото дырками звезд и простирается далеко влево и далеко вправо.

Ночи уже становились свежее. В открытое окно шептала прохлада и хотелось укутаться в одеяло. Рядом с кроватью каждый день подрастала на один томик башенка из книг. По утрам было настолько тяжело просыпаться, что, прежде чем открыть глаза, я махал руками, чтобы отогнать от себя яркий дневной свет и тисками сдавливающие виски мысли.

Лето закончилось, и я этому радовался. Мне хотелось зимы: казалось, что, как только выпадет снег и приударит колючий мороз, замерзнет и та часть меня, которая скребется изнутри, плачет, кричит, умоляет и хочет к Даше. Замерзнет и тихонько сдохнет к весне.

Иногда я вставал среди ночи и ходил по квартире, не включая свет. Темнота – субстанция податливая: из нее легко что-нибудь слепить. В детстве в темноте получалось из совсем безобидных теней лепить ужасных монстров и бояться их. Теперь я бродил по квартире и понимал, что единственный монстр, которого можно бояться в этой темноте, – я.

Шел на кухню, зажигал газ, но включал электрический чайник. Он вскипает быстрее. Огонь газовой конфорки казался холодным. Темнота разбегалась по углам, скулила и ждала, когда я с чашкой чая пойду курить на балкон, чтобы калачом свернуться у ног.

Считал дни и ночи. Каждый день и каждую ночь. По утрам уверял себя, что стало немного легче. Когда неделя подкатывалась к воскресенью, мне хотелось куда-нибудь спрятаться до понедельника.

Именно в воскресенье я совсем не мог справиться с собой. Все из-за того воскресенья, когда мы с Дашей расстались. Я с силой давил на веки до фиолетовых кругов в глазах, чтобы разум не заставлял меня снова переживать все, что было тогда.

Уверял себя, что скоро все пройдет, но мне было так жаль… Мне так было жаль, что огонь газовой конфорки такой холодный.

После таких ночей я звонил Даше и устраивал истерику. Иногда звонила она и устраивала истерику.

В октябре мне пришло еще одно письмо от Андрея Ниподатенко. Точнее, от его сослуживца. Тот писал, что Андрей Ниподатенко погиб, а перед смертью попросил написать мне письмо, чтобы я знал, что любовь – это когда кончится война.

Я сходил в магазин и купил две бутылки водки. Пил весь день. Зачем-то написал сообщение Карине: «Давай встретимся». Карина согласилась. Договорились на восемь часов вечера, но в шесть я уже порядком перебрал и уснул. Проснулся, когда солнце село. «Ну и мудак же ты. Я тебя два часа прождала», – написала Карина.

Снова начал пить. Слушал Цоя, которого так любил Андрей Ниподатенко. Цой много пел мне про печаль, про перемены, про то, что нужно уходить, и ни слова про любовь. Утром я проснулся от страшного похмелья. Голова гудела, как трансформаторная будка. Я позвонил Нелли и сказал:

– Давай встретимся.

– Давай, – ответила Нелли.

Она так сильно похудела за это время. Глаза как будто стали еще зеленее, а ноги еще длиннее.

– У тебя есть кто-нибудь? – спросил я.

– Нет, месяц как рассталась, а у тебя?

– И у меня. Может, попробуем?

– Давай попробуем.

В этот день мы ограничились кофе и разговорами. Меня жутко мучило похмелье. Нелли раскатала мне пять плюшек гашиша. Я скурил их в туалете кафе, где мы сидели. Стало полегче.

Нелли пообещала приехать завтра.

Я ходил по городу до полуночи. Думал об Андрее Ниподатенко. Пил пиво. Открывая новую бутылку, я говорил: «Как ты так? Четвертый десяток дураку».

Потом думал о Даше. Вспоминал ее огромные карие глаза, и хотелось снова напиться до невменяемости. Потом думал о себе и задавался вопросом, почему всегда представлял свою жизнь как один большой роман, написанный неизвестным автором в не очень понятном жанре.

Невнятное начало, скучная середина, рваный сюжет, не прописаны образы, не выстроены характеры, и зачем-то затянута концовка.

Нужно было представлять жизнь как серию коротких рассказов. Тогда все становится ярче, динамичнее, драматичнее, резче, жестче – одна сплошная метафора, в которой вечно неясен контекст.

Некоторые рассказы из этой книги выдрал я сам. Некоторые листы выдирают ключевые участники этих рассказов. Странно, почему со временем книга становится не больше, а наоборот, истончается? С каждым годом все больше вырванных листов. Особенно жалко те, где сюжет придумывал сам, но вырвали их те, кто был причиной этого сюжета.

Я шел куда-то вперед, пока не понял, что иду по Садовому кольцу. Вздрагивал от проносящихся мимо машин. Машины были красивыми и очень быстрыми. Из-за их скорости и мир несется как угорелый. И жизнь торопится за миром. Такое ощущение, что есть скорость моего существования, а есть скорость самой жизни, которая несется настолько стремительно, что не успеваю жить. Это как раскатистый звук фейерверка – видишь сначала вспышку, спустя пару секунд доносится звук. Так и с жизнью – события вспыхивают фейерверками, только не успеваешь их увидеть, когда поднимаешь голову, яркие огненные цветы уже распались на отдельные искры, и в этот момент слышишь сначала звонкое «БАМ», потом трескучее «ткырррррр»; развалилось в небе пламя. Проходит время, и перестаешь смотреть в небо жизни в надежде увидеть там разноцветные фейерверки событий, просто живешь со своей скоростью, вздрагивая иногда от радостных, доносящихся со стороны звонких «БАМ» и трескучих «ткырррррр» – запоздалые отголоски происходящего из двухсекундного прошлого.

Тряхнешь головой, выдохнешь вот так: «Бррррр», – потому что это слишком сложная мысль, ее тяжело думать. Это как в детстве, когда отстанешь от увлекшегося родителя в универмаге, потеряешь из виду, и сразу в голове: «Все, я никогда не найдусь, я потерялся навсегда», – и только соберешься голосить на весь магазин, кто-то берет тебя за руку, и ты понимаешь, что это была слишком сложная мысль, ты подумаешь ее завтра. Или вообще ничего не думаешь, максимум – «Я нашелся».

Утро нашло меня перед домом в Лаврушинском переулке. Я стоял перед блестящей табличкой «Дом писателей» и пытался удержаться на ногах.

Из подъезда вышел мужчина с собачкой. Собачка была маленькая, но шумная. Она срала под деревом и лаяла одновременно. Мне хотелось ебнуть эту тварь чем-нибудь тяжелым.

Мужчина смотрел на меня так, словно я собачка, что срет под деревом. Я на всякий случай проверил ширинку. С ширинкой все было в порядке. Но он все равно смотрел осуждающе. «Писатель, наверное, – подумал я. – В Доме писателей же живет». Я вдруг возненавидел его. Мужчине было за пятьдесят. Наверняка, он написал уже сто книжек и знает, что такое любовь. Иначе как можно столько написать и не знать ничего про любовь?

Я двинулся в его сторону. Собачка взвизгнула и обоссалась. Я шел к нему так, словно хотел его прибить. А я хотел его прибить. За все сто книг. За гребаную собачку. За то, что любовь – это когда кончится война.

– Писатель? – спросил я у него, когда подошел вплотную.

– Что? – спросил он.

– Хуй через плечо! – рявкнул я.

Мужчина достал телефон. Судорожно потыкал в дисплей.

– Але, полиция?

– Что такое любовь, слышь, ты? – спросил я.

– На меня напали! – провизжал мужчина в телефон.

«Не, не писатель», – подумал я.

Не помню, как оказался дома. Солнце залезло в комнату через окно и разбудило меня.

Похмелье снова было тут. Оно давило на голову, сыпало песок в глаза и сжимало горло сушняком. Сегодня должна была приехать Нелли.

Вообще, для ебли похмелье – это хорошо. Хуй стоит, а в душе тоска. И это прекрасно.

Я решил встретить Нелли на вокзале, откуда она будет добираться до города О. Сел в электричку. Обожаю электрички. Здесь вся правда. Здесь настоящая родина. Не та, что в телевизоре. Хочешь узнать Россию сразу, быстро, полностью, досконально – прокатись на последней электричке. Не обязательно далеко, вполне сойдет какая-нибудь Балашиха или Одинцово.

Если чувствуешь в себе силы заглянуть еще и в русскую душу, тогда тебе на эту же электричку, только до Захарово. Или вообще до Владимира. Тогда не исключено, что по пути и православие примешь. Сервис в вагонах сейчас такой, что покрестят на ходу, а если все-таки до Владимира – еще и отпоют.

Мужику справа от меня, с лицом, похожим на лежалую буженину, резко стало жарко. Он, зажав в одной руке шаурму, в которой, судя по виду, умерла самая несчастная на свете курица – полез открывать окно, попутно отдавливая ноги мамаше, вдохновенно лузгающей семечки, и одновременно раздавая подзатыльники похожему на сферу отпрыску, который размазал по себе беляш.

Девушка напротив с бордовым от напряжения и выдавленных прыщей лицом пытается объяснить маме по мобильному телефону, что Петя хороший, а вторую неделю в запое только потому, что у него кризис среднего возраста.

Бабуля слева скрипучим, как отечественные автомобили, голосом проклинает девушку с выдавленными прыщами за неудачный выбор Пети и на всякий случай материт мужика-буженину за открытое окно.

В вагон по очереди заходят: бесполое существо с длинными, грязными волосами и баяном, необъятная женщина в желтом пуховике с торчащими во все стороны, выбившимися из него перьями и мужик в поповской рясе.

Желтый пуховик вырывается вперед и под аккомпанемент бесполого, которое начало выдавливать из баяна «Вальс-Бостон», начинает орать на весь вагон:

– Мороженое ленинградское, рожок, лакомка, чипсы, пиво, сухарики, шоколад россия шедрая душа, семечки, календарь на четырнадцатый год, журнал лиза.

– На коооовре из желтыыых листьев, в платьицеее простом, – закативши глаза к потолку, разрывая пополам баян, надрывается бесполое.

– Пооооодайййте на храм, – заорал мужик в рясе, – свечи, календарь всех православных праздников, иконы для автомобилей, подааайте на храм.

– И сооо всех окрестных крыш слетались птицы, – не унимается бесполое с баяном.

Мужик-буженина купил у желтого пуховика пиво и сухарики, мамаша взяла отпрыску-сфере мороженое, девушка-прыщ остановила бесполое и начала рыскать в сумочке в поисках мелочи. Рыскала так долго, что я почти полюбил Розенбаума.

– Готовим билеты, проездные. – В вагон зашли контролеры. Мужик в рясе с грациозностью гепарда ломанулся в конец вагона, перекрестился и выскочил в уже почти закрывшиеся двери. Желтый пуховик сел на свободное место и приготовил билет.

– Аааа когдааа затихли звуки в сумраке ночном, – заорало в лицо контролеру бесполое, и контролер, зажмурившись, прошел мимо.

– Как часто вижу я сон, мой удивительный сон, – пропел я под нос и вышел в тамбур.

– В коооотором осень нам танцует ваааальс бооостон, – взорвался баяном бесполый в следующем вагоне уже тронувшейся электрички.

Нелли покупала билет в автомате. Я стоял в стороне и смотрел на нее. «Красивая сучка», – думал я.

В электричке мы ехали молча. Она копалась в телефоне. Я смотрел в окно. Там все было по-прежнему. Деревья. Ебаные деревья.

Когда приехали ко мне домой, Нелли достала из лифчика два твердых куска гашиша и пакетик скоростей. Мне стало понятно, что приехала она ко мне явно не на один день.

Конечно, сначала мы курили. Конечно, потом мы еблись. Потом в ход пошли скорости.

– О чем ты мечтаешь? – спросила Нелли, когда было уже за полночь.

Я лежал на диване. В телевизоре орал какой-то музыкальный канал. Помню, там пели про любовь.

– Кажется, уже говорил тебе когда-то. Я писателем хочу стать. Или Буддой.

– Буддой? Им можно стать? Он вроде в единственном экземпляре был.

– Заблуждение, – ответил я. – «Будда» с санскрита переводится как «пробужденный». Достигаешь просветления – становишься Буддой. А так он во мне дремлет. И в тебе.

Я потрогал Нелли за грудь.

– Тогда ладно, – согласилась Нелли и добавила: – Я хочу тебя нарисовать.

Она достала из сумки альбом для рисования и цветные карандаши.

– Ты всегда это с собой носишь? – спросил я.

– Почти, – ответила Нелли.

Она рисовала, как я лежу на диване. Я много говорил. Вообще не останавливался. Нелли только слушала, изредка вставляя какую-нибудь фразу в мой монолог. Я рассказывал ей про Андрея Ниподатенко и про то, что любовь – это когда кончится война. Рассказывал про квартиру в Лаврушинском переулке и про рыбу Эммануила. Она улыбалась и рисовала. Мне казалось, что я никогда не видел ничего прекраснее, чем Нелли, рисующая меня. Так кончилась ночь.

Утром начался отходняк от спидов и сопутствующая ему депрессия. Мы просыпались, чтобы покурить гашиш. Трахались. Снова спали. На столе лежал рисунок меня. Я считал, что непохоже. Нелли тоже так считала.

В декабре я сказал Нелли:

– Будешь моей?

– Совсем твоей? – спросила она.

– Совсем, – ответил я.

– Буду.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– И я тебя люблю, – сказала Нелли.

Я прислушался к себе. Во мне было спокойно. Так спокойно, что стало страшно оттого, что может опять прийти время, когда это спокойствие исчезнет.

Мы лежали на кровати. За окном шел снег. Скоро Новый год. Мне казалось, что все последующие годы будут вот такими, как текущий момент. Я буду каждый новый месяц прислушиваться к себе, а во мне будет покой. И она будет лежать рядом. И будет страшно, что этот покой исчезнет. А он не исчезнет никогда.

Среди ночи я проснулся. Открыл в телефоне заметки и написал: «Любовь – это когда страшно».

Она приезжала ко мне в Подмосковье три года. По три раза в неделю. И мир остановился на это время. Нелли часто рисовала меня, а я писал о ней рассказы. Я попросил ее нарисовать на стене. Огромное оранжевое дерево с тибетскими флажками на нем и синюю статую Будды под ним. Она рисовала ее несколько месяцев.

С тех пор Будда смотрел со стены куда-то мимо меня, а я чувствовал, будто виноват перед ним. Не читаю «Чудеса естественного ума», не пишу свою книгу, я весь в Нелли, и ничего не существует кроме нее.

В апреле две тысячи семнадцатого меня нашел Таланин. Я был уверен, что он не станет жить в Оренбурге и замутит очередную аферу в Москве. Таланин так и сделал. Только это была не афера.

Он познакомился в сети с барышней, влюбился. Кажется, это был первый раз, когда он по-настоящему влюбился. Вместе с ней уехал в Непал и прожил в монастыре два года. Как и его брат Валера, выучил тибетский язык и вернулся в Москву с монахом.

Теперь у Таланина все было хорошо. Монах давал в Москве тибетскую медицину, Таланин переводил. Никогда бы не подумал, что на этом можно грести деньги лопатой.

Таланин нашел меня в фейсбуке. Написал сообщение, и мы решили встретиться.

Я ехал к нему в такси. По радио в машине сказали: «На синей ветке метро Санкт-Петербурга произошел взрыв. Погибли 14 человек, 62 пассажира получили ранения. В городе объявлен трехдневный траур».

Я попросил водителя остановить возле магазина. Купил бутылку пива и вернулся в машину.

– Помянем, – сказал я водителю.

– Кого? – спросил он.

– Всех, – ответил я.

Таланин жил в центре. На Третьяковке, дом сразу за церковью. Отсюда до Дома писателей в Лаврушинском переулке было минут пять пешком.

Он встретил меня пьяный. Мне показалось, что он какой-то одновременно счастливый и несчастный.

Мы крепко обнялись и сразу начали пить. Пили много и долго. Таланин вспоминал наши приключения времен, когда мы жили на Арбате. Я дополнял их деталями, которые он забыл.

Мой друг внешне совсем не изменился. Но внутри это уже был не тот Таланин, которого я знал.

Было видно, что он мучается от чего-то, но никак не может это сформулировать.

– Я устал, – сказал Таланин.

– От чего? – спросил я.

– Понимаешь, Ян, это же все, – он обвел глазами комнату, – то, чего я всегда хотел. Не хожу на работу, а денег до хуя. Постоянно путешествую, из Индии, Тибета и Непала не вылезаю. А на душе, сука, тоска.

– Совсем охуел, – сказал я и налил нам еще по рюмке.

– Да, – согласился Таланин. – У тебя-то как дела?

– Как всегда.

– Написал книгу?

– Нет.

– А чего?

– Ответ на один вопрос никак найти не могу, а без ответа она не получится, – сказал я.

– Какой?

– Что такое любовь?

– Пиздец, – сказал Таланин.

– Согласен, – я опрокинул в себя рюмку. – Любовь – это пиздец.

– Вот тебе и ответ, – сказал Таланин.

Мы стояли с Таланиным напротив витрины магазина «Азбука вкуса». Таланин держал в руках уже пустую бутылку пива.

– Это не «Магнолия», – сказал я ему.

– Монголия? – спросил Таланин.

– Монголия, хуй с ней.

– Да, не Монголия.

Он посмотрел на меня с такой тоской в глазах, что мне захотелось курить. Я достал сигарету. От первой затяжки продрал кашель.

Таланин подбрасывал в руке бутылку.

– Ебись конем Чингисхан, – сказал он.

– Пойдем еще возьмем?

– Пойдем, – сказал Таланин и выбросил бутылку в мусорку.

– Как у тебя с работой? – спросил Таланин, когда мы вышли из магазина.

– Туго, – ответил я.

– Ищешь?

– Ищу.

– Давай я тебе буду платить?

– Как это?

– Хочу интернет-магазин сделать, вот ты мне и сделаешь и админить будешь, а я тебе зарплату.

– Согласен.

И Таланин платил мне зарплату три месяца. А потом уехал в Индию. Больше я его не слышал и не видел.

Нелли сказала, что ей, конечно, со мной очень хорошо и она меня безумно любит, но в Подмосковье ей ездить надоело. Поэтому либо я до ноября нахожу деньги и снимаю квартиру в Москве, либо мы расстаемся.

– Хорошо, – ответил я на это и почувствовал острое желание куда-нибудь смыться.

В интернете нашел объявление, что в буддийский ретритный центр где-то в еще более глухом Подмосковье, чем мое, требуются карма-йоги. «Пиздец формулировочка», – подумал я и начал гуглить, что это такое.

Оказалось, это те, кто хочет поправить себе карму и бесплатно поработать на благо ретритного центра и буддийской общины.

Карма у меня уже давно погнулась, поэтому я собрал рюкзак, сел на электричку и отправился становиться Буддой.

Меня поселили в импровизированной гостинице в двухместном номере с другим таким же желающим поправить карму. Дима Краснов. Мой ровесник, только раза в два меня больше. Какой-то совсем огромный. Не толстый, именно огромный. Бывают такие люди, которые своим существованием заполнят все возможное пространство. Даже когда он просто говорил, с ним становилось тесно.

Нам поручили покрасить номера в этой гостинице. Времени – месяц. Через месяц должен приехать какой-то крутой учитель, всех просветлит, и никто после смерти в ад не попадет.

Меня это устраивало.

Краснов оказался человеком нервным, но работящим. Каждый раз к обеду он говорил: «Да заебало нахуй все, жрать хочу».

Спорить с ним было невозможно, поэтому работа останавливалась, и я переживал за свою карму. Как она там? Выправляется, нет?

В ретритном центре был главный. Мальчик в обтягивающих рваных джинсах, очочках и с модной прической. Краснов иногда странно на него смотрел и говорил: «Если сюда в ближайшее время не приедут какие-нибудь телки, я его выебу».

Наша связка с Красновым не нравилась мальчику. Во-первых, потому что каждый вечер, как только садилось солнце, мы разжигали костер, жарили шашлык и бухали. Во-вторых, к нам присоединялись все, кто был в ретритном центре, а по плану они там должны были просветляться. Мальчик не понимал, что путь к просветлению тернист и никогда не знаешь, что именно является путем.

– Вы тут поосторожнее будьте, – сказал нам мальчик, когда мы в очередной раз запалили мангал.

– А чо? – спросил Краснов.

– У нас тут женщина сумасшедшая по лесу вокруг забора бродит.

– Зачем? – спросил я.

– Мы ее выгнали. Она с катушек спрыгнула. Но домой она не уехала. Живет теперь где-то в лесу в палатке.

– А как же сострадание? – спросил Краснов и как-то так вскочил на этом вопросе и подался вперед на мальчика, что я начал переживать за здоровье последнего. – Сострадание как? – уточнил Краснов.

В этот момент он очень походил на Будду. На его гневную эманацию. Мне захотелось его нарисовать или сфотографировать.

– Дим, выпьем? – сбил я Краснова и увидел неподдельную благодарность в глазах мальчика.

«Долго мы тут не протянем», – подумал я.

– Пидорааааасы! – раздался вопль откуда-то из-за забора.

На следующий день приехали бабы. Две. Краснов воспрянул. Краснов из тех мужиков, что не оставляют другим шансов. Он слишком большой и слишком прекрасный. Мне кажется, женщины в его присутствии познают свою первобытную природу. Им тут же мерещатся мамонты, пещеры и бдсм времен каменного века.

Дамочки приехали познать бесконечность, но в конце первого же дня пребывания стало понятно, что ничего, кроме хуя Краснова, они не познают. Несмотря на конкуренцию, что составлял Краснову местный повар.

Готовить повар не умел. Он умел бухать, как не в себя, зато носил волосы в хвост и индийскую рубаху с огромным санскритским «Ом» на спине.

Когда скрывалось солнце, повар садился под самой большой сосной и начинал читать ЧОД. В оригинале – это древняя тибетская практика по искоренению собственного эгоизма. Но повару больше всего нравилось, что в этой практике используется бубен и кость, приспособленная под то, что в нее можно дудеть.

Дамочкам это очень нравилось. Кость. Бубен. Длинные волосы в хвост. Луна, блять! Сосна! Но все это не имело значения, когда появлялся Краснов. Была в нем какая-то первобытная сила, против которой любой бубен бессилен.

Повар Краснова ненавидел, потому что понимал – пока здесь есть Дима Краснов, повару ничего не светит. Ни просветления, ни пизды заветной.

Удивительные персонажи здесь обитали. Такое можно увидеть только в межсезонье, когда в ретритном центре нет никаких монахов, докторов тибетской медицины или еще каких-нибудь йогинов. В их присутствии и когда здесь полно народу, они не выходят на территорию без четок, постоянно бубнят под нос мантры, а если к ним подойти и спросить сигаретку, закатят глаза и скажут: «Ом». Сейчас они настоящие. Завхоз пиздит мыло и туалетную бумагу. Мальчик, ну, тот, что главный, распределяет бюджет между собой, поваром и мастером массажа. Мастер массажа, как рассказал мне Краснов, прячется здесь от уголовного преследования. Успешно. Уже лет пять. Помимо массажа он еще владел хиромантией и гадал на картах. Как он умудрялся все это сочетать с буддизмом, было непонятно, но это работало. В финансовом плане.

Краснов предлагал расписать приехавших барышень на двоих, но мне не хотелось. Я прислушивался к себе и даже переживал, что с организмом что-то не так. Но нет. Трахаться хотелось, но только с Нелли.

Я представлял, как пахнут эти женщины, как выглядит их пизда, и у меня тут же падал. Заходил в туалет и дрочил на Нелли. Это было странно. Я не сдерживал себя. Не думал о том, что спалюсь на измене. Просто хотелось Нелли.

Краснов сказал, что это старость. Мне казалось, что это любовь. Хуй его знает, кто из нас был прав.

– Я люблю тебя, – написал я Нелли в вотсапе.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она. – Когда ты приедешь?

– Скоро, – ответил я.

– Я скучаю.

– Я тоже.

Курить сигареты на территории ретритного центра было запрещено. Бухать запрещено не было, а курить – да.

Я вышел за ворота и закурил. Эта была такая ночь без звезд, в одну из которых Кинг и Лавкрафт написали свои самые ужасные ужастики.

Деревья казались чудищами, а каждый шорох бросал в дрожь. Кто-то ухал в лесу. Я бы подумал, что так ухает филин, но я никогда не слышал этого. Выл пес. Наверное, не большой. Больше тоскливо, чем страшно.

– В этом нет смысла, – сказал кто-то сзади.

Мне показалось, что это именно тот момент, когда можно наложить в штаны и ни капли не сожалеть об этом. Я резко повернулся и сказал:

– В чем? Кто ты, блять?!

– Я – Маша. Во всем этом вокруг.

Она подошла ближе. Я отпрянул от неожиданности. Она была похожа на лешего. Взъерошенные волосы, лицо в царапинах. Одежда порвана и грязная.

– Это тебя выгнали? – спросил я.

– Меня, – ответила Маша.

– За что?

– Я ебанутая.

– Это честно.

– В прямом смысле, – сказала Маша и достала сигарету. – Есть зажигалка?

Я дал ей прикурить.

– Я болею, – продолжила Маша, – натурально.

– Чем? – спросил я.

– Хуй его знает. – Она бросила докуренную наполовину сигарету и достала новую. – Дай прикурить.

Маша затянулась так глубоко и сладко, что мне самому захотелось курить.

– Клинит. Вроде все нормально, а потом что-то происходит и начинаю бесноваться. Раньше по церквям ходила. Не помогло. Теперь вот у буддистов думала покой найти.

– А в больницу? – спросил я.

– Я боюсь, – ответила Маша. – Мне кажется, они меня оттуда не выпустят.

– За что отсюда выгнали?

– Повара знаешь? – спросила Маша.

– Знаю.

– Я думала, он крутой, с бубном ходит. Ходила с ним под сосну, а он меня там потом чуть не выебал.

Я ему рожу расцарапала.

– Ясно. Может, нажремся? – предложил я.

– Давай, – согласилась Маша.

Маша жила в палатке метрах в двухстах от ретритного центра, на берегу небольшого озера.

В палатке был жуткий бедлам. Пустые консервные банки, окурки и пустые бутылки. Нашлись и полные. Бухнуть она тоже была не дура.

– Не помогает тебе буддизм, значит? – спросил я и протолкнул веткой пробку в бутылку с вином.

– Есть одно место, где полегче становится. Знаешь, где большой зал для медитаций и статуя Будды там?

– Знаю, – ответил я, сделал глоток и протянул бутылку Маше.

– Вот там. Спокойно как-то. Я бы оттуда вообще не выходила. – Маша отпила из бутылки и вернула мне. – А ты чего здесь?

– Не знаю, – ответил я.

– Вот и я уже не знаю. Наверное, все-таки нужно ехать домой и сдаваться врачам, – сказала Маша и стала расстегивать рюкзак.

Она достала чистые джинсы, белоснежные кеды, красную кофточку, влажные салфетки, какую-то косметику, расческу.

– Отвернись, я переоденусь, – попросила Маша.

Я отвернулся. Сейчас она не производила впечатление ненормальной. Да, взъерошенная какая-то, чумазая, но поживи-ка в палатке неделю-другую.

– Все, – сказала Маша.

Она яростно пыталась расчесать волосы. Мне показалось, что она половину оставила на расческе. Протерла лицо салфетками, подкрасила губы, подвела глаза. Передо мной сидела красивая женщина. Я даже немного засмущался.

– Проводишь меня? – спросила Маша.

– Куда?

– До машины. Я все-таки поеду. А тебя как зовут, кстати?

– Ян.

– У тебя красивый нос, Ян, – сказала Маша.

Я потрогал нос.

Она не стала собирать палатку. Даже рюкзак с вещами оставила. Только достала из него документы и ключи от машины.

Нам пришлось по кругу обойти ретритный центр, пока дошли до ее машины. Оказалось, что Маша ездит на шикарном новеньком Range Rover.

Она села за руль. Машина рявкнула мотором.

– Запиши мой номер телефона, – сказала Маша, – может, встретимся еще.

– Ладно, – сказал я и записал цифры, что она продиктовала.

– Я думаю выкупить нахер эту землю вместе с этим центром.

– Зачем? – спросил я.

– Выбесили они меня. Пока, Ян.

Она хлопнула дверью. Машина дернула с места.

Уже начало просыпаться солнце. Я зашел в медитационный зал, где стояла статуя Будды, что успокаивала Машу.

Первые лучи солнца падали через окно на лицо Будды. Я лег под статуей. Здесь было действительно очень спокойно. Будда смотрел куда-то мимо меня и улыбался. Конечно, он смотрел в пустоту. Куда еще смотреть Будде?

«Я тоже буду Будда, – сказал я ему. – Тоже буду смотреть в пустоту и улыбаться. Но как-нибудь потом. Не сегодня. Сегодня я посплю, ладно?»

Будда молчал. Смотрел и улыбался. Смотрел и улыбался. Пока я не уснул.

– Здесь нельзя спать! – заорал кто-то над самым ухом.

– Почему? – спросил я, не открывая глаз.

– Потому что мы сейчас будем танцевать!

– Танцевать? – Я поднялся и посмотрел на Будду. Никаких изменений.

– Да, у нас сейчас танец Ваджры!

– Ладно, – сказал я и пошел к выходу.

Покраску всех комнат мы с Красновым закончили к августу. Мы еще докрашивали последнюю комнату, когда в ретритный центр уже начали заезжать люди.

Я даже представить не мог, что их будет так много. Машины приезжали одна за одной. Дорогие немецкие и дешевые русские.

Приезжающих распределял мальчик-управляющий. Теперь он был очень деловой.

Те, кто приезжал на дорогих немецких, заселялись в отдельные домики. Те, кто на дешевых российских – в гостиницу, над которой мы трудились с Красновым.

– Вам пора уезжать, – сказал нам с Красновым мальчик-управляющий.

– А чо? – спросил Краснов.

– Ну, как бы все, – ответил мальчик.

– Ладно, – сказал я, – завтра уедем.

В ворота ретритного центра заехал тонированный наглухо черный автобус. Мальчик занервничал.

– Все, идите пока куда-нибудь, учитель приехал!

Мы отошли в сторонку. Мне стало интересно, что там за монах.

Из автобуса вышел тибетец в традиционном монашеском платье, а за ним вышел Валера Таланин.

Я зажмурил глаза, снова открыл. Точно. Это был Валера. Я пошел к нему. Мальчик увидел меня и пытался что-то сказать, но меня уже заметил Валера. Мы крепко обнялись.

– Ты здесь откуда, Ян? – спросил Валера.

– Долго рассказывать, а ты? – спросил я.

– Монаха вот привез, переводить его буду, – сказал Валера и добавил: – Я так рад тебя видеть.

– И я рад.

– Давай учителя расположу и найду тебя здесь, ладно?

– Ладно.

Я вернулся в свой номер, завалился на кровать и полез через телефон в интернет. «В Сургуте в центре города террорист нападал с ножом и топором на прохожих. Было ранено 7 человек. Нападавший был ликвидирован двумя выстрелами наряда полиции в ходе погони. Ответственность за резню взяло на себя запрещенное в России „Исламское государство“».

Больше в интернете сидеть не хотелось. Я вышел за территорию ретритного центра и отправился в ближайший магазин, до которого было пешком минут тридцать.

Взял бутылку вина с отвинчивающейся крышкой, чтобы не мучиться с пробкой.

– Помянем, – сказал я продавщице.

– Кого? – спросила она.

– Нас, – ответил я.

Тут же возле магазина опустошил половину бутылки. Остальное – пока шел обратно.

Я шел и думал об Андрее Ниподатенко. Наверное, он был прав. Любовь – это когда кончится война.

Только когда кончится война? И начиналась ли она вообще? Может, жизнь – сама война, и эта война всегда есть, была и будет. Иногда война становится менее кровопролитной. Может возникнуть ощущение, что ее и нет вовсе, пока не включишь телевизор или не откроешь интернет. Можно не включать телевизор и не открывать интернет, но война от этого никуда не денется. И счастье, если она не приблизится настолько, что увидеть ее можно будет в окно. Интересно, кто сейчас побеждает в этой войне?

Мы сидели с Валерой в домике, где его поселили. Он совсем не изменился. Разве стал еще более молчаливым.

– Как у тебя дела? – спросил Валера.

– Нормально, как всегда, впрочем. А ты как? – спросил я.

– Тоже нормально.

– Стал Буддой?

Валера засмеялся.

– Кажется, нет еще.

Мне показалось, что смеется он не по-настоящему. Глаза не участвуют.

– Какие планы? – спросил я. – Снова уедешь в свои Гималаи?

– Не уверен, – ответил Валера.

– Чего так?

– С женой проблемы.

– Ты жениться успел?

– Ну, не официально. Я с ней в Москве познакомился. Не верил, что она со мной долго продержится, ты же знаешь, какие у меня цели всегда были.

– Знаю.

– А она все годы рядом была. И вот теперь устала. Осесть хочет. Домик, знаешь, дети там, все такое.

– А ты?

– А я не знаю, Ян. И без нее не хочется быть, и с ней я точно не закончу начатое.

– Ты уверен, что это в принципе закончить можно? – спросил я.

– Уверен, что закончить можно, но не уверен, что я смогу, – сказал Валера и спросил: – А ты не женился?

– Неа.

– Не хочешь?

– Вообще не задумывался. Валер, тебе не кажется, что у нас какой-то странный разговор?

– Точно!

– Я сегодня уезжаю, увидимся еще?

Валера смотрел в стену и будто не слышал меня.

– Валер.

– Не знаю, наверное, – ответил Валера.

Краснов проводил меня до станции. Договорились как-нибудь встретиться в Москве. Я сел в электричку и поехал домой. Нелли написала сообщение:

– Скоро будешь?

– Сегодня, – ответил я.

– Я тебя люблю, – написала Нелли.

– И я тебя люблю, – ответил я.

Напротив меня ехала парочка. Они были слишком охуительны. Я вдруг понял, что начал стареть. В них все было охуительно. У нее были почти идеальные сиськи. У него была прекрасная прическа, как в сериале «Викинги». У них были смартфоны последней модели, а на ногах конверсы «Чак Тейлор».

«Будь охуительным», – подумал я, пока смотрел на них. И они, сука, были прекрасны. Мне захотелось послушать музыку, которую слушают сейчас двадцатилетние. Мне захотелось прочитать книгу, которую сейчас читают они. Чтобы быть охуительным.

Только будьте все охуительными, чтобы мне не было одиноко. Будьте охуительными. Это странно. Но будьте. Так правильно. Сейчас, в современной жизни, нужно обязательно быть охуительным.

Всегда. Везде. Вы должны быть охуительными в семье: охуительным папой, охуительной мамой, охуительным мужем, охуительной женой.

Обязательно нужно быть охуительными на работе, в кругу друзей, с незнакомыми людьми в незнакомом обществе, а когда вы наедине с собой, вы должны быть охуительными в своих собственных головах.

Весь мир сейчас функционирует таким образом, чтобы мы стремились быть охуительными в рамках общепринятого понимания этой охуительности. Если ты баба, ты должна быть охуительной телкой с подкачанной жопой, крепкими сиськами и с анусом, всегда готовым к приключениям.

Если ты – мужик, ты обязательно должен ебать охуительную телку, подпадающую под описание выше, чтобы самому быть охуительным в глазах окружающих.

Даже если ты – конченое лысое говно, которому случайно дали из жалости, не упусти свой шанс немного побыть охуительным, постарайся сделать все, чтобы с этой барышней хоть на пять минут появиться где-нибудь, где еще есть люди. В «Ашане», например. Ну а где тебе еще с ней быть, чтобы ей за тебя не было стыдно. И многие в «Ашане» подумают: «Видимо, он охуителен, несмотря на то, что выглядит как понос старой обезьяны, уж коли с ним такая охуительная телка, может, у него хуй тридцать пять сантиметров или счет многомиллионный».

Будьте охуительны!

Единственное, что странно в охуительности – ее иногда как-то очень неправильно некоторые понимают.

Бывают же такие люди, которые, оказавшись совершенно случайно в какой-нибудь ситуации, никак к ним не относящейся, непосредственно соотносят себя с ней. Ну, например. Работает человек в «Газпроме» чистильщиком унитазов. Если его спросить, где он работает, он сначала скажет, что в «Газпроме», ибо это охуительно – работать в «Газпроме». Похрен, что он там чистит унитазы. Хотя какая, казалось бы, разница, где чистить унитазы, в «Газпроме» или в туристическом агентстве, например? Или менеджеры «Газпрома» срут каким-то совсем другим говном? Главное, иметь охуительную работу, да.

Будьте охуительными!

Сидит человек, например, где-нибудь в ресторане, и туда зайдет какая-нибудь известная личность, все, пиздец! Он засрет все возможные интернет-ресурсы фотками, где на заднем плане за его спиной сидит какой-нибудь Гарик Сукачев. Он будет разговор об этом дне начинать с того, что он вчера сидел в ресторане: «Ну, мы зашли, выпили по кофе, ну, в том ресторане, знаешь, там обычно Гарик Сукачев тусуется». Каким же он охуительным в этот момент, наверное, себя чувствует. Потому что охуительным быть важно!

Будьте охуительными!

Охуительным сейчас быть легко. Все зависит от ракурса и разрешающей способности камеры в вашем смартфоне. Социальные сети подарили человеку самое главное – возможность быть охуительным несмотря ни на что. Главное, не проеби момент!

Будь охуительным, будь на отдыхе и смотри на невъебенную красоту бирюзового моря через монитор телефона, чтобы через минуту все узнали в интернете, что ты охуительный, потому что охуительно отдыхаешь.

Будь охуительным, ешь охуительную красивую еду. Носи модную охуительную одежду, работай на нелюбимой, но охуительной работе, чтобы обязательно сказали: «Охуенная у тебя работа». Ты человек! Ты личность, и твоя задача быть охуительным, все остальное просто не имеет значения.

Если ты не охуительный, это не проблема. Тебе помогут книги а-ля «Трансерфинг реальности», фильм «Секрет», НЛП-технологии, восточные практики, йога и тренинги личностного роста.

Если тебе не поможет эта поебень, замешанная на желании человека нихуя не делать, но получить все ништяки от жизни, все равно будешь охуительным, потому что накопишь в голове ебанистическое количество эзотерической хуйни, на которую сейчас мода. Можно даже отрастить бороду, ходить в растаманской шапке и говорить охуительные вещи типа: «Реальность – это всего лишь информационное поле, эфир, если хотите, который материализует тот вариант действительности, который ты захочешь». Как последний аргумент можно говорить вот эту хрень: «Точка сборки, паттерны, якорение, спонтанные флуктуации и квантовый парадокс».

В общем, думай и богатей – будь охуительным.

И я буду охуительным. Допишу книгу, поселюсь в Лаврушинском переулке, потому что это охуительно, и вообще я буду Будда, блять!

Через две недели, еще не закончился сентябрь, я нашел работу. Видимо, карма все-таки поправилась.

Теперь я строил сценические декорации. Работа тяжелая, но интересная. Еще через месяц у меня были деньги, чтобы снять квартиру.

Успел до ноября. Как и хотела Нелли. Я даже почувствовал себя счастливым, когда она расставляла в этой квартире все по своему усмотрению. Когда на стенах появились ее картины. Когда она ходила в одних трусах по комнате.

– Я люблю тебя, – говорил я ей постоянно.

И мне было похуй, что я не знаю, что такое любовь.

– И я тебя люблю, – отвечала она.

Не знаю, знала ли она что-нибудь про любовь или нет, но это было прекрасно.

– Давай никогда не состаримся и не умрем в один день, – говорил ей я.

– Давай, – отвечала Нелли.

Где-то за окном бушевал мир. Там кого-то взрывали, и начиналась новая война. Кто-то умирал и рождался. А нам было похуй. Смотрел, как она рисует новую картину, и в этом созерцании был смысл. Я первый раз его увидел. А потом мне позвонили и сказали, что я уволен. Мало заказов, а я человек новый, поэтому: «Извини, если что, мы тебе позвоним».

Две тысячи восемнадцатый мы встретили пьяные и еще счастливые. Я обнимал ее, она обнимала меня, а мир был где-то там, и нам не было до него никакого дела.

Позвонила мама и сказала, что выходит замуж. И переезжает жить к мужу. Я долго сидел и курил на балконе. Это была самая шикарная новость за последние годы.

Мы пришли с Нелли на свадьбу. Мама была красивая и счастливая.

– Жизнь в шестьдесят пять лет есть, – сказал я Нелли.

– Это не может не радовать, – ответила она.

Мы начали целоваться.

Все было настолько хорошо, что мы с Нелли даже начали думать: а не родить ли нам?

И я правда думал об этом, несмотря на то, что боюсь детей. Не самих детей, а ответственности за них. Это же придется оставшуюся жизнь посвящать исключительно им.

Из своего детства я помню, что в мире взрослых детей принято мучить. Одно из самых изысканных орудий пыток – манная каша с комочками. Хуже только пенка на подогретом молоке.

Некоторые взрослые обладают такой могучей фантазией, что от ее проявления калечатся судьбы, а в психике формируются стартовые механизмы для успешной карьеры маньяка. Все начинается с новогодних утренников. Если посмотреть на детские костюмы для этих мероприятий, можно сразу догадаться, кто конкретно вырастет из ребенка.

Вот девочка в костюме принцессы. Из нее получится что-то легкое, звонкое, с красивыми коленками. Годам к двадцати она научится так хлопать ресницами, что от этого зрелища даже бессердечные гаишники не станут забирать права и легко закроют глаза на кого-нибудь, раскатанного по асфальту.

А вот мальчик в костюме зайчика. Друг мальчика стоит рядом в костюме человека-паука, поэтому зайчику уже сейчас хочется убивать людей. Потому что ни один мальчик не мечтает о костюме зайчика.

В детстве у меня тоже один раз был костюм. И это был костюм зайчика. Рядом стоял друг в костюме мушкетера. Мне тоже хотелось убивать людей. Но я еще был не способен осознать такое желание, поэтому злился на Машку в костюме снежинки. Она слишком радовалась тому, что костюм получился очень красивым. Я больно дернул ее за косичку. Машка подумала, что это сделал мушкетер. Потому что слишком залихватские нарисованные усы. А зайчика в такой низости никто никогда не заподозрит.

Из бывших зайчиков должны получаться отличные чикатилы и другие маньяки обширных лесопарков. Никто их не заподозрит.

Некоторые взрослые так и не расстались с этими костюмами. Одна моя знакомая по-прежнему живет в костюме принцессы. Сорокалетняя принцесса с пронзительным взглядом и тремя разводами.

Другой знакомый так и ходит в костюме зайчика. Пакостит, но все думают на мушкетера. Потому что у зайчика пухлые щечки, и по цветочку всем дамам в коллективе на восьмое марта. Начальнику коньяк на день рождения и страстный петтинг эрогенных зон самолюбия.

Я знал точно, что если у нас с Нелли появится ребенок – никаких зайчиков!

Так было еще в январе. А в марте мы расстались.

Я никогда не думал, что несколько слов, сказанных в запале, могут меня уничтожить. Еще в воскресенье она лежала у меня на плече и я был счастлив. А в понедельник, в обед – телефонный разговор и все.

Кинул в рюкзак трусы, носки и поехал в Подмосковье в город О.

Мы и до этого ругались с Нелли, и я вот так уезжал, но, еще не доезжая до места, знал, что завтра вернусь и буду просить прощения. Теперь все было иначе. Я на сто процентов был уверен, что это конец.

Не знал, как буду с этим справляться, но точно знал, что справлюсь. Месяца три и все. Так я думал. Месяца три, и все пройдет. Уляжется, забудется, и можно будет жить дальше.

Самая ужасная мысль, которая меня посещала – это то, что Нелли скоро будет кто-нибудь ебать. Мою Нелли. Я же знаю каждую ее трещинку, и все это будет пользовать кто-то другой.

Думал, будет проще, но мне оказалось некуда себя деть. Каждое утро я надеялся, что проснусь с какой-то другой мыслью, но каждый раз это была мысль о Нелли.

Пару раз я звонил. Один раз звонила она. Единственное, чем это расставание отличалось от всех остальных в моей жизни – мы берегли друг друга. Даже после того, как расстались.

Мне даже начало казаться, что я знаю, что такое любовь.

Любовь – это беречь друг друга. Но что-то подсказывало, что через годик-другой формулировка изменится.

Единственное, чего я так и не понял в женщинах к тридцати восьми годам – почему они не пукают? В просторечье – не пердят.

Я никогда не слышал, чтобы женщина пукала. Даже в самых беззащитных состояниях – сон. Даже в самых невменяемых состояниях – опьянение. Никогда. Как у них получается? Может, в них какой-то дополнительный резервуар для накопления есть, черт его знает. Странные существа.

Самый неприличный звук, который я слышал в исполнении женщин – это когда трахаешь ее сзади. В женщину воздух набивается, и потом очень смешной звук получается. Одна барышня мне рассказала, что даже задавалась в свое время вопросом, а понимают ли мужчины, что это воздух выходит и откуда он выходит. Понимают. Угу.

Любовь – это не пердеть.

Я позвонил Краснову. Мы так и не виделись после ретритного центра. Краснов обрадовался. Сказал:

– Давай нажремся.

– Давай, – ответил я.

Он жил на ВДНХ. Когда сказал адрес, я подумал: «Откуда у тебя, сука, деньги, чтобы снимать там квартиру?»

Он и не снимал. Краснов жил у женщины.

Мы выпили почти две бутылки водки, когда она пришла.

– О! Ян! – сказала она.

– Маша? – спросил я.

– Я, – ответила Маша.

Это была та самая сумасшедшая Маша, которую выгнали буддисты. Я обрадовался ей. Сейчас она совсем не походила на странную женщину в палатке. Красивая, стильная, такое ощущение, что из-за нее может пожар в доме случиться.

– Как? – спросил я у Краснова, когда Маша ушла в другую комнату.

– Да как. Вот так, – ответил Краснов, и я почему-то его понял.

– И как она? Не буянит?

– У нее теперь другая шиза. Хочет из России уехать.

– А чего?

– Слишком много сидит в фейсбуке. У нее кругом враги теперь, ФСБ и тирания.

– Ясно, – сказал я.

– Через месяц уезжаем.

– С ней поедешь?

– Да. Это любовь, походу, Ян.

– Ну ты, я даже не знаю, пиши, что ли.

– Ладно, – сказал Краснов.

А дальше я не помню. Помню только, что утром не мог оторвать голову от подушки и думал, что умру.

Я приехал домой и включил телевизор.

«Пожар в торгово-развлекательном центре „Зимняя вишня“. Пожару присвоен третий номер сложности по пятибалльной шкале, на территории Кемеровской области введен режим „чрезвычайная ситуация“ федерального уровня и объявлен федеральный уровень реагирования. Площадь пожара – 1600 квадратных метров. В результате пожара погибло 60 человек, в том числе 41 ребенок», – сказали в новостях.

Я сходил в магазин и купил бутылку конька. Пил весь день.

На следующий день с утра я занавесил все окна в квартире тяжелыми покрывалами, чтобы солнце не пробивалось в квартиру. Солнце уже вовсю разгоняло зиму и вваливалось по утрам бесцеремонно. Весна в этом году пришла рано.

Это было прекрасное утро. Я чувствовал покой. И точно знал, что буду делать.

Я открыл ноутбук и запустил Word. Удалил из файла все, что было написано в нем за все годы. Я не хотел начинать книгу с огромных карих глаз.

Написал: «Глава 1». Первый абзац дался легко: «В девятом классе я полюбил прогуливать уроки. Моя семья жила в унылой серой пятиэтажке. Я забрасывал портфель под лестницу на первом этаже, где стояла разбитая детская коляска, а на стене красовался метровый хуй, старательно выцарапанный гвоздем».

И больше я не останавливался. Каждое утро вставал, пил кофе, выкуривал пять сигарет и писал. Я писал весь апрель, и к началу майских праздников книга была готова.

Распечатал на принтере книгу и долго искал томик Горького «Письма начинающим литераторам».

Бросил в рюкзак Горького, шариковую ручку и распечатанные листы.

В Лаврушинском переулке стало красивее. Посадили деревья. Поставили новые скамейки.

Я не помнил номер квартиры, где жила та бабулька, что обещала сдать мне квартиру, когда я напишу книгу про любовь. Помнил только этаж и расположение квартиры на лестничной клетке. Табличка на доме была на месте. Блестящая и красивая. Дом писателей.

Долго ждал у подъезда, когда кто-нибудь выйдет. Наконец какой-то мужик пошел гулять с собакой, и я прошмыгнул внутрь.

Позвонил в дверь.

– Кто? – спросил женский голос, не открывая дверь.

Только сейчас я понял, что не знаю, как зовут ту бабульку.

– Здесь раньше бабушка жила, сдавала эту квартиру. Можно с ней поговорить? – сказал я.

– Она умерла, – ответил женский голос и добавил: – Лет десять назад.

– А где она похоронена? – спросил я.

Могила была заброшенной. Так заросла травой, что не было видно могильного холма.

Я долго драл траву. Выровнял холмик. Поправил крест. Протер фотографию.

Достал из рюкзака распечатанные листы, Горького и шариковую ручку.

Открыл книгу на последней странице. Под последним предложением – «Художественная правда создается писателем так же, как пчелою создается мед: от всех цветов понемножку берет пчела, но берет самое нужное» – было место. Там я и написал, как она просила.

«Любовь – это причина космоса. А космосу нужны звезды. Для того, чтобы с кем-то вместе разгадать, что там – за Поясом Ориона, и сказать: „А вот Большая Медведица“».

«АНТОН ГУСЫНИН – ПИДР»

И ведь как написано! Почти во всю высоту бетонного забора вдоль железной дороги. Каждая буква метра два, не меньше. Ядовитая оранжевая краска. Антон Гусынин – пидр!

Еще вчера этой надписи не было и Антон Гусынин любовался в окно электрички на граффити между станциями «Кусково» и «Чухлинка».

Некоторые из них были совершенно непонятными, но исполнены так искусно, что Антону Гусынину до ужаса хотелось узнать, что именно написано. Среди сложных и заковыристых рисунков попадались лозунги, призывы брать «зимний дворец», угрозы фанатам «Спартака» и простое, но не уступающее по энергетике древним рунам слово – «хуй». Больше всего Антону Гусынину нравились последние перед Курским вокзалом надписи, идущие подряд: «космос рухнул», «Русь», «Таня я тебя выебу», «мы не рабы».

Теперь в самом начале стены, перед огромным синим китом, красуется надпись «АНТОН ГУСЫНИН – ПИДР».

Когда Антон Гусынин увидел ее в первый раз, он вздрогнул и посмотрел по сторонам. Ему показалось, что весь вагон сейчас смотрит на него и все, абсолютно все понимают, что это он, он – тот самый Антон Гусынин.

Почему? Кто? Откуда автор надписи знает, что Антон Гусынин каждое утро едет в этой электричке на работу? Почему не пидор? Это хотя бы понятно. Не педик, в конце-то концов. Какое-то пренебрежительное – пидр. Чтобы больнее было. Наверняка, чтобы больнее было. Но кто?

После синего кита и череды бессмысленных каракулей Антон Гусынин увидел еще одну надпись. Точно такую же. Ярко-оранжевая, ядовитая краска и огромные буквы. И так до самой Москвы. На перегонах между станциями надпись повторяется по два, по три раза.

Когда электричка заползла на перрон Курского вокзала, Антон Гусынин понял, что он захворал. Болезнь сидела где-то между висками и маленьким тяжелым молоточком била по мозгам. Антон Гусынин – пидр!

Почему? За что? «Может, это не обо мне?» – думал Антон Гусынин. Мало ли Гусыниных в мире. Но какое четкое попадание в имя и фамилию!

Антон Гусынин привык, что его имя рифмуется с контрацептивом, и к тому, что в школе и во всех последующих коллективах его называли гусем в глаза или за спиной, но чтобы так вот прямо. Антон Гусынин – пидр! Это точно про него, конкретно про него, про Антона Гусынина, который никому не сделал ничего плохого.

Вечером по дороге домой Антон Гусынин старался не смотреть в окно электрички. Он прислушивался к стуку колес, смотрел, как девушка, сидящая напротив, листает «Инстаграм», но на подъезде к своей станции все-таки глянул в окно и, конечно, увидел ярко-оранжевую надпись.

В три часа ночи Антон Гусынин понял, что уснуть не получится, и стал перебирать в памяти всех людей, кому он мог так насолить, что человек не поленился на свой страх и риск пройтись вдоль всего пути до Курского вокзала, дабы сообщить миру о том, что он, Антон Гусынин, пидр.

На ум приходили только бывшие женщины. Только женщина, которая тебя любила в прошлом, может по-настоящему ранить в настоящем. Именно потому, что любила и знает все твои слабости. А слабость у Антона Гусынина была только одна – он считал себя хорошим человеком.

Всю жизнь он опирался на эту аксиому. Антон Гусынин – хороший человек. Он не переводил бабушек через дорогу и не кормил бродячих собак, но только потому, что ему ни разу за всю жизнь не попалось ни одной бабушки, которую нужно перевести через дорогу. Единственная бродячая собака, которую он хотел покормить, чуть не оттяпала половину кисти. Антон Гусынин всегда поступал хорошо.

Коллеги по работе, друзья и просто случайные люди удивлялись его умению оставаться хорошим. Даже в социальных сетях, если ты пользуешься ими активно, сложно оставаться хорошим. Рано или поздно ты обязательно что-нибудь напишешь такое, что не понравится другим. Поэтому Антон Гусынин всегда избегал каких-то острых социальных или политических тем. Когда падал самолет, Антон Гусынин не спешил строчить пост, в котором выражает соболезнования, потому что среди его подписчиков найдется тот, кто осудит его за ментальные спекуляции. Он не осуждал радикальных высказываний. Он был согласен с любой из сторон, потому что и там, и там были свои зерна правды. Антон Гусынин считал, что важно видеть именно правду, а не способ, которым она доносится.

«Это точно кто-то из бывших», – думал Антон Гусынин. Но при этом он не мог вспомнить ни одной из бывших женщин, кто мог бы на него злиться. По крайней мере, объективно. Никому он не насолил так, чтобы человек среди ночи с баллончиком краски ползал вдоль железной дороги и сообщал на заборе миру, что Антон Гусынин – пидр. Все бывшие остались друзьями. Со всеми он поддерживает хорошие отношения. Он никому не задолжал. Антон Гусынин вообще никогда не брал денег в долг. Никого не оскорбил, не предал, не подставил. Он не прошелся по головам, чтобы получить хорошую должность, он даже людей в метро не толкает, а если толкнули его – улыбается в ответ. Антон Гусынин – хороший человек!

Какая же тогда блядь! Какая блядь это написала?!

Антон Гусынин встал с кровати и понял, что утро после бессонной ночи напоминает онлайн-игру, которая дико тормозит из-за высокого пинга. Текстуры не прогружаются, невозможно быстро переместиться из одной точки в другую, а если получается, то непонятно, каким образом ты здесь очутился.

Интересно, так всегда было или я это начал замечать только сейчас? Откуда в новостях по телевизору у ведущих таких лютые метафоры? Вроде бы всего лишь сюжет о борьбе с курением, но вот про запрет курения, например: «И пусть любители подымить сто раз подумают о том, в каком месте они решили это сделать!» Любители подымить, блять. Почему бы не распространить такой оборот и на другие новости? В сюжете про изнасилование сказать – и пусть любители присунуть сто раз подумают, куда они пихают свою кочерыжку! Любители распушить хомячка!

Я выключил телевизор. За окном почти весна. Такая весна, когда похолодание к вечеру кажется вселенской несправедливостью и выбешивает похлеще предвыборной агитации.

В доме напротив по очереди вспыхивают окна. За стеклами оживают люди. Похоже на немое кино.

Когда сюда переехал, я ненавидел этот дом. Хотелось какого-то вида. Пускай не лес, не река, хотя бы городской пейзаж, а здесь только этот дом. Но теперь я его обожаю.

Вечером я выключаю в квартире свет, выхожу на балкон и смотрю в окна напротив. Сначала я немного переживал, что это ненормально, старался, чтобы никто не заметил, но потом понял, что всем похуй, и успокоился.

Больше остальных люблю окна третьего этажа и четвертого. В одном живет парочка. Мне кажется, что они живут именно в окне, а не в квартире. Словно там и нет никакой квартиры, а есть только проекция их жизни на стекле.

Она что-то рисует, он лежит с ноутбуком на кровати. Иногда он встает, тискает ее. Она отбивается, но отбивается так, чтобы тискать хотелось еще больше.

Они задергивают шторы, и мне понятно, что там сейчас дикая ебля. Бывает, хочется купить бинокль, но я боюсь, что это разрушит кино на стекле. Это как смотреть не фильм, а процесс его съемки.

Этажом выше свет в окне загорается часам к трем ночи. К этому моменту я всегда готовлюсь. Выхожу на балкон, беру бутылку вина, пачку сигарет, включаю музыку.

Она живет одна. Худая, как ветка. Черные кудрявые волосы. Бледная. Прозрачная. Никогда не видел, чтобы свет в ее окне зажигался раньше трех часов ночи. Никогда не видел признаков жизни днем. Никогда не видел, чтобы в этом окне происходило что-то нормальное.

Я налил вина. Дым от сигареты щипанул глаза. Сегодня она танцует. Натурально с трухлявым пнем. По-моему, это танго. Она кружит по комнате. Бросает пень. Хватает себя за волосы и что-то кричит. Интересно, каково ее соседям. Там, наверное, еще и музыка орет на всю квартиру.

Ушла из комнаты. Вернулась с топором. Откуда у нее в квартире топор? Основательный такой. Колун, по всей видимости. Что-то я и не знаю людей, у которых есть дома топор. А колун? Я не был уверен, что она сможет им как следует замахнуться: топор весит, как она вся. Но ей далось это на удивление легко. Пень разлетелся в труху. Она села на пол и успокоилась. Я знаю, что перед каждым следующим перформансом ей нужно немножко отдохнуть.

Вчера она выкинула из окна телевизор. Кто-то вызвал милицию. Менты походили под окнами, убедились, что никого не прибило, и уехали. Она выглядывала из окна и смеялась, как смеются ненормальные. Всем телом. Сгибалась пополам. Хваталась за живот.

Я переживал за нее. Иногда думал, что ей нужна помощь, медицинская, но мне будет жаль, если ее примут. Что тогда делать с трех ночи до рассвета, я не представлял.

Ненормальная подошла к окну. Мне показалось, что она смотрит прямо на меня. Я оглянулся удостовериться, что свет в квартире выключен и меня не видно. Но она все равно смотрит четко на меня. Мне стало не по себе. Я помахал ей. Она вздрогнула и присела за подоконник.

В шесть утра просыпается Семен. Я не знаю, как его зовут, но это должен быть Семен. Тяжелый, волосатый. Он открывает холодильник ровно в шесть утра.

Свет из холодильника, как библейское откровение, освещает кухню. К этому моменту я уже готовлюсь идти спать, но пропустить Семена невозможно. Настоящая русская тоска. Он достает бутылку из холодильника, делает два мощнейших глотка, садится на пол. Затем вскакивает, бежит в комнату и возвращается с гитарой. Снова достает бутылку. Садится на пол.

Однажды Семен открыл окно, и я услышал, что он поет. Даже не услышал, а почувствовал. Семен заорал:

«Когда я умееееер». И закрыл окно.

Каждое утро в шесть утра я смотрю на него и кричу куда-то в себя: «Когда я умееееер».

Последний раз камень в окно я бросал лет в пятнадцать. Камешек. Тогда я это умел. Выбрать такой камень и кинуть, чтобы не разбить стекло. И чтобы друг Пашка услышал легкий звон, а его мама в соседней комнате не услышала ничего. Но сейчас оказалось, что камней-то больше и нет. Их в детстве было много.

Любые. Круглые, квадратные, кирпич, наконец. Но теперь камней нет. В городе. Где-нибудь на речке, в лесу, да хуй его знает где, они наверняка есть. Но теперь их нет под ногами. Как нет железяк из аккумуляторов в форме буквы «Е». Словно кто-то тщательно ходит за нами и подбирает с земли артефакты, чтобы память за них не зацепилась, а мы не вспомнили, кем были и кто есть на самом деле.

Теперь я хожу и ищу камень. Семен уже допил бутылку. Он спел «Я умер» и умер до следующего утра.

Уже выползает солнце. Мне кажется, что ненормальная существует, только когда нет солнца, поэтому я ищу камень.

Естественно, окно я разбил. Она выглянула в окно, покрутила у виска.

– Пустишь? – крикнул я и понял, что услышал весь дом.

– Пущу, – ответила ненормальная.

– Видел моего рака? – спросила ненормальная, когда я вошел в квартиру.

– Раком? – спросил я.

– Рака! Смотри.

Она схватила меня за руку и провела в комнату. На столике рядом с компьютером стоял вместительный аквариум, и в нем действительно оказался рак. Мутная вода, посередине аквариума горка из камней, под ней обычный речной рак.

– Как думаешь, он свистнет? – спросила ненормальная, засмеялась и убежала на кухню.

Если честно, я ожидал немного другого. Типа, как тебя зовут, зачем ты мне окно разбил, ты охуел вконец? Но нет – «ты видел моего рака?» Мне захотелось к Семену и узнать у него, когда я умер.

– Почему ты все это делаешь? – спросил я в обед.

– Знаешь, он должен свистнуть.

– Это тот самый рак?

– Тот самый.

– Тогда почему он не свистит?

– Он ничему не удивляется. Вообще ничему. Что бы я ни делала. Ему похуй.

Я крепко прижал ненормальную к себе.

– Нравлюсь тебе? – спросила она.

– Нет, – ответил я.

«Когда я умеееееер», – услышал я через стенку.

– И ты мне не нравишься, – сказала ненормальная.

Она поцеловала меня так, как целуют в первый раз. Она поцеловала меня так, как целуют в последний раз. Я закрыл глаза и услышал пронзительный свист. Рак залез на горку в аквариуме и смотрел на меня черными горошинами глаз.

– Все? – спросил я у ненормальной.

– Все, – ответила она.

– Оформляю? – спросил лейтенант.

– Оформляй, – ответил майор и добавил: – Что им, сука, не живется, долбоебы!

– Хорошо, что мы не в Японии, там каждый день кто-то из окна выбрасывается.

– Пиши, Игорь, пиши.

«Когда я умееееер!» – заорал Семен за стенкой.

– А идиота соседа в нарколожку отвезите. Не дай бог в окно выйдет. За одну смену столько событий – это чересчур, – сказал майор.

Мне тридцать пять. Я живу в Москве, но по времени города Ки-Уэст, штат Флорида, США.

Ложусь спать в одиннадцать утра по Москве, когда в городе Ки-Уэст уже четыре утра. Как раз, когда Стивен выходит из бара и начинает смывать с асфальта мусор водой из шланга. Как на самом деле зовут этого парня, я не знаю, не силен в именах американцев. Из мужских приходят на ум только Джон и Стивен. Джоном я зову бармена.

Сайт, с которого я слежу за камерами, установленными в баре SloppyJoe’s, нашел случайно. Искал онлайн-ТВ. На одном из сайтов рядом со списком каналов оказалась вкладка с камерами, установленными по всему миру. Ссылка на SloppyJoe’s была первой.

Когда Стивен заканчивает, я обновляю в интернет-магазине детских игрушек каталог, загружаю несколько фотографий и отправляюсь спать. После обеда мне нужно будет написать две статьи для еще одного сайта, на этом моя работа будет закончена. Это позволяет получать хоть какие-то деньги, чтобы не выходить из квартиры уже два года.

Еду мне приносит соседка Катя. Иногда она сосет у меня хуй и верит, что обязательно выдернет из депрессии. Женщины – создания странные, им обязательно нужно кого-нибудь спасти. Особенно полные женщины. Такие женщины, как Катя. Орган что ли у них какой специальный отрастает в тех местах, где скапливается жир?

Никакой депрессии у меня нет. Просто мне неинтересно, что происходит за дверями квартиры. Что там может произойти, кроме однообразной смены времен года и погоды? И люди. Бесконечный поток куда-то бегущих людей с пит-стопами на светофорах.

Может, если бы не Катя со спасительными минетами и едой, мне не было бы так уютно в моей берлоге. Спасибо ей.

За пять минут до открытия бара я переключаюсь на камеру с улицы. Перекресток. Сначала проезжает старый зеленый форд, после него парень на скейтборде. Светофор загорается красным. Пролетает мотоциклист на бешеной скорости, и по пешеходному переходу пробегает парень в синих шортах. После перекрестка он останавливается, копается в телефоне. Каждое утро я наблюдаю за этим перекрестком и раздражаюсь, когда что-то меняется. Я переживаю за водителя зеленого форда, когда машины нет в привычное время. Что с ним случилось? Почему он сегодня опаздывает? Или когда вместо парня на скейтборде на перекрестке появляется велосипедист. Вдруг скейтбордист сломал ногу или позвоночник и больше не появится? Мне придется привыкать к какой-то другой реальности. Это жестоко с их стороны.

Ровно в девять к дверям бара подкатывает красный мустанг. Из него выходят ветхий, словно египетский папирус, дед с шахматной доской под мышкой и девушка в красной юбке.

Они заходят в бар и садятся за столик в дальнем углу. Дед аккуратно расставляет фигуры на доске. Девушка берет в баре бутылку виски и два бокала. В Москве в это время уже четыре часа дня.

Вчера выиграла девушка в красной юбке. Значит, сегодня выиграет дед. Это случится где-то в восемь утра следующего дня по Москве, когда в городе Ки-Уэст, штат Флорида, США, будет уже час ночи. Уезжают они на черном мерседесе. Каждый раз, когда проигрывает девушка в красной юбке, она смотрит в камеру, словно знает, что я за ними слежу. Смотрит с тоской и злостью одновременно. Как жена на мужа, когда они случайно встретятся на улице спустя пять лет после развода.

Через тридцать минут в мою квартиру позвонят. Это Катя. С пакетом еды, каким-то идиотским оптимизмом и улыбкой на губах. Я открою дверь, она войдет, сморщит нос от запаха в моей квартире и еще десять минут будет смотреть, как я ем.

В последнее время я стал записывать поток с камер на компьютер. Я начал бояться, что камеры однажды выключат и тогда придется смотреть в окно на реальный мир. На реальный мир за окном, в котором нет девушек в красных юбках на красных мустангах. Нет стариков с шахматной доской и нет города Ки-Уэст, штат Флорида, США. Но есть город Москва, самая окраина. Новогиреево. Здесь только кинотеатр «Киргизия», скопление маршруток и люди в ожидании весны. Даже летом в ожидании весны. Потому что весна – это единственное, чего стоит ждать в таком месте.

Катя вчера не пришла. Дед проиграл. Это был первый раз, когда девушка в красной юбке выиграла две партии подряд, и теперь счет был в ее пользу.

Она встала из-за стола и посмотрела в камеру. Я еще долго наблюдал, как дед сидит за столом и пытается понять, почему он проиграл.

Когда все посетители разошлись и Стивен вышел со шлангом на улицу, чтобы смыть грязь с асфальта, я лег на кровать. Я не встаю уже вторую неделю. Катя не приходит с едой, но и есть мне не хочется. Ничего не хочется. Может, дед проиграл девушке в красной юбке партию, в которой ставкой была моя жизнь. Почему нет? По крайней мере, это красиво, когда смерть приезжает за тобой на красном мустанге, а жизнь хочет прокатить на черном мерседесе, но не может для этого выиграть в шахматы у смерти твою жизнь. И вполне логично, что эти двое обитают в самом южном городе США – Ки-Уэст, штат Флорида. Где не бывает зимы.

– Сколько он так пролежал, Андрей Семенович? – Долго, если протек сквозь матрас, пол и начал капать с потолка.

– Самоубийство?

– Кодокуши.

– Как это?

– Это когда вот так, – ответил капитан полиции, участковый Андрей Семенович Томаровский. Он аккуратно сложил три стандартных листа бумаги, исписанных от руки неровным крупным почерком.

Андрей Семенович хлопнул дверью служебной машины. Достал из кармана листки и прочитал последнее предложение: «Где не бывает зимы».

Дома Андрей Семенович включил компьютер, нашел в поисковике трансляцию с камер бара SloppyJoe’s. Он открыл форточку, закурил сигарету и стал ждать. «Что случилось с тобой, парень?» – думал Андрей Семенович.

Ровно в четыре часа дня по Москве перед дверями бара остановился красный мустанг. Оттуда вышли старик с шахматной доской и девушка в красной юбке. Девушка посмотрела в камеру, словно знала, что Андрей Семенович наблюдает за ними. Ровно в час ночи по времени Ки-Уэст, когда в Москве было восемь часов утра следующего дня, старик закончил партию победой.

Андрей Семенович сохранил в закладках сайт с трансляцией. Сейчас ему очень хотелось спать.

В это время в городе Ки-Уэст, штат Флорида, США, на перекрестке остановился старый зеленый форд.