Моше Даян.

Передумав, Даян с характерной для него энергией продолжил войну на сирийском фронте. Но он сильно недооценил силу и решимость противника. Он сказал Элазару, что сирийские части разваливаются и что их солдаты начали бежать еще до нападения ЦАХАЛа. На самом деле сирийские части сражались упорно и изо всех сил, но к вечеру 10 июня, когда вступило в силу соглашение о прекращении огня, которое Израиль упорно игнорировал, Голанские высоты оказались в руках Израиля.

Хотя Даян получил большую часть славы за победу над Сирией, сам он впоследствии считал решение о начале войны против Сирии ошибкой. В беседах с журналистом Рами Талем в 1976 году Даян признался, что на четвертый день июньской войны он не выполнил свой долг министра обороны, согласившись на войну с Сирией. По его словам, на самом деле не было никаких веских причин для войны с Сирией. Жители кибуцев, которые добивались от правительства захвата Голанских высот, делали это не столько ради безопасности, сколько ради сельскохозяйственных угодий. Даян признал, что эти мирные жители сильно пострадали от рук сирийских солдат. "Но я могу сказать вам с абсолютной уверенностью: делегация, которая приехала убеждать Эшколя взять высоты, думала не об этих вещах. Они думали о земле на высотах". Эта уверенность была необоснованной. Протокол заседания министерского комитета по обороне показывает, что лидеры кибуцев говорили только о кошмарной ситуации с безопасностью и ни словом не обмолвились о земле.

Утверждение о том, что Израиль вступил в войну против Сирии из-за того, что жители кибуцев жаждали сирийской земли, вызвало сильное возмущение в Израиле. Еще больший гнев вызвали утверждения Даяна из могилы о том, что сирийцы не угрожают безопасности Израиля. Ведь среди израильтян стало общепринятым, что Голанские высоты были захвачены в 1967 году для того, чтобы сирийцы не могли обстреливать расположенные внизу поселения. Когда Рами Таль попытался привести этот аргумент, Даян прервал его: "Послушайте, можно говорить в терминах "сирийцы - сволочи, их надо добить, и сейчас самое время" и т.п., но это не политика. Вы наносите удар по каждому врагу не потому, что он сволочь, а потому, что он вам угрожает. А сирийцы на четвертый день войны не представляли для нас угрозы".

Различные версии Даяна о причинах войны против Сирии настолько тревожно непоследовательны, что нужно быть психологом, чтобы понять его поведение. Но из всех его противоречивых рассказов четко вырисовывается одно: у правительства Эшколя не было политического плана ведения войны. Оно было внутренне разделено, бесконечно обсуждало варианты, импровизировало и использовало возможности по мере их появления. Оно надеялось на войну на одном фронте, было втянуто в войну на втором фронте и закончило тем, что начало войну на третьем фронте. Единственное, чего у нее не было, - это генерального плана территориального расширения. Ее территориальные цели определялись не заранее, а в зависимости от развития событий на поле боя. Аппетит приходит во время еды. Процесс принятия решений правительством Эшколя во время войны был сложным, запутанным и запутанным. Он не имел ни малейшего сходства с тем, что политологи любят называть "моделью рационального актора".

В Шестидневной войне потери понесли как победители, так и побежденные. С израильской стороны погибли 983 солдата, 4517 были ранены. Израиль потерял 40 самолетов и 394 танка. Однако не менее половины этих танков впоследствии были отремонтированы и вернулись в строй. Кроме того, израильтяне захватили около 150 танков советского производства и поставили их на послевоенное хранение. Египет, Иордания и Сирия потеряли 4 296 солдат убитыми и 6 121 ранеными. Между собой они потеряли 444 самолета и 965 танков.

Израиль понес и одну крупную потерю на дипломатическом фронте - разрыв отношений с Советским Союзом. Совет Безопасности впервые призвал к прекращению огня 6 июня, а к 9 июня Иордания, Египет и Сирия согласились прекратить военные действия, но израильское наступление продолжалось. 8 июня советское правительство выступило с заявлением, в котором предупредило, что если требование о немедленном прекращении огня не будет выполнено, то СССР пересмотрит свои отношения с Израилем. 10 июня Москва разорвала дипломатические отношения с Израилем и пригрозила военным вмешательством, если Израиль немедленно не прекратит боевые действия. Советские СМИ развернули кампанию против израильтян, обвиняя их в "варварских действиях". Моше Даяна окрестили Моше Адольфовичем (подразумевая, что он является учеником Гитлера), а сионизм осудили как банду гангстеров, как инструмент Уолл-стрит и как преступный заговор, направленный против всех миролюбивых народов. Затягивание войны с целью захвата Голанских высот не только стоило Израилю дипломатических отношений с СССР, но и заставило Москву усилить дипломатическую и военную поддержку арабских врагов Израиля после окончания войны.

Послевоенная дипломатия

Победа в Шестидневной войне ознаменовала начало новой эпохи в истории Израиля - эпохи неопределенности. Победа вновь поставила старый вопрос о территориальных целях сионизма. Этот вопрос был решен соглашениями о перемирии 1949 года, а после Синайского похода линии перемирия были подтверждены. К 1967 году стало ясно, что сионистское движение может реализовать все свои основные цели в границах 1949 года. Теперь, после войны, которая подавляющим большинством израильтян рассматривалась как оборонительная, как война без выбора, под их контролем находились Синай, Голанские высоты и Западный берег реки Иордан. Вопрос заключался в том, что делать с этими территориями, и на него не было простого ответа.

Правительство национального единства, спешно сформированное накануне войны, оказалось не в состоянии ответить на этот вопрос. В его состав входил 21 министр, представлявший семь различных партий и занимавший самые разные идеологические позиции. В некоторых партиях существовали внутренние разногласия по вопросу о том, что делать с территориями. Гахаль возник в результате слияния Херута и Всеобщих сионистов. Члены партии "Херут" придерживались идеологии ревизионистов-сионистов, считавших Западный берег реки Иордан частью Земли Израиля, в то время как "Общие сионисты" этого не делали. Выравнивание возникло в результате слияния Мапай и Ахдут ха-авода. Большинство лидеров Мапай были прагматичными политиками, принимавшими довоенный территориальный статус-кво, в то время как лидеры Ахдут Ха-Авода были сторонниками территориальной экспансии. Таким образом, разногласия возникли не только между партиями, но и внутри них.

Несмотря на эти разногласия, было достигнуто общее согласие не передавать Восточный Иерусалим Иордании. 18 июня правительство приняло решение об аннексии Восточного Иерусалима и прилегающих к нему территорий. 27 июня израильское законодательство и администрация были распространены на Большой Иерусалим, включающий Старый город. Аннексия Восточного Иерусалима стала первым и наиболее драматичным заявлением Израиля о суверенитете над своей древней родиной. Сион, одно из древних названий Иерусалима, лежал в основе сионистской мечты о восстановлении еврейского царства в Палестине. Депутаты Кнессета, голосовавшие за аннексию Восточного Иерусалима, не сомневались в моральных притязаниях Израиля на весь Иерусалим. Что касается мира, то, по их мнению, он может быть достигнут только с позиции силы, продемонстрировав арабам, что Израиль не может быть побежден. Основатель ревизионистского сионизма Зеев Жаботинский еще сорок лет назад обосновал необходимость создания такой железной стены против арабского отторжения. В этом контексте аннексия Иерусалима рассматривалась как акт мира, поскольку демонстрировала арабам непоколебимую решимость и мощь еврейского государства. Но в другом смысле аннексия Восточного Иерусалима представляла собой резкий разворот политики сионистского движения, проводившейся на протяжении трех предыдущих десятилетий. С 1937 по 1967 год сионистское движение смирилось с разделом Иерусалима, а в 1947 году даже приняло план ООН по интернационализации города. Но с 1967 г. широкую двухпартийную поддержку получила политика, утверждавшая весь Иерусалим в качестве вечной столицы государства Израиль.

Консультации о будущем новых территорий начались сразу после того, как смолкли пушки. 13 июня в доме Эшколя состоялась неформальная встреча с участием Аббы Эбана, Моше Даяна, Игаля Аллона и Йисраэля Галили. Основным вопросом для обсуждения стали условия мирного урегулирования Израиля с соседями. Сложился широкий консенсус в пользу мира с Египтом и Сирией на основе установления международной границы и ухода с густонаселенных районов Западного берега реки Иордан. Первое официальное обсуждение будущего новых территорий состоялось на следующий день в министерском комитете по обороне. С 16 по 19 июня весь кабинет министров обсудил предложения комитета по обороне и принял одно из самых значительных решений в истории израильской внешней политики.

Решение от 19 июня гласило: "Израиль предлагает заключить мирное соглашение с Египтом на основе международной границы и с учетом потребностей безопасности Израиля". Международная граница относила сектор Газа к территории Израиля. Израиль выдвинул следующие условия заключения мира: (1) гарантия свободы судоходства в Тиранском проливе и Акабском заливе; (2) гарантия свободы судоходства в Суэцком канале; (3) гарантия права пролета в Тиранском проливе и Акабском заливе; (4) демилитаризация Синайского полуострова. В решении также предлагалось заключить мирный договор с Сирией, опираясь на международную границу и потребности Израиля в безопасности. Условиями мира с Сирией были (1) демилитаризация Голанских высот и (2) абсолютная гарантия невмешательства в поток воды из источников реки Иордан в Израиль. В заключение кабинет решил отложить принятие решения о позиции в отношении Иордании. Решение кабинета было принято единогласно.

Решение кабинета министров от 19 июня было доведено до сведения Аббы Эбана в Нью-Йорке, куда он отправился, чтобы заручиться американской поддержкой в предстоящих дебатах в ООН. Это решение было очень близко к тем взглядам, которые он высказывал на предыдущих заседаниях до своего отъезда. "Я был удивлен, - пишет Эбан в своей автобиографии, - тем просторным подходом, который Эшколь теперь уполномочил меня передать в США для передачи арабским правительствам". 21 июня Эбан встретился с государственным секретарем Дином Раском и изложил ему предложения Израиля по заключению окончательного мира. По словам Эбана, Раск и его коллеги с трудом могли поверить в то, что он говорит: "Вот Израиль, на следующий день после своей победы, предлагает отказаться от большей части своих завоеваний в обмен на простое условие постоянного мира. Это была самая драматическая инициатива, когда-либо предпринятая израильским правительством до или после 1967 года, и она оказала заметное влияние на Соединенные Штаты". Далее Эбан сообщает: "Через несколько дней из Вашингтона пришли ответы, в которых говорилось, что Египет и Сирия полностью отвергли предложение Израиля. Их аргументы сводились к тому, что уход Израиля должен быть безоговорочным". Американский протокол встречи подтверждает, что Раск счел израильские условия небезболезненными, но в нем нет упоминания о просьбе Эбана передать эти условия Египту и Сирии. Нет также подтверждения из египетских или сирийских источников, что они получили условное предложение Израиля о выводе войск через Госдепартамент в конце июня 1967 г. Создается впечатление, что Эбан был больше заинтересован в использовании решения кабинета министров от 19 июня для того, чтобы произвести впечатление на американцев, чем для того, чтобы вовлечь правительства Египта и Сирии в предметные переговоры.

Многие ученые в Израиле и на Западе пошли по стопам Эбана, утверждая, что израильское правительство попросило Вашингтон передать свое мирное предложение Египту и Сирии и что это щедрое предложение было немедленно отвергнуто ими. Ави Раз в своем интересном и тщательно документированном исследовании послевоенной дипломатии Израиля установил истину. В результате проведенного им исследования были получены неопровержимые доказательства, опровергающие версию Эбана. Он пришел к выводу, что "история Аббы Эбана - не более чем вымысел". Наиболее убедительное архивное свидетельство исходит от самого Эбана. На совещании высокого уровня в кабинете премьер-министра 24 мая 1968 г. министр иностранных дел напомнил о мотивах принятия резолюции от 19 июня. По его словам, кабинет хотел дать американцам нечто, что можно было бы противопоставить советскому требованию о безоговорочном уходе Израиля с оккупированных территорий. Сам он был уполномочен кабинетом передать суть резолюции только американцам. "Короче говоря, - заключает Раз, - резолюция от 19 июня была не щедрым предложением, а дипломатическим маневром с целью привлечь на свою сторону единственного международного игрока, который действительно имел значение для Израиля, - Соединенные Штаты".

Решение кабинета министров от 19 июня оставалось в Израиле тщательно охраняемым секретом. О нем не сообщили даже начальнику генштаба. Ицхак Рабин узнал об этом предложении от своих американских коллег только после того, как снял военную форму и стал послом в Вашингтоне. Более того, министры, принимавшие решение, вскоре передумали. Они быстро пришли к выводу, что предложение об отводе войск до международной границы было слишком поспешным и щедрым и что за агрессию Египта и Сирии следует заплатить более высокую цену. Как в частном порядке, так и публично министры стали говорить о необходимости сохранения части территории, особенно на Голанских высотах. Военные руководители во главе с генерал-майором Элазаром приводили доводы в пользу сохранения значительной части Голанских высот, исходя из соображений безопасности. Мнение военных повлияло на политиков. Но главной причиной изменения политики стало растущее стремление к территориальной экспансии. Уже в середине июля политики начали одобрять планы строительства еврейских поселений на Голанских высотах. Тем самым они отменили собственную политику и встали на путь ползучей аннексии. Решение от 19 июня стало мертвой буквой задолго до его официальной отмены 31 октября 1968 г.

Если консенсус по поводу полного ухода с Синая и Голанских высот был быстро разрушен, то по Западному берегу консенсуса не было вообще. В отношении Западного берега существовали две основные альтернативы: достижение соглашения с королем Хусейном или предоставление жителям Западного берега политической автономии под общим контролем Израиля. Первый вариант был назван иорданским, второй - палестинским. Согласно общепринятой точке зрения, послевоенная политика Израиля основывалась на иорданском варианте, на решении палестинской проблемы путем возвращения королю Хусейну большей части территории Западного берега. Согласно этой точке зрения, израильские лидеры были настолько увлечены иорданским вариантом, что не рассматривали другие политические варианты, пытаясь справиться с послевоенной ситуацией.

Реувен Педацур бросил вызов общепринятому мнению. Он был одним из первых ученых, получивших доступ к соответствующим протоколам политических дебатов правящей партии, кабинета министров и комитета по обороне. Его вывод заключается в том, что палестинский вариант был первым выбором израильских политиков и что они приняли иорданский вариант только после того, как попытки реализовать палестинский вариант потерпели неудачу.

Эшколь, безусловно, хотел изучить палестинский вариант, несмотря на то, что по-прежнему симпатизировал королю Хусейну и Хашимитской династии. Он назначил Моше Сассона, сына Элиаса Сассона, специальным советником по палестинским делам. Моше Сассон провел множество встреч с палестинскими лидерами с Западного берега реки Иордан и из сектора Газа и представил некоторых из них Эшколю. Эти беседы были малопродуктивны. На первом месте у Эшколя стояли два соображения: безопасность и демография. Он считал, что Израиль должен осуществлять военный контроль над большей частью территории до реки Иордан. С другой стороны, он не хотел включать в состав еврейского государства значительную часть палестинского населения. Когда Голда Меир спросила его, что они будут делать с миллионом арабов, он в шутку ответил: "Приданное вас устраивает, а невеста - нет". Проблема заключалась в том, как сохранить Западный берег, не превратив Израиль в двунациональное государство. Его решение заключалось в том, чтобы объявить границей реку Иордан и предоставить жителям этой территории особый статус. Он имел в виду "только полуавтономный регион, поскольку безопасность и земля находятся в руках Израиля. Я не буду возражать, если в конце концов они захотят иметь представительство в ООН. Я начал с автономного региона, но если выяснится, что это невозможно, они получат независимость".

Другие высокопоставленные политики разделяли склонность Эшколя к палестинскому варианту, а некоторые даже говорили о создании палестинского государства. Обсуждения в кабинете министров, приведшие к принятию решения 19 июня, выявили широкий спектр мнений относительно будущего Западного берега. Менахем Бегин представлял один конец спектра. Он выступал за присоединение Западного берега к государству Израиль, утверждая, что границы государства должны соответствовать границам исторической Земли Израиля. На другом конце спектра стоял Абба Эбан, который был готов вернуть Западный берег царству Хусейна. Игаль Аллон предлагал аннексировать Иудею у Израиля и предоставить полуавтономный статус Самарии, северной половине Западного берега. Он выступал против возвращения Западного берега Хусейну и предостерегал от повторения ошибки, совершенной в 1948-49 годах - союза с домом Хашема. Моше Даян, как и Аллон, не видел оснований для соглашения с королем Хусейном о будущем Западного берега. Но он сомневался, что Израиль сможет навязать одностороннее политическое урегулирование на Западном берегу, как это было сделано в отношении Иерусалима, без риска вмешательства великих держав. Поэтому он предложил действовать прагматично, чтобы улучшить отношения с жителями Западного берега без урегулирования его статуса.

Наиболее близким к премьер-министру человеком в его рассуждениях был, пожалуй, начальник штаба. С одной стороны, Рабин считал, что река Иордан является лучшей линией обороны на востоке и что поэтому было бы ошибкой возвращать Западный берег под власть Иордании. С другой стороны, он считал, что прибавление миллиона арабов будет означать катастрофу для государства Израиль. Поэтому он выступал за особый статус Западного берега.

Аллон и Даян сходились в поддержке палестинского варианта, но расходились во взглядах на потребности Израиля в обеспечении безопасности на Западном берегу. Аллон считал, что контроль над Иорданской долиной имеет решающее значение для безопасности Израиля. Даян считал, что контроль над горным хребтом от Дженина на севере до Хеврона на юге имеет гораздо большее значение. Аллон быстрее изложил свои идеи на бумаге. 26 июля он представил кабинету министров план, который стал носить его имя. Он предусматривал включение в состав Израиля следующих территорий: полосы земли шириной 10-15 км вдоль реки Иордан; большей части Иудейской пустыни вдоль Мертвого моря; значительной территории вокруг Большого Иерусалима, включая Латрунский выступ (см. карту 9). План предусматривал строительство на этих территориях постоянных поселений и армейских баз с целью включения в состав Израиля как можно меньшего числа арабов. Наконец, план предусматривал начало переговоров с местными лидерами о превращении оставшихся частей Западного берега в автономный регион, экономически связанный с Израилем. Кабинет министров обсудил план Аллона, но не принял и не отверг его.

Моше Даян представил кабинету министров альтернативу плану Аллона. Даян предложил создать так называемые "четыре кулака" вдоль горного хребта, проходящего по центру Западного берега. Каждый кулак должен был состоять из крупных армейских баз, окруженных гражданскими поселениями, соединенными удобными дорогами с израильской территорией внутри "зеленой линии" (довоенной границы). Каждый кулак должен был располагаться рядом с крупным арабским городом: Дженином, Наблусом, Рамаллой и Хевроном. Одной из наиболее характерных черт плана Даяна была готовность поселить евреев в самом центре густонаселенной арабами территории. Для других политиков это было главным недостатком плана. 20 августа кабинет министров принял военную составляющую плана Даяна, постановив создать на горном хребте пять армейских баз. Гражданская составляющая плана не была принята. Дебаты по вопросу поселений продолжались, и здесь план Аллона стал главной основой правительственной политики.

С 29 августа по 1 сентября в столице Судана Хартуме проходила конференция на высшем уровне арабских стран. Это была первая встреча арабских лидеров после поражения в июньской войне. Израильские лидеры с напряженным ожиданием следили за тем, какие выводы сделают арабские лидеры из своего военного поражения. Конференция завершилась принятием знаменитых хартумских "трех нет": никакого признания, никаких переговоров и никакого мира с Израилем. На первый взгляд, эти заявления не свидетельствовали о готовности к компромиссу, и именно так их интерпретировал Израиль. На самом деле конференция стала победой арабских умеренных, выступавших за то, чтобы добиться вывода израильских войск не военными, а политическими средствами. Арабские представители интерпретировали Хартумские декларации как отказ от официального мирного договора, но не отказ от мирного государства; от прямых переговоров, но не отказ от переговоров через третьи стороны; от признания Израиля де-юре, но признание его существования как государства де-факто. Президент Насер и король Хусейн задали тон на саммите и впоследствии дали понять, что они готовы пойти гораздо дальше, чем когда-либо прежде, в направлении урегулирования отношений с Израилем. В Хартуме Насер и Хусейн достигли подлинного взаимопонимания и сформировали единый фронт против сторонников жесткой линии. Позднее король Хусейн дал представление о том, как проходили закулисные дебаты:

В Хартуме я очень активно боролся против "трех нет". Но там сложилась такая атмосфера, что все люди, которые раньше поддерживали Насера. . ополчились на него и ополчились так злобно, что я оказался морально не в состоянии продолжать занимать какую-либо позицию, кроме как сблизиться с ним, защищать его и обвинять их в ответственности за происходящее. Это было первое столкновение со многими моими друзьями в арабском мире.

Но потом мы заговорили о необходимости разрешения проблемы, о необходимости мирного решения проблемы. И его подход был таков: "Я чувствую себя ответственным. Мы потеряли Западный берег и сектор Газа, и это на первом месте. Я не собираюсь просить о выводе войск из Суэцкого канала. Он может оставаться закрытым до тех пор, пока не будет решен вопрос с Западным берегом и сектором Газа и не будет решен вопрос с палестинским народом. Так что идите и говорите об этом, и говорите о всеобъемлющем решении проблемы и всеобъемлющем мире, и идите и делайте все, что можете, за исключением подписания сепаратного мира". И я сказал, что в любом случае я не рассматриваю возможность подписания сепаратного мира, потому что мы хотим решить эту проблему всеобъемлющим образом.

Таким образом, саммит в Хартуме стал настоящим поворотным пунктом в отношении Насера к Израилю. В Хартуме Насер посоветовал королю Хусейну изучить возможность мирного урегулирования с Израилем и даже призвал его к этому. Израильские спецслужбы получили стенографический текст хартумских переговоров и проинформировали кабинет министров об изменениях, которые они предвещали в отношении арабских стран. Директор военной разведки генерал-майор Аарон Ярив сообщил комитету Кнессета по иностранным делам и безопасности, что на саммите было принято решение о политическом урегулировании. Но израильские лидеры опасались новых проявлений арабской умеренности и продвижения к миру. Поэтому они намеренно исказили выводы саммита как апогей арабской непримиримости, чтобы оправдать ужесточение собственной позиции. Абба Эбан посоветовал, что поскольку мировая пресса склонна характеризовать хартумские резолюции как умеренные, то правительство Израиля должно выставить их как крайние. Новая линия израильской пропаганды заключалась в том, что Хартумский саммит закрыл все двери и все окна, которые могли бы привести к мирному урегулированию. 17 октября кабинет министров выступил со следующим публичным заявлением: "Правительство с сожалением отмечает тот факт, что арабские государства придерживаются своей позиции непризнания, отказа от переговоров и заключения мирных договоров с Израилем. Перед лицом такой позиции арабских государств Израиль будет поддерживать ситуацию, созданную соглашениями о прекращении огня, и укреплять свои позиции в соответствии со своими жизненно важными потребностями в безопасности и развитии". Это заявление стало серьезным отступлением от решения кабинета министров от 19 июня, в котором якобы ставилась задача установления мира с Египтом и Сирией на основе международной границы. В заявлении ничего не говорилось о международных границах. В нем также не содержится никаких намеков на то, какие альтернативные границы могли бы удовлетворить "жизненно важные потребности Израиля в безопасности и развитии". Кнессет ратифицировал новую политику 13 ноября, после заявления премьер-министра.

Наиболее значимым международным документом по арабо-израильскому спору после Шестидневной войны стала резолюция Совета Безопасности ООН № 242. В преамбуле этой резолюции подчеркивалась недопустимость приобретения территории силой и необходимость добиваться справедливого и прочного мира. Статья 1 гласила, что справедливый и прочный мир должен включать два принципа: (i) "вывод израильских вооруженных сил с территорий, оккупированных в ходе недавнего конфликта" и (ii) уважение права каждого государства в этом регионе "жить в мире в пределах безопасных и признанных границ, свободных от угроз или актов силы". Далее в резолюции подтверждается необходимость обеспечения свободы судоходства и достижения справедливого урегулирования проблемы беженцев. Резолюция поддерживала арабов в вопросе о территории и Израиль в вопросе о мире. По сути, предлагалось соглашение, по которому Израиль получит мир в обмен на возвращение арабским государствам их территорий.

Резолюция была шедевром преднамеренной британской двусмысленности. Именно благодаря этой двусмысленности резолюцию поддержали США, Советский Союз, Иордания и Египет, но не Сирия. На долгом пути, приведшем к принятию резолюции, Израиль добился многих успехов. Он отклонил ряд арабских и советских предложений, призывавших к уходу без мира. Еще одним успехом стало то, что удалось избежать требования ухода с "территорий" или "всех территорий", оккупированных в ходе недавней войны. Окончательная формулировка - "уход с территорий" - давала Израилю определенное пространство для маневра. Решение кабинета министров от 19 июня сыграло важную роль в обеспечении американской поддержки израильской позиции, однако американцы понимали резолюцию ООН как отход Израиля до международной границы на Синае и на Голанских высотах.

Израильская интерпретация резолюции 242 также отличалась от арабской. Египет и Иордания согласились на мир, но настаивали на том, что первым шагом должен стать полный уход Израиля. Израиль заявил, что прежде чем он выведет войска с какой-либо части территорий, необходимо провести прямые переговоры, которые приведут к заключению мирного соглашения, включающего надежные и признанные границы. Фактически Израиль публично принял резолюцию 242 только в августе 1970 года. Но 12 февраля 1968 г. Абба Эбан сообщил посреднику ООН доктору Гуннару Ярингу, что Израиль принял резолюцию.

Яринг, шведский посол в Москве, был назначен Генеральным секретарем ООН для содействия арабо-израильскому урегулированию на основе резолюции 242. Сирия, отвергнув резолюцию 242, отказалась участвовать в его миссии. Другие арабские государства возлагали на его миссию большие надежды, в то время как Израиль не возлагал никаких. В Иерусалиме Джарринга воспринимали как человека, лишенного воображения и неэффективного. Но реальная проблема заключалась в том, что Израиль не верил ни в беспристрастность ООН, ни в ее способность к посредничеству. Израильская тактика заключалась в том, чтобы постоянно снабжать Джарринга предложениями и документами, на которые он должен был получить реакцию арабов. Цель заключалась в том, чтобы сохранить его миссию и не допустить возвращения вопроса в ООН, где на Израиль будет возложена вина за провал. Коллеги Эбана с удовольствием предоставили ему самому вести с Ярингом подробный обмен нотами, лишь бы он не шел на существенные уступки. Эбан лучше, чем кто-либо из них, понимал как пределы, так и возможности миссии Яринга. "Некоторые из моих коллег, - отмечал Эбан, - не понимали, что даже тактические учения заполняют вакуум. Даже дипломатическая активность, которая ни к чему не приводит, лучше, чем полное отсутствие дипломатической активности. Сама по себе активность дает арабским умеренным алиби для того, чтобы избежать военного варианта".

Вкратце это и стало основанием для затянувшегося диалога между израильскими лидерами и королем Иордании Хусейном. Сам Хусейн начал секретные переговоры с израильскими официальными лицами еще в 1963 году. После Шестидневной войны они были возобновлены с новой силой, по крайней мере, со стороны короля. Король встретился с доктором Яаковом Херцогом в Лондоне 2 июля 1967 г., а в ноябре состоялись еще две встречи. Иорданские дипломаты фактически помогли подготовить почву для принятия резолюции ООН 242 от ноября 1967 года и принципа "земля в обмен на мир". Эта резолюция стала краеугольным камнем послевоенной дипломатии Иордании. Однако на более глубоком уровне Хусейн понимал, как важно дать Израилю чувство безопасности, необходимое для того, чтобы пойти на уступки ради мира. Условия Хусейна никогда не менялись. С самого начала он предложил своим израильским собеседникам полный мир на договорной основе в обмен на оккупированные в ходе недавней войны иорданские территории с незначительными изменениями границ. По сути, его предложение сводилось к полному миру в обмен на полный уход. Конечной целью Хусейна был не сепаратный мир с Израилем, а всеобъемлющий мир на Ближнем Востоке. Он также не был одинок в своем стремлении к миру с арабской стороны. Насер знал и одобрял секретные переговоры Хусейна при условии, что они не приведут к сепаратному миру. Несмотря на молчаливую поддержку Насера, Хусейну потребовалось большое мужество, чтобы пойти на эту одиночную дипломатию, поскольку она нарушала величайшее арабское табу. Таким образом, в лице Хусейна израильтяне получили идеального арабского партнера для достижения мира. Однако их поведение раз за разом показывало, что они предпочитают землю миру со своим восточным соседом.

Параллельно со встречами с королем Хусейном проходили переговоры с лидерами Западного берега реки Иордан, на которых рассматривался палестинский вариант послевоенного урегулирования. Эти переговоры тоже ни к чему не привели, причем по той же причине - из-за отказа Израиля уйти с Западного берега. Израиль использовал свои контакты с палестинскими лидерами, чтобы оказать давление на короля и заставить его снизить свои ожидания, точно так же, как он использовал свои контакты с ним, чтобы дать понять палестинцам, что они ему не очень-то и нужны. Традиционные лидеры Западного берега вежливо выслушали предложения Израиля об ограниченной автономии, но они хотели реальной независимости, которую им не предлагали. Кроме того, они боялись, что их сочтут сотрудничающими с Израилем и отвернувшимися от арабского мира. Молодое поколение палестинских националистов смотрело на ООП как на своего лидера. Они включились в борьбу за национальное освобождение и начали организовывать сопротивление израильской оккупации. На внешнем уровне палестинский вариант также не получил значительной поддержки. Резолюция ООН 242 касалась палестинцев лишь косвенно, призывая к решению проблемы беженцев. Джарринг не имел никаких дел с палестинцами, только со странами-членами ООН. США не проявляли интереса к национальным устремлениям палестинцев и призывали Израиль к переговорам с королем Хусейном. Палестинский вариант никогда не был официально принят кабинетом министров, как и не был официально от него отказан, но в первые месяцы 1968 г. он явно пошел на спад.

Внутренним событием, имевшим последствия для внешней политики, стало объединение в январе 1968 г. партии "Альянс" с партией "Рафи" в Партию труда Израиля ("Мифлегет Поалей Эрец Исраэль", или "Мапай"). Голда Меир согласилась занять пост генерального секретаря новой партии. Давид Бен-Гурион выступил против возвращения Рафи в материнскую партию. Объединение 1968 года способствовало иммобилизму во внешнеполитической сфере. В новой Партии труда наблюдался широкий спектр взглядов: Старая гвардия Мапай была прагматична и стремилась к территориальному компромиссу, лидеры Ахдут ха-авода были идеологически настроены на сохранение всей Земли Израиля, а лидеры Рафи выступали за активную оборонную политику и экспансионистскую политику на Западном берегу. Этот союз породил страх перед инициативой, способной расколоть новую партию, и заставил лидеров Мапай не использовать свое большинство в пользу прагматичных внешнеполитических решений.

В апреле 1968 г. новая партия провела консультации по вопросу о будущем Западного берега реки Иордан. Перед встречей Игаль Аллон пересмотрел свой план. Он практически потерял надежду договориться с местными лидерами об автономии Западного берега. В качестве альтернативы он предложил передать Иорданскому Хашимитскому Королевству те части Западного берега, которые Израилю не нужны. Аллон не стал менять карту июля 1967 года, но вместо того, чтобы предложить разделить Западный берег с палестинцами, он предложил разделить его с королем Хусейном. Хотя решение по пересмотренному плану Аллона принято не было, Эбан был уполномочен обсудить его в общих чертах с королем Хусейном во время их запланированной встречи в Лондоне 3 мая 1968 года. По возвращении Эбан сообщил своим коллегам, что король больше не удовлетворен общим изложением их мыслей, а ожидает конкретного предложения, на которое он сможет ответить. Только после этого было принято решение представить Хусейну "план Аллона" в качестве официальной политики Израиля.

Следующая встреча состоялась в Лондоне 27 сентября. Короля Хусейна сопровождал его доверенный советник Зейд аль-Рифаи, Эбана - Игаль Аллон и Яаков Герцог. Эбан открыл встречу, назвав ее историческим событием. Он сказал, что им было поручено обсудить возможность заключения постоянного мира, но намекнул, что если король отвергнет представленные ему принципы, то им придется искать пути урегулирования с палестинцами без привязки к Иордании. Аллон назвал встречу с королем Хусейном самым счастливым моментом в своей жизни. Он говорил об опасности советско-арабского сотрудничества для иорданского режима и предположил, что соглашение с Израилем послужит гарантией от внешнего вмешательства и внутренней нестабильности. Король ответил, что поиск постоянного урегулирования начался задолго до этой встречи и что он стремится посвятить его достижению всю оставшуюся жизнь. Он признал, что в Хартуме были сказаны вещи, которые не следовало говорить, но добавил, что по окончании конференции странам, непосредственно участвовавшим в ней, было поручено работать над политическим урегулированием.

Эбан изложил шесть принципов, которые лежат в основе израильского подхода к урегулированию с Иорданией. Затем Аллон представил карту своего плана. По словам Эбана, «первой реакцией Иордании был интерес. Но когда концепция, лежащая в основе нашей политики, нашла свое выражение в карте, приписываемой министру труда Игалю Аллону, иорданская позиция стала непреклонной. Было ясно, что король Хусейн предпочел бы оставить Израиль под международной критикой во владении всем Западным берегом, чем взять на себя ответственность за уступку нам 33% его территории».

Хотя король сразу же отверг этот план, израильские министры предложили провести еще одну встречу в течение ближайших двух недель, чтобы дать ему возможность пересмотреть свою позицию. Королю не понадобилось две недели. Через день Зейд аль-Рифаи позвонил Херцогу и договорился о встрече. Там Рифаи передал Херцогу документ, в котором перечислялись шесть принципов его хозяина в ответ на шесть принципов Эбана. Пятый пункт касался надежных границ. В нем содержался недвусмысленный ответ короля на план Аллона: "Сам по себе этот план совершенно неприемлем, поскольку он нарушает суверенитет Иордании. Единственный выход - обмен территориями на основе взаимности". Этот документ продемонстрировал, насколько велика пропасть между позициями Израиля и Иордании. Несмотря на то, что король отверг израильские условия урегулирования, тайные встречи с ним не прекратились. Они продолжались вплоть до заключения мирного договора между Израилем и Иорданией в октябре 1994 года, после чего необходимость в секретности отпала.

Только после подписания мирного договора король согласился официально рассказать о своих встречах с израильскими лидерами. В отношении плана Аллона, который неоднократно ставился перед ним, он оставался непреклонным:

Это было полностью отвергнуто. И фактически в последующий период переговоров, обсуждений и т.д. мне предлагали вернуть примерно 90 с лишним процентов территории, даже 98 процентов, не считая Иерусалима, но я не мог согласиться. В моем понимании, либо каждый сантиметр, за который я отвечал, либо ничего. И это на фоне того, что произошло в 1948 году, когда был спасен весь Западный берег, включая Старый город Иерусалима. И все же мой дед в конце концов поплатился жизнью за свои попытки установить мир. Если бы это была моя ответственность, то они должны были бы все вернуть, но не лично мне, а передать под международную эгиду, чтобы народ сам определил свое будущее. Нас это вполне устраивало. Но я не мог пойти на компромисс. И так повторялось снова и снова на протяжении многих лет вплоть до 1990 года.

26 февраля 1969 года в Иерусалиме скончался Леви Эшколь. Ему было семьдесят четыре года, и он страдал от рака. Его надежды на то, что территориальные завоевания Израиля в Шестидневной войне воплотятся в постоянное политическое урегулирование с арабским миром, так и не оправдались. Его самого иногда критиковали за то, что в момент победы он не проявил достаточного великодушия. В отношении Египта и Сирии эта критика не совсем оправдана. Первоначально Эшколь демонстрировал некоторые признаки готовности заключить мир с этими странами на основе международной границы, однако его правительство не смогло донести до них никаких конкретных мирных предложений. Проблема с Иорданией была более сложной, поскольку на территории между этими двумя странами проживает большое количество палестинцев. Здесь обычно критикуют то, что Эшколь зациклился на иорданском варианте и поэтому не рассмотрел возможность урегулирования с палестинцами. Реувен Педацур защищает Эшколя от этого обвинения. Он утверждает, что Эшколь изначально склонялся к палестинскому варианту и что после окончания войны он вел серьезные переговоры с местными лидерами Западного берега и Газы. Только придя к выводу, что палестинский вариант невозможен, он начал изучать иорданский вариант. Он быстро обнаружил, что иорданского варианта не существует. Палестинцы требовали полного ухода Израиля и полной политической независимости, а этого Эшколь не смог бы добиться, даже если бы захотел. Король Хусейн потребовал полного ухода Израиля, и этого Эшколь тоже не смог бы сделать, даже если бы захотел. Настоящей ошибкой была оккупация и пребывание на Западном берегу.

В новейшей науке Эшколь предстает в гораздо менее выгодном свете. Ави Раз, тщательно изучив соответствующие факты, отвергает мнение о том, что Эшколь был голубем, попавшим в окружение ястребов. Для Раза все представление об умеренном Эшколе - не более чем выдумка. Дебаты между сторонниками иорданского и палестинского вариантов были в значительной степени академическими, поскольку Израиль не собирался уходить с Западного берега. После победы, утверждает Раз, Эшколь и его коллеги были полны решимости закрепить территориальный статус-кво, поэтому они начали создавать факты на местах в виде еврейских поселений на оккупированных территориях. Чтобы скрыть эту реальность, Израиль применил дипломатию обмана, проводя бесплодные переговоры как с королем Хусейном, так и с лидерами Западного берега. Реальная цель этих переговоров заключалась в том, чтобы обмануть Америку и заставить ее поверить в то, что Израиль активно стремится к дипломатическому урегулированию, и отвести давление международного сообщества, требующего вывода войск с оккупированных территорий.

Леви Эшколь руководил этой дипломатией обмана. Какими бы ни были его собственные предпочтения, после войны его политическое влияние резко снизилось, и он утратил возможность направлять политику. Движение за Великий Израиль быстро завоевало поддержку населения и получило мощное представительство в правящей партии и в правительстве. Вместо того чтобы противостоять этому течению, Эшколь решил плыть по течению. Так, волей-неволей, он оказался во главе превращения маленького Израиля в колониальную империю, в три раза превышающую его первоначальные размеры. Эшколь и сам не осознавал опасностей, которые таила в себе эта трансформация. Сразу после победы он стал носить черкесский знак V. Его жена Мириам, воинствующая умеренная, сказала ему: "Эшколь, что ты делаешь? Ты что, с ума сошел?". Он с присущим ему юмором ответил: "Нет. Это не знак V на английском языке. Это знак V на идише! Ви крихт мен аройс?". В грубом переводе это означает "Как нам выбраться из этого?". Это вопрос, на который соотечественники Эшколя пока не нашли ответа.

Глава 7. Иммобилизм (1969-1974)

Голде Меир было семьдесят один год, когда в марте 1969 г. она была избрана преемником Леви Эшколя на посту лидера Мапай и премьер-министра. В июле предыдущего года она ушла в отставку с поста генерального секретаря Мапай, и это было воспринято как завершение ее политической карьеры. У нее было слабое здоровье, она страдала от серьезного заболевания крови и нуждалась в постоянном медицинском уходе. Осенью 1968 г. ее навестил в своем доме для престарелых в Швейцарии Пинхас Сапир, сменивший ее на посту генерального секретаря Мапай. Сапир сообщил ей, что Эшколь серьезно болен и что после его смерти она должна будет стать его преемницей. Голда согласилась исполнять обязанности временного премьер-министра при условии, что состав правительства не будет изменен. Аббе Эбану Сапир объяснил, что Голда будет временным премьер-министром, поскольку она тоже очень больна, но она нужна партии, чтобы предотвратить соперничество между Моше Даяном и Игалем Аллоном за главный пост. Утонченный, получивший образование в Кембридже Эбан не был поклонником Голды Меир. Одна из его многочисленных шуток в ее адрес заключалась в том, что она предпочитала использовать только двести слов, хотя ее словарный запас достигал пятисот.

Голда Непримиримая

Выйдя на пенсию, Голда в течение пяти лет железным стержнем управляла своей партией и страной. Она обладала исключительно сильным и решительным характером, была властной, повелительной и нетерпимой к оппозиции. Тонкость и двусмысленность были чужды ее характеру, она обладала удивительной способностью упрощать сложные проблемы. Она видела мир черно-белым, без промежуточных оттенков серого. Ее уверенность в том, что в любом споре правы ее партия, ее страна и она сама, была безгранична. И именно эта горячая уверенность в том, что она всегда права, была причиной того, что с ней было так трудно рассуждать.

Нигде самодовольство Голды не проявлялось так ярко, как в отношении к арабскому миру. Ее отношение к арабам основывалось на эмоциях и интуиции, а не на разуме и размышлениях. Как отмечает ее биограф,

Голда боялась арабов, и эти страхи были связаны с ее воспоминаниями о погромах и Холокосте. Возможно, ее также пугало стремление к мести, которое она обнаруживала у арабов. Она не могла примириться с мыслью, что, возможно, арабы считают, что по отношению к ним была совершена несправедливость. Она также полностью отвергала возможность того, что некоторые требования арабов могут быть оправданными. Она отказывалась признать, что арабы чувствуют себя униженными. Она не согласилась с предположением, что палестинские арабы считают себя народом без страны. . . . Ей было очень трудно трезво взглянуть на главную проблему, стоявшую перед сионизмом, - арабский вопрос. Ее позиция была проста: или они, или мы.

Во всем, что касалось безопасности Израиля, Голда Меир была непримирима. После июньской войны 1967 г. она считала корректировку границ необходимым условием безопасности Израиля и решительно отвергала утверждения критиков о том, что это свидетельствует об экспансионизме. В своих мемуарах она отмечала,

И, конечно, слово "непримиримый" должно было стать моим вторым именем. Но ни Эшколь, ни я, ни подавляющее большинство других израильтян не могли скрыть, что нас совершенно не интересует ни прекрасное, либеральное, антимилитаристское, мертвое еврейское государство, ни "урегулирование", которое сделает нам комплимент, что мы разумные и интеллигентные, но поставит под угрозу наши жизни. . . . Израильская демократия настолько живая, что "голубей" было и есть почти столько же, сколько и "ястребов", но я еще не встречал ни одного израильтянина, который бы считал, что мы должны навсегда превратить себя в глиняных голубей - даже не ради лучшего имиджа.

Разница в темпераменте между Голдой Меир и Леви Эшколем была очень разительной. Она была бойцом, он - человеком компромисса. Она была догматичной и властной, он - открытым и часто нерешительным. Она была непримиримой, он - гибким. Но в своих взглядах на будущее Западного берега реки Иордан они были не так уж далеки друг от друга. Оба хотели сохранить еврейский и демократический характер государства Израиль и поэтому выступали против аннексии Западного берега. Оба пришли к мнению, что наиболее перспективным решением палестинской проблемы является территориальный компромисс с Иорданией, который позволит сохранить основную часть палестинского населения вне границ Израиля. Разница была в основном в подаче материала: Эшколь делал акцент на том, что Израиль готов уступить ради урегулирования с арабами, в то время как она - на условиях, связанных с безопасностью Израиля.

Став премьер-министром, Голда Меир приняла два принципа, которые легли в основу политики Израиля после 1967 г.: никакого возвращения к довоенным границам и никакого ухода без прямых переговоров и мирных договоров с арабскими государствами. В своем первом выступлении в Кнессете в качестве премьер-министра 5 мая 1969 г. она подчеркнула преемственность политики, но при этом в типично откровенных выражениях дала понять, что Израиль не согласится ни на что меньшее, чем заключение мирных договоров с соседями. Требования арабов об отступлении от линий прекращения огня без заключения мира неприемлемы. Пока арабы отказываются заключать мир, Израиль будет укреплять свои позиции на линиях прекращения огня. Столь же неприемлемы были и предлагавшиеся в течение двух предыдущих лет заменители мирного договора: демилитаризация, прекращение военных действий, международные гарантии. Мирные договоры должны были заключаться непосредственно между правительствами стран Ближнего Востока, а не с участием внешних сил: "Мирные договоры должны включать соглашение об окончательных, надежных и признанных границах. Мирные договоры должны аннулировать военные претензии, блокады, бойкоты, вмешательство в свободное судоходство, а также существование и деятельность организаций и групп, занимающихся подготовкой или осуществлением диверсионных операций с баз и тренировочных лагерей на территории государств, подписавших мирные договоры". Что именно она подразумевает под безопасными границами, новый премьер-министр не уточнила ни в этом, ни во многих последующих случаях.

В целом по стране не было единого мнения о политике в отношении арабов. Поляризация общественного мнения после Шестидневной войны наиболее ярко проявилась в возникновении двух идеологических движений: движения "Великий Израиль" и движения за мир. Оба движения были периферийными, в них преобладали интеллектуалы, оба пересекались по партийной линии, оба представляли традиционные течения мысли в сионизме и оба подчеркивали важность идеологии как основы для действий руководства Мапай, которое гордилось своей прагматичностью. Первая выступала за включение всех оккупированных в ходе войны территорий в границы Израиля. Второе выступало за возвращение большей части территорий и проведение примирительной политики, направленной на достижение согласия с арабами. Поскольку казалось, что правительство ни к чему не ведет, каждое движение усиливало давление, требуя принятия своей альтернативной политики. А вызванные этим ожесточенные дебаты привели к дальнейшему размыванию "золотой середины" и обострению раскола внутри Мапай.

В Мапай Голда Меир всегда относилась к активистскому крылу. Она была ученицей Давида Бен-Гуриона и разделяла его взгляды на непримиримую враждебность арабов и необходимость вести себя с ними с позиции силы. После 1967 года, когда термины "активист" и "умеренный" стали заменяться терминами "ястреб" и "голубь", она продолжала отождествляться с ястребиным крылом партии. Эшколь была традиционным умеренным членом Мапай, утратившим способность к лидерству. Голда Меир была "ястребом", который слушал только других "ястребов". По своим взглядам она была гораздо ближе к небольшим фракциям в рабочем движении - "Ахдут ха-авода" и "Рафи", чем к своим коллегам по "Мапай". Особенно близка она была с Йисраэлем Галили, который стал ее главным политическим советником и спичрайтером. С Моше Даяном она никогда не была близка лично, но позволяла ему оказывать гораздо большее влияние на формирование внешней политики, чем Эшколь. Галили была одним из самых бескомпромиссных "ястребов" в объединенном рабочем движении. Даян, сомневавшийся в том, что арабов можно убедить заключить мир с Израилем, стал одним из ведущих сторонников экспансии. Большинство в Мапай оставалось "голубиным", но тон задавала эта "ястребиная" троица.

В правительстве "ястребы" также пользовались влиянием, несоизмеримым с их численностью. Большинство министров от Мапай были "голубями": Абба Эбан, Залман Аран, Пинхас Сапир, Зеэв Шариф, Яаков Шимшон Шапира, Элиаху ("Элиас") Сассон. Однако они не стали создавать коалицию с "голубиными" министрами из Мапама, Национально-религиозной партии и Независимой либеральной партии. Они склонялись к "ястребиной" коалиции, в которую входили Голда Меир, Исраэль Галили, Игаль Аллон, Моше Кармель, Моше Даян, Йосеф Альмоги, Менахем Бегин и Йосеф Сапир. Последние двое представляли Гахаля. Галили и Даян были особенно заинтересованы в сохранении правительства национального единства с этой правой партией. Партнерство с "Гахалем" давало им большинство по многим вопросам, которые были для них действительно важны, - по вопросам внешней политики, безопасности и оккупированных территорий. Это позволило им противостоять предложениям политических инициатив по урегулированию арабо-израильского спора на том основании, что они приведут к расколу нации.

В кабинете министров Голда Меир всеми силами поддерживала политику сохранения статус-кво и избегания политических рисков. Фактически она олицетворяла собой политику иммобилизма, сидя на новых линиях прекращения огня и отказываясь сдвинуться с места до тех пор, пока арабы не согласятся заключить мир на условиях Израиля. Она была не нейтральным председателем на заседаниях кабинета министров, а сильным лидером, способным грубо обойти несогласных с ней министров, даже если они составляли большинство. Как премьер-министр она несла полную ответственность за оборонную политику. Конституционно эта ответственность выражалась в том, что премьер-министр возглавлял комитет по обороне кабинета министров. Однако в период ее премьерства заседания этого комитета не проводились. Его место занял неформальный орган, получивший название "кухня Голды", поскольку заседания проходили в ее доме.

Постоянными участниками "кухни Голды" были Йисраэль Галили, Игаль Аллон, Моше Даян, Абба Эбан и Пинхас Сапир. Время от времени приглашались и другие министры, если на повестке дня стоял вопрос, к которому они имели непосредственное отношение. Заседания "кухонного кабинета" обычно проводились в субботу вечером, перед еженедельным заседанием кабинета в воскресенье утром. Его основная задача заключалась в выработке единой позиции правящей партии и формулировании конкретных предложений для обсуждения и принятия решений кабинетом. Иногда "кухонный кабинет" принимал решения самостоятельно, о чем велась письменная запись. Но большинство важных предложений выносилось на утверждение полного состава кабинета. Время от времени Голда Меир подвергалась критике за то, что не консультировалась со всем кабинетом при решении важных вопросов и действовала неконституционно. Однако на протяжении всего срока ее пребывания на посту премьер-министра "кухонный кабинет" продолжал играть решающую роль в формировании внешней и оборонной политики.

Еще одним органом, который приобрел влияние при Голде Меир, стал Генеральный штаб ЦАХАЛа. Начало этой тенденции было положено впечатляющими успехами ЦАХАЛа в Шестидневной войне. Начальник штаба стал регулярно посещать заседания кабинета министров для докладов и консультаций. Военная разведка получила монополию на представление оценок национальной разведки, оттеснив на второй план Министерство иностранных дел. Поскольку в распоряжении кабинета не было независимого экспертного органа, занимающегося анализом политики и долгосрочным планированием, оценки военных было трудно оспорить, а принятие их рекомендаций, как правило, было предрешено.

Напористость Голды Меир по отношению к своим гражданским коллегам сочеталась с любопытным подобострастием по отношению к своим военным подчиненным. Она всегда считала себя человеком, не разбирающимся в вопросах обороны. Будучи министром иностранных дел, она однажды определила свою основную задачу как закупку оружия для ЦАХАЛа. Будучи премьер-министром, она демонстрировала некритичное отношение к советам, которые давал Генеральный штаб ЦАХАЛа. Абба Эбан считал это одной из ее главных слабостей на посту премьер-министра. По его мнению, Израилю нужен был премьер-министр, способный не соглашаться с мнением оборонного ведомства. Бен-Гурион, Шаретт и Эшколь были способны не принимать точку зрения военных. Но сама г-жа Меир более или менее уверенно заявила, что в вопросах безопасности "я не буду делать ничего, кроме как слепо принимать точку зрения военных". Это не функция премьер-министра".

Рост влияния высших армейских офицеров усилил давнюю тенденцию рассматривать отношения с арабскими государствами в стратегической перспективе и подчинять политические и дипломатические соображения военным при выработке высокой политики. Оборонный истеблишмент всегда исходил из того, что пока Израиль находится на осадном положении, он должен нести основную ответственность за политику во всей сфере безопасности, а это включало в себя большую часть внешних связей страны. После Шестидневной войны переговорная позиция Израиля значительно усилилась в результате захвата арабских территорий, однако с течением времени усилились и внутренние ограничения на использование этой переговорной позиции. Отсутствие консенсуса по национальным целям ограничивало возможности правительства в реализации политических инициатив. Международные инициативы по мирному урегулированию арабо-израильского конфликта неизменно рассматривались Меир и ее советниками как наносящие ущерб безопасности Израиля. Когда арабские государства прибегали к силе, чтобы вытеснить Израиль со своей земли, Израиль отвечал еще большей силой. Под руководством Меир политика Израиля в этом конфликте сводилась, по сути, к военной активности и дипломатической неподвижности. "Непримиримость" была не только ее вторым именем. Это была и отличительная черта политики Израиля в конфликте с арабским миром на протяжении пяти лет ее премьерства.

Война на истощение

Невозможность добиться ухода Израиля с оккупированных территорий дипломатическими методами привела к тому, что Гамаль Абдель Насер выдвинул лозунг: "То, что было взято силой, может быть возвращено только силой". Военные столкновения между Египтом и Израилем периодически происходили с момента окончания Шестидневной войны до весны 1969 года. Однако именно широкомасштабное наступление египетской армии в марте 1969 г., сопровождавшееся отказом Насера от соглашения о прекращении огня, принятого ООН, стало началом войны на истощение. Официальное заявление о намерениях было сделано позднее, 23 июня. Ближайшей целью Насера было предотвратить превращение Суэцкого канала в фактическую границу, а конечной - заставить Израиль отойти к довоенной границе. Военная стратегия, принятая для этой цели, заключалась в интенсивных артиллерийских обстрелах израильских позиций на фронте канала, периодических воздушных атаках и вылазках спецназа. Идея заключалась в том, чтобы, используя огромное превосходство Египта в живой силе и сравнительный недостаток Израиля в статической войне и известную чувствительность к потерям, истощить Израиль в военном, экономическом и психологическом отношении и тем самым подготовить почву для перехода египетской границы с целью вытеснения израильских войск с Синая.

Израиль должен был принять решение о том, как ответить на египетский вызов. Традиционная военная доктрина предусматривала перенос войны на территорию противника. Было предложение захватить западный берег Суэцкого канала, но оно было отклонено, отчасти из-за отсутствия у ЦАХАЛа необходимой амфибийной техники, но в основном по политическим причинам. Израиль остановился на оборонительной стратегии, которая заключается в том, чтобы не допустить переправы египетской армии через канал и захватить территорию на восточном берегу. ЦАХАЛ рассматривал два варианта обороны Синая: постоянное физическое присутствие вдоль водной линии или защита зоны канала с помощью мобильных сил, развернутых в глубине страны. Начальник Генштаба Хаим Бар-Лев принял решение в пользу первого варианта. В результате была возведена линия укреплений вдоль канала, носящая его имя. На принятие решения против гибкой обороны и в пользу статичной обороны повлияли политические соображения. Основной целью Голды Меир было сохранить политический и территориальный статус-кво и не уступать ни одной позиции до тех пор, пока Египет не согласится на мирный договор. Статическая оборона была более эффективным средством достижения этой политической цели, но она также ставила перед ЦАХАЛом целый ряд новых проблем.

В середине июля 1969 г., после четырех месяцев интенсивных, но безрезультатных боевых действий, израильские ВВС были использованы в качестве "летающей артиллерии" в зоне канала. Цель заключалась в том, чтобы овладеть небом, нанести удар по египетским наземным силам и удержать их от планирования новой войны. Бар-Лев охарактеризовал новую стратегию как попытку эскалации с целью деэскалации, но результатом стала дальнейшая эскалация боевых действий.

Всеобщие выборы состоялись 28 октября в условиях войны на истощение. В начале того же года Мапай объединилась с Мапам, образовав партию "Согласие". Даян выступил против слияния с "голубиным" Мапаем и даже пригрозил выйти из партии, если не сможет диктовать ее предвыборную платформу. В платформе не было ни слова о резолюции ООН 242, ни о выходе из партии. Более того, большинство требований Даяна были включены в "устную доктрину", обязательную для всех членов "Выравнивания". В этой доктрине указывалось, что партия подразумевает под "безопасными границами". В ней говорилось, что восточной границей безопасности Израиля будет река Иордан, что Голанские высоты и сектор Газа останутся под контролем Израиля, и что Израиль сохранит за собой полосу земли вплоть до Тиранского пролива. Даян придал свой собственный оттенок предвыборной платформе Альянса, заявив: "Шарм-эль-Шейх без мира лучше, чем мир без Шарм-эль-Шейха".

На выборах "Согласие" выступило неудачно. Она получила 56 мест, в то время как в 1965 г. ее составные части получили 63 места. Гахал" получил 26 мест, Национально-религиозная партия - 12, Независимая либеральная партия - 4. В целом правое крыло усилило свои позиции, но электорат продолжал доверять "Выравниванию" и его лидеру. После выборов Голда Меир сформировала правительство национального единства, очень похожее по составу на то, которое досталось ей в наследство от Эшколя.

Первым вызовом, с которым столкнулось новое правительство, стал американский мирный план. В январе к власти пришла республиканская администрация, президентом которой стал Ричард Никсон, советником по национальной безопасности - Генри Киссинджер, а государственным секретарем - Уильям Роджерс. Государственный департамент давно выступал за "равноправный" подход к арабо-израильскому конфликту и активную роль Америки в продвижении политического урегулирования на основе принципов, заложенных в Резолюции ООН 242. 9 декабря 1969 года Роджерс представил свой мирный план для Ближнего Востока. В основе плана лежала резолюция 242. Он предусматривал возвращение Израиля к международной границе с соседями, лишь с незначительными изменениями в целях взаимной безопасности, и решение проблемы палестинских беженцев.

План Роджерса застал израильских руководителей врасплох. Они расценили его как свидетельство сотрудничества США и СССР в попытке навязать им мирное урегулирование. 15 декабря Голда Меир представила свое новое правительство в Кнессете и использовала этот повод для первой из многочисленных атак на план Роджерса. Отношения стали еще более напряженными, когда 18 декабря представитель США в ООН Чарльз Йост предложил основные принципы урегулирования между Израилем и Иорданией на основе плана Роджерса. Йост выступал за уход Израиля с большей части Западного берега реки Иордан, установление иорданской администрации в Восточном Иерусалиме и решение проблемы палестинских беженцев. Голда назвала этот план "катастрофой для Израиля", приказала друзьям Израиля в Вашингтоне провести кампанию протеста и отозвала посла Ицхака Рабина для срочных консультаций. Рабин был назначен послом в Вашингтоне после увольнения из ЦАХАЛа и, похоже, рассматривал дипломатию как продолжение войны другими средствами. На своем заседании 22 декабря, заслушав доклад Рабина, кабинет принял официальное решение отвергнуть все американские предложения. "Если бы эти предложения были реализованы, - говорилось в заявлении кабинета, - безопасность и мир Израиля оказались бы под серьезной угрозой. Израиль не будет принесен в жертву никакой силовой политике и отвергнет любые попытки навязать ему насильственное решение".

Отвергнув американские мирные предложения, Израиль вернулся к ведению войны на истощение. В последнюю неделю декабря кабинет министров принял судьбоносное решение - начать стратегические бомбардировки египетских внутренних районов. Идея возникла в Генеральном штабе ЦАХАЛа и была рекомендована кабинету министром обороны. Первоначальным сторонником идеи стратегических бомбардировок был генерал-майор Эзер Вейцман, который после всеобщих выборов вошел в правительство в качестве министра от "Гахаля". В правительстве он продолжал настаивать на использовании ВВС Израиля для прекращения войны на истощение. У него появился влиятельный союзник в лице Ицхака Рабина, солдата, ставшего дипломатом. Рабин доложил кабинету министров, что администрация Никсона приветствовала бы бомбардировки Египта с глубокого проникновения, поскольку это отвечало бы американским интересам в регионе. Абба Эбан оспорил анализ американской позиции, сделанный послом. По его мнению, американцы не могут быть заинтересованы в расширении арабо-израильского конфликта из-за опасности усиления советского участия на арабской стороне. Визит Рабина помог склонить чашу весов в кабинете министров в пользу нанесения массированных военных ударов по Египту.

Еще одним вопросом, по которому кабинету предстояло принять коллективное решение, была возможная реакция СССР на бомбардировку египетских внутренних районов. И снова Эбан оказался в меньшинстве. Он полагал, что бомбардировка приведет к усилению советского военного присутствия в регионе. Большинство же полагало, что Советский Союз выразит протест, но не станет вмешиваться в ситуацию. Обсуждение этого вопроса в кабинете министров было беглым, неосведомленным и поверхностным. В результате была неправильно оценена не только вероятность советского вмешательства, но и его влияние на израильско-египетский военный баланс.

ЦАХАЛ получил разрешение приступить к реализации новой политики 7 января 1970 года. Военные цели этой политики заключались в том, чтобы, во-первых, снизить военное давление Египта в зоне передового канала; во-вторых, удержать египтян от планирования полномасштабной войны; в-третьих, завершить войну на истощение и заставить Египет соблюдать перемирие. Идея заключалась в том, чтобы закончить войну таким образом, чтобы усилить сдерживающую силу ЦАХАЛа. Эта цель не могла быть достигнута путем переговоров, посредничества или условного прекращения огня. Считалось, что для этого необходимо продемонстрировать способность ЦАХАЛа заставить египетскую армию следовать предписанному ей курсу действий.

Помимо военных целей, израильтяне рассчитывали достичь ряда психологических и политических задач. Они не были четко сформулированы и не получили единодушного согласия, но сыграли значительную роль в принятии решения о начале бомбардировок с глубоким проникновением. Необъявленные цели заключались в том, чтобы сломить моральный дух египтян, создать брешь в доверии между Насером и египетским народом, добиться падения режима Насера и замены его прозападным режимом. Здесь прослеживается отголосок Синайской войны. Разговоры о свержении режимов путем внешнего военного давления обычно являются симптомом растерянности, и этот случай не стал исключением. События должны были показать - и логика, и история, и любое знание египетской политики - что бомбардировки не только не подорвут волю египтян к сопротивлению, но и укрепят ее; и не только не свергнут Насера, но и сплотят народ в его поддержку в порыве национальной солидарности.

Первый налет на египетскую глубинку был совершен 7 января 1970 г., последний - 13 апреля. В течение этих четырех месяцев израильские сверхзвуковые истребители Phantom американского производства неоднократно наносили удары по целям в дельте Нила и в пригородах Каира. В общей сложности израильтяне совершили 3300 вылетов и сбросили на территорию Египта около 8000 тонн боеприпасов. Не хватало только последовательной политики. Голда Меир отрицала, что целью налетов было свержение Насера, но добавляла, что если они приведут к смене режима, то она не будет проливать по этому поводу слез. Временами она создавала впечатление, что рейды были частью воспитательной кампании, призванной заставить Насера перестать лгать своему народу, как будто он был непослушным мальчиком, которого она вела за ухо в сарай.

Проведение кампании не сопровождалось никакими признаками политической гибкости. Израильские лидеры просто стремились усилить военное давление до тех пор, пока им не удастся добиться от Насера публичного согласия на соблюдение неограниченного прекращения огня. Эбан был убежден, что целью американцев является прекращение боевых действий. 7 февраля он предложил кабинету политическую инициативу по восстановлению прекращения огня на ограниченный срок в рамках нового "мирного наступления". Его идея заключалась в том, чтобы не только заявить о своей политике, но и резко выразить свою готовность к временному прекращению огня на Суэцком канале в качестве первого шага к военной деэскалации. Он утверждал, что, изучив возможность прекращения "войны на истощение", можно ничего не потерять, и его предложение получило определенную поддержку. Но Голда Меир обрушила на него всю свою ярость. Неужели Эбан не помнит, что Насер сам предложил временное прекращение огня? Если это было в интересах Насера, то как это может быть в интересах Израиля? Не предлагает ли Эбан опасную ловушку для Израиля, противоречащую его заявленной политике?

Отметив, что за его предложение о мирном наступлении не было большинства, Эбан не хотел, чтобы оно было дискредитировано голосованием. Однако Меир настаивала на вынесении этого предложения на голосование. Некоторые министры умоляли ее не принимать официального решения против мирного наступления, но она была настойчива, и руки поднимались за то, чтобы отклонить предложение, которое уже не стояло на столе. Сам Эбан отказался принимать участие в голосовании. "Этот эпизод, - писал он, - проиллюстрировал, как трудно быть министром иностранных дел в кабинете, который имел преувеличенное представление о роли войны в международной политике. Триумф наших войск в 1967 г. породил веру в непобедимость Израиля, которая перестала действовать, как только Шестидневная война закончилась. Это была не лучшая Голда. Этот эпизод подчеркнул центральное место личной неприязни в общей системе ее мыслей и эмоций."

Глубоко проникающие бомбардировки нанесли серьезный урон египетской военной машине, но не поставили Насера на колени. 22 января он вылетел в Москву на секретную встречу с советскими руководителями, чтобы попросить о срочной помощи. В ответ Египет получил зенитные орудия, зенитно-ракетные батареи, радиолокационные системы, истребители МиГ, а также мини-армию техников для эксплуатации новой техники. Никогда ранее Советский Союз не вводил в некоммунистическую страну столь сложную военную технику в столь короткие сроки. В Египет было направлено 15 тыс. человек, в том числе 200 летчиков. Советские военные фактически взяли на себя оборону Египта, за исключением зоны канала.

В результате прежнее абсолютное господство Израиля в воздухе и свобода нанесения ударов по целям во внутренних районах Египта были существенно ограничены. Израиль был вынужден свернуть воздушное наступление, и в середине апреля бомбардировки с глубоким проникновением прекратились. В это время потери Израиля в солдатах и самолетах продолжали расти угрожающими темпами. В Генеральном штабе возникла готовность рассмотреть вопрос об отводе сухопутных войск в сторону от канала, чтобы вывести их из зоны действия египетской артиллерии. По имеющимся данным, Голда Меир выступила против этой идеи, опасаясь, что она подтолкнет арабов к возобновлению требований о полном выводе израильских войск без переговоров и мира. Присутствие вдоль Суэцкого канала должно было обеспечить Израилю безопасность. Но теперь Израиль цеплялся за Суэцкий канал по политическим причинам. Эта ситуация показала несостоятельность аргумента о том, что территория придает Израилю стратегическую глубину, а стратегическая глубина прямолинейно укрепляет его безопасность.

На родине Голда Меир подвергалась критике за то, что оставалась непреклонной даже тогда, когда все больше признаков того, что египтяне заинтересованы в дипломатическом решении "войны на истощение". 28 апреля группа старшеклассников направила письмо премьер-министру. Предвидя свой призыв на национальную службу в ЦАХАЛ, они заявили, что из-за политики ее правительства будет трудно убедить их в том, что война - это эйн брейра, не имеющая альтернативы. Фоном к этому письму послужило приглашение Насера к доктору Нахуму Гольдману, президенту Всемирного еврейского конгресса, посетить его в Каире. Визит не состоялся, поскольку израильское правительство отказалось его санкционировать. Многие в Израиле посчитали, что этот шаг свидетельствует о нежелании их правительства вести мирный диалог с врагом. В письме говорилось: "Мы, нижеподписавшиеся, старшеклассники, которых собираются призвать в ряды ЦАХАЛа. После того как правительство отвергло перспективу мира, отказавшись от поездки доктора Нахума Гольдмана, мы не знаем, сможем ли мы выполнить свой долг в армии под лозунгом ein breira". Это короткое письмо вызвало длительную общественную дискуссию по вопросу о том, кто несет ответственность за продолжающееся состояние войны.

Война на истощение продолжалась за Суэцким каналом и после прекращения бомбардировок внутренних районов Египта. Практически все предположения, послужившие основанием для проведения бомбардировок с глубоким проникновением, оказались ошибочными. Режим Насера не рухнул под ударами ВВС Израиля, Советский Союз не только словесно, но и физически парировал удары, а США не проявили того энтузиазма по поводу бомбардировок, который предсказывал посол Рабин. Израиль серьезно просчитался как с советской, так и с американской реакцией. Теперь ему пришлось обратиться к своему сверхдержавному покровителю как к единственному возможному источнику сдерживания другой сверхдержавы. Зависимость Израиля от США в вопросах стратегической поддержки и поставок вооружений резко возросла, а вместе с ней и восприимчивость к американскому политическому давлению. Таким образом, слишком упираясь в свое военное преимущество перед Египтом, Израиль способствовал достижению своей собственной важной послевоенной цели - максимально отстранить сверхдержавы от Ближнего Востока.

Советские войска все отчетливее вырисовывались на горизонте. 18 апреля израильские летчики столкнулись с советскими летчиками, выполнявшими оперативное задание в зоне канала. 30 июня в районе канала произошел бой с собаками, в ходе которого ВВС Израиля сбили пять МиГов, пилотируемых советскими летчиками. Эта победа подняла боевой дух израильтян, но военные эксперты понимали, что советские и египетские ВВС неуклонно продвигают свои зенитно-ракетные комплексы к западной границе Суэцкого канала, и это может подорвать превосходство Израиля в воздухе.

Опасность эскалации заставила госсекретаря Роджерса 19 июня выдвинуть второе предложение, получившее название "Роджерс Б". Предложение состояло из трех частей: во-первых, трехмесячного прекращения огня на египетском фронте; во-вторых, заявления Израиля, Египта и Иордании о том, что они принимают резолюцию ООН 242, в частности, призыв к "уходу с оккупированных территорий"; в-третьих, обязательства Израиля провести переговоры с Египтом и Иорданией под эгидой доктора Джарринга сразу же после вступления в силу прекращения огня. В предложении также содержалось важное положение о "перемирии" на период прекращения огня: ни Египту, ни Израилю не будет позволено приблизить свои ракеты к каналу.

Инстинктивная реакция Голды Меир заключалась в том, чтобы отвергнуть американское предложение. Хотя Роджерс Б ничего не говорил об окончательных границах, она подозревала, что это просто уловка для навязывания Роджерса А. В ЦАХАЛе были опасения, что временное прекращение огня не является достаточной гарантией от возобновления войны на истощение. Однако президент Никсон посоветовал Израилю не отказываться первым от "Роджерса Б", и и Египет, и Иордания приняли это предложение. 24 июля Никсон направил Меир письмо, в котором прямо заявил, что окончательные границы должны быть согласованы между сторонами путем переговоров под эгидой посла Яринга; что США не будут оказывать давление на Израиль, чтобы заставить его принять решение проблемы беженцев, которое в корне изменит его еврейский характер или поставит под угрозу его безопасность; и что ни один израильский солдат не должен быть выведен за линию прекращения огня до тех пор, пока не будет достигнуто удовлетворительное для Израиля мирное соглашение. Это письмо означало фактический отказ от первого плана Роджерса. В некоторых кругах оно было воспринято как вторая Декларация Бальфура.

Заверения Никсона и обещание экономической и военной помощи убедили Голду Меир и ее кухонный кабинет проглотить горькую пилюлю Роджерса Б. Однако они дали понять, что согласны только на прекращение огня и возобновление миссии "Джаринг", но не на положения Роджерса А. 31 июля кабинет большинством голосов 17 против 6 проголосовал за принятие Роджерса Б. Гахал вышел из состава правительства национального единства, поскольку принятие этого плана означало согласие с резолюцией 242. Не все министры "Гахаля" поддержали решение о выходе, но Менахем Бегин был непреклонен. Прекращение огня на египетском фронте вступило в силу 7 августа, положив конец войне на истощение.

В день вступления в силу соглашения о прекращении огня Египет с советской помощью нарушил договоренность о прекращении огня, перебросив свои ракеты на край Суэцкого канала. Израиль решил приостановить свое участие в переговорах, которые должны были начаться под эгидой Яринга. Война закончилась, но политический тупик продолжался. В отличие от трех предшествующих войн, "война на истощение" закончилась, не принеся ничего, что можно было бы назвать победой одной стороны или поражением другой. По сути, семнадцатимесячная война закончилась вничью. Политические и военные лидеры Израиля по-разному оценивали этот исход. Одни, в том числе министр обороны, начальник Генштаба и другие генералы, отмечали, что Египет в ходе войны не добился никаких территориальных успехов. Другие, по разным причинам, считали, что реальным победителем в войне был Египет. Откровенное изучение позиций двух сторон до и после войны привело Аббу Эбана к выводу, что психологический и международный баланс изменился в пользу Египта. Эзера Вейцмана больше интересовал военный баланс. Для него ключевым фактом было то, что война закончилась установкой египетской ракетной системы на краю канала и, как следствие, утратой Израилем ранее неоспоримого господства в воздухе. Такой исход, по мнению Вейцмана, давал египтянам свободу действий в течение последующих трех лет для подготовки к большой войне в октябре 1973 года.

За редким исключением израильские лидеры извлекли из войны на истощение неверные уроки. Они продолжали придерживаться оборонительной военной доктрины и ее следствия - системы статической обороны, хотя война показала ее дороговизну и неэффективность. Мордехай Гур, ставший начальником Генерального штаба в 1974 г., впоследствии утверждал, что не легкая победа в Шестидневной войне убаюкала Израиль ложным чувством безопасности накануне Октябрьской войны, а неверное прочтение итогов Войны на истощение. "Нет сомнений, что наша победа в Войне на истощение была очень важна, - писал Гур в ежемесячнике ЦАХАЛа, - но разве из нее следует только один вывод - сидеть и ничего не делать? Что мы сильны, и если арабы хотят мира, то они должны прийти к нам на коленях и принять наши условия? . . . Это была большая политическая и стратегическая ошибка - опора на силу как на почти исключительный фактор при выработке политики".

В этом, собственно, и заключалась большая ошибка правительства, возглавляемого непримиримой Голдой. Оно было очень жестким в своем подходе к арабам. Его политика после 1969 г. сводилась к тому, чтобы предложить арабам только одну из двух альтернатив: либо полный мир по договору без полного ухода Израиля с оккупированных территорий, либо сохранение статус-кво без каких-либо уступок. Война на истощение, которая велась с огромными экономическими затратами и большими потерями, стала самой продолжительной в истории Израиля. После ее окончания Меир прибегла к дипломатии истощения в защиту статус-кво, что в конечном итоге привело к новой полномасштабной арабо-израильской войне.

Война на истощение повлияла и на ядерную политику Израиля. Дебаты об атомном оружии начала 1960-х годов продолжались до конца десятилетия. Основными сторонниками конвенциональной стратегии были Игаль Аллон и Исраэль Галили. Главными сторонниками ядерного варианта были Моше Даян и Шимон Перес. Власть Даяна значительно возросла после того, как в 1967 году он стал министром обороны. В 1968 году был подписан Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО). 140 его участников обещали воздерживаться от приобретения ядерного оружия в обмен на полный доступ к ядерным технологиям для мирных целей. Поскольку Израиль отказался подписать ДНЯО, американские официальные лица хотели знать, намерен ли Израиль производить ядерное оружие. Максимум, что могли сказать израильтяне в ответ, - это то, что они не будут первыми, кто "внедрит" ядерное оружие на Ближний Восток. В ответ на уточнение посол Рабин пояснил, что Израиль не будет первым, кто "испытает" такое оружие или публично раскроет его существование. Эта формула удовлетворила американцев. Они перестали добиваться от Израиля подписания ДНЯО, а визиты американских инспекторов в Димону прекратились в 1969 году.

Моше Даян был главным ответственным за принятие решения о переходе от ядерного потенциала к производству небольшого количества ядерного оружия. Он пошел на этот шаг отчасти из-за опасений, что Израиль не сможет долго сохранять свое превосходство над арабами в обычных вооружениях, а отчасти для того, чтобы уменьшить зависимость Израиля от внешних держав. Эмбарго на поставки оружия, введенное Францией в 1967 году, подчеркнуло зависимость Израиля от поставщиков оружия. Война на истощение стала тяжелым экономическим бременем для Израиля и привела к усилению его зависимости от американских поставок оружия. Это также привело к усилению советского участия на стороне противников Израиля. Поэтому Даян разработал новую формулу, которой он дал зловещее название - "бомба в подвале". Она предполагала создание бомбы, но без ее испытаний и публичного объявления о ее существовании. Вероятно, разногласия с другими министрами привели к созданию этой компромиссной формулы, преимущество которой заключалось в том, что она не требовала от Израиля открытой ядерной стратегии и в то же время сигнализировала арабам и остальному миру о наличии ядерного арсенала в подвале Израиля.

Ответ доктору Ярингу

В сентябре 1970 года два события отвлекли внимание от кризиса, связанного с возобновлением деятельности миссии доктора Джарринга: гражданская война в Иордании и смерть Гамаля Абдель Насера. В Иордании палестинские партизанские организации создали государство в государстве, бросив вызов правлению короля Хусейна. Король приказал своей армии разоружить и сломить власть этих организаций. В ходе начавшейся гражданской войны тысячи палестинцев были убиты, а многие покинули страну. В самый разгар кризиса сирийские войска вторглись в Иорданию, что выглядело как попытка помочь палестинцам свергнуть монархию. Король Хусейн направил в Вашингтон срочный призыв о помощи. Д-р Киссинджер, советник по национальной безопасности, передал Голде Меир то, что он интерпретировал как просьбу короля об израильской воздушной атаке против сирийских бронетанковых сил на севере страны. Киссинджер пообещал, что если египтяне возобновят боевые действия на юге, то США окажут Израилю всю необходимую военную помощь. Израиль привел в боевую готовность свои военно-воздушные силы, а также мобилизовал наземные войска на границе с Иорданией в готовности выступить против сирийцев. Но необходимости во вмешательстве не возникло, так как армия Иордании сама выступила против сирийских захватчиков. Кризис закончился поражением палестинцев, отступлением сирийцев, и король Хусейн прочно занял свой трон в Аммане. На протяжении всего кризиса Израиль очень тесно координировал свои действия с Вашингтоном. Своей реакцией на призыв о помощи Израиль заслужил благодарность как американского президента, так и иорданского монарха.

Другим событием стала смерть президента Насера 28 сентября. Пятидесятидвухлетний президент умер от сердечного приступа. Он выбился из сил, пытаясь стать посредником между королем Хусейном и его палестинскими оппонентами. Насера сменил его заместитель Анвар ас-Садат. Садат был одним из "свободных офицеров", устроивших революцию в 1952 году. Его считали политическим легковесом, который вряд ли долго продержался бы у власти. К концу жизни Насер, похоже, пришел к выводу, что арабо-израильский конфликт не может быть решен военным путем. Садат в основном держал свои взгляды при себе, поэтому трудно было предсказать, какую линию он займет в отношении конфликта.

В конце декабря, после длительных переговоров с администрацией Никсона, Израиль согласился начать мирные переговоры под эгидой доктора Яринга. Американцы рекомендовали Ярингу играть более активную роль посредника, чем он делал это в прошлом, и не ограничиваться функцией почтового ящика. Однако предварительные контакты с Израилем и Египтом убедили его в том, что обе стороны очень крепко держатся за свои уже устоявшиеся позиции. Поэтому он взял на себя труд попытаться выйти из дипломатического тупика, заявив о том, что необходимо для продвижения к урегулированию. 8 февраля 1971 г. он обратился к Египту и Израилю с идентичными меморандумами, в которых изложил свои предложения по урегулированию спора между ними. От Египта он потребовал обязательство заключить мирное соглашение с Израилем, от Израиля - отступить к бывшей египетско-палестинской международной границе.

Египет ответил на анкету Яринга 15 февраля. В ответе говорилось: "Египет будет готов заключить мирное соглашение с Израилем, содержащее все вышеупомянутые обязательства, предусмотренные резолюцией Совета Безопасности 242". Египет выдвинул ряд дополнительных требований: обязательство Израиля вывести войска не только с Синая, но и из сектора Газа, обязательство решить проблему беженцев в соответствии с резолюциями ООН, а также создание сил ООН для поддержания мира. Ответ ознаменовал собой прорыв. Впервые египетское правительство публично заявило о готовности подписать мирный договор с Израилем. Ответ Египта был воспринят как позитивное и далеко идущее событие как Ярингом, так и Роджерсом.

Израильское правительство было впечатлено публичным обязательством Египта заключить мир, но обеспокоено условиями и оговорками, которыми Египет подстраховывал свою позицию. Собственно говоря, территориальные условия Египта для заключения мира не должны были стать неожиданностью. Они были очень похожи на решение, принятое правительством Эшколя 19 июня 1967 г. в пользу отхода к международной границе с Египтом и Сирией в обмен на мир. Однако это решение было отменено правительством Эшколя, и за прошедшее время позиция Израиля еще более ужесточилась.

Ответ Израиля, переданный Ярингу 26 февраля, стал результатом сумбурных обсуждений в кабинете министров. Израиль с удовлетворением отметил готовность Египта подписать мирное соглашение и вновь выразил желание вести прямые переговоры по всем вопросам, связанным с мирным соглашением. Проблема возникла в связи с требованием Яринга о полном территориальном отступлении. Первоначально кабинет склонялся к тому, чтобы принять неконкретную формулировку Эбана: "Отвод израильских вооруженных сил от линии прекращения огня с Египтом до безопасных, признанных и согласованных границ, которые будут установлены в мирном соглашении". Однако Йисраэль Галили с помощью Моше Даяна сумел убедить кабинет не оставлять никаких сомнений в вопросе о границах. Кабинет выбрал категорический отказ от восстановления прежней границы, и это придало его ответу императивный и негативный тон. К предложенному Эбаном положению о выводе войск было добавлено короткое, но очень важное предложение: "Израиль не отойдет к границам, существовавшим до 5 июня 1967 года".

Критики правительства Голды Меир утверждали, что это предложение означало провал миссии "Джарринг" и потерю возможности установления мира с Египтом. Некоторые комментаторы утверждают, что если бы к совету Эбана прислушались и опустили это предложение, то мир мог бы быть достигнут без трагедии войны Йом-Киппур. Сам Эбан продолжал сожалеть о том, что его формула не была одобрена, поскольку она в достаточной мере обеспечивала право Израиля на территориальный пересмотр. Но ему трудно согласиться с тем, что если бы Садат действительно был готов к урегулированию на том этапе, то он отказался бы от этой попытки только из-за формулировки израильского ответа Ярингу. Комментарий Эбана свидетельствует о том, что даже он, самый умеренный из министров Меир, не смог оценить все значение заявления Садата.

Ицхак Рабин, посол в Вашингтоне, был еще более критичен, чем Эбан, в отношении того, как Израиль отнесся к инициативе Яринга. Отношения между послом и министром были довольно напряженными, поскольку посол часто подчинялся непосредственно премьер-министру, минуя министра иностранных дел. Однако в данном случае посол и министр были едины в своем желании добиться положительного ответа. Рабин вернулся на родину для консультаций после того, как Египет ответил Ярингу. Рабин считал этот ответ важной вехой: "Впервые в летописи ближневосточного конфликта арабская страна - более того, крупнейшая арабская страна и лидер арабского мира - опубликовала официальный документ, выражающий ее готовность заключить мирное соглашение с Израилем!". Он рекомендовал кабинету министров аналогичный ответ: выражение готовности подписать мирный договор с последующим подробным изложением позиции Израиля по вопросам границ и беженцев. Ответ кабинета разочаровал его не меньше, чем его американских коллег. Он "оказался бессвязным документом, длинноты которого превышали только его расплывчатость. Хуже всего, что он не справился со своей главной задачей - изложением требований Израиля в обмен на мир".

Джарринг счел ответ Израиля на свою анкету неудовлетворительным. Он добивался от Египта обязательства заключить мир с Израилем и от Израиля обязательства вывести войска с территории Египта; он получил египетское, но не израильское обязательство. Независимо от того, упустило ли правительство Голды Меир реальную возможность заключить мир с Египтом, оно предопределило судьбу миссии Яринга. Некоторые израильские официальные лица возложили ответственность за неудачу на посредника ООН. Гидеон Рафаэль писал: "Инициатива Яринга, вместо того чтобы стимулировать прогресс, углубила тупик". То же самое можно сказать и об израильском ответе. Миссия Яринга не была официально прекращена, но на смену ей пришла более драматичная инициатива.

Промежуточное соглашение

Затмение миссии Джарринга совпало с инициативой нового президента Египта Анвара ас-Садата. Целью Джарринга было заключение общего мирного соглашения между Египтом и Израилем. Целью Садата было в первую очередь временное урегулирование. 4 февраля 1971 г., выступая перед Национальным собранием Египта, Садат предложил в качестве первого шага по выполнению резолюции 242 вновь открыть Суэцкий канал и частично вывести израильские войска на восточный берег канала. В этом предложении содержался намек на то, что он планирует перенести акцент с посредничества ООН на посредничество США и с общего урегулирования на промежуточное. В своей анкете от 8 февраля Яринг не упомянул о предложении Садата. Некоторое время эти два плана одновременно фигурировали в международной повестке дня, но по мере того, как миссия Джарринга угасала, главной основой для дальнейших дискуссий стал план Садата.

Предложение Садата не застало Израиль врасплох. После начала перемирия в августе 1970 г. Моше Даян говорил в израильской прессе о необходимости нового соглашения с Египтом. Его главной задачей было снизить мотивацию Египта к возобновлению войны, и для этого он был готов рассмотреть возможность частичного урегулирования. В качестве одной из конкретных идей он выдвинул отвод израильских войск от Суэцкого канала, чтобы дать Египту возможность вновь открыть канал и восстановить города, сильно пострадавшие в ходе войны на истощение. 15 января 1971 г. Джозеф Сиско, помощник госсекретаря США по делам Ближнего Востока, сообщил Рабину, что к Дональду Бергусу, американскому поверенному в делах в Каире, обратился египетский генерал, близкий к президенту Садату, с предложением изучить возможность достижения соглашения о возобновлении работы Суэцкого канала. Предложение заключалось в отводе израильских войск на расстояние около сорока километров от канала, ограниченном сокращении сил на египетской стороне и возобновлении работы канала. Рабин считал, что это "освежающее изменение по сравнению с атмосферой высоких ставок, атмосферой "все или ничего", которая окружала все предложения по "окончательному урегулированию", связанные с резолюцией 242. Уже по одной этой причине оно заслуживает серьезного рассмотрения".

Рабин рекомендовал дать положительный ответ. Однако Голда Меир была далеко не в восторге от египетского предложения. Она опасалась, что оно приведет к отходу Израиля к старой международной границе без заключения мирного договора. На публичное объявление Садатом своего предложения она отреагировала гневными и негативными комментариями на американском телевидении. Не успокоившись, Садат направил в Госдепартамент послание, которое было передано в Иерусалим. Он объяснил, что его цель - разрядить сложившуюся обстановку и что его предложение не является ни тактическим, ни академическим упражнением. Он хотел, чтобы серьезная дискуссия с Израилем велась через добрые услуги США, а не ООН. Сиско рекомендовал Голде Меир отреагировать на инициативу Садата позитивно и конструктивно, как это сделал Абба Эбан. В своем выступлении в Кнессете 9 февраля Меир осторожно намекнула, что правительство готово обсудить египетское предложение при соблюдении ряда жестких условий. По словам Гидеона Рафаэля, "она приняла эту линию наполовину, скорее как тактическую уступку, чем как желательную цель".

Нерешительная и скептическая реакция Меир на инициативу Садата стала поводом для выяснения отношений и давления со стороны американцев. Хотя возобновление работы канала сулило больше выгод СССР, чем им самим, эта идея привлекала американцев как средство предотвращения возобновления военных действий. В начале марта Сиско представил Израилю документ с предварительными идеями, которые обсуждались с Садатом. Израиль должен отвести свои войска на расстояние сорока километров от канала; эвакуированная территория будет демилитаризована; египетские техники и до семисот полицейских будут допущены в десятикилометровую полосу вдоль восточного берега канала. Через шесть месяцев после подписания соглашения канал будет открыт для судоходства, в том числе и израильского. Соглашение станет первым шагом на пути к полному выполнению резолюции 242, и обе стороны будут вправе пересмотреть режим прекращения огня через год.

Голде Меир не понравились новые предложения Садата. Идея вывода войск без заключения мирного договора была для нее неприемлема. Она оставалась приверженцем официальной линии, согласно которой ни один израильский солдат не должен быть выведен с линии прекращения огня до заключения мирного договора. Во-вторых, она возражала против предлагаемой увязки соглашения о канале с полным выполнением резолюции 242, что в глазах арабов означало эвакуацию всех территорий, оккупированных в ходе Шестидневной войны. В-третьих, она категорически возражала против размещения на восточном берегу канала египетских военных или даже семисот полицейских.

Новые предложения Садата были обсуждены кабинетом министров 22 марта. Ведущую роль в обсуждении сыграл Моше Даян, который высказался за ограниченный отвод войск от канала в обмен на нечто меньшее, чем мир. Он предложил, чтобы в обмен на ограниченный отход, позволяющий Египту вновь открыть канал, от Египта потребовали прекращения военных действий, демилитаризации эвакуированной территории и восстановления нормальной гражданской жизни на западной стороне канала. Другим условием было обязательство Америки оказать долгосрочную военную помощь Израилю и обеспечить сохранение демилитаризации эвакуированной Израилем территории. Даян был готов к отводу войск на тридцать километров от канала, вплоть до западного края стратегически важных перевалов Гиди и Митла. Кабинет принял принцип ограниченного отвода войск в рамках временного соглашения, даже без заключения мира.

С этого решения кабинета министров, - пишет Абба Эбан, - началась новая эра в ближневосточной дипломатии. Концепция частичного промежуточного урегулирования заменила прежний подход к миру по принципу "все или ничего". А идея американских "добрых услуг" заменила прежнюю концепцию посредничества ООН". Однако не было согласия по поводу применения этой концепции. Эбан отмечает, что тот факт, что Даян был инициатором этой идеи, сыграл определенную роль в том, что его политические оппоненты выступили против нее. Против существенного отхода от канала выступили Йисраэль Галили и Игаль Аллон, а также, что более удивительно, умеренный Пинхас Сапир. Начальник Генштаба Хаим Бар-Лев считал, что израильский отход не должен превышать десяти километров от канала. Ограниченный отход, по его мнению, затруднил бы Египту силовую переправу через канал для начала атаки. Кроме того, это позволило бы Израилю "простреливать себе путь назад" к каналу в случае нарушения египтянами соглашения.

Внутренние разногласия затянули разработку израильского контрпредложения. Это контрпредложение было передано американцам 19 апреля, через шесть недель после того, как они представили Израилю предварительные идеи Садата. Основная проблема израильского контрпредложения заключалась в требовании отказа Египта от военного положения в обмен на очень ограниченный отвод израильских войск от канала. Рабин считал это нереальным, но кабинет министров был непреклонен и поручил ему уведомить американцев, что прекращение военного положения является непременным условием частичного соглашения. На вопрос о том, как далеко Израиль готов отступить, он должен был ответить, что не знает. Требования же Израиля были сформулированы достаточно подробно: открытие канала для судоходства всех стран, включая Израиль; неограниченная продолжительность прекращения огня; отвод израильских войск на расстояние, которое будет согласовано; отсутствие египетских вооруженных сил в районе, подлежащем эвакуации Израилем; сокращение численности египетских войск на западной стороне канала; освобождение всех военнопленных.

Рабин отнес документ кабинета министров Киссинджеру. Киссинджер прочитал его с поразительной быстротой, и его реакция на документ была столь же стремительной. "Что это такое?! Где новая линия?" - потребовал он. "Если это ваше предложение, то я не хочу иметь с ним ничего общего. Отнесите его Сиско. . . Я к нему не притронусь! Оно свидетельствует о фундаментальном непонимании как основной проблемы, так и вашего положения в Соединенных Штатах. Это приведет к застою и конфронтации. Так что делайте что хотите, но оставьте меня в покое!". Реакция Сиско на израильский документ была менее враждебной: посоветовавшись с Уильямом Роджерсом, он заявил, что представит его Египту с просьбой дать положительный ответ.

В начале мая Роджерс и Сиско отправились в Каир, а оттуда в Иерусалим в поисках компромисса. Роджерс был впечатлен сдержанностью Садата и пониманием того, что Израиль нуждается в безопасности. Голда Меир считала Роджерса наивным, и в резком обмене мнениями между ними практический вопрос был упущен из виду. Последующая встреча Даяна с Сиско была гораздо более конструктивной. Отвечая на вопрос о том, как далеко Израиль готов отступить, Даян изложил два возможных подхода. Один подход предполагал, что боевые действия могут возобновиться. Поэтому он допускал лишь ограниченный отход - примерно на десять километров, чтобы ЦАХАЛ мог простреливать себе дорогу к каналу. Именно такой подход был принят кабинетом министров в его документе. Другой подход предполагал уничтожение линии Бар-Лева, отход на тридцать километров до перевалов Гиди и Митла и постоянный отказ Израиля от доступа к каналу. Даян не скрывал, что сам поддерживает второй подход. Он не верил, что египтяне смогут вновь открыть канал и отстроить свои города, когда израильская армия находится в такой близости от них. Даян получил выговор за то, что некоторые его коллеги сочли излишней гибкостью. Эбан направил ему записку с вопросом, будет ли он ставить свою идею на голосование в кабинете министров. Даян ответил, что если премьер-министр не поддержит его идею, то он даже не будет выносить ее на обсуждение. Эбан всегда сожалел, что Даян "не проявил упорства в поддержке этого оригинального предложения, которое могло бы предотвратить войну в Йом-Кипуре".

Даян также считал, что его предложение могло бы предотвратить войну в Йом-Кипур, но винил Голду Меир в том, что она упустила эту возможность. Его главной целью было снизить мотивацию Египта к войне. Он считал, что опасность войны снизится, если Израиль отведет свои войска и позволит Египту вновь открыть канал для международного судоходства и восстановить нормальную гражданскую жизнь в прилегающих к нему городах. Первым делом он обратился в Генеральный штаб ЦАХАЛа с вопросом, осуществима ли эта идея с военной точки зрения. Мнения в Генштабе разделились. Некоторые генералы, такие как Исраэль Таль и Ариэль Шарон, поддержали эту идею. Все это время они выступали за гибкую оборону Синая, а не за статичную концепцию линии Бар-Лева. Они считали, что отступление от водной линии к перевалам не угрожает безопасности Израиля и, более того, может решить некоторые его военные проблемы. Бар-Лев и Давид Элазар предпочитали гораздо более ограниченное отступление, чтобы иметь возможность наблюдать за действиями в зоне канала. Голда Меир, по словам Даяна, была полностью против его идеи и была довольна поддержкой, которую она получила от Бар-Лева и Элазара. Разногласия между Даяном и Меир носили не военный, а политический характер. Он надеялся, что временное соглашение снизит напряженность и откроет путь к дальнейшим переговорам с египтянами. Меир же просто не доверяла египтянам. Учитывая разделение мнений в ЦАХАЛе и в правительстве, Даян считал неизбежным, что мнение премьер-министра должно возобладать.

Американцы рассматривали позицию Израиля как главный камень преткновения на пути к временному урегулированию. Они даже приостановили поставку самолетов Phantom, чтобы побудить Израиль проявить дипломатическую гибкость. 4 октября 1971 г. Уильям Роджерс изложил американскую точку зрения на промежуточное урегулирование в своем выступлении на Генеральной Ассамблее ООН. Он заявил, что открытие Суэцкого канала станет шагом в выполнении резолюции 242 и что переговоры о всеобъемлющем урегулировании должны проходить под эгидой доктора Джарринга. Он добавил, что обе стороны должны найти решение всех технических проблем, связанных с эксплуатацией канала, включая присутствие египетского персонала на восточном берегу, и предложил провести "непрямые переговоры" между ними в Нью-Йорке.

Через два дня Голда Меир отвергла эти предложения. Она заявила, что выступление госсекретаря лишь подтолкнет египтян к тому, чтобы упорно держаться за свои позиции. Согласие Израиля на отступление было основано на принципе, согласно которому на восточном берегу канала не будут размещены египетские войска. Самое главное, настаивала она, что соглашение о возобновлении работы канала должно быть самостоятельным, а не частью всеобъемлющего соглашения. Эти положения она повторила в своей вызывающей речи перед Кнессетом 26 октября. Через несколько дней она уведомила американцев, что ее правительство откажется рассматривать любые дальнейшие предложения по возобновлению работы канала до тех пор, пока они не возобновят поставки "Фантомов" в Израиль.

Одновременно американцы вели переговоры с Советским Союзом по поводу общего решения на Ближнем Востоке. 5 ноября Киссинджер сообщил Рабину о существовании секретного предложения, которое президент Леонид Брежнев передал президенту Никсону. Предложение предусматривало урегулирование в два этапа: сначала временное соглашение о возобновлении работы канала, а затем, после президентских выборов 1972 года в США, - общее соглашение, основанное на документе Яринга. В Иерусалиме все согласились с тем, что необходимо отклонить советскую инициативу, и Рабину было поручено проинформировать Киссинджера об этом решении. Киссинджер предупредил, что Израиль не может продолжать отвергать все поступающие предложения, не указывая, какие условия являются приемлемыми. Он указал на главную слабость израильской позиции: требование к Египту отказаться от военного варианта и при этом отвергнуть любую связь между частичным и общим урегулированием. Единственное, о чем смогли договориться Киссинджер и Рабин, - это о том, что премьер-министр приедет на переговоры с президентом.

2 декабря состоялась встреча Голды Меир с президентом Никсоном. Две ее основные цели - убедить Никсона отказаться от плана Роджерса и возобновить поставки оружия в Израиль - были достигнуты. Никсон также заверил ее, что американо-советской сделки за счет Израиля не будет. Идея частичного урегулирования обсуждалась лишь в общих чертах. Никсон передал ответственность за решение этого вопроса из Госдепартамента своему советнику по национальной безопасности, и именно с ним ей было предложено обсудить детали. Получив заверения в том, что план Роджерса умер и что поставки "Фантомов" будут возобновлены, Меир была готова проявить большую гибкость в отношении промежуточного соглашения. На встрече с Киссинджером 10 декабря она пошла на ряд существенных уступок: вывод израильских войск остановится на западных подступах к Синайским перевалам; срок прекращения огня будет ограничен восемнадцатью-двадцатью четырьмя месяцами; будет установлена связь между временным и окончательным урегулированием при условии, что оно никак не свяжет Израиль с планом Роджерса; небольшому количеству египетских солдат в военной форме будет разрешено пересекать канал.

Несмотря на эти уступки, основная позиция Меир осталась неизменной. Она все время настаивала на том, что частичный уход Израиля ни в коем случае не может обязывать его к полному уходу с Синая в соответствии с заранее определенным графиком. Для нее это был главный вопрос: не может быть никаких обязательств, явных или подразумеваемых, по возвращению к границе с Египтом, существовавшей до 5 июня 1967 года. Новая граница должна быть согласована на переговорах между Израилем и Египтом после реализации временного соглашения. Она оставила за Израилем право требовать пересмотра территории. Однако принципиальное согласие на временное урегулирование на жестких условиях - это не то же самое, что позитивная поддержка, а тем более энтузиазм в отношении такого урегулирования.

Генерал-майор Ахарон Ярив, директор военной разведки, беседовал с г-жой Меир в нью-йоркском отеле "Уолдорф Астория" после ее встречи с президентом Никсоном. Ярив порекомендовал пойти навстречу Садату, чтобы дать ему возможность почувствовать свои достижения и уменьшить давление на него, вынуждающее прибегнуть к военным действиям. Ярив не видел ничего плохого в том, чтобы позволить Садату заявить, что он освободил часть родины и что египетский флаг развевается по обе стороны Суэцкого канала. Риск, связанный с отходом израильтян к перевалам, был не намного больше, чем риск, связанный с отходом на десять километров от канала. Ярив объяснил, что их стратегическое положение было превосходным, и они могли позволить себе быть щедрыми. Меир оставалась скептиком. Она опасалась, что частичный отход приведет к давлению, требующему полного ухода с Синая, и сомневалась, что кабинет министров и общественность поддержат далеко идущие уступки Египту. В дело вступили и личные соображения. У Ярива сложилось четкое впечатление, что Меир не хотела начинать процесс вывода войск и войти в историю Израиля как первый премьер-министр, передавший территорию. Возможно, этот разговор повлиял на то, что на следующей встрече с Генри Киссинджером она проявила больше гибкости, но это не изменило ее принципиальной привязанности к политическому, военному и территориальному статус-кво.

Уступки, на которые пошла Меир на встрече с Киссинджером 10 декабря 1971 г., были не слишком малы, но слишком запоздалы. Если бы они были сделаны на полгода раньше, то, возможно, обеспечили бы прорыв в поисках временного соглашения. Но за это время позиция Садата ужесточилась. Хотя он и не отказался от идеи соглашения, но теперь настаивал на том, что оно будет лишь этапом на пути к полному выводу израильских войск с Синая. Как бы то ни было, Киссинджер не стал передавать в Каир последнее предложение Меир.

Причины, побудившие Киссинджера к этому, не совсем ясны. По одной из версий, Госдепартамент пытался организовать "непрямые переговоры" между Израилем и Египтом и по тактическим соображениям придержал предложение Израиля. Эти переговоры так и не начались, поскольку в феврале 1972 г. Египет отказался от участия в них. Другая возможность заключалась в убежденности Киссинджера в том, что путь к соглашению лежит через Москву. Он знал, что Москва против временного соглашения, но не спешил. Он считал, что чем дольше будут продолжаться безрезультатные американо-советские переговоры, тем больше вероятность того, что Садат обратится непосредственно к Соединенным Штатам. Он не принимал всерьез воинственные публичные заявления Садата и ориентировался на встречу на высшем уровне сверхдержав в Москве в мае 1972 года. К моменту проведения саммита идея урегулирования проблемы отдельного канала исчерпала себя, а вместе с ней и идея непрямых переговоров.

Дипломатия истощения

Главной целью Израиля в 1972-73 гг. было сохранение статус-кво. Абба Эбан подытожил как предпосылки этой политики, так и ту цену, которую Израилю в итоге пришлось за нее заплатить:

Все это время израильская стратегия обороны носила откровенно аттрактивный характер. Логика заключалась в том, что если арабы не смогут вернуть свои территории с помощью войны или давления великих держав, то им придется искать пути переговоров и удовлетворять некоторые интересы безопасности Израиля. При этом не предусматривался третий вариант действий арабов - ни покорность, ни переговоры, а отчаянное обращение к войне в надежде, что даже неудачное нападение принесет больше пользы, чем пассивное согласие на линии прекращения огня.

Стратегия истощения сопровождалась, что вполне логично, дипломатией истощения. Если стратегия истощения была направлена на сохранение территориального статус-кво, то дипломатия истощения была направлена на сохранение политического тупика и лишение арабов каких-либо политических выгод до тех пор, пока они не примут израильские условия урегулирования. Уверенность Израиля в том, что ему удастся сохранить статус-кво, опиралась на два основных источника: благоприятный военный баланс и мощную поддержку США.

В период президентства Ричарда Никсона отношения между двумя странами постепенно переросли в тесное стратегическое партнерство. Участие Америки в дорогостоящем и безрезультатном конфликте в Юго-Восточной Азии привело к разработке "доктрины Никсона". Согласно этой доктрине, Америка должна была избегать прямого военного участия в странах третьего мира и полагаться на таких прокси, как шах Ирана в Персидском заливе и Израиль на Ближнем Востоке. В контексте "доктрины Никсона" Израилю отводилась роль сохранения регионального баланса сил, отвечающего американским интересам. Это означало, прежде всего, сдерживание арабского радикализма и противодействие советской экспансии на Ближнем Востоке. Локальная заинтересованность Израиля в том, чтобы удержать арабов на их месте, четко совпадала с заинтересованностью администрации Никсона в изгнании Советов с Ближнего Востока.

Ближний Восток всегда был втянут в соперничество внешних держав. С начала "холодной войны" он также был одним из основных театров соперничества сверхдержав. Однако, в отличие от своего восприятия в 1950-е годы, США теперь воспринимали Израиль как бастион регионального порядка и стратегический актив на Ближнем Востоке. Главным архитектором этой политики был Генри Киссинджер. Киссинджер критически относился к подходу Госдепартамента к Израилю. Тактика Госдепартамента заключалась в отказе от поставок оружия Израилю с целью побудить его проявить большую дипломатическую гибкость. Киссинджер считал, что чем больше Израиль будет чувствовать себя неуверенно, тем сильнее он будет сопротивляться компромиссам. Он также оспаривал фундаментальную предпосылку Госдепартамента о том, что продолжающийся тупик укрепляет позиции Советского Союза на Ближнем Востоке. По его мнению, все было наоборот: чем дольше продолжалась патовая ситуация, тем очевиднее становилось, что Советский Союз не смог обеспечить то, чего хотели арабы.

Стратегия Киссинджера была направлена главным образом против Египта. К Иордании она не применялась, отчасти потому, что Хашимитское королевство было союзником Америки, а также потому, что оно имело меньшее стратегическое значение в холодной войне, чем Египет. Кроме того, позиция Иордании по урегулированию арабо-израильского конфликта была близка к американской. Иордания приняла и резолюцию 242, и план Роджерса от декабря 1969 года, а ее ответ на анкету Яринга от февраля 1970 года был положительным. Поэтому Израиль мог рассчитывать на американскую поддержку при изучении возможностей урегулирования с Иорданией. Если контакты Иерусалима с Египтом осуществлялись при посредничестве США, то контакты с Иорданией были прямыми и на самом высоком уровне. Голда Меир была не одинока в своих встречах с королем Хусейном в межвоенный период, хотя, как говорят, она особенно любила его. Абба Эбан, Игаль Аллон, Моше Даян и другие израильские официальные лица также встречались с ним, иногда индивидуально, иногда парами, а иногда и группами. Иногда встречи проходили в Лондоне, иногда в палатке в пустыне у границы между двумя странами, иногда на королевской яхте в Акабском заливе, а иногда в Тель-Авиве.

Голда Меир никогда не проявляла интереса к палестинскому варианту. Она считала палестинцев непримиримым врагом Израиля. Ее взгляды на палестинцев сформировались еще в период до обретения независимости и практически не изменились. В ноябре 1947 года она договорилась с королем Абдаллой о разделе Палестины за счет палестинцев, и эта политика сохранялась до начала июня 1967 года. После июня 1967 г. она продолжала враждебно относиться к палестинскому национализму. Фактически она отказалась признать, что палестинцы являются нацией или что они имеют право на национальное самоопределение. Будучи премьер-министром, она была хорошо известна своими анахроничными и жесткими взглядами на палестинскую проблему, а известность ей принесло заявление о том, что палестинского народа не существует. "Не то чтобы в Палестине существовал палестинский народ, считавший себя палестинским народом, а мы пришли, выгнали его и отобрали у него страну", - сказала она. "Их не существовало".

Меир видела в палестинском национализме угрозу не только для Израиля, но и для монархии в Иордании. Это стало одной из причин ее солидарности с королем Хусейном. В августе 1968 года она передала королю через американского гостя следующее послание: "Я надеюсь, что Ваше Величество осознает, что Израиль - Ваш лучший друг на Ближнем Востоке". По возвращении в Иерусалим Теодор Соренсен, бывший близкий советник президента Кеннеди, сообщил, что когда король Хусейн услышал это послание, он с улыбкой ответил: "Есть люди, которые думают, что я - лучший друг Израиля на Ближнем Востоке".

Учитывая ее враждебное отношение к палестинцам и близость к королю Хусейну, неудивительно, что Меир хотела привлечь его к поиску решения палестинской проблемы. Но в ее мышлении было историческое и политическое измерение, которое выходило за рамки личностей. О том, как она мыслила, рассказал Симха Диниц, занимавший в 1969-73 гг. пост генерального директора канцелярии премьер-министра:

Для Голды единственным реалистичным решением палестинской проблемы с демографической и географической точек зрения была передача их под юрисдикцию Иордании. Попытка решить палестинский вопрос без привязки к Иордании, то есть попытка создать дополнительное государство между Израилем и Иорданией, не увенчалась бы успехом, поскольку такое государство не имело бы адекватной географической и демографической базы. Это было основой ее мышления. Следовательно, чтобы прийти к решению палестинской проблемы, необходимо наладить связь с Иорданией. Отсюда все встречи и обсуждения с Хусейном.

Далее Диниц утверждает, что, хотя мирное соглашение не было достигнуто, ориентация на Иорданию была успешной по целому ряду направлений:

Во-первых, диалог с Иорданией препятствовал становлению ООП как центральной силы на палестинской арене. Пока продолжался диалог, ООП не могла стать главным выразителем интересов палестинцев или наиболее важным представителем.

Во-вторых, в результате контактов были достигнуты всевозможные договоренности - от борьбы с террористами до борьбы с комарами. Эти практические договоренности и договоренности в области безопасности между Израилем и Хусейном создавали ситуацию мира де-факто, но не де-юре. С одной стороны, проводилась политика открытых мостов через реку Иордан, с другой - координировались усилия по подавлению террористов, угрожавших как Иордании, так и нам. Сотрудничество осуществлялось и в практических вопросах, таких как раздел земли, земледелие, борьба с вредителями, ирригация.

В-третьих, контакты с Хусейном создали прецедент прямого диалога с арабским лидером. Они сделали поездку Садата в Иерусалим менее революционной и менее невероятной, чем она могла бы быть в противном случае. Так что эта глава в отношениях с Иорданией не была пустой тратой времени.

У короля Хусейна были свои причины для сотрудничества с Израилем в сфере безопасности, административной, судебной и экономической областях. Однако в политической сфере для него никогда не существовало иорданского варианта. В Израиле превозносимый иорданский вариант означал территориальный компромисс по Западному берегу. Это было для него неприемлемо. Голда Меир выступала за план Аллона как основу для урегулирования, но король снова и снова отвергал его. Она также была готова согласиться с планом Даяна по функциональному урегулированию, суть которого заключалась в том, что Иордания будет управлять Западным берегом, а Израиль будет отвечать за безопасность. Но и этот план оказался неприемлемым для короля. В марте 1972 года король представил свой собственный федеративный план создания Объединенного Арабского Королевства. Федерация должна была состоять из двух регионов: Иордании, включающей Восточный берег реки Иордан, и Палестины, включающей Западный берег реки Иордан и сектор Газа. Каждый регион должен был иметь собственное правительство и отдельную судебную систему. Столицей федерации и иорданского региона должен был стать Амман, а столицей палестинского региона - Иерусалим. Выдвигая этот план, король хотел дать понять арабскому миру и международному сообществу, что он не намерен отказываться от своих притязаний на Западный берег реки Иордан и от представительства проживающих там палестинцев. Этот план был отвергнут ООП, Египтом и Израилем.

Меир отвергла этот план быстро и категорично. Выступая 16 марта в Кнессете, она заявила, что Израиль никогда не вмешивается во внутреннюю структуру или форму арабского режима. Если бы король Иордании счел нужным изменить название своего королевства на "Палестину" и модифицировать его внутреннюю структуру, она бы не стала возражать. Но у нее были серьезные возражения против федерального плана короля, поскольку он затрагивал границы и безопасность Израиля. Она отметила, что в плане нет ни слова о готовности вести переговоры с Израилем или заключить с ним мир.

Решительный отказ Меир от федерального плана короля Хусейна стал музыкой для Ясира Арафата, лидера ООП. Арафат и его коллеги расценили план короля как "попытку вывести ООП из бизнеса". Арафат сказал своему биографу, что если бы Израиль согласился уйти с Западного берега, король Хусейн немедленно заключил бы с ним мир, "и с ООП было бы покончено. Абсолютный конец. Иногда я думаю, что нам повезло, что израильтяне - наши враги. Они много раз спасали нас!"

Президент Садат разорвал дипломатические отношения с Иорданией в знак протеста против федерального плана короля Хусейна. Хотя оба они принадлежали к умеренному арабскому лагерю, они с подозрением смотрели друг на друга. Садат подозревал Хусейна в намерении заключить с Израилем сепаратную сделку по Западному берегу, а Хусейн подозревал Садата в намерении заключить сепаратную сделку с Израилем по Синаю. Израиль был заинтересован в заключении сепаратной сделки с любым из них, но не ценой полного ухода с их территорий. В июле 1972 г. Садат произвел сенсацию. Со свойственным ему драматическим талантом он объявил о высылке пятнадцати тысяч советских военных советников, находившихся в Египте. Этот шаг не был столь неожиданным, как казалось, но он застал Вашингтон и Иерусалим врасплох.

В Иерусалиме изгнание советских советников было истолковано как исчезновение военной возможности Египта и как оправдание израильской стратегии "затягивания". Общее мнение, по словам Аббы Эбана, заключалось в том, что "Садат получил эмоциональное удовлетворение за счет своей стратегической и политической мощи". Нарушение военной организации, в которой советские офицеры играли столь важную роль, несомненно, ослабило бы египетский боевой порядок вдоль Суэцкого канала. Египет, лишенный советского присутствия, также представлялся менее грозным политическим противником". Гидеон Рафаэль, генеральный директор Министерства иностранных дел, не разделял ни этих сангвинических интерпретаций советского исхода из Египта, ни безмятежных перспектив их авторов. Он выдвинул версию о том, что Садат рассматривал Советский Союз как тормозящий фактор, а не как сторонника военных действий, и что он изгнал советских советников для того, чтобы вернуть себе свободу действий. Рафаэль остался в меньшинстве.

Эбан был склонен согласиться с мнением большинства о том, что удар Садата по Советскому Союзу ударит бумерангом, что он уменьшит силу Египта и укрепит позиции Израиля. Но он не разделял мнения о том, что новая ситуация оправдывает политику дипломатического простоя. Он предупредил, что дипломатический вакуум может привести к политической турбулентности в регионе. Предупреждение Эбана осталось без внимания. Во второй половине 1972 года вся дипломатическая активность в отношении ближневосточного конфликта была приостановлена. В Иерусалиме была введена дипломатия на истощение. Сам Эбан признался редакции газеты The Jerusalem Post, что Израиль не планирует никаких мирных инициатив: "Лучшая политика Израиля в настоящее время - это позволить президенту Египта Садату "попотеть", при этом круг его альтернатив будет постоянно сужаться, что в конечном итоге приведет его к переговорам с самим Израилем". Такая политика оттягивания действительно сузила круг возможностей Садата, но в конечном итоге она привела его не к столу переговоров, а к полю боя.

Готовясь к войне, Садат предпринял последнюю попытку убедить Америку оказать давление на Израиль, чтобы тот принял его условия политического урегулирования. Он направил своего советника по национальной безопасности Хафеза Исмаила с секретной миссией в Вашингтон. Генри Киссинджер, сменивший Уильяма Роджерса на посту госсекретаря, провел ряд встреч с Исмаилом в период с конца февраля 1973 года по конец мая. Две беседы с королем Хусейном сопровождали первую встречу Киссинджера с Исмаилом. 1 марта состоялась встреча Голды Меир с президентом Никсоном, после которой она провела подробные переговоры с Киссинджером. Таким образом, в первые месяцы 1973 года Киссинджер, несколько не по своей воле, оказался втянут в лабиринт ближневосточной дипломатии.

Нежелание Киссинджера выступать посредником между арабами и израильтянами, возможно, было связано с тем, что сам он был евреем, а значит, должен был восприниматься арабами как произраильтянин. Но Киссинджер гордился своей способностью формулировать внешнюю политику, исходя из интересов, а не идеалов или чувств. Реальная причина его нежелания заниматься дипломатией заключалась в том, что он принял израильский тезис о том, что тупиковая ситуация на Ближнем Востоке отвечает как американским, так и израильским интересам, и что она работает против Советского Союза и его арабских союзников.

Изложение условий Египта Хафезом Исмаилом не оставило у Киссинджера поводов для оптимизма. Король Хусейн оказался более сговорчивым. Киссинджер описывает затруднительное положение короля с пониманием и сочувствием:

Хусейн неоднократно заявлял о своей готовности заключить мир с Израилем. Но, несмотря на тайные контакты, он оказался в тупике. Хусейн стал символом судьбы арабских умеренных. Он оказался зажатым между неспособностью вести войну с Израилем и нежеланием делать общее дело с радикалами. Он был готов к дипломатическому решению, даже щедрому, но Израиль не видел стимулов для переговоров, пока Хусейн был один. Любой возврат завоеванных территорий казался ему менее безопасным, чем статус-кво. А Западный берег реки Иордан с его историческим наследием вызвал бы ожесточенные внутренние противоречия в Израиле - Национально-религиозная партия, без которой правящая коалиция не могла бы править, была категорически против возвращения любой части Западного берега.

Следующей посетительницей Белого дома стала Голда Меир. На встрече с президентом Никсоном 1 марта она заявила: "У нас никогда не было так хорошо" и предположила, что тупиковая ситуация безопасна, поскольку у арабов нет военного выбора. Меир преследовала две цели: выиграть время, поскольку чем дольше сохранялся бы статус-кво, тем больше бы Израиль утверждался во владении оккупированными территориями; и добиться одобрения Никсоном нового пакета военной помощи Израилю. Что касается переговоров, то ее позиция была проста. "Она считала Израиль неприступным в военном отношении; строго говоря, не было никакой необходимости в каких-либо изменениях. Но, учитывая врожденную неспособность американцев оставить все как есть, она была готова вступить в переговоры, хотя и не брала на себя обязательств по их результатам"

Беседы Киссинджера с египетскими, иорданскими и израильскими гостями не принесли практических результатов, но пролили свет на позиции главных действующих лиц и на глубинные причины тупиковой ситуации на Ближнем Востоке. Эти беседы имели лишь академическую ценность. Как бывший ученый, доктор Киссинджер, несомненно, оценил бы иронию в том, что прилагательное "академический" также означает бесполезный.

После того как переговоры в Вашингтоне не принесли результатов, Анвар Садат и Голда Меир разошлись в разные стороны. Переговоры подтвердили мнение Садата о том, что США не предпримут никаких шагов, если Египет сам не предпримет военных действий для выхода из тупика. Он пришел к выводу, что у него нет иного выбора, кроме как активизировать подготовку Египта к военному столкновению с Израилем. Голда Меир была довольна результатами своего визита в Вашингтон. Она играла привычную для себя двойную роль - закупщика оружия и политического проволочника - и с одинаковым успехом справилась с обеими. Американское оружие интересовало ее гораздо больше, чем американское посредничество. Моше Даян как-то заметил: "Наши американские друзья предлагают нам деньги, оружие и советы. Мы берем деньги, берем оружие и отказываемся от советов". Такова была, по сути, и политика Меир, хотя она никогда не недооценивала важность поддержания хороших отношений с Америкой. В данном случае американцы практически не давали советов, а любое давление было настолько мягким, что оставалось незаметным. Поэтому она вернулась на родину с твердым убеждением, что у арабов нет военного выбора, что военное превосходство Израиля гарантировано и что статус-кво может сохраняться бесконечно долго.

Кроме того, по возвращении на родину ей нужно было готовить свою партию к предстоящим выборам. У нее не было желания добавлять международные осложнения к внутренним противоречиям. Как заметил Гидеон Рафаэль: "Застой казался ей самым простым способом избежать трудностей". Но простота не всегда была сутью политической мудрости. Один из ее отличительных признаков - прозорливость". Если Голда Меир была главным сторонником политического иммобилизма, то Моше Даян - главным сторонником территориального экспансионизма. Летом 1973 г. в "Выравнивании" прошли длительные дебаты о будущем оккупированных территорий. Даян поднял знамя крупномасштабного еврейского поселения, чтобы обосновать претензии Израиля на Западный берег реки Иордан. Задача, по его мнению, заключалась не в изучении перспектив мира с соседями Израиля, а в создании фактов на местах, в составлении новой карты Израиля. 30 июля 1973 года он заявил журналу Time: "Палестины больше нет. Закончено". В апреле 1973 года с вершины Массады он провозгласил концепцию "нового государства Израиль с широкими границами, сильного и прочного, с властью правительства Израиля, простирающейся от Иордана до Суэцкого канала".

Умеренные, возглавляемые Аббой Эбаном и Пинхасом Сапиром, боролись за спасение души партии. Они без особого успеха пытались придать партии такой курс, который сохранил бы возможность мира с арабами и в то же время сохранил бы еврейский и демократический характер государства Израиль. В ряде выступлений и статей Эбан предупреждал, что доктрина безопасности, основанная на безграничной уверенности, ухудшит тон и качество их жизни, а впечатление прочности может оказаться иллюзорным. Политический и военный тупик может закончиться войной, поскольку, если у арабов не будет надежды добиться чего-то на дипломатическом поприще, нельзя ожидать, что они воздержатся от военных действий. Сапир предсказывал, что длительная оккупация разрушит моральную ткань израильского общества. Он считал, что вся страна живет в раю для дураков, но был менее откровенен, чем Эбан, опасаясь повредить перспективам своей партии на предстоящих выборах.

Задача преодоления разрыва между сторонниками жесткой линии и умеренными была возложена на министра без портфеля Йисраэля Галили, который сам являлся одним из самых ярых сторонников жесткой линии. В конце августа Галили опубликовал заявление министров правительства от Партии труда Израиля о предполагаемой политике на оккупированных территориях на ближайшие четыре года. Документ, получивший название "Документ Галили", предусматривал укрепление существующих еврейских поселений на оккупированных территориях и строительство новых, стимулирование израильских промышленников к строительству заводов на оккупированных территориях, разрешение на покупку земли на оккупированных территориях, а также строительство жилья в Ямите, недалеко от Рафаха, на южном въезде в сектор Газа. Документ Галили включил в себя многие требования Даяна и стал крупным триумфом сторонников жесткой линии и аннексии. Хотя документ не предусматривал официальной аннексии оккупированных территорий, он дал мощный толчок политике постепенной аннексии.

Документ Галили был несовместим с миром с соседями Израиля. Его сторонники утверждали, что в обозримом будущем мир с арабами все равно невозможен. Позднее его критики утверждали, что он дал Садату и Хафезу Асаду последний толчок к началу войны. Сирийско-египетское решение о начале войны, конечно, предшествовало публикации "Документа Галили". Тем не менее, этот документ имел далеко идущие психологические последствия из-за подразумеваемого в нем презрения к арабам. Садат был особенно чувствителен к этим проявлениям израильского высокомерия. Он наблюдал, как партии и кандидаты перебивают друг друга в своих планах по захвату завоеванных арабских территорий. Даян открыто говорил о своих планах строительства глубоководного порта Ямит, который отрезал бы Египет от сектора Газа. "Каждое слово, сказанное о Ямите, - говорил Садат, - это нож, направленный против меня лично и против моего самоуважения".

Аннексионистские заявления политиков "Согласия" в сочетании с самоуверенностью израильских военачальников привели к формированию ярко выраженного национального стиля. Основные политические и военные лидеры разделяли эту самодовольную удовлетворенность статус-кво. Абба Эбан продолжал выступать с речами о необходимости соблюдения баланса между историческими правами Израиля и правами других стран, об опасностях статус-кво и моральных императивах продолжения работы по достижению мира, но это был одинокий голос в пустыне. Как он сам вспоминал: "К 1973 г. дипломатический тупик, провал миссии Яринга, решительная поддержка администрацией Никсона-Киссинджера политики истощения - все это создало атмосферу чрезмерной самоуверенности, которая стала граничить с фантазией. Возникла одержимость физическими границами страны без учета ее политических и моральных границ. Риторика 1973 года практически не поддается осмыслению. Мнение переходило от трезвости к самоуверенности и от самоуверенности к фантазии, достигнув в 1973 году некоторого абсурда."

Это национальное настроение бурной уверенности в себе проявилось в параде в честь 25-летия Израиля в Иерусалиме в апреле 1973 года. Несколько месяцев спустя Эбан созвал в Иерусалиме совещание послов Израиля в Европе. Некоторые из дипломатов попросили руководителей разведки прокомментировать возможность арабского нападения, направленного не на нанесение Израилю военного поражения, а на выход из политического тупика. Руководители разведки были уверены, что арабы не рискнут на такое нападение, которое, как они знали, было бы самоубийственным; а если бы даже и рискнули, то были бы отброшены назад так быстро и жестоко, что сдерживающая сила Израиля стала бы еще больше, чем прежде. Низкое мнение о способности арабов вести современную войну способствовало такому оптимистичному прогнозу. Как признавался впоследствии один из бывших руководителей военной разведки, "смесь самодовольства и самоуверенности, как правило, окрашивала оценку будущего развития событий в этом регионе"

Война Йом-Киппур

В 2 часа дня в субботу, 6 октября 1973 г., Египет и Сирия начали совместное военное нападение на Израиль. Война, которую руководители спецслужб характеризовали как "маловероятную", разразилась с поразительной внезапностью. День, выбранный для нападения, был Днем искупления, самым святым днем в еврейском календаре. Это дало войне грозное название - война Йом-Киппур.

В военной истории мало параллелей для столь полной стратегической неожиданности, как та, что была достигнута Египтом и Сирией 6 октября 1973 года. После окончания войны правительство назначило комиссию под руководством председателя Верховного суда д-ра Саймона Аграната для изучения ответственности военных и гражданских властей за неспособность предвидеть нападение и за упущения в начальном ведении войны. Комиссия Аграната оправдала политических лидеров и возложила всю ответственность за провал разведки на армию. Комиссия также рекомендовала снять с должностей четырех старших офицеров, включая начальника штаба Давида Элазара и директора военной разведки Эли Зейра.

Разведка ЦАХАЛа располагала исключительно подробной и точной информацией о военном потенциале и оперативных планах противника. Неспособность предвидеть нападение арабов была вызвана не недостатком информации, а ее неправильным прочтением. Комиссия Аграната объяснила провал разведки тем, что она назвала "концепцией". "Концепция" основывалась на двух предположениях: (а) Египет не вступит в войну, пока не сможет нанести глубокие воздушные удары по Израилю, особенно по его основным военным аэродромам, с целью нейтрализации израильских ВВС; (б) Сирия не начнет полномасштабную войну против Израиля, если в борьбе не будет участвовать и Египет.

Нападение арабов представляло собой не только провал разведки, но, прежде всего, провал политики. До раннего утра 6 октября руководители разведки не считали, что арабы планируют начать войну. Но сам факт, что арабы вообще решились на войну, свидетельствовал о провале политики статус-кво, ответственность за которую несли в конечном итоге политики. Эта политика основывалась на предположении, что Израиль способен сохранять статус-кво бесконечно долго, и это предположение оказалось неверным. Таким образом, и провал разведки, и провал политики имели своей причиной чрезмерную уверенность в способности Израиля сдержать арабское нападение.

Целью арабских стран в начале войны был выход из политического тупика и провоцирование международного кризиса, который заставил бы сверхдержавы вмешаться и оказать давление на Израиль с целью заставить его уйти с территорий, захваченных в июне 1967 года. Целью Египта было силовое пересечение Суэцкого канала и закрепление на восточном берегу канала до начала дипломатических переговоров. Целью Сирии было вернуть часть Голанских высот и уничтожить там часть израильских войск. И Египет, и Сирия преследовали ограниченные военные цели. У них не было иллюзий, что они смогут победить Израиль или вытеснить его со всех территорий, захваченных им в 1967 году. Их цели были в первую очередь политическими. Они следовали изречению Клаузевица о том, что война - это продолжение политики другими средствами.

Цель Израиля в случае войны заключалась в том, чтобы "лишить противника военной выгоды, уничтожить его силы и военную инфраструктуру, дать Израилю значительные военные преимущества как с точки зрения соотношения сил, так и с точки зрения линий прекращения огня". Достижение этой цели должно было укрепить сдерживающую силу Израиля, еще раз доказать арабам, что у них нет военного выбора, и дать Израилю сильные карты на переговорах о прекращении войны. Ни одна из этих целей не была полностью достигнута.

Октябрьская война стала третьей сирийско-израильской и пятой египетско-израильской войной. Во всех предыдущих войнах после окончания боевых действий наступал политический тупик. Октябрьская война стала первой войной, за которой последовало политическое урегулирование. Три причины позволяют объяснить, как эта война заложила основу для заключения мирного договора между Египтом и Израилем пять лет спустя.

Первая причина - впечатляющие действия арабских армий на начальном этапе войны. Египетская армия переправилась через канал, захватила линию Бар-Лева, продвинулась на некоторое расстояние вглубь Синая и нанесла Израилю большие потери в танках, самолетах и живой силе. Сирийская армия предприняла высокоэффективный бронетанковый натиск на Голанские высоты и в течение короткого периода казалась неудержимой. Эти две армии продемонстрировали, что Израиль не является непобедимым, и излечились от травм июньской войны. Они вернули арабам гордость, честь и уверенность в себе. После войны они уже не смотрели на Израиль с позиции безнадежной неполноценности. Это было важным, но недостаточным условием для продвижения к политическому урегулированию.

Второй способ, которым Октябрьская война способствовала политическому процессу, связан с действиями Израиля. Израиль был застигнут врасплох, ему пришлось мобилизовать основную часть своих резервов только после начала боевых действий, и он потерпел очень серьезные поражения на начальном этапе войны. Однако Израиль сумел оправиться от неожиданности, восстановить равновесие и начать мощное контрнаступление. Самым смелым его шагом стал переход на западную сторону канала и отсечение египетской Третьей армии. Война закончилась тем, что израильские войска оказались в шестидесяти милях от Каира и в двадцати милях от Дамаска. Приняв на себя первый удар, Израиль перевел стрелки на своих противников. Если в первом раунде военного поединка победили арабы, то во втором - Израиль, и в итоге получилось нечто вроде ничьей. Потери Израиля были значительно тяжелее, чем в Шестидневной войне. Израиль потерял 2 838 человек убитыми и 8 800 ранеными; арабы - 8 528 человек убитыми и 19 549 ранеными. Израиль потерял 103 самолета и 840 танков, арабы - 392 самолета и 2 554 танка. Таким образом, окончательный результат 1973 года сильно отличался от результата 1967 года. В 1967 г. победа Израиля была настолько решительной, а поражение арабов настолько сокрушительным, что арабы не захотели садиться за стол переговоров с Израилем. В 1973 г. конечный результат был гораздо более сбалансированным, причем не в последнюю очередь на психологическом уровне. Он способствовал более реалистичному отношению обеих сторон и создал более перспективную основу для переговоров и компромисса.

Третьей причиной, по которой политические переговоры стали возможны сразу после войны, стало участие США. В руках Генри Киссинджера политика США сводилась в основном к поддержке Израиля и сохранению статус-кво. Однако, как только статус-кво был поколеблен, Киссинджер с поразительной быстротой приступил к разработке арабского аспекта американской внешней политики. Его целью было использование изменчивой ситуации, возникшей в результате войны, для того чтобы шаг за шагом продвигать стороны к политическому урегулированию. Он сам лично включился в этот процесс, приступив к челночной дипломатии, в ходе которой он то и дело ездил из Иерусалима в Каир и Дамаск.

Как раз в то время, когда Киссинджер входил в курс дела, в Женеве проходила международная конференция. Конференция была созвана Генеральным секретарем ООН и ставила перед собой задачу обсудить вопросы выполнения резолюции 242 и установления справедливого и прочного мира на Ближнем Востоке. Ее коспонсорами были США и Советский Союз. Стороны конфликта были представлены министрами иностранных дел. Сирия исключила себя, а Израиль - палестинцев. Официальному открытию конференции 21 декабря предшествовали длительные процедурные дебаты. Израиль готовился к всеобщим выборам, которые должны были состояться в конце месяца, и принимать важные политические решения до выборов было нельзя. Эбан, как обычно, произнес самую красноречивую речь. Киссинджер высказался за скорейший переход к практической стадии переговоров. Он призвал стороны забыть прошлые обиды, процитировав арабскую пословицу: Illi fat mat - "Что прошло, то умерло". Однако иорданцы быстро поняли, что Киссинджер не намерен добиваться выполнения резолюции 242 в полном объеме и по всем направлениям. Они подозревали, что он замышляет выбить Иорданию из игры раз и навсегда, чтобы подготовить почву для сепаратного соглашения между Египтом и Израилем, в котором он будет иметь все заслуги. После трех дней выступлений и рабочих заседаний конференция закрылась. Она вновь собралась в первую неделю января 1974 года, но разошлась, не назначив дату новой встречи.

Киссинджер взял на себя руководство практическими переговорами, отодвинув Советский Союз на второй план. Результатом его "челночной" дипломатии стали два соглашения о разъединении войск. Израильско-египетское соглашение о разъединении было подписано 18 января 1974 года, израильско-сирийское - 31 мая 1974 года. В соответствии с первым соглашением Израиль должен был вывести войска со всей территории, занимаемой им на западной стороне Суэцкого канала. Территория шириной 30 км с восточной стороны канала была разделена на три зоны. Египет получил зону у канала, эквивалентную его плацдарму, в которой ему разрешалось держать до 7 тыс. солдат, тридцать танков и 36 артиллерийских орудий. Средняя зона представляла собой буферную зону под контролем ООН. В восточной зоне, простиравшейся до Синайских перевалов, Израилю разрешалось держать тот же уровень сил, что и Египет в своей зоне. Было четко заявлено, что соглашение о военном разъединении является лишь первым шагом на пути к справедливому и прочному миру в соответствии с резолюциями Совета Безопасности ООН 242 и 338. Резолюция 338 от 22 октября 1973 года призывала стороны прекратить огонь и приступить к выполнению резолюции 242. В обмен на военное разъединение с Египтом в 1974 году Израиль пошел на более значительные уступки, чем те, на которые он отказался пойти в обмен на временное соглашение в первой половине 1971 года. Логично предположить, хотя это и невозможно доказать, что если бы Израиль пошел на эти уступки в 1971 году, то войну в Йом-Кипуре можно было бы предотвратить.

Израильско-сирийское соглашение о размежевании имело ту же общую схему, но Киссинджеру потребовалось тридцать два дня, чтобы стать его посредником. Израиль должен был уйти с сирийской территории, захваченной им в ходе войны. Голанские высоты были разделены на три зоны: сирийскую и израильскую с ограниченными силами, а также узкую буферную зону ООН между ними. Город Кунейтра был возвращен Сирии, но Израиль сохранил контроль над прилегающими холмами.

Выборы в Израиле, первоначально назначенные на октябрь, были отложены из-за войны до 31 декабря 1973 года. Трио Меир-Галили-Даян подверглось ожесточенным нападкам за то, что оно полностью проводило внешнюю и оборонную политику, убаюкивало страну ложным чувством безопасности и не смогло предвидеть нападения арабов. Возникло несколько протестных движений, в рядах которых было много недавно демобилизованных и разочаровавшихся в жизни резервистов. В основном гнев протестующих был направлен лично на Моше Даяна за то, что, по их мнению, предшествовало войне. Представительство "Трудового союза" в Кнессете сократилось с 56 до 51 места. Значительная часть голосов протеста перешла к правым партиям. За несколько месяцев до выборов "Гахаль" объединилась с двумя более мелкими правыми партиями и образовала "Ликуд", название которого в переводе с иврита означает "единство". Главной движущей силой слияния стал Ариэль Шарон, который в начале года ушел из ЦАХАЛа в политику. Ликуд" получил 39 мест в Кнессете, тогда как на предыдущих выборах его составные части получили 32 места. Однако, несмотря на потери, "Альянс" остался крупнейшей партией, и Голда Меир была призвана сформировать следующее правительство.

Меир оставила Моше Даяна на посту министра обороны в своем новом правительстве, которое имело самый короткий срок существования в истории Израиля. 1 апреля 1974 г., через три недели после приведения правительства к присяге, комиссия Аграната опубликовала свой промежуточный отчет. В нем с Голды Меир и Моше Даяна снималась прямая ответственность за неготовность Израиля к войне 1973 года. В нем даже превозносились решения Меир, принятые ею в день начала войны. Его публикация вызвала возмущение общественности явной несправедливостью наказания солдат и оправдания политиков. Массовые демонстрации потребовали отставки премьер-министра и министра обороны. 10 апреля Голда Меир подала заявление об отставке. В свои 75 лет, мучимая чувством вины, она решила, что больше не может продолжать работу. Кандидатами на ее место были Шимон Перес и Ицхак Рабин. Узким большинством голосов партия избрала Рабина. Меир продолжала возглавлять временное правительство до тех пор, пока 3 июня Рабин не смог представить Кнессету свое собственное правительство.

Премьерство Голды Меир было отмечено упорным отказом от переоценки отношений Израиля с арабским миром. Она лично не понимала арабов, не сочувствовала им и не верила в возможность мирного сосуществования с ними. Это способствовало упрощенному взгляду на мир, в котором Израиль не может сделать ничего плохого, а арабы - ничего хорошего. Больше, чем большинство израильских лидеров, она демонстрировала осадное мышление, представление о том, что Израиль должен забаррикадироваться за железной стеной, фаталистическую веру в то, что Израиль обречен вечно жить мечом. Меир была грозным военным лидером, но ее собственная политика иммобилизма во многом стала причиной начала войны Йом-Киппур. За пять лет пребывания на посту премьер-министра она совершила две колоссальные ошибки. Во-первых, она отклонила предложение Яринга о том, что Израиль должен обменять Синай на мир с Египтом, на тех самых условиях, на которых восемь лет спустя был заключен египетско-израильский мирный договор. Во-вторых, она отклонила предложение Садата о временном урегулировании, тем самым не оставив ему иного выхода, кроме как вступить в войну, чтобы нарушить нетерпимый статус-кво. Мало кто из лидеров больше говорил о мире и меньше делал для того, чтобы дать ему шанс развиваться. Меир не уставала повторять, что она готова в любое время и в любом месте встретиться с любым арабским лидером, желающим говорить о мире. Учитывая ее экспансионистскую политику, эти заявления имели явно пустое звучание. Даже ее собственные чиновники шутили, что прачечная Голды работает двадцать четыре часа в сутки. С ее уходом с поста президента завершился исключительно бесплодный этап в отношениях Израиля с соседями.

Глава 8.

Disengagement

(1974-1977)

Ицхак Рабин был политическим новичком, когда 3 июня 1974 г. он начал свой первый срок на посту премьер-министра. Он был депутатом Кнессета менее полугода, а министром труда - всего три месяца. Одним из главных его преимуществ в борьбе за пост преемника Голды Меир было то, что он никак не ассоциировался с ошибками войны Йом-Кипур. Рабин был новатором в политической жизни страны. Он был первым премьер-министром, родившимся в Израиле - в Иерусалиме в 1922 г., и первым, кто поднялся из рядов армии, а не из рядов Партии труда. Его взгляды на арабо-израильский конфликт во многом сформировались под влиянием военного и дипломатического опыта. Военная служба на протяжении всей жизни заставляла его смотреть на события на Ближнем Востоке с точки зрения безопасности Израиля. Пять лет работы послом в Вашингтоне также заставили его рассматривать их с точки зрения особых отношений Израиля с США. Как премьер-министра его больше всего волновали два вопроса: безопасность Израиля и стратегическое партнерство Израиля с США.

Сфинкс без секретов

Правительство Рабина отличалось свежестью. Из девятнадцати министров только семь работали в предыдущем правительстве. Средний возраст членов правительства был ниже, чем у любой предыдущей израильской администрации. Тем не менее, это была далеко не единая и гармоничная команда. Многие его проблемы были вызваны междоусобицей внутри правящей партии. В 1968 г. была сформирована партия "Трудовой союз", но ее составные части сохранили племенную преданность. Это осложняло задачу формирования правительства. Шимон Перес, пользовавшийся поддержкой фракции Рафи и занявший второе место в борьбе за лидерство в "Альянсе", претендовал на оборонный портфель. Ахдут ха-авода" хотела, чтобы этот портфель достался Игалю Аллону. Рабин отдал его Пересу, а портфель по иностранным делам - Аллону. Это повлекло за собой отстранение от должности Аббы Эбана, который, безусловно, обладал лучшими качествами для работы на посту министра иностранных дел, но не обладал достаточной властной базой в партии. Рабин и Перес не могли сотрудничать в поисках мира с арабами, поскольку находились в состоянии войны друг с другом. Подозрительный Рабин считал, что Перес постоянно готовит против него заговор, и в своих мемуарах называл его "неутомимым диверсантом". Перес пытался подорвать авторитет Рабина и занять его место, продолжая работать в его кабинете. Их взаимный антагонизм был всеобъемлющим и неослабевающим и оказывал ослабляющее влияние на ведение государственных дел.

На посту премьер-министра Рабин столкнулся с дополнительным препятствием: он возглавлял коалицию, которая имела самое узкое парламентское большинство: 61 сторонник в 120-местном Кнессете. Национально-религиозная партия (НРП), имевшая 10 мест в Кнессете, отказалась войти в коалицию. НРП была традиционным союзником Партии труда, и ее лидеры входили практически во все правительства, начиная с 1948 года. Но после Шестидневной войны она стала гораздо более националистичной, выступая против возвращения любой части библейской родины под власть арабов, и породила Гуш Эмуним (Блок верных) - воинствующее неомессианское поселенческое движение. Надеясь привлечь НРП, Рабин с самого начала обязал свое правительство провести выборы до заключения мирного соглашения, предусматривающего передачу какой-либо территории на Западном берегу. В сентябре 1974 г. НРП вошла в коалицию. Это сразу же спровоцировало уход Движения за права граждан, воинственно светской и "голубиной" раскольнической группировки, имевшей 3 места в Кнессете. В результате парламентская база правительства увеличилась с 61 до 68 человек, но в то же время была серьезно ограничена свобода действий Рабина в отношении Иордании и палестинцев. Его партия была настроена на территориальный компромисс по Западному берегу; НРП - на сохранение всей территории Западного берега - Иудеи и Самарии - в составе Великого Израиля.

Перед слабым и разобщенным правительством Рабина стояли непростые задачи: восстановить моральный дух и сдерживающую силу ЦАХАЛа, предотвратить крах экономики, продолжить процесс военного размежевания с Египтом и Сирией. 3 июня 1974 г. Рабин представил свое правительство Кнессету и получил его одобрение. Он охарактеризовал свое правительство как "преемственность и перемены". Преемственность была очевидна, а вот перемены определить было сложнее. После нескольких месяцев пребывания у власти в речах Рабина стали заметны элементы нового подхода. Во-первых, он дал понять, что путь к миру сопряжен с рисками не меньшими, чем те, которые возникают при отказе от уступок, и что правительство, не готовое пойти на эти риски, не выполнит своего долга. Во-вторых, он заявил, что движение к миру не обязательно должно начинаться с прямых переговоров между Израилем и арабами, а может проходить через этап переговоров с участием третьей стороны. В-третьих, он предложил двигаться постепенно, обменивая небольшие участки территории на политическое урегулирование, не соответствующее миру.

Такой подход представлял собой отход от прежней установки на сохранение статус-кво и избегание политических рисков. Он предполагал готовность использовать переговорные возможности Израиля для достижения компромисса хотя бы с некоторыми арабскими государствами. Но когда Рабин вышел за рамки этих общих принципов, преемственность оказалась более поразительной, чем изменения. Он отказался от составления точной карты перед началом переговоров. Если сложить все территории, которые он перечислил как необходимые для безопасности Израиля, то общая карта не отличалась от той, что была изображена в устной доктрине лейбористского блока 1969 года. Таким образом, Рабин был "сфинксом без тайн", как остроумно выразился Лова Элиав из "Согласия".

Необходимость выиграть время занимала центральное место в размышлениях Рабина об отношениях Израиля с арабским миром. Период после октября 1973 г. он представлял как семь тощих лет, за которыми последуют семь тучных лет. Причинами семи "скудных лет" он назвал нефтяную мощь арабских стран, зависимость Европы от арабской нефти и продолжающееся соперничество сверхдержав на Ближнем Востоке. Причинами семи "тучных" лет он назвал падение арабской нефтяной мощи к концу десятилетия, преодоление Западом зависимости от арабской нефти и смену изоляционистских настроений в США новой готовностью брать на себя внешние обязательства, главным бенефициаром которых станет Израиль. Проблема заключалась в том, как дотянуть до конца семи "тощих" лет, не оттолкнув от себя Америку и не удовлетворив два главных арабских требования: возвращение к границам 4 июня 1967 года и создание независимого палестинского государства. Короче говоря, проблема заключалась в том, как выиграть время.

То, что Рабин делал акцент на игре на время, создавало впечатление, что он, как и его предшественник, стремился сохранить статус-кво, что он предпочитал избегать трудных решений и что у него не было долгосрочного видения мира. Такое впечатление не совсем оправдано. По мнению Шломо Авинери, у Рабина была грандиозная стратегия по урегулированию арабо-израильского конфликта. Авинери, политический теоретик Еврейского университета в Иерусалиме, в начале 1976 года был назначен Игалем Аллоном генеральным директором Министерства иностранных дел. Авинери пришел на встречу с премьер-министром, чтобы попросить его объяснить, как, по его мнению, можно достичь мира. В ответ Рабин прочитал часовую лекцию:

Рабин дал мне понять, что не сомневается в том, что арабо-израильское урегулирование предполагает уход с большей части территорий, завоеванных ЦАХАЛом в ходе Шестидневной войны, за исключением Иерусалима, долины реки Иордан и отдельных стратегически важных точек. Районы с плотным арабским населением на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа не могут оставаться под нашим управлением вечно, и, чтобы обеспечить максимальную гибкость переговоров, следует воздержаться от создания на них еврейских поселений. Партнером в переговорах о будущем Иудеи и Самарии должно стать королевство Иордания.

Но - и в этом суть вопроса - этот процесс не должен происходить в тени войны Йом-Киппур и под давлением арабской нефтяной державы, находившейся тогда на пике своего развития. Ни в коем случае, сказал Рабин, Израиль не должен уходить с территорий таким образом, чтобы это выглядело как проявление слабости Израиля. Первой задачей его правительства было добиться для Израиля периода времени, необходимого для восстановления его стратегических, дипломатических и психологических позиций после травмы, нанесенной войной в Йом-Кипуре, и только после этого, как он указал, в течение примерно пяти лет, с позиции израильской силы, следует стремиться к договоренностям в соответствии с намеченными им направлениями.

Суть стратегии заключалась в том, чтобы вытеснить из сознания арабов мысль о том, что слабый Израиль пойдет на уступки. Эта стратегия произвела на Авинери впечатление одновременно "голубиной" и "ястребиной": "голубиная" в своих целях, "ястребиная" в средствах; щедрая в отношении уступок, которые могут быть сделаны арабам в рамках мирного урегулирования, но неуступчивая в отношении способа достижения такого урегулирования. Авинери также отметил, что Рабин не мог раскрыть общественности свою истинную стратегию, не поставив под угрозу свои шансы на ее реализацию.

Отношение правительства Рабина к еврейским поселениям на оккупированных территориях как нельзя лучше иллюстрирует трудности реализации его грандиозного замысла. С одной стороны, он выступал против строительства еврейских поселений в густонаселенных районах Западного берега реки Иордан и сектора Газа как логического следствия его стремления к территориальному компромиссу. Как друзья, так и враги широко осуждали такие поселения как препятствие миру и свидетельство израильского экспансионизма. С другой стороны, внутри правительства существовало сильное лобби в поддержку поселений, в которое входили Шимон Перес, Исраэль Галили и министры НРП. Коллективный вес этих министров объяснил решение о строительстве нового города на Голанских высотах в период серьезных финансовых трудностей и решение о начале строительства еврейских поселений в Самарии в преддверии всеобщих выборов 1977 года. Этим объясняется и снисходительное отношение Рабина к "Гуш Эмуним", которая открыто бросала ему вызов, создавая незаконные поселения на Западном берегу реки Иордан. Рабин был в ярости, когда группа этих религиозных фанатиков разбила лагерь в Себастии, недалеко от Наблуса. Но его усилия по их выселению были подорваны активной поддержкой Переса и пассивной поддержкой других министров. Успех в Себастии побудил "Гуш Эмуним" спонсировать новые поселения в Самарии вопреки разделенному правительству. И эти самовольные поселения нанесли удар в самое сердце необъявленной Рабином грандиозной стратегии, предусматривавшей в конечном итоге обмен основной части Западного берега на мир с Иорданским Хашимитским Королевством.

Иордания и палестинцы

Военное соглашение о разъединении с Египтом было подписано 18 января 1974 г., а с Сирией - 31 мая. Вновь назначенный кабинет Рабина должен был решить, как действовать дальше. Но кабинет, как и его предшественники в конце 1948-49 годов, разделился на сторонников "сначала Иордания" и сторонников "сначала Египет". Игаль Аллон был главным сторонником подхода "сначала Иордания". Он утверждал, что следующим шагом должно стать временное соглашение с Иорданией, за которым последует временное соглашение с Египтом. Он был приверженцем иорданского варианта и хотел отдать приоритет королю Хусейну, чтобы укрепить его позиции в арабском мире. Ицхак Рабин был главным сторонником подхода "сначала Египет". Он выступал за возобновление переговоров, направленных на заключение временного соглашения с Египтом.

Никто не выступал за переговоры с ООП. Хотя ООП не участвовала в Октябрьской войне, ее политическое положение в результате войны улучшилось. Кроме того, был сделан шаг к модерированию ее политической программы. Палестинская национальная хартия призывала к вооруженной борьбе за освобождение всей Палестины. Палестинский национальный совет (ПНС), созванный в Каире в июне 1974 г., сместил акцент с вооруженной борьбы на политическое решение путем реализации поэтапной программы. В качестве первого этапа он одобрил создание "независимой национальной власти на любой части освобожденной палестинской территории". Это была двусмысленная формула, но она свидетельствовала о готовности рассматривать возможность создания палестинского государства наряду с Израилем, а не вместо него.

Однако с израильской стороны резолюция КНП была истолкована как результат изменения тактики, а не целей. Часто упоминалась теория этапов ООП, чтобы доказать, что палестинское государство на части территории Палестины послужит лишь базой для продолжения вооруженной борьбы за освобождение всей Палестины. Правительство Рабина придерживалось ортодоксальной линии, отказываясь признавать ООП и вести с ней переговоры. Два умеренных министра, Аарон Ярив и Виктор Шемтов, предложили формулу, согласно которой Израиль будет вести переговоры с любой палестинской организацией, которая признает его и откажется от террора. Но большинства за эту формулу не было. Рабин был против. Он хотел оставить палестинский вопрос "в холодильнике". Он считал, что Израиль должен отказаться от переговоров с террористической организацией, которая стремится к его уничтожению. Он также не был готов рассматривать возможность создания палестинского государства рядом с Израилем: это, по его словам, "было бы началом конца государства Израиль". В практическом плане его позиция совпадала с позицией Голды Меир. Она отрицала существование палестинского народа. Хотя он признавал существование палестинского народа и наличие палестинской проблемы, он не был готов что-либо предпринять для ее решения. Его позиция оставалась твердой и непреклонной: Израиль никогда не признает ООП, не вступит с ней в переговоры и не согласится на создание палестинского государства.

Если личные убеждения не позволяли Рабину предложить что-либо ООП, то внутриполитические ограничения не позволяли ему предложить что-либо существенное королю Хусейну. Американские друзья Рабина призывали его поговорить с прозападным монархом. Через две недели после приведения Рабина к присяге в Израиль с государственным визитом прибыл Ричард Никсон (которому вскоре предстояло потерять президентское кресло из-за Уотергейтского скандала). Никсон настоятельно требовал, чтобы за соглашениями о размещении войск с Египтом и Сирией последовало аналогичное соглашение с Иорданией. Киссинджер постоянно предупреждал израильских лидеров, что у них есть выбор: либо Хуссейн, либо Арафат, либо одно, либо другое. Киссинджер советовал Рабину: "Ради Бога, сделайте что-нибудь с Хусейном, пока он еще один из игроков". 3 Рабин, однако, связал себе руки, пообещав отдать любой выход с Западного берега на усмотрение израильских избирателей, и он уклонился от того, чтобы представить свои идеи избирателям. Следовательно, он ничего не мог предложить Хусейну, и переговоры между ними сошли на нет.

Хотя Рабин не был готов к заключению соглашения по Западному берегу, он ценил контакты с королем Хусейном. За три года своего премьерства Рабин провел более полусотни встреч с королем. Короля всегда сопровождал его премьер-министр и близкий доверенное лицо Зейд аль-Рифаи, Рабина - Аллон и Перес. Инициатором всех встреч, которые проходили на израильской территории, был Израиль. Одна встреча проходила в гостевом доме на севере Тель-Авива, все остальные - в пустыне Арава, недалеко от границы между двумя странами, в кондиционированном автофургоне, который постоянно менял свое местоположение по соображениям безопасности. Король и Рифаи прилетали на вертолете и доставлялись на машине или вертолете к месту встречи, расположенному недалеко от Массады. Каждая встреча длилась около трех с половиной часов и включала обед. Встречи начинались с обзора региональной и мировой обстановки; поскольку и Рабин, и Хусейн говорили медленно, это занимало довольно много времени. С израильской стороны каждая встреча тщательно готовилась официальными лицами, которые также составляли подробный протокол обсуждений. Израиль преследовал четыре основные цели: изучение возможностей заключения соглашения с Иорданией, решение мелких проблем, затрагивающих обе страны, развитие экономического сотрудничества, а также координация политики в отношении Западного берега и палестинских партизанских организаций. Иордания выдвинула два предложения: временное соглашение, предполагающее частичный уход Израиля с Западного берега, и полное мирное соглашение в обмен на полный уход Израиля.

Первая встреча состоялась 28 августа 1974 года. Аллон представил Рабина и Переса королю Хусейну. Король повторил предложение, которое он уже делал Голде Меир, о военном разъединении, предусматривающем отход примерно на восемь километров по обе стороны реки Иордан. Это предложение было несовместимо с планом Аллона, который предусматривал, что вся долина реки Иордан останется под контролем Израиля. Рабин отверг это предложение и добавил, что не может рассматривать его даже как вариант на будущее. Тогда Перес выдвинул собственное предложение.

Перед встречей с Хусейном Перес, получив согласие Рабина и Аллона, изложил свои соображения по палестинской проблеме. Он предложил, что возможным решением является создание трех политических образований: Израиля, Иордании и палестинского образования, которое будет управляться ими совместно. Палестинское образование, включающее Западный берег реки Иордан и сектор Газа, будет полностью демилитаризовано и не будет находиться под единым суверенитетом. Вместо этого жители, имеющие иорданские паспорта, будут голосовать в иорданском парламенте, а те, кто имеет израильское гражданство, - в Кнессете в Иерусалиме. Жители сектора Газа, многие из которых являются беженцами без гражданства, получат иорданские паспорта. Все три государства образуют единую экономическую единицу, открытую для свободного перемещения товаров, людей и идей. Перес признал, что его план может показаться фантастическим, "но фантазия - единственный способ разрешить эту ситуацию".

Король нетерпеливо заметил, что он хочет говорить о настоящем, что означало соглашение о военном разъединении. Аллон вмешался, чтобы спасти встречу от провала. Он предложил передать город Иерихон Иорданскому Хашимитскому Королевству, чтобы оно создало там гражданскую администрацию. Король не согласился, так как на самом деле он хотел, чтобы Израиль ушел по всему фронту, как в случае с Синаем и Голанскими высотами. Встреча закончилась без достижения какого-либо соглашения.

Вторая встреча состоялась 19 октября. К этому времени Хусейн пришел к согласию с планом по Иерихону. Однако он просил не только город Иерихон, но и анклав вокруг него, который обеспечил бы ему выход к Рамалле. Хусейн рассматривал план "Иерихон" как средство расширения своего влияния на Западном берегу. Но Рабин, только что введший в правительство НРП, не желал рассматривать даже анклав, опасаясь распада своей хрупкой коалиции. Причины отказа Рабина от плана "Иерихон" откровенно объяснил Абба Эбан, который уже не был в правительстве: "Если мы спросим, почему израильское правительство не добивалось иорданского размежевания, то ответ можно найти только в нашем внутреннем контексте. Кунейтра и Суэц не означают выборов. Иерихон означает выборы, а выборы не нужны - следовательно, не нужно и соглашение о разъединении с Иорданией. Так что здесь мы имеем классический случай взаимной связи между международной политикой и внутренними запретами"

В конце октября в столице Марокко Рабате состоялся саммит Лиги арабских государств. Король Хусейн потерпел крупное поражение, поскольку на саммите были одобрены претензии ООП на роль "единственного законного представителя палестинского народа". На саммите также было подтверждено право палестинского народа на создание независимой национальной власти во главе с ООП на любой освобожденной части Палестины. Из этих резолюций следовало, что территории, захваченные в 1967 году, не должны отойти к Иордании, а должны быть переданы палестинцам для создания независимого государства. Через месяц Ясир Арафат был приглашен выступить на Генеральной Ассамблее ООН, которая приняла резолюцию, подтверждающую право палестинского народа на национальное самоопределение. Однако израильское правительство осталось равнодушным к успехам ООП в обретении международной легитимности. Оно отказалось принять формулу Ярива-Шемтова. Рабин фактически ужесточил свою позицию в отношении ООП, подчеркнув, что Израиль будет иметь дело только с королем Хусейном.

Если смотреть из Аммана, то позиция Израиля была далеко не лучшей. Израильское правительство последовательно отказывалось бросить Хусейну и его правительству спасательный круг в виде соглашения о размежевании. Позиция Хусейна в Рабате была серьезно ослаблена тем, что он не смог указать на какие-либо успехи в возвращении оккупированных территорий. Когда главы арабских государств признали ООП единственным законным представителем палестинского народа, ему ничего не оставалось, как согласиться с этим решением. Хусейн был зол на израильтян и считал, что они его подвели. Следующая встреча с израильскими лидерами состоялась только 28 мая 1975 года. К этому времени Израиль начал переговоры с Египтом о втором соглашении о размежевании. Хусейн опасался, что такое соглашение еще больше ослабит позиции Иордании на Ближнем Востоке, но он мало что мог сделать, кроме как усомниться в надежности Садата. Как и две предыдущие встречи, эта не принесла никаких договоренностей.

После саммита в Рабате встречи продолжались, поскольку обе стороны видели определенную пользу в поддержании контактов. Но акцент сместился с обсуждения политического урегулирования на решение повседневных проблем. В частности, речь шла о борьбе с террористической деятельностью радикальных палестинских группировок, экологии, водных ресурсах, авиации, судоходстве в Акабском заливе, демаркации границ. По вопросам, которые действительно имели значение, по словам короля Хусейна, "Рабин был очень жестким, очень вежливым, очень сердечным, но жестким и не поддающимся изменениям". Когда они встретились во время второго срока пребывания Рабина на посту премьер-министра в 1992-95 годах, Рабин сказал Хусейну: "Вы были очень упрямы", и Хусейн ответил: "Да, был, потому что я не мог отдать ни дюйма палестинской территории, ни йоты палестинских прав". Хусейн также вспомнил свою последнюю встречу с Рабином в 1976 году, во время которой Рабин сказал: "Ну, ничего не поделаешь. Подождите десять лет, может быть, на земле что-то изменится". Хусейн ответил: "Что ж, очень жаль".

В целом Рабин не проявил в отношении Иордании особой государственной мудрости и дальновидности. Он подчинил международные потребности страны внутренним интересам. Он воздерживался от решения серьезных вопросов в отношениях Израиля с Иорданией, поскольку не имел мужества столкнуться с их внутриполитическими последствиями. Его тактика заключалась в том, чтобы играть на время, откладывать принятие сложных решений до тех пор, пока региональная констелляция не изменится в пользу Израиля, чтобы выжить политически. Проблема Иордании и палестинцев не была для него ни центральной, ни актуальной. Он неоднократно повторял, что сердцевиной ближневосточной проблемы являются отношения между Израилем и Египтом. Поэтому неудивительно, что он решил отдать предпочтение продолжению процесса размежевания с Египтом. Не удивительно и то, что поэтапный подход Генри Киссинджера совпал с его собственными предпочтениями, ведь и на египетском фронте он хотел как можно дольше избегать ключевых вопросов конфликта. Но здесь, по крайней мере, он был готов платить небольшими частями территории за нечто меньшее, чем мир.

Синай II

Израильская команда на переговорах по временному соглашению с Египтом состояла опять-таки из Рабина, Аллона и Переса. Но если с королем Хусейном они вели переговоры напрямую, то с Египтом - через третью сторону, неутомимого американского госсекретаря, который в марте 1975 г. возобновил свой челнок между Иерусалимом и Каиром. К этому времени Ричард Никсон с позором покинул Белый дом и передал президентское кресло Джеральду Форду. Форд и Киссинджер согласились с Рабином в том, что общее ближневосточное урегулирование им не по силам и что следующим шагом должно стать временное соглашение между Израилем и Египтом. Киссинджер познакомился с нетрадиционным дипломатическим стилем Рабина в те годы, когда он был советником Никсона по национальной безопасности. Вот как Киссинджер описывал Рабина, когда тот был послом в Вашингтоне:

Ицхак Рабин обладал многими выдающимися качествами, но дар человеческих отношений к ним не относился. Если бы ему бесплатно передали все Стратегическое воздушное командование США, он бы (а) отнесся к этому с пониманием, что наконец-то Израиль получил по заслугам, и (б) нашел бы в самолетах какой-нибудь технический недостаток, из-за которого принял бы их как неохотную уступку нам.

До приезда Киссинджера израильские политики обсуждали между собой, какого рода промежуточное соглашение они хотели бы заключить с Египтом. Как и в 1971 г., военные руководители были менее зациклены на территории, чем политики. В Генеральном штабе ЦАХАЛа сложился консенсус в пользу новых мер безопасности на Синае. Главным требованием было создание максимально широкой буферной зоны, из которой были бы исключены силы обеих сторон. Эта буферная зона, согласно предложению ЦАХАЛа, могла контролироваться либо совместными израильско-египетскими патрулями, либо силами ООН. Это предложение представляло собой серьезный сдвиг от статичной концепции обороны Синая к гибкой. Основное преимущество буферной зоны заключалось в том, что любая попытка египетских войск пересечь ее и продвинуться к израильской границе лишала их "зонтика" из ракет класса "земля-поверхность" и подвергала атаке израильской бронетехники и авиации. Главным сторонником этого предложения был генерал-лейтенант Мордехай Гур, сменивший Давида Элазара на посту начальника штаба в апреле 1974 года. Гур рекомендовал глубокий отвод израильских войск до линии Эль-Ариш - Рас-Мухаммад. Кроме того, он рекомендовал не ставить этот отход в зависимость от политического соглашения с Египтом.

Правительство не приняло рекомендации начальника штаба. С одной стороны, оно не было готово к полному выводу войск с синайских перевалов и настаивало на сохранении в руках израильтян станции раннего предупреждения в Ум Хашибе. С другой стороны, он был намерен требовать политического вознаграждения за каждое отступление. Рабин занял особенно жесткую позицию. Как он объяснил президенту Форду, поэтапный подход имеет свои подводные камни. Если Израиль отдаст "кусок земли", не получив взамен "кусок мира", то процесс может закончиться тем, что Израиль откажется от всего, что у него есть, не достигнув своей цели. Поэтому необходимо было, чтобы любое дальнейшее соглашение предусматривало политический шаг к миру. Рабин настаивал на прекращении военного положения и сохранении за собой перевалов Митла и Гиди, а также нефтяных месторождений Абу-Родейс. Эта позиция показалась Киссинджеру нереалистичной, когда он отправился в путь в начале марта 1975 года.

Во время одного из заседаний в Иерусалиме Рабин предложил Киссинджеру в частном порядке спросить Садата, согласится ли он заключить отдельное и полноценное мирное соглашение в обмен на большую часть Синая. На что получил ответ, что Садат не может заключить отдельное мирное соглашение. Но даже на переговорах по временному соглашению Рабин продолжал настаивать на условиях, которые фактически выводили бы Египет из конфликта. Главным предметом разногласий были синайские перевалы. Здесь последним предложением Рабина был отвод израильских войск к восточной границе перевалов при условии, что египетские войска не будут продвигаться дальше западной границы. Взамен он настаивал на декларации о невоинственности. Это было неприемлемо для Садата. Киссинджер возложил вину за тупиковую ситуацию на Израиль и начал оказывать на него сильное давление. Он пригрозил, что если Израиль будет упорствовать в своей несгибаемой позиции, то Женевскую конференцию придется созывать заново и с участием СССР. 21 марта президент Форд направил Рабину очень жесткое послание, предупредив, что провал миссии Киссинджера будет иметь далеко идущие последствия для региона и для американо-израильских отношений. Это послание произвело эффект, обратный тому, который предполагался. Даже колеблющиеся члены кабинета теперь решили, что команда переговорщиков должна оставаться непреклонной в своей политике. Миссия Киссинджера провалилась, и Киссинджер возложил вину за неудачу на Израиль. В очередной раз, сказал он журналистам в самолете, жесткая позиция Израиля заставила его упустить возможность.

После провала президент Форд официально объявил о "переоценке" политики США в отношении Ближнего Востока. Это стало предвестником одного из самых сложных периодов в американо-израильских отношениях. В течение полугода, с марта по сентябрь 1975 г., американцы отказывались подписывать с Израилем новые сделки на поставку вооружений, хотя продолжали выполнять контракты, подписанные до начала кризиса. В июне Рабин совершил визит в Вашингтон, чтобы попытаться разрядить обстановку. Во время визита еврейское лобби развернуло пиар-кампанию в поддержку Израиля. Семьдесят шесть сенаторов подписали письмо президенту с призывом предоставить Израилю "надежные границы" и оказать масштабную экономическую и военную помощь. Форд представил Рабину два варианта: возвращение на Женевскую конференцию для выработки общего ближневосточного урегулирования или еще одна попытка заключения временного соглашения между Израилем и Египтом. Рабин предпочел последний вариант, но потребовал оплаты в американской валюте за уступки, которые, как он знал, Израиль должен был сделать Египту.

Генеральный штаб разработал план вывода войск с учетом возражений Египта против израильского присутствия у восточного входа на перевалы. ЦАХАЛ должен был остаться к северу от перевала Гиди и к югу от дороги на Митлу и удерживать восточный хребет, проходящий между этими двумя перевалами. Это позволило бы Израилю контролировать восточные проходы к перевалам, не занимая их. Согласно плану, американцы должны были взять на себя все объекты раннего предупреждения в районе перевалов и управлять ими от имени Израиля и Египта. Идея американского военного присутствия на Синае поначалу не понравилась Киссинджеру и Форду. В начале июля администрация сообщила Израилю, что, хотя она не готова направить на Синай военный персонал, она готова обеспечить работу установки "Ум Хашиба", а также построить и обеспечить работу дополнительной станции раннего предупреждения на египетской стороне. Дальнейший обмен мнениями с американцами, которые также поддерживали связь с египтянами, убедил Рабина в том, что путь к заключению временного соглашения на приемлемых для Израиля условиях наконец-то открыт.

Второй раунд переговоров под руководством Киссинджера продолжался с 21 по 31 августа. В течение этих одиннадцати дней Киссинджер неуклонно продвигался к достижению соглашения. Его манера ведения переговоров до предела испытывала терпение, настойчивость и даже физическую выносливость всех участников. Второе Синайское соглашение было парафировано 1 сентября и официально подписано в Женеве 4 сентября. Оно было одобрено израильским кабинетом министров 1 сентября и ратифицировано Кнессетом 3 сентября при голосовании 70 против 43. Среди тех, кто проголосовал против соглашения, были Моше Даян и еще два депутата от фракции Рафи. Наиболее вероятным объяснением голосования Даяна была зависть к Рабину, который добился успеха там, где он потерпел неудачу.

Соглашение между Египтом и Израилем - или "Синай-2", как его стали называть, - в целом повторяло первое военное соглашение о разъединении от 18 января 1974 года. Но в нем была одна новая особенность: американская роль как в отношении соглашения, так и в отношении Израиля. Израиль согласился уйти с нефтяных месторождений Абу-Родейс и перевалов, но должен был оставить за собой некоторые холмы на восточном конце перевала Гиди. Он также должен был сохранить сложную станцию раннего предупреждения в Ум Хашибе, расположенную внутри перевала. Америка обязалась построить для Египта аналогичную станцию на перевалах, и эти две станции должны были стать частью полевой миссии на Синае, обслуживаемой исключительно американским гражданским персоналом. Нефтяные месторождения и перевалы были включены в демилитаризованную буферную зону под контролем сил ООН. По обе стороны от буферной зоны ООН были установлены зоны ограниченных сил, как и в соглашении "Синай I". В обмен на эти выгоды Египет принял ряд элементов невоюющего положения, но не согласился на полную отмену состояния войны. Статья 1 гласила: "Конфликт между ними и на Ближнем Востоке будет разрешен не военной силой, а мирными средствами". Статья 2 гласила: "Настоящим стороны обязуются не прибегать к угрозе силой или ее применению, а также к военной блокаде друг друга". Статья 3 обязывала стороны продолжать соблюдать режим прекращения огня на суше, на море и в воздухе, а в статье 8 говорилось о продолжении усилий сторон по выработке окончательного мирного соглашения в рамках Женевской мирной конференции и в соответствии с резолюцией Совета Безопасности 338.

Рабин дал понять Киссинджеру, что кабинет министров не ратифицирует соглашение "Синай-2", если оно не будет сопровождаться американо-израильским соглашением. Поэтому они перешли к обсуждению "меморандума о соглашении" между своими странами, в котором подробно излагались обязательства США перед Израилем, вытекающие из временного соглашения. Окончательная дискуссия по двусторонним вопросам состоялась в ночь на 31 августа и продолжалась до 6 часов утра. Многие участники с обеих сторон выбыли из дискуссии по причине крайней усталости, и к концу она превратилась в диалог Рабина и Киссинджера под хор храпящих вокруг людей. Меморандум обещал американскую поддержку "на постоянной и долгосрочной основе в отношении военной техники и других оборонных потребностей Израиля, его энергетических потребностей и его экономических нужд". Более конкретно, в нем обещался положительный ответ на запрос Израиля о поставках истребителей F-16 и ракет "Першинг" с обычными боеголовками. В отдельном "меморандуме о соглашении", который держался в секрете, США подтвердили, что не будут вести переговоры с ООП, признавать ее, инициировать какие-либо шаги на Ближнем Востоке без предварительных консультаций с Израилем или отступать от резолюций 242 и 338 как единственной основы для мирных переговоров.

Соглашение с Америкой было для Рабина не менее важным, чем соглашение с Египтом. Теперь Израиль имел союз с Америкой только на словах. Стоимость соглашения для США составляла около 4 млрд. долл. в год в течение следующих трех лет, что на 200% превышало существующий уровень американской помощи Израилю. В некоторых американских кругах этот пакет был подвергнут критике как чрезмерный и даже вымогательский по отношению к тому, от чего Израиль должен был отказаться. Джордж Болл писал, что "Синай-2" был похож на "огромную сделку с недвижимостью, в которой Соединенные Штаты купили у Израиля кусок Синайской пустыни за огромные финансовые и политические деньги, а затем заплатили Египту за его принятие"

В Израиле соглашение "Синай-2" было представлено как бесценный шаг на пути к миру с Египтом. Это был принципиальный отход Рабина от внешней политики его предшественника. Однако в некоторых отношениях соглашение означало скорее конец пути, чем его начало. Израиль отказался от одной седьмой части оккупированной им египетской территории, включая стратегические перевалы и нефтяные месторождения. Взамен он получил трехлетнюю передышку, в течение которой от него не требовалось принятия кардинальных политических решений, и эти три года он мог использовать для закрепления нового статус-кво. Примечательно, что в соглашении отсутствовало какое-либо обязательство Израиля вступить в переговоры по поводу Голанских высот или Западного берега реки Иордан. Правда, в соглашении содержится ссылка на продолжение усилий по достижению справедливого и прочного мира, но только между Израилем и Египтом. Меморандум о согласии между правительствами Израиля и США ясно дал понять, что оба они рассматривают "Синай-2" как отдельное соглашение, а не как первый шаг к достижению всеобъемлющего мира на Ближнем Востоке. Статья 12 гласит: "Позиция правительства Соединенных Штатов заключается в том, что обязательства Египта по египетско-израильскому соглашению, его выполнение, действие и срок действия не зависят от каких-либо действий или событий между другими арабскими государствами и Израилем. Правительство Соединенных Штатов рассматривает Соглашение как самостоятельное". Если целью Киссинджера было вбить клин между Садатом и Советским Союзом, то целью Рабина - углубить раскол между Садатом и Сирией.

Сирия и Ливан

Соглашение "Синай-2" было крайне непопулярно в арабском мире. Сирия и палестинцы были не одиноки в том, что Садат ослабил шансы на уход Израиля с других арабских территорий, захваченных им в 1967 году. Сирийцы считали, что Садат подорвал те политические активы, которые они, как и он, помогли завоевать арабскому миру в октябре 1973 года. Чтобы компенсировать "отступление" Садата, сирийцы попытались создать коалицию в форме полумесяца, или "бананового фронта", простирающегося от Акабы на Красном море до Накуры на Средиземном море. Банановый фронт должен был состоять из Иордании, Ирака и Ливана с Сирией в качестве стержня и протянуться вокруг восточного и северного флангов Израиля. С точки зрения Израиля, успешный шаг сирийцев по закреплению в Ливане значительно увеличил бы опасность со стороны этого фронта.

В то же время Сирия начала дипломатическое наступление в ООН, требуя общего решения арабо-израильского конфликта и международного признания прав палестинцев и ООП как единственного представителя палестинцев. Некоторые сотрудники Госдепартамента с пониманием отнеслись к мнению, что палестинский вопрос лежит в основе ближневосточной проблемы и что позиция ООП может развиваться в умеренном направлении. В январе 1976 г. президент Форд воспользовался официальным визитом Ицхака Рабина в Вашингтон, чтобы в частном порядке и публично призвать к дальнейшим шагам по продвижению мирных переговоров. В своем выступлении на совместном заседании Конгресса Рабин заявил, что Израиль готов к переговорам с любым арабским государством, но не готов совершить национальное самоубийство, встретившись с ООП. На самом деле путь к переговорам с Сирией был закрыт. Киссинджер обещал Садату, что после заключения "Синай-2" он попытается продвинуть второе соглашение между Сирией и Израилем. Но он также письменно пообещал Израилю, что Соединенные Штаты рассматривают "Синай-2" как самостоятельное соглашение. Поэтому Соединенные Штаты были обязаны прислушаться к мнению Израиля относительно возможности заключения соглашения с Сирией. Израиль считал, что в линии разъединения на Голанских высотах можно внести лишь "косметические изменения". Сирию это не интересовало, поэтому переговоры о втором израильско-сирийском соглашении так и не начались.

Разлад между Дамаском и Каиром усугубил конфликт в Ливане. Ливан не представлял для Израиля ни военной, ни стратегической проблемы. Проблема заключалась во внутриполитической ситуации, сложившейся в Ливане в результате хрупкого и изменчивого равновесия между четырьмя основными группами: христианами-маронитами, друзами, шиитами и мусульманами-суннитами. На демографический и политический баланс влияла многочисленная палестинская община, состоящая из беженцев 1948 года, ряды которых пополнились за счет исхода из Иордании после разгрома ООП в сентябре 1970 года. Лидеры и боевики ООП, перебравшиеся из Иордании в Бейрут и на юг Ливана, создали государство в государстве. Все противоборствующие группировки в Ливане имели внешних спонсоров и сторонников. Слабость ливанского государства и фрагментация ливанского общества не только допускали, но и приглашали внешнее вмешательство. Основными внешними акторами ливанской драмы стали Сирия и Израиль. Сирийские лидеры в силу исторических причин рассматривали Ливан не как независимое, суверенное государство, а как часть Великой Сирии. Связи Израиля с маронитской общиной существовали еще в период до обретения независимости, а после обретения независимости Израиль продолжал поддерживать тенденцию к христианскому сепаратизму и христианской гегемонии в Ливане. Особенно тесные связи существовали между Израилем и "Фалангой" - политической партией и военизированным формированием, выступавшим против панарабизма. Сирию и Израиль объединяло опасение, что в Ливане будет господствовать их враг. Сирия хотела окружить Израиль, а не быть окруженной им. Израиль не мог смириться с перспективой присутствия сирийских войск на двух своих границах. Каждая из стран с неизбежной настороженностью наблюдала за действиями другой в Ливане.

В апреле 1975 г. тлеющая напряженность в Ливане переросла в гражданскую войну. Первая фаза войны, продолжавшаяся до января 1976 г., состояла из перестрелок и спорадических актов насилия между леворадикальной коалицией и различными христианскими ополчениями, которые были разделены между собой. Второй этап, продолжавшийся с января по май 1976 г., характеризовался резкой эскалацией боевых действий и первыми признаками победы леворадикальной коалиции. Пострадавшие марониты обратились за помощью к двум совершенно разным сторонам: Сирии и Израилю. Сирия ответила на этот призыв рядом шагов. Во-первых, она попробовала применить политическое вмешательство, вызвав в Дамаск враждующие группировки и навязав им соглашение, предусматривающее сохранение старой конституционной структуры страны с незначительными изменениями. Когда это не помогло, Сирия направила в страну военную организацию "Саика", которая была обязана ей своим подданством, чтобы та вмешалась в гражданскую войну на стороне христиан. 1 июня 1976 года, когда над христианско-правыми силами нависла угроза поражения, Сирия ввела в Ливан свою регулярную армию.

Израильские политики не знали, как реагировать на стремительно развивающиеся события в Ливане и на все более отчаянные призывы маронитов о помощи. Было очевидно, что статус-кво не может продолжаться долго, но распад ливанского государства таил в себе как опасности, так и возможности. Игаль Аллон, как правило, останавливался на возможностях, а Ицхак Рабин - на опасностях. Аллон был убежденным сторонником союза с другими меньшинствами для противодействия господству мусульман-суннитов на Ближнем Востоке. Он выступал за активную интервенционистскую политику и установление тесных связей с курдами, друзами и христианами в любом уголке арабского мира. С 1950-х гг. его любимой идеей было помочь друзам в Сирии, на Голанах и в горах Шуф в Ливане объединиться и вступить в союз с Израилем. Во время Октябрьской войны Аллон хотел, чтобы ЦАХАЛ продвинулся в Сирию и помог создать друзское государство за счет Сирии, но к его совету не прислушались. Гражданская война в Ливане, по мнению Аллона, предоставила Израилю историческую возможность исправить ошибку 1973 года. Он предполагал создать два небольших государства меньшинств, связанных с Израилем, - друзское и маронитское. Как и Давид Бен-Гурион двадцатью годами ранее, Аллон представлял интервенционистскую тенденцию в сионистской политике в отношении арабского мира.

Ицхак Рабин, напротив, гораздо более скептически относился к перспективам выигрыша и был более обеспокоен рисками втягивания в ливанскую трясину. По своей природе он был осторожным и осмотрительным человеком, не склонным к политическим и военным авантюрам. Все его инстинкты склонялись к сохранению статус-кво. Он хотел сохранить Ливан как буфер между Сирией и Израилем, а не ускорять его гибель и не превращать его в лабораторию для экспериментов по созданию государства. Не испытывая симпатии к маронитским лидерам, он опасался втягиваться в Ливан, чтобы вести за них борьбу. Как и Моше Шаретт двадцатью годами ранее, он подозревал, что марониты могут оказаться сломанным тростником. Он не был таким категоричным противником вмешательства, как Шаретт, но установил четкие границы, за которые он не хотел выходить. Хотя он и согласился предоставить маронитам оружие и возможности для обучения, он не был готов напрямую и активно вмешиваться в конфликт между ними и мусульманскими общинами. Его подход заключался в том, чтобы помочь маронитам помочь самим себе.

Призыв маронитов о помощи, приход к власти ООП и ее союзников, вмешательство Сирии потребовали пересмотра политики Израиля в Ливане. Правительство рассматривало три варианта. Первый - прямое вмешательство Израиля в гражданскую войну. Рабин выступил против этого варианта, опасаясь, что массированное вмешательство Израиля на стороне военизированных формирований может привести к войне с Сирией и ухудшить отношения с Египтом. Второй вариант заключался в том, чтобы позволить Сирии взять власть в свои руки, если традиционное ливанское образование не сможет выжить. Хотя этот вариант был предпочтительнее господства ООП и ее союзников, его недостаток заключался в том, что он должен был усилить позиции Сирии в регионе и потребовать от Израиля сдерживания Сирии на двух фронтах.

Третий вариант политики был промежуточным: согласие на вмешательство Сирии, но с определенными ограничениями. Эти ограничения стали известны как "красные линии", которые США довели до сведения Дамаска. Красные линии" предусматривали, что Сирия не будет перебрасывать войска к югу от Сидона, не будет использовать свои ВВС и размещать ракеты "земля-воздух" на территории Ливана. Именно этот вариант был принят правительством. По-другому говоря, "красные линии" означали, что Сирия не может пересекать линию на карте, проходящую прямо на восток от Сидона до ливано-сирийской границы, не может действовать против Израиля с воздуха и применять ракеты против израильских самолетов. С точки зрения Израиля этот промежуточный вариант политики имел ряд преимуществ. Во-первых, он снижал риск военного столкновения между Израилем и Сирией в Ливане. Во-вторых, вмешательство Сирии было направлено против врагов Израиля в Ливане - против ООП и лево-мусульманских сил. В-третьих, это позволило Израилю проводить в Ливане единую политику с США. Американцы, как и израильтяне, рассматривали Сирию в качестве потенциально стабилизирующей силы в ливанской политике.

Король Хусейн сыграл определенную роль в организации негласного взаимопонимания между Хафезом Асадом и израильтянами. Король посоветовал маронитам, что если они хотят выжить на Ближнем Востоке, то им следует обратиться к Израилю. Он также согласился стать посланником президента Асада, который знал о его контактах с израильскими лидерами. Однажды вечером в апреле 1976 года Гидеона Рафаэля, посла Израиля в Лондоне, попросили срочно встретиться с королем Хусейном в доме его общего друга. Король был глубоко обеспокоен нарастанием напряженности в регионе. По его мнению, в их общих интересах держать ситуацию под контролем и сдерживать нынешние боевые действия в Ливане. Он передал Рабину от Асада, что вмешательство Сирии в дела Ливана направлено на защиту христиан и что она не намерена ущемлять интересы Израиля в этой стране. Асад пообещал держать свои силы подальше от израильской границы и попросил израильтян не вмешиваться. Через несколько часов Рафаэль уже летел в Израиль. Рабин высоко оценил это сообщение. На специальном заседании кабинет министров принял объяснения сирийцев и подтвердил свое решение воздержаться от прямого вмешательства в дела Ливана. Рафаэль вылетел обратно в Лондон, чтобы передать обнадеживающее сообщение королю, который незамедлительно направил его в Дамаск.

Израиль установил прямой контакт с христианскими ополченцами в ответ на их призывы о помощи. В конце марта группа из четырех офицеров разведки и армии во главе с полковником Биньямином Бен-Элиэзером была направлена для оценки военного потенциала христианских ополчений и их перспектив в гражданской войне. Переодевшись в гражданскую одежду, они отправились на катере в порт Джуния и посетили опорные пункты христиан на севере Ливана. Среди лидеров, с которыми они встретились, были шейх Пьер Гемайель и его сын Башир, бывший президент Камиль Шамун и его сын Данни. Христиане просили дать им оружие, чтобы они могли расправиться с палестинцами. Бен-Элиэзер был потрясен жестокостью, мстительностью и откровенной нечестностью потенциальных союзников Израиля. Камиль Шамун пригласил его и его коллег выйти в сад своей виллы, чтобы осмотреть некоторых из своих женщин-бойцов. Молодые женщины, одетые в боевую форму, были вооружены автоматами Калачникова, пистолетами, ручными гранатами и командирскими ножами. Бен-Элиэзер поинтересовался их достижениями. "Покажи ему, - обратилась Шамун к первой из них. Она достала из кармана прозрачный пластиковый пакет с ампутированными пальцами - по одному пальцу от каждого убитого ею человека. Вторая женщина помахала пластиковым пакетом с мочками ушей - тоже военными трофеями. К этому времени Бен-Элиэзер уже достаточно насмотрелся и попросил разрешения вернуться в дом. Из этого визита он сделал вывод, что ливанские христиане хотят, чтобы Израиль захватил для них Ливан и вел гражданскую войну от их имени. Взамен они заявили, что готовы подписать с Израилем оборонный пакт и даже мирный договор.

Израильская группа представила свой отчет на специальном заседании комитета по обороне кабинета министров. В заседании участвовали Рабин, Аллон, Перес, начальник Генштаба Мордехай Гур и глава Моссада Ицхак Хофи. Доклад Бен-Элиэзера был довольно неоднозначным. Он рассказал о внутренних разногласиях среди христиан и их завышенных ожиданиях, но рекомендовал помочь им оружием и военной подготовкой. Хофи предостерег от широкомасштабного участия в делах Ливана. Он был очень осторожен и указывал на опасность вовлечения в конфликт. Позже выяснилось, что в Моссаде существовали две школы мысли. Школа Хофи выступала против чрезмерного участия. Другая школа, возглавляемая Дэвидом Кимче, выступала за активное вмешательство на стороне христиан.

Кимче считал, что интересам Израиля лучше всего будет отвечать установление христианской гегемонии в Ливане. Он был главным разработчиком и движущей силой "христианской концепции", согласно которой христиане, враги мусульман и палестинцев Израиля, должны не только выжить в своих традиционных анклавах, но и править всей страной. Христиане воспринимались и как политические союзники, и как источник разведывательной информации о Ливане и всем арабском мире. Концепция Кимче натолкнулась на серьезное противодействие со стороны разведывательного корпуса ЦАХАЛа, который все время утверждал, что христиане ведут двойную игру и что поставляемые ими разведданные ничего не стоят. В апреле 1980 г. Хофи отстранил Кимче от должности заместителя главы Моссада, отвечавшего за внешние связи. Его обвиняли в том, что он превысил свои полномочия, поставляя оружие христианам. Было очевидно, что тесные отношения, которые Кимче установил с христианами, не нравились Хофи.

Первая встреча на высшем уровне между израильскими и маронитскими официальными лицами состоялась в августе 1976 года на ракетном катере, стоявшем на якоре недалеко от гавани Хайфы. В ней участвовали Камиль Шамун и Ицхак Рабин. "Вы будете вмешиваться?" - резко спросил Шамун. "Вы попросите нас?" - уклончиво ответил Рабин. Рабин действовал на основании доклада, подготовленного полковником Бен-Элиэзером. В докладе говорилось о расколе в рядах маронитов, о вопиющих военных недостатках, но в то же время подчеркивалась их преданность борьбе с ООП и широкая поддержка ополченцев населением. Рабин заверил Чамуна, что поставки израильского оружия будут увеличены. "Наш главный принцип - мы готовы помочь вам помочь самим себе", - объяснил он своему пожилому ливанскому гостю. После этой встречи марониты начали получать американские винтовки, противотанковые ракеты TOW и устаревшие танки "Шерман". Позднее было подсчитано, что за три года работы правительства Израиль вложил около 150 млн. долл. в укрепление маронитского ополчения в Ливане.

Помимо вооружения и обучения маронитских сил на севере Ливана, Израиль также оказывал помощь более мелким христианским военизированным формированиям на юге Ливана. Приграничная территория стала израильской сферой влияния. Контакты с ополченцами позволили Израилю наладить связи с другими слоями христианской общины. Забор, разделяющий две страны, был открыт в нескольких местах и стал известен как "хороший забор". Политика "хорошего забора" принесла Израилю друзей на другой стороне и способствовала расширению сферы влияния Израиля, но ее стратегическое значение оставалось довольно ограниченным.

Расширяя сферу своего влияния на юге Ливана, Израиль внимательно следил за действиями Сирии на остальной территории страны. Гражданская война в Ливане стала одним из главных вопросов межарабской политики. В октябре 1976 г. Лига арабских государств узаконила сирийское присутствие в Ливане под видом Арабских сил сдерживания. Сирия получила мандат на восстановление правопорядка и обеспечение прекращения огня от имени Лиги арабских государств. Выполняя этот мандат, сирийские войска вытеснили отряды ООП на юг Ливана. Израиль через Вашингтон предупредил Дамаск о недопустимости пересечения "красных линий". Сирийцы ответили примирительно. Они объяснили, что не являются противниками израильской политики "доброго забора" и что их собственной целью является разоружение ООП, а не поощрение ее к действиям против Израиля. Генри Киссинджер поддержал идею размещения сирийских войск на юге Ливана с целью разоружения ООП. Израиль был рад, если бы ливанское правительство разоружило ООП и восстановило порядок на юге страны, но он не доверил бы эту задачу Сирии. Тем не менее, как отметил Киссинджер, только сирийцы были способны подчинить себе ООП и умиротворить юг страны.

Соглашение о "красной линии" продемонстрировало, что, несмотря на отсутствие прямых контактов между ними, Иерусалим и Дамаск способны вести стратегический диалог в прагматичном ключе. Израильские политики были вполне удовлетворены результатами этого соглашения, однако новая ситуация не обошлась без парадоксов. Ицхак Рабин подсчитал, что за несколько месяцев сирийцы убили больше палестинцев, чем партизанские организации потеряли за все свои операции против Израиля и столкновения с ЦАХАЛом за предыдущие тридцать лет. "Еще более ироничным, - отметил Рабин, - был тот факт, что из-за того, что сирийцам не дали продвинуться к югу от "красной линии", Южный Ливан стал прибежищем для террористов. Мы предвидели такой вариант развития событий, но предпочли его сирийскому военному контролю над районом, граничащим с нашей территорией. Но это не уменьшало абсурдности новой ситуации: Террористы ООП, заклятые враги Израиля, нашли убежище под израильским "зонтиком сдерживания", направленным против сирийцев". Так и осталась дилемма Израиля в Южном Ливане.

Тупик и поражение

В поисках путей урегулирования арабо-израильского конфликта 1976 год прошел без особых событий. Президент Садат считал, что поэтапный подход исчерпал себя с соглашением "Синай-2", и призывал к продолжению процесса всеобъемлющего урегулирования. Однако ему не удалось оказать эффективное международное давление на Израиль, чтобы заставить его двигаться в этом направлении. В США 1976 год был годом выборов, и, как обычно, соперничающие кандидаты соревновались друг с другом в обещаниях поддержки Израиля, чтобы завоевать голоса евреев. Премьер-министр Рабин не хотел возвращаться на Женевскую конференцию, поскольку понимал, что шансов на всеобъемлющее урегулирование на приемлемых для Израиля условиях нет. В отсутствие какого-либо реального давления со стороны Америки он мог делать то, что предпочитал - играть на время.

Единственной возможностью, которую Рабин все же хотел рассмотреть, было заключение отдельного соглашения с Египтом. Весной 1976 г. он обратился к королю Марокко Хасану II с вопросом, не согласится ли он выступить в качестве посредника для контактов с Египтом. Король согласился, и Рабин, замаскировавшись, отправился через Францию на встречу с ним в Марокко. Рабин попросил Хасана передать Садату, что Израиль серьезно заинтересован в прямых переговорах. Хасан направил в Каир генерала Ахмеда аль-Дулейми, командующего королевской гвардией, чтобы тот лично передал послание Садату. В послании предлагались прямые переговоры с конечной целью достижения мира, а также содержалось обязательство Израиля соблюдать строгую секретность. Хасан также передал свое личное мнение о серьезности намерений Рабина и совет Садату перестать зависеть от американцев и иметь дело непосредственно с израильтянами. Садат не воспользовался этим предложением.

В начале 1977 г. Хасан Тухами, заместитель премьер-министра Египта, обратился к канцлеру Австрии Бруно Крейски с просьбой организовать встречу между ним и Шимоном Пересом. Тухами, один из старейших друзей и ближайших доверенных лиц Садата, ранее занимал пост посла Египта в Австрии. Крейски, еврей-социалист, глубоко заинтересованный в разрешении арабо-израильского конфликта, послал одного из своих доверенных лиц сообщить Рабину. "Многое в истории Израиля могло бы сложиться иначе, если бы эта предполагаемая встреча состоялась и если бы лейбористы вместо Ликуда начали мирный процесс с Египтом", - пишет Перес в своих воспоминаниях. "Но, видимо, премьер-министр Рабин не был убежден в серьезности этого предложения". Рабин ответил, что он сам всегда готов встретиться с Садатом, а если Садат захочет с ним встретиться, то он знает его адрес и может обратиться к нему напрямую, без посредников. Возможно, личная ревность сыграла в этом эпизоде не последнюю роль. Тем не менее, главная причина отказа Рабина от посредничества Австрии заключалась в том, что он не мог сделать Садату далеко идущее предложение, чтобы склонить его к миру с Израилем, не рискуя при этом потерять свое парламентское большинство.

К концу 1976 г. власть Рабина серьезно пошатнулась в результате политического кризиса, отчасти им самим созданного. Этот кризис в конечном итоге лишил его парламентского большинства, заставил объявить досрочные выборы и возобновил борьбу между Шимоном Пересом и им самим за лидерство в "Трудовом блоке". Национально-религиозная партия, хотя и входила в коалицию, воздержалась при голосовании по вопросу о вотуме недоверия правительству из-за осквернения субботы. Вотум был отклонен, но Рабин пошел дальше и уволил трех министров НРП из правительства. Потеряв большинство в Кнессете, он сам подал заявление об отставке. Дата выборов была перенесена на 17 мая 1977 г., а его правительство стало временным. Перес воспользовался этой возможностью, чтобы вновь выдвинуть свою кандидатуру на пост лидера "Альянса", но его предложение было отклонено лишь очень незначительным большинством голосов. Позиции "Альянса" были еще более подорваны серией финансовых скандалов. Ашер Ядлин, кандидат Рабина на пост главы Банка Израиля, был осужден за получение взятки и приговорен к пяти годам тюремного заключения. Авраам Офер, министр жилищного строительства, был заподозрен в финансовых нарушениях и покончил жизнь самоубийством.

Тупик на дипломатическом фронте не улучшил электоральных перспектив Альянса. Еще со времен Октябрьской войны отношения с Соединенными Штатами прерывались кризисами, некоторые из которых были намеренно спровоцированы правительством в целях торга. У израильской общественности сложилось впечатление, что правительство страны несет ответственность за неправильную организацию отношений с Америкой. Многие считали, что Израиль отказался от значительных территорий, но террор продолжался, мир с арабами был не близок, весь мир обвинял Израиль, и даже его друзья покидали его. Все это рассматривалось как свидетельство провала правительства страны.

Ощущение того, что Америка отворачивается от Израиля, усилилось после победы Джимми Картера на президентских выборах. Правительство Рабина не ожидало от новой демократической администрации каких-либо инициатив на Ближнем Востоке в период ее разминки. Но Картер еще до избрания провел домашнюю работу по Ближнему Востоку. Особое влияние на него оказал доклад исследовательской группы Брукингского института, в котором утверждалось, что настало время перейти от временных соглашений к всеобъемлющему урегулированию. Некоторые из его авторов были назначены на посты в новой администрации.

К моменту приезда Рабина в Вашингтон в начале марта 1977 г. он обнаружил, что новый президент твердо высказался за три вещи: возобновление Женевской конференции, отход Израиля с незначительными изменениями к границам по состоянию на 4 июня 1967 г. и признание прав палестинцев. Картер стал первым американским президентом, который публично призвал к почти полному отходу Израиля к границам, существовавшим до 1967 года. Еще более тревожной с точки зрения Израиля была его позиция по палестинскому вопросу. Сначала он высказался за "родину для палестинских беженцев", но вскоре эта позиция была изменена на "родину для палестинцев". Таким образом, Картер стал первым американским президентом, отстаивавшим право палестинцев на национальное самоопределение. Убежденный в том, что ООП готова к компромиссу, он использовал термины "ООП" и "палестинцы" как взаимозаменяемые. Поэтому между ним и Рабином неизбежно возникли разногласия не только по поводу процедуры и границ, но и по палестинской проблеме. На их личной встрече Картер критически отозвался об абсолютном неприятии Рабином ООП, даже если бы она признала легитимность Израиля. Эта встреча стала серьезной неудачей для всей стратегии Рабина, предусматривавшей поэтапное продвижение к частичным соглашениям с арабскими государствами в тесной координации с Америкой.

К политическим проблемам Рабина добавились проблемы личного характера. В одной из израильских газет появилась информация о том, что он и его жена держали долларовый счет в Вашингтоне со времен его работы там послом. Это было нарушением израильских валютных правил. Формально счет принадлежал жене Рабина, Лее, но он чувствовал свою ответственность за него. 7 апреля он объявил о своей отставке. Через три дня центральный комитет "Альянса" единогласно избрал Переса главой временного правительства и лидером партии на предстоящих всеобщих выборах.

Выборы 17 мая 1977 г. привели к крупнейшему перевороту в политической истории Израиля. Они положили конец почти трехдесятилетнему господству лейбористов и привели к власти правый Ликуд под руководством Менахема Бегина. Падение лейбористов было гораздо более впечатляющим, чем взлет Ликуда. Ликуд стал крупнейшей партией, увеличив свое влияние в Кнессете с 39 до 43 депутатов. Альянс, напротив, сократился с 51 до 32 депутатов. Главным бенефициаром массового разочарования в "Альянсе" стал не "Ликуд", а новая партия "Демократическое движение за перемены" (ДДП), возглавляемая профессором Игаэлем Ядином, бывшим начальником генштаба и выдающимся археологом. ДДП, провозгласившая себя силой "чистой политики", получила почти в два раза меньше голосов, чем "Альянс", что позволило ей получить 15 мест. Несмотря на это замечательное достижение, ЦМД не удалось удержать баланс сил в новом Кнессете, поскольку партнеры "Альянса" также не добились успеха. Объединенный арабский список, связанный с "Альянсом", потерял 2 из 3 мест, Движение за права граждан также потеряло 2 из 3 мест, а независимые либералы - 3 из 4 мест. Национально-религиозная партия увеличила свое представительство с 10 до 12 мест. Эта партия - реальный держатель баланса в новом составе Кнессета - предпочла присоединиться к Ликуду. Сочетание Ликуда, НРП, двух небольших религиозных партий и еще нескольких мелких партий обеспечило Бегину парламентское большинство, которое значительно увеличилось после вступления в коалицию ДМК. Эпоха господства лейбористов в израильской политике закончилась.

Первый срок пребывания Ицхака Рабина на посту премьер-министра продлился всего три года. Сам Рабин расценивал его как период личных неудач. Он винил себя в том, что не смог достаточно прочно утвердить свой авторитет в партии и правительстве. На внешнем фронте Рабин также ничем не отличился. Он был нерешителен, не предприимчив и чрезмерно осторожен. Вместо того чтобы захватить инициативу, он ждал, когда обстоятельства изменятся в пользу Израиля. Его стратегия заключалась в восстановлении железной стены военной мощи Израиля до такой степени, чтобы уступки не могли быть восприняты как проявление слабости. Поэтому в течение трех лет своего пребывания на посту премьер-министра он занимался не более чем игрой на время. Реальный урок его премьерства, как и двух его непосредственных предшественников, заключался в том, что время - не друг Израиля, если оно не используется для активной дипломатии в поисках мира с арабами. Этот урок Рабин применил на практике, вернувшись к власти пятнадцать лет спустя.

Глава 9. Мир с Египтом (1977-1981)

ПОБЕДА ЛИКУДА на выборах 1977 г. стала не только революцией в израильской политике, но и переломным моментом в отношениях Израиля с арабским миром и особенно в его подходе к оккупированным территориям. Принципиальное отличие внешней политики лейбористского блока от политики Ликуда заключалось в том, что первый был прагматиком, а второй - идеологом. Политика лейбористов в отношении оккупированных территорий определялась, прежде всего, соображениями безопасности, в то время как политика Ликуда - идеологическими соображениями. Сказанное не означает, что лейбористы были безразличны к националистической идеологии или Ликуд был безразличен к безопасности, а лишь указывает на различие их приоритетов.

Идеология и внешняя политика

Идеологию Ликуда можно выразить двумя словами - Великий Израиль. Согласно этой идеологии, Иудея и Самария - библейское название Западного берега реки Иордан - являются неотъемлемой частью Эрец-Исраэль, Земли Израиля. Ликуд категорически отрицает, что Иордания имеет какие-либо претензии на суверенитет над этой территорией. Столь же решительно он отрицал, что палестинцы имеют там право на самоопределение. Шлемут хамоледет" - целостность родины - была одним из пунктов политического кредо Ликуда, что было четко сформулировано в манифесте партии на выборах 1977 года:

Право еврейского народа на Землю Израиля вечно и является неотъемлемой частью его права на безопасность и мир. Поэтому Иудея и Самария не должны быть отданы под иностранное владычество; между морем и Иорданом будет существовать только еврейский суверенитет.

Любой план, предусматривающий сдачу части западной Эрец-Исраэль, противоречит нашему праву на Землю, неизбежно приведет к созданию "палестинского государства", будет угрожать безопасности гражданского населения, поставит под угрозу существование Государства Израиль и перечеркнет все перспективы мира.

Основатель ревизионистского сионизма Зеев Жаботинский был главным источником идейного вдохновения для лидера Ликуда Менахема Бегина и его коллег. Еще в юности в Польше Бегин познакомился с идеями Жаботинского о национальном искуплении, силе и величии. Он называл Жаботинского "наш учитель, учитель и отец". Бегин выступал против раздела страны в 1937 и в 1947 годах. Будучи командиром "Иргуна" и лидером оппозиции после обретения независимости, Бегин оставался верен основополагающей политической философии Жаботинского. Захват Западного берега реки Иордан в ходе Шестидневной войны неожиданно дал идеям Жаботинского новое дыхание. Будучи министром в правительстве национального единства, Бегин был не против отказа от Синая и Голанских высот, но он решительно выступал против того, что он называл переделом исторической родины. Именно по этому вопросу он ушел из правительства в 1970 году.

Жизнь Бегина была более трагичной и более травматичной, чем жизнь Жаботинского. Жаботинский умер в 1940 г., до начала Холокоста, в котором погибли шесть миллионов евреев. Бегин потерял в Холокосте своих родителей и брата, и этот тяжелый опыт преследовал его до конца жизни. В результате он стал воспринимать мир как глубоко антисемитскую, крайне враждебную и опасную среду. Враждебность арабов он воспринимал как продолжение антисемитизма, который привел к уничтожению европейского еврейства. На протяжении всей своей политической карьеры Бегин демонстрировал враждебное отношение к арабам. Опыт Холокоста усилил его недоверие ко всем неевреям, в том числе и к арабам. Казалось, это доказывает, что неевреи стремятся уничтожить еврейский народ и что только еврейская военная мощь может защитить евреев от этой опасности. Это усилило его активистские инстинкты и укрепило его приверженность цели контроля евреев над еврейской судьбой. Бегин называл свое поколение поколением Холокоста и искупления. Для него и его коллег по "боевой семье" причинно-следственные связи между Холокостом и принципами израильской внешней политики были более четкими, сильными и прямыми, чем для любой другой политической группы в Израиле.

О связи между мышлением Жаботинского и внешней политикой нового премьер-министра свидетельствует свидетельство генерального директора канцелярии премьер-министра Элиаху Бен Элиссара: "Сила сдерживания, или, говоря языком Жаботинского, "железная стена", должна была убедить арабов, что им не удастся избавиться от суверенного еврейского присутствия в Земле Израиля, даже если они не смогут заставить себя признать справедливость притязаний еврейского народа на свою родину". Бегин считал, что главная задача ЦАХАЛа заключается не в том, чтобы вести войну, а в том, чтобы удерживать арабов от войны. Он получал удовлетворение от мысли, что сам состав его правительства может удержать арабов от нападения на Израиль, если у них вообще были такие мысли. "Арабы не пойдут на нас войной, - говорил он своим помощникам, - когда в правительстве сидят такие военные лидеры, как Моше Даян, Эзер Вейцман и Ариэль Шарон". 3 Даян стал министром иностранных дел, Вейцман - министром обороны, а Шарон - министром сельского хозяйства. Через четыре месяца после формирования правительства в него вошло Демократическое движение за перемены. Среди его лидеров были два бывших генерала - Игаэль Ядин и Меир Амит. Это подтвердило веру Бегина в то, что его правительство способно сдержать нападение арабов на Израиль.

Важнейшим решением, принятым Бегиным при формировании первого правительства, было предложение занять пост министра иностранных дел Моше Даяну. Даян принял это предложение при условии, что суверенитет Израиля не будет распространяться на территории, захваченные в ходе Шестидневной войны, до тех пор, пока ведутся мирные переговоры с арабами. Одной из причин, побудивших Бегина предложить Даяну этот ключевой пост, было желание подчеркнуть преемственность внешней политики Израиля. Бегин прекрасно понимал, что за пределами Израиля его воспринимают как экстремиста, фанатика и поджигателя войны. Он знал о широко распространенных опасениях, что его приход к власти вызовет напряженность в отношениях между Израилем и его соседями. Чтобы развеять эти опасения, он старался создать впечатление разумного и ответственного человека.

20 июня Бегин представил свое правительство Кнессету и получил вотум доверия большинством 63 против 53. В основных направлениях внешней политики правительства подчеркивалось, что "еврейский народ имеет неоспоримое, вечное, историческое право на Землю Израиля, наследство своих праотцов", и обязывалось строить на этой земле сельские и городские поселения. Далее в руководстве было заявлено, что правительство будет активно стремиться к достижению мира в регионе и что все соседи Израиля будут приглашены к участию в мирных переговорах без каких-либо предварительных условий. Правительство также заявило о своей готовности участвовать в Женевской конференции на основе резолюций ООН 242 и 338. Но самое главное - руководство обещало не распространять действие израильских законов на Западный берег реки Иордан, пока ведутся переговоры о заключении мирных договоров между Израилем и его соседями. Заявив об идеологической приверженности своего правительства всей Земле Израиля, Бегин тем самым дал понять, что аннексия Западного берега или сектора Газа в ближайшее время не планируется. Соседей Израиля эти заявления не успокоили. Руководители Иордании в этот момент были фактически охвачены паникой. Они опасались, что новое правительство не только аннексирует Западный берег, но и проведет широкомасштабное изгнание палестинцев с Западного берега на Восточный.

Путешествие Садата в Иерусалим

Уже вскоре после своего избрания Бегин послал в Вашингтон сигналы о своих мирных намерениях. Сигналы с противоположного направления, переданные из Белого дома еврейскими лидерами Америки, сводились к тому, что администрация Картера не может принять идеологические претензии Ликуда и что если новое правительство всерьез намерено их реализовать, то в отношениях между Вашингтоном и Иерусалимом не будет ничего, кроме проблем. Президент Картер был приверженцем отхода Израиля по всем фронтам к границам 1967 года лишь с незначительными изменениями. Он считал еврейские поселения на оккупированных территориях незаконными и препятствующими миру. В отличие от своих предшественников в Белом доме, Картер также видел палестинскую проблему как сердцевину ближневосточного конфликта, и он стал первым американским президентом, поддержавшим идею создания палестинской родины. Таким образом, Бегин и Картер с самого начала шли по пути столкновения. Израильский премьер-министр ни при каких обстоятельствах не хотел принимать принцип вывода войск с Западного берега и был настроен на строительство там новых еврейских поселений. Но, даже чувствуя, что не может пойти ни на какие уступки точке зрения Картера по палестинскому вопросу, Бегин был готов пересмотреть политику Израиля в отношении Египта и Сирии.

Картер взял на себя инициативу, пригласив Бегина на встречу в Вашингтон 19 июля. Его целью было как можно скорее привести Израиль и арабов в Женеву для достижения мирного соглашения. Бегин отправился на встречу с подробным планом, который ему помог разработать Моше Даян и который был одобрен кабинетом министров. В первой части документа говорилось, что Израиль готов принять участие в конференции в Женеве в соответствии с резолюциями Совета Безопасности 242 и 338. Участниками конференции должны были стать Израиль, Египет, Сирия и Иордания, и они не должны были выдвигать никаких предварительных условий. После инаугурационной сессии должны были быть созданы три отдельных смешанных комитета: египетско-израильский, сирийско-израильский и иордано-израильский. Эти комитеты должны были вести переговоры и окончательно оформлять мирные договоры между Израилем и его соседями.

Эта часть документа, посвященная процедуре созыва Женевской конференции, была представлена Бегином на утренней встрече с Картером и его помощниками. Вторая часть документа была посвящена существенному вопросу о границах и Западном берегу реки Иордан. Бегин не обращался к этой части на утреннем заседании. Он зачитал ее Картеру во время их первой частной беседы, состоявшейся после государственного ужина. Она состояла из трех статей. В первой говорилось, что ввиду большой территории, разделяющей Израиль и Египет, Израиль готов в рамках мирного договора "осуществить значительный отвод своих сил на Синае". Вторая статья, касающаяся израильско-сирийской границы, гласила, что Израиль останется на Голанских высотах, но, опять же в рамках мирного договора, "мы будем готовы отвести наши силы с их нынешних позиций и передислоцировать их вдоль линии, которая будет установлена в качестве постоянной границы". Третья статья, посвященная Западному берегу, гласила, что "Израиль не передаст Иудею, Самарию и район Газы какой-либо иностранной суверенной власти". Такая позиция объясняется двумя причинами: "историческое право нашего народа на эту землю" и "потребности нашей национальной безопасности, которые требуют способности защитить наше государство и жизни наших граждан".

По итогам встречи американцы представили документ, призванный привести в движение маховик арабо-израильских мирных переговоров. В нем содержались пять принципов, которые, как они надеялись, будут приемлемы для обеих сторон. Израиль не возражал против первых трех: что целью переговоров на Женевской конференции является достижение мирных соглашений, что основой для конференции являются резолюции 242 и 338 и что целью 242-й резолюции является не только прекращение военных действий, но и установление полностью нормальных отношений. Израиль, однако, не был готов принять два последних принципа, один из которых предусматривал уход Израиля со всех фронтов, а другой - самоопределение палестинцев в форме "палестинского образования".

В то время как американцы продолжали добиваться созыва Женевской конференции, Бегин и Даян приступили к изучению перспектив заключения двустороннего соглашения между Израилем и Египтом. С приходом к власти Ликуда иорданская ориентация во внешней политике Израиля сменилась египетской. Но прежде чем обратиться к Египту с предложением о мире, Даян организовал 22 августа в Лондоне тайную встречу с королем Хусейном. Даян спросил Хусейна о его намерениях в отношении палестинцев Западного берега реки Иордан. Хусейн все еще испытывал горечь в связи с решением саммита в Рабате признать ООП единственным полномочным представителем палестинцев и лишить его этой роли. Он объяснил, что сейчас сосредоточен на управлении своим королевством и не намерен проявлять инициативу в вопросах, касающихся палестинцев. Он чувствует глубокую обязанность помогать им, но больше не является их представителем и не будет пытаться навязывать им себя. Затем Даян спросил короля, согласится ли он на заключение мирного договора с Израилем на основе раздела Западного берега реки Иордан между Иорданией и Израилем. По его собственному признанию, Даян получил не только однозначный ответ, но и поучительный урок. Король отверг эту идею, заявив, что он, как арабский монарх, не может предложить жителям даже одной деревни отделиться от своих братьев-арабов и стать израильтянами. Согласие на такой план было бы расценено как предательство. Его обвинили бы в "продаже" арабских земель евреям для расширения собственного королевства. Встреча не содержала никаких сюрпризов. Даян получил ответы, которых ожидал, и доложил о них Бегину. Ответы просто подтвердили мнение Бегина о том, что царь не согласится на раздел земли. Во многих последующих случаях Бегин цитировал слова короля о том, что такой раздел "абсолютно неприемлем". Территориальный компромисс между Израилем и Иорданией теперь исключался обеими сторонами. Бегин и Даян сочли возможным рассмотреть египетский вариант. Они активизировали свои дипломатические усилия, чтобы убедить президента Садата в том, что Израиль хочет начать переговоры.

25 августа Бегин посетил хорошего друга Анвара Садата - президента Румынии Николае Чаушеску. Бегин внушил своему хозяину, что он серьезно настроен на мир и что его первой целью является мир с Египтом. Чаушеску передал это послание Садату. Более важным каналом для контактов с Египтом был король Марокко Хасан II. 4 сентября Даян отправился в первый из трех секретных визитов в Марокко. Главной целью визита была попытка заручиться помощью Хасана в организации встречи израильских и египетских представителей. Даян объяснил королю, что существуют две противоречивые проблемы. С одной стороны, ни одна арабская страна не желала заключать сепаратный мир с Израилем. С другой стороны, невозможно достичь одновременного заключения мира со всеми арабскими государствами. Таким образом, они попали в замкнутый круг, и Даян предложил вырваться из него путем встречи на высшем уровне между Израилем и Египтом.

Король Хасан с удивительной быстротой организовал встречу Даяна с доктором Хасаном Тухами, заместителем премьер-министра Египта, который в начале года попросил президента Чаушеску организовать для него встречу с Шимоном Пересом. 16 сентября Даян совершил вторую секретную поездку в Марокко, на этот раз для встречи с Тухами. Тухами руководствовался одним главным принципом: мир в обмен на полный уход Израиля со всех территорий, оккупированных им после Шестидневной войны. Он заявил, что Садат готов начать диалог с Израилем, но только после того, как Бегин согласится с принципом полного ухода, Садат встретится с Бегиным и пожмет ему руку. Даян не взял на себя никаких обязательств. Намекнув на возможность полного ухода с Синайского полуострова, он создал впечатление, что это может открыть путь к заключению сепаратного соглашения между Египтом и Израилем. Встреча завершилась договоренностью о том, что обе стороны немедленно доложат об этом главам своих правительств и получат их согласие на новую встречу через две недели, к которой будут подготовлены мирные документы. Бегин согласился на новую встречу и на подготовку предложений по мирному договору для взаимного изучения. Однако он не был готов взять на себя обязательства по полному выводу войск с Синая до встречи с Садатом.

Отчитавшись перед Бегином, Даян отправился в США для переговоров с президентом Картером и его госсекретарем Сайрусом Вэнсом по поводу Женевской конференции. О своей встрече с Тухами он не упомянул. Женевская конференция не представляла реального интереса ни для Бегина, ни для Садата. Бегин хотел провести двусторонние переговоры с Египтом, Сирией и Иорданией, именно в таком порядке. Он был готов обсуждать Женевскую конференцию, потому что американцы видели в ней единственный путь вперед. Садат же считал, что Женевская конференция - это скорее процедура, чем суть, и его также беспокоила роль СССР как соорганизатора. 1 октября США и СССР удивили весь мир, опубликовав совместное заявление о возобновлении работы Женевской конференции. Садат был разгневан. "Мы выставили русских за дверь, а теперь г-н Картер возвращает их через окно", - громыхал он. Бегин был в ярости из-за того, что в заявлении содержалась ссылка на "законные права палестинского народа".

Даян провел дополнительные переговоры с Картером и Вэнсом, пытаясь ограничить ущерб. В результате был подготовлен совместный американо-израильский рабочий документ под названием "Предложения по возобновлению Женевской мирной конференции". Бегин одобрил этот документ в телефонном разговоре с Даяном, но три его ближайших помощника отнеслись к нему критически. Статья 1 гласила: "Арабские стороны будут представлены единой арабской делегацией, в которую войдут и палестинские арабы". Наиболее спорной была статья 3, которая гласила: "Вопросы Западного берега реки Иордан и сектора Газа будут обсуждаться в рабочей группе, состоящей из Израиля, Иордании, Египта и палестинских арабов". Это был первый случай, когда Израиль согласился на представительство палестинских арабов на официальных переговорах. Критики возражали против этого даже сильнее, чем против идеи создания единой арабской делегации. Чтобы добиться одобрения рабочего документа кабинетом министров, потребовался весь вес авторитета Бегина. В ходе дебатов в Кнессете представители лейбористской оппозиции высказали мнение, что Израиль должен вести переговоры только с Иорданией, а представители арабов Западного берега и Газы должны быть объединены с иорданской делегацией. Резолюция лейбористов была отклонена 41 голосом против 28, и спорный рабочий документ получил одобрение парламента. Сирия и ООП отвергли рабочий документ; Египет был готов принять его, но только при условии, что ООП будет четко упомянута; король Хусейн был готов включить в состав своей делегации жителей Западного берега и не видел необходимости в представительстве ООП.

Для Садата реакция Сирии стала последней каплей. Если Женевская конференция должна была состояться, он хотел, чтобы арабы были представлены отдельными делегациями. Президент Сирии Асад настаивал на том, чтобы арабы были представлены одной единой делегацией. Президент Картер настойчиво убеждал Садата принять предложение Асада, и Садат нехотя согласился, после чего Сирия заявила о своем полном несогласии с Женевской конференцией. Садат почувствовал, что должен действовать в одиночку. Он решил встретиться с Израилем лицом к лицу и не стал информировать ни американцев, ни израильтян о той драматической политической инициативе, на которую он решился. 9 ноября, выступая в египетском парламенте, он бросил "бомбу". "Я готов пойти на край земли ради мира, даже в сам Кнессет", - объявил он.

Теперь мяч находился в руках Израиля. Через четыре дня Бегин передал устное приглашение президенту Садату от имени израильского правительства приехать в Иерусалим для проведения переговоров о заключении постоянного мира между Израилем и Египтом. Через американское посольство в Тель-Авиве Садату было направлено официальное приглашение, которое было незамедлительно принято. В израильской прессе появились сообщения неназванных военных экспертов о том, что Садат говорит о мире, но готовится к войне. Начальник Генштаба Мордехай Гур заявил в газетном интервью, что есть признаки того, что мирная инициатива Садата может быть прикрытием для военных действий со стороны Египта. Заместитель премьер-министра Игаэль Ядин предложил провести частичную мобилизацию резервов, чтобы избежать повторения октябрьского сюрприза 1973 года. Эзер Вейцман, министр обороны, публично отчитал Гура и отверг предложение Ядина. Хотя Вейцман был одним из ведущих "ястребов" в ЦАХАЛе, он был убежден в благородстве намерений Садата и стал одним из самых активных сторонников мира с Египтом.

Садат прибыл в аэропорт Бен-Гурион вечером в субботу, 19 ноября, вскоре после окончания еврейского шаббата. Его встречала красная ковровая дорожка, развевались государственные флаги, звучали национальные гимны в исполнении военного оркестра, стоял почетный караул и длинная вереница видных общественных деятелей, пришедших поприветствовать его. Для приглашенных гостей, а также для миллионов израильтян и жителей других стран мира, наблюдавших за церемонией на экранах телевизоров, это был момент высшего драматизма. Анвар Садат, человек, ответственный за Октябрьскую войну, прибыл на египетском гражданском самолете и приземлился в международном аэропорту Израиля в качестве гостя израильского правительства. Садат выдвинул лозунг "Больше никакой войны", и это простое послание оказало мощное эмоциональное воздействие на израильскую общественность. Одной из целей Садата в его драматической поездке в Иерусалим было преодоление психологического барьера, который, по его мнению, составлял значительную часть арабо-израильского конфликта, и в этом он блестяще преуспел.

В воскресенье днем, 20 ноября, Садат прибыл в Кнессет. Его встретили продолжительными аплодисментами. Спикер Кнессета поприветствовал его и пригласил выступить с речью. Речь Садата была построена таким образом, чтобы оправдать свое решение посетить Иерусалим, которое вызвало возмущение арабского мира. Чтобы не создавать впечатления, что его интересует только возвращение египетских земель и что он готов заключить сепаратный мир с Израилем, он повторил стандартные арабские позиции. Он призвал к "общему миру", основанному на справедливости, и заявил, что это предполагает полный уход Израиля к границам 1967 г. и признание права палестинцев на собственное государство и собственное образование. Однако он также признал право Израиля на существование в качестве суверенного государства на Ближнем Востоке, на официальное признание со стороны арабских соседей и на гарантии своей безопасности.

Бегин выступал после Садата. Было ясно, что он не в состоянии соответствовать историческому событию. Его тон был наставительным, а ответ отличался суровостью и отсутствием великодушия. Он углубился в прошлое, древнее и недавнее, и составил длинный список претензий Израиля к арабам. Он не стал выходить за рамки устоявшихся позиций Израиля и не дал никаких обещаний. Президент Египта, по его словам, еще до приезда в Иерусалим знал, что взгляды Израиля на постоянные границы отличаются от египетских. Он предложил Садату переговоры без каких-либо предварительных условий. Бегин полностью проигнорировал палестинскую проблему и намекнул, что Израиль не намерен отказываться от контроля над всем Иерусалимом. В его речи не было ничего, что могло бы вселить оптимизм.

Настоящий прорыв был достигнут на встрече Бегина и Садата в полночь того же дня, после государственного банкета. На этой встрече не присутствовали официальные лица, и протокол беседы не велся. Но, по словам Даяна, лидеры двух стран договорились о трех принципах: больше никакой войны между двумя странами; официальное восстановление суверенитета над Синайским полуостровом за Египтом; демилитаризация большей части Синая, с размещением ограниченных египетских сил только в районе, прилегающем к Суэцкому каналу, включая перевалы Митла и Гиди. По окончании визита было опубликовано совместное заявление. В нем не упоминается ни о принципиальном соглашении по Синаю, ни о неурегулированных разногласиях по требованиям Садата о полном выводе войск и создании палестинского государства. На пресс-конференции лидеры двух стран вновь и вновь повторяли ставший популярным лозунг Садата: "Больше никакой войны".

Вскоре после возвращения Садата из поездки в Иерусалим он решил созвать в Каире "мирную конференцию", на которую пригласил представителей арабских государств, ООП, США, ООН и Израиля. Садат не сообщил подробностей о повестке дня и уровне участников, но его намерения были очевидны: дать понять арабскому миру, что он не собирается идти на заключение сепаратного соглашения с Израилем. Бегин и Даян надеялись именно на заключение сепаратного мирного соглашения, поэтому предложение Садата застало их врасплох. Однако через несколько дней Садат обнадеживающе попросил Даяна еще раз встретиться с Тухами в Марокко. Поэтому 2 декабря Даян отправился на вторую встречу с Тухами. На этот раз он прилетел в Марракеш прямо на самолете ВВС США, но и эта встреча, по просьбе Садата, держалась в секрете.

На второй встрече Даян изложил на бумаге идеи Израиля по соглашению с Египтом. В документе предполагалось, что между двумя странами будет заключен полноценный мирный договор, который повлечет за собой полную нормализацию отношений между ними. Второе предположение заключалось в том, что мирный договор будет заключен быстро и не будет зависеть от заключения мирных договоров между другими арабскими государствами и Израилем. Даян подчеркнул, что представленные им идеи не выносились на утверждение кабинета министров и что цель встречи - выяснить реакцию Египта на них. Король Хасан, принимавший встречу, и Тухами читали и перечитывали документ. Главное, что их беспокоило, - это подозрение арабов в том, что Египет готовится заключить сепаратную сделку с Израилем. После обсуждения израильского документа Тухами зачитал из рукописного документа на арабском языке послание Садата, состоящее из четырех пунктов. Первый и самый важный пункт заключался в том, что достигнутое соглашение должно включать в себя урегулирование конфликта со всеми другими арабскими государствами и поэтому не должно быть представлено как исключительно двустороннее соглашение. Остальные три пункта касались египетско-израильской проблематики. Размышляя о прошедших переговорах, Даян был недоволен отсутствием ясности в позиции Египта. Он не думал, что Садат отступит от выбранного им курса, но подозревал, что тот не совсем понимает, как ему двигаться дальше: Садат знал, чего он хочет, но не знал, как этого добиться.

Один из вопросов, на который участники дали разные ответы, касался времени, когда Садату было дано обязательство о полном выводе израильских войск с Синая: до его визита в Иерусалим, во время визита или после него. Тухами утверждал, что это обещание было дано ему Даяном во время их первой встречи в Марокко. Даян утверждал, что в принципе это обещание было дано Бегином Садату по окончании визита последнего в Иерусалим. Генеральный директор канцелярии премьер-министра Элиаху Бен Элиссар предполагает, что обещание было дано Даяном во время его второй встречи с Тухами. По словам Бен Элиссара, Даян предложил демилитаризировать части Синая к востоку от перевалов Митла и Гиди и организовать в них совместное патрулирование до 2000 г., когда ситуация будет пересмотрена. Даян указал, что он выступает за то, чтобы бывшие египетские территории вплоть до Рас-Мухаммеда имели стопроцентный египетский суверенитет под наблюдением ООН, но подчеркнул, что если его процитируют, он будет отрицать любое подобное заявление. По словам Бен Элиссара, это был первый случай, когда уполномоченный представитель Израиля в присутствии египетского представителя заявил о своей готовности видеть весь Синайский полуостров под египетским суверенитетом.

Тухами, как говорят, ответил, что египтяне не заинтересованы в сепаратном соглашении и что решение палестинской проблемы должно соответствовать чаяниям арабского мира. Израильские поселения на Синае должны быть ликвидированы не сразу, а в соответствии с планом и графиком, иначе это будет не мир, а раздел. Демилитаризация была приемлема для Тухами, но совместное патрулирование - нет. Даян признался, что не верил в то, что король Хусейн присоединится к процессу. "Хусейн - трус, и он не готов омочить свои пальцы. Без Асада он не сдвинется с места", - сказал Даян Тухами и королю Хасану. Марокканский король дал собственную оценку ООП. "ООП - это раковая опухоль в нашей среде", - сказал он. "Их судьба меня совершенно не волнует".

Подготовительная конференция Садата, открывшаяся в Каире 14 декабря, оказалась бесславным провалом. Ни одно арабское государство не приняло его приглашения. В конференции приняли участие только четыре делегации - Египта, Израиля, США и ООН. Диалог между египетской и израильской делегациями был непродуктивным. Египтяне представили список принципов, на основе которых должен быть заключен мир, но израильтяне отвергли их с порога. Не было достигнуто согласия ни по одному вопросу, даже по процедурным вопросам. "Обе стороны, - заметил Даян, - понимали, что они лишь выполняют мотивы переговоров, и их игра напоминала диалог двух глухих людей, которые еще не умеют читать по губам". С Каирской конференцией совпали еще два события. Одно из них - конференция арабских государств-отказников в Триполи, столице Ливии. Эти государства выступали против любого признания, переговоров или компромисса с Израилем. Президенты Сирии, Алжира, Южного Йемена и Ливии выступили с заявлением, в котором осудили Садата за "государственную измену" и объявили о намерении сформировать "фронт стойкости и противостояния". К этим государствам присоединилась ООП, объявившая экономический и дипломатический бойкот Египту из-за его переговоров с Израилем. Другим событием стал визит Бегина в Вашингтон.

Планы создания палестинской автономии

Цель поездки Бегина в Вашингтон заключалась в том, чтобы сбалансировать то огромное впечатление, которое произвел на него визит Садата в Иерусалим. Он добивался встречи с Картером, чтобы изложить планы Израиля по заключению мира с Египтом и предоставлению автономии палестинским арабам. Садат заявил не только о претензиях Египта на весь Синайский полуостров, но и о претензиях палестинцев на национальное самоопределение. Это второе требование поставило Бегина перед поистине острой дилеммой. Оно заставило его сделать выбор между идеологической приверженностью целостности Родины и стремлением к миру. Бегин решил эту дилемму и с помощью Моше Даяна нашел решение в виде плана создания палестинской автономии на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа. Суть плана заключалась в том, что он был нетерриториальным. Другими словами, автономия должна была распространяться не на землю, а только на людей, которые на ней живут. Вдохновителем этого плана был Зеев Жаботинский, который признавал необходимость уступки определенных прав палестинским арабам после возведения железной стены. Для Бегина план автономии имел два главных достоинства. Во-первых, он позволял ему остаться верным своему принципу недопущения иностранного суверенитета к западу от реки Иордан. Во-вторых, он не вынуждал ни одну из противоборствующих сторон отказываться от своих претензий и устремлений в отношении этой территории. Решение вопроса о суверенитете откладывалось на более поздний срок. Оставляя вопрос о суверенитете открытым, Бегин надеялся достичь двух целей, которые он поставил перед собой и своим правительством: сохранение целостности родины и достижение мира. Бегин разработал свой план автономии после длительных консультаций с министром иностранных дел, генеральным прокурором Ахароном Бараком и Генеральным штабом ЦАХАЛа. В Министерстве обороны был создан специальный аналитический центр под председательством генерал-майора Авраама Тамира, начальника отдела планирования Генштаба. Группа Тамира пришла к тому же выводу, что и премьер-министр: единственным практическим решением, которое устроило бы все стороны, является отмена израильского военного правительства на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа и замена его палестинской автономией. Перед отъездом в Вашингтон Бегин созвал специальное заседание министерского комитета по безопасности для обсуждения планов, которые он собирался представить Картеру. Некоторые министры, в том числе Ариэль Шарон, выразили опасение, что автономия будет развиваться в направлении создания палестинского государства. Однако комитет одобрил план с некоторыми поправками.

План Бегина по автономии состоял из двадцати шести статей. Он предусматривал упразднение израильского военного правительства и замену его административной автономией жителей Западного берега реки Иордан и сектора Газа на первоначальный пятилетний период. Арабские жители должны были избрать административный совет из одиннадцати членов с офисом в Вифлееме. В компетенцию совета будут входить все административные вопросы, касающиеся жителей. В его состав войдут одиннадцать департаментов, занимающихся вопросами образования, религии, финансов, транспорта, строительства и жилья, промышленности и торговли, сельского хозяйства, здравоохранения, труда и социального обеспечения, реабилитации беженцев, а также отправления правосудия и надзора за местными полицейскими силами. Ответственность за безопасность и общественный порядок должен был нести Израиль. Арабским жителям предоставлялось право свободного выбора между израильским и иорданским гражданством, и этот выбор должен был определять, где они должны будут голосовать. Совместный комитет Израиля, Иордании и административного совета должен был пересматривать и изменять существующее законодательство. Другой комитет должен был определить нормы иммиграции, включая иммиграцию беженцев. Гражданам Израиля должно было быть разрешено приобретать землю и селиться в Иудее и Самарии, а также в секторе Газа. Жителям этих территорий, выбравшим израильское гражданство, будет разрешено приобретать землю и селиться в Израиле. Эти принципы подлежат пересмотру по истечении пятилетнего периода. В статье 24 изложена позиция Израиля по важнейшему вопросу о суверенитете: "Израиль стоит на своем праве и претендует на суверенитет над Иудеей, Самарией и районом Газы. Зная о существовании других претензий, он предлагает, в интересах соглашения и мира, оставить вопрос о суверенитете в этих районах открытым".

16 декабря Бегин представил свои предложения по созданию палестинской автономии президенту Картеру и его помощникам. Американцы уже были знакомы с общими чертами предложений Израиля по миру с Египтом, но план создания автономии был для них новым. Бегин подчеркнул риски, связанные с уходом с Синая и предоставлением автономии палестинцам. Картер приветствовал предложения Бегина о мире с Египтом, но имел серьезные оговорки в отношении его плана создания палестинской автономии. Несмотря на эти оговорки, Бегин умолял Картера передать Садату его заинтересованность в личной встрече для обсуждения израильских предложений. Целью визита Бегина в Вашингтон, а затем в Лондон было получение международной легитимности своего подхода. Он полагал, что если Картер примет предложения, то Садату будет труднее от них отказаться. В своем заявлении для прессы Бегин был близок к тому, чтобы сказать, что президент Картер одобрил его план. Официальные представители Вашингтона в ответ заявили, что этот план является израильским предложением, и что Израиль и арабы должны обсудить его и принять решение.

25 декабря Бегин, Даян, Вейцман и их советники вылетели на встречу с президентом Египта в Исмаилию. Бегин рассматривал эту встречу как историческое событие, сравнимое с визитом Садата в Иерусалим. Однако между Вейцманом и другими министрами, особенно Даяном, существовали серьезные разногласия по поводу того, насколько Садат считает себя связанным обязательствами по решению палестинской проблемы. Вейцман утверждал, что чем быстрее они поймут проблемы Садата и ответят на его требования, тем меньше потребуется для его удовлетворения. В ходе обсуждений, предшествовавших поездке в Исмаилию, Вейцман придерживался мнения, что все, чего хотел Садат по палестинской проблеме, - это общая декларация принципов, которая вряд ли будет обязательной для кого-либо. "Он хочет фиговый листок", - повторял Вейцман снова и снова. "Если мы не дадим ему его сейчас, палестинская проблема превратится в ветвь, а потом и в дерево". Возможно, другим министрам понравились ботанические образы Вейцмана, но они не прислушались к его совету. Даян утверждал, что Садат захочет чего-то более конкретного. Вейцман считал, что Садат будет удовлетворен схемой автономии при условии, что это будет правильная автономия. Но Вейцман не считал предложенную им схему автономии правильной: "Наложенными ограничениями и оговорками Бегин и другие свели план автономии к карикатуре на подлинное самоуправление"

Саммит в Исмаилии привлек большое внимание международных СМИ, в том числе ста репортеров только из Израиля. Однако атмосфера на саммите была далеко не благожелательной. Личная встреча высокопоставленных делегаций сопровождалась бесконечными недоразумениями и даже оскорблениями. Египтян возмущали новые поселения, которые израильтяне начали активно строить в районе Рафаха. Судьба существующих израильских поселений на Синае еще не была определена, и для египтян это выглядело как очень грубая попытка предъявить им свершившийся факт. Израильтянам казалось, что подчиненные Садата не разделяют его стремления к миру и намеренно ставят препятствия на его пути. Египтяне видели в самом Бегине главное препятствие на пути к прогрессу. Бутрос Бутрос-Гали, государственный министр иностранных дел, включил следующий снимок израильской команды в Исмаилии в свою книгу "Дорога Египта в Иерусалим":

Черствость Бегина проявлялась в каждом его слове и каждом движении. Этот человек, государственный деятель и дипломат, был воинственным и представлял для меня опасность для мира и мирного процесса. С другой стороны, Вейцман, великий военный, очаровывал нас своим легкомысленным стилем, и его присутствие разряжало атмосферу. Даян был непредсказуем. В один момент он мог быть высокомерным и озлобленным, а в другой предлагал творческие решения и двигал процесс вперед.

Бегин изложил свои мирные предложения, а Садат заявил, что они неприемлемы и что Египет представит встречные предложения. Он настаивал на полном уходе Израиля, предоставлении палестинцам права на самоопределение и отказе от сепаратного мира. Бегин и Садат были полюсами друг друга, и напряжение между ними неуклонно росло. Их помощники не смогли составить согласованное коммюнике, поэтому на пресс-конференции прозвучали два отдельных заявления. Одно из них гласило: "Позиция Египта заключается в том, что на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа должно быть создано палестинское государство". Второе: "Позиция Израиля заключается в том, что палестинские арабы, проживающие в Иудее, Самарии и секторе Газа, должны иметь право на самоуправление".

Единственным достижением саммита в Исмаилии стало согласие Садата на предложение Бегина о создании двух рабочих групп - политической и гражданской и военной. Политический комитет должен был собираться в Иерусалиме под председательством министров иностранных дел Египта и Израиля, а военный комитет - в Каире под председательством министров обороны.

28 декабря в Кнессете состоялись политические дебаты. Бегин отчитался о своих переговорах в Вашингтоне и Лондоне, а также о встрече на высшем уровне в Исмаилии. Он зачитал полный текст своего плана создания автономии для палестинских арабов и изложил свои предложения по миру с Египтом. По итогам обсуждения заявления премьер-министра правительственный план автономии и руководящие принципы мира между Египтом и Израилем были одобрены большинством голосов 64 против 8 при 40 воздержавшихся. Наиболее яростная оппозиция правительственному предложению исходила не с лейбористской скамьи, а от членов правящей партии. Тем не менее, теперь Бегин получил не только парламентское, но и кабинетное одобрение своего мирного плана. Он мог бы последовать примеру Шарля де Голля, отвернувшись от своей партии и действуя в соответствии с собственными убеждениями. Однако Бегину не хватило смелости в своих мирных убеждениях. Столкнувшись с открытым бунтом внутри своей партии и решительным вызовом со стороны "Гуш Эмуним", требующим строительства новых поселений на Синае, он укрылся в националистической риторике, в которой был мастером в прошлом, и начал менять свой собственный мирный план, что должно было еще больше снизить его авторитет в глазах арабов. Он заявил, что никогда не собирался допускать перехода поселений на Синае под контроль Египта. Он также отрицал намерение отдать израильские аэродромы на Синае. Затем он неожиданно заявил, что резолюция 242 не распространяется на Западный берег реки Иордан и сектор Газа. Таким образом, он практически предвосхитил любые выводы, к которым могли бы прийти в результате переговоров два созданных в Исмаилии комитета.

17 января 1978 г. в Иерусалиме начались заседания политического комитета, которые завершились очередной неудачей. Делегацию Египта возглавлял вновь назначенный министр иностранных дел Мухаммед Ибрагим Камель. Его предшественник, Исмаил Фахми, подал в отставку в знак протеста против мирной инициативы Садата. В первый день удалось добиться некоторого прогресса, но речь Бегина, произнесенная на обеде в честь Камеля, разрушила атмосферу. Бегин начал свою речь со слов: "Министр иностранных дел Египта был еще очень молод, когда нацисты устроили евреям Холокост, поэтому он не понимает, как сильно они нуждались в возвращении в безопасное место своей исторической родины". Затем его тон стал более едким: "Арабы уже очень давно пользуются самоопределением в двадцати одной арабской стране. Неужели для Израиля слишком много, чтобы иметь одну страну среди двадцати одной? НЕТ, заявляю я самым громким голосом, НЕТ отходу к границам 1967 года, НЕТ самоопределению террористов". Позже тем же вечером Камель позвонил Садату и сообщил, что Бегин отказался от конструктивных переговоров. Садат приказал Камелю и его людям собирать вещи и возвращаться домой. Военный комитет продолжил свои обсуждения в Каире под руководством Эзера Вейцмана и его противника, генерала Абдель Гани Гамасси. Атмосфера в Каире была гораздо более спокойной и сердечной, чем в Иерусалиме. Вейцман установил теплые личные отношения с египетскими лидерами, особенно с Садатом. Однако после приостановки политических переговоров реального прогресса достичь не удалось. Эти комитеты стали последней серьезной попыткой двусторонних переговоров между Египтом и Израилем. Впоследствии американцам пришлось вмешаться, чтобы предотвратить крах мирной инициативы Садата.

Садат дал интервью египетскому еженедельнику "Октябрь", в котором обрушился с яростью на Израиль и заявил, что потерял надежду на то, что с ним удастся договориться об основах мира. Израиль был не менее отвергающим государством, чем Сирия. Израиль посеял ветер и, соответственно, пожнет вихрь. Своим визитом в Иерусалим он дал Израилю перспективу мира, безопасности и легитимности, но ничего не получил взамен. Он рисковал не только своим политическим будущим, но и жизнью, но при этом считал, что тем самым положил конец арабо-израильскому конфликту. Однако Израиль отказывался согласиться на предложенные им принципы мира, которые предусматривали возвращение Израилю Синая, Западного берега реки Иордан и Голанских высот и признавали право палестинцев на государственность. Согласившись на это, Израиль получил бы признание арабских стран, а также нормальные отношения с соседями. Проще говоря, добавил он, Израиль должен выбирать между территориями и миром. Среднего пути не существует.

Садат не понял истинных целей и устремлений Бегина. Как заметил Элиаху Бен Элиссар, Бегин тоже ставил перед собой амбициозные цели, но в противоположном направлении. Он хотел вывести Египет из круга войны и был готов заплатить за это высокую цену. Но он не собирался включать в эту цену территорию за пределами Синайского полуострова. Если Садат считал свою поездку в Иерусалим судьбоносной, то Бегин рассматривал ее с более практической точки зрения. Часто повторяемое Садатом заявление о том, что психологический барьер составляет 70% арабо-израильского конфликта, подразумевало, что после его визита для переговоров осталось только 30%. Бегин был жестким политиком и поэтому не хотел платить материальными средствами за инициативу, пусть даже блестящую, направленную на преодоление психологических барьеров. По оценке Бен Элиссара, Садат не смог понять глубину страха израильтян перед тем, что они считали решимостью арабов не допустить еврейской независимости на Ближнем Востоке: "Садат не понимал масштабов нежелания подавляющего большинства израильтян расстаться с "железной стеной", независимо от того, знакомы они с этой статьей Жаботинского или нет. Территория тоже была частью "железной стены".

Садат был в отчаянии. 3 февраля он вылетел в США и напрямую обратился за поддержкой к Картеру. Картер, разделявший отчаяние Садата по поводу жесткой линии Бегина в отношении Синая и Западного берега, не мог не отнестись к нему с пониманием. Визит Садата стал также триумфом средств массовой информации. Он вызвал симпатии американской общественности и даже сумел убедить некоторых еврейских лидеров в неразумности действий Бегина. Бегин отправился в Вашингтон 21 марта, чтобы попытаться сбалансировать эффект от визита Садата. Его визит был отложен, поскольку 11 марта группа палестинских террористов совершила нападение на автобус на прибрежной дороге Хайфа - Тель-Авив, убив 35 пассажиров и ранив 71 человека. Через три дня Израиль начал операцию "Литани". Крупные силы ЦАХАЛа прочесали всю территорию Южного Ливана до реки Литани, чтобы уничтожить базы ООП. Это была не самая эффективная операция ЦАХАЛа. Большинство боевиков ООП бежало на север, а гражданское население приняло на себя основную тяжесть израильского вторжения. Были разрушены деревни, совершено несколько военных преступлений, тысячи мирных жителей в панике бежали из своих домов.

К моменту прибытия команды Бегина в Вашингтон было задано много вопросов о масштабах, целях и методах израильской операции в Южном Ливане. Американцы рассматривали операцию как чрезмерную реакцию на массовое убийство на прибрежной дороге, что имело последствия для поиска мира. Поиск мира был главным пунктом повестки дня встречи Картера и Бегина. Картер напомнил, что это уже третий визит Бегина в Вашингтон. Если раньше он был полон надежд, то теперь он ругал Бегина за отказ от поселений на Синае, за отказ от политического контроля над Западным берегом реки Иордан и за отказ предоставить палестинцам право выбора по истечении пятилетнего периода: присоединиться к Иордании, присоединиться к Израилю или сохранить статус-кво. "Хотя Картер говорил скучным монотонным голосом, в его холодных голубых глазах была ярость, а взгляд был кинжально острым", - вспоминал Даян. "Его представление о нашей позиции было в основном верным, но оно не могло быть выражено в более враждебной форме". Позже Бегин признался своим помощникам, что это был один из самых трудных моментов в его жизни. Он вернулся домой в состоянии шока, в ушах звенели обвинения американцев.

Американское давление на Бегина было неослабевающим. Вскоре после его возвращения на родину американцы прислали официальный документ, содержащий перечень вопросов о будущем Западного берега реки Иордан и сектора Газа по окончании пятилетнего переходного периода. Бегин, чьи политические проблемы усугублялись плохим самочувствием, смог сформулировать свой ответ на эти вопросы только во второй половине июня. По сути, его ответ сводился к тому, что по истечении пяти лет Израиль не готов обсуждать ни будущее территорий, ни вопрос о суверенитете над ними, а только "характер будущих отношений" между собой и их жителями. Даже эта уклончивая формула была одобрена кабинетом только после ожесточенных споров.

Вооружившись этим решением, Моше Даян 17 июля отправился на встречу в английский замок Лидс с Мухаммадом Ибрагимом Камелем и американским госсекретарем Сайрусом Вэнсом. Камель и Даян представили документы с изложением своих позиций, но попытка преодолеть пропасть между ними закончилась неудачей. Не получив разрешения кабинета министров, Даян высказал свое личное мнение о том, что если предложение Израиля о палестинской автономии будет принято, то по истечении пяти лет Израиль будет готов к обсуждению вопроса о суверенитете над Западным берегом реки Иордан и сектором Газа. Бегин был недоволен тем, что Даян превысил свои полномочия, но все же пошел на определенные меры, чтобы добиться одобрения новой формулы кабинетом министров. Однако новая формула была лишь "фиговым листком", и в этом качестве она была отклонена Садатом. 27 июля Садат приказал израильским участникам военного комитета покинуть Каир. Единственной надеждой на спасение мирной инициативы оставалось давление Америки на Израиль.

В начале августа Сайрус Вэнс посетил Израиль и Египет с целью урегулирования кризиса. Он привез с собой приглашение на встречу на высшем уровне в США на уровне глав правительств - Картера, Садата, Бегина. Садат с готовностью и без каких-либо предварительных условий принял приглашение Картера на президентскую встречу в Кэмп-Дэвиде (штат Мэриленд). Он не потребовал от Израиля предварительного обязательства о полном выводе войск или о самоопределении палестинцев, но ожидал, что Картер поддержит его в этих требованиях в Кэмп-Дэвиде. Садат настоятельно требовал, чтобы Бегин и он были наделены правом не только обсуждать, но и принимать решения на месте от имени своих правительств, и чтобы каждый из них взял с собой своих доверенных советников.

Бегин тоже принял приглашение, не выдвигая никаких предварительных условий. Хотя он все еще находился под сильной атакой сторонников жесткой линии в своей партии за слишком большие уступки, настроение в стране изменилось в противоположную сторону в результате успеха Садата в преодолении знаменитого психологического барьера. В начале марта группа из примерно 350 офицеров запаса подписала открытое письмо, призывающее премьер-министра изменить свои приоритеты и согласиться на обмен территорий на мир. Вслед за этим письмом возникло новое движение, назвавшее себя Peace Now. Оно организовало массовые демонстрации и митинги, призывая правительство не упустить шанс на мир, и заручилось поддержкой тридцати депутатов Кнессета от шести партий. Саммит в Кэмп-Дэвиде открылся 5 сентября. Накануне отъезда израильской делегации организация Peace Now организовала демонстрацию на центральной площади Тель-Авива, в которой приняли участие около 100 тыс. человек. Это была крупнейшая политическая демонстрация в истории Израиля и яркое проявление народного стремления к миру.

Кэмп-Дэвидские соглашения

Менахем Бегин отправился на встречу в Кэмп-Дэвид хорошо подготовленным. Он взял с собой большую группу помощников и советников, включая министров иностранных дел и обороны. Все его советники придерживались более прагматичных и гибких взглядов, чем он сам. Состав делегации и большое количество экспертов указывали на то, что он хотел, чтобы конференция прошла успешно. О том, что он хотел успеха, говорит и тот факт, что он заставил кабинет министров наделить команду министров правом принимать решения на месте, не оглядываясь назад. Он знал, что придется принимать трудные решения, и если бы он хотел избежать их, то не стал бы просить кабинет делегировать свои полномочия. В то же время у Бегина были свои "красные линии". По вопросу о статусе Иерусалима он не был готов идти ни на какие компромиссы. Второй "красной линией" было требование суверенитета над Западным берегом реки Иордан: по этому вопросу компромисса быть не должно. Третьей "красной линией" было качество мира: без полного мира с Египтом не должно было быть полного ухода с Синая. Одним словом, Бегин отправился в Кэмп-Дэвид, чтобы добиться мира, но это должен был быть мир его типа - мир, гарантирующий его видение Великого Израиля.

Моше Даян дал следующий обзор хода конференции в Кэмп-Дэвиде и отношений между Бегином и другими членами израильской делегации:

Встреча на высшем уровне в Кэмп-Дэвиде продолжалась тринадцать дней, начавшись 5 сентября 1978 года и закончившись 17 сентября. Она оказалась решающим, самым сложным и наименее приятным этапом египетско-израильских мирных переговоров. Различия между позициями Картера, Садата и Бегина были многочисленными, широкими и принципиальными, и для достижения договоренности всем трем сторонам пришлось преодолевать мучительные психологические и идеологические кризисы. Это означало отказ от давно устоявшихся традиционных взглядов и позиций и занятие новых.

В ходе обсуждений возникали острые и зачастую ожесточенные споры между нами и египтянами, а еще больше - с американцами. К моему сожалению, даже дискуссии внутри нашей израильской делегации не всегда были спокойными. Бывали моменты, когда, только стиснув зубы и сжав кулаки, я мог удержать себя от взрыва. Никто не оспаривал право Бегина, как премьер-министра и главы нашей делегации, быть окончательным и полномочным арбитром позиции Израиля по всем рассматриваемым вопросам. Но никто из нас не был склонен принимать, как Синайские скрижали, те его взгляды, которые казались нам крайними и неразумными. Мы не всегда расходились во мнениях, более того, по большинству вопросов мы придерживались одинаковых взглядов. Но в тех случаях, когда я не соглашался с ним и ставил под сомнение его предложения, он приходил в ярость и отвергал любое предложение, которое ему не нравилось, как способное нанести Израилю неоценимый вред.

С израильской стороны Бегин проявлял упрямство, а его делегация - гибкость и даже снисходительность. Модель переговоров с египетской стороны была обратной: Садат проявлял гибкость, а его делегация - жесткость, и это использовалось им как рычаг давления на американцев и израильтян. Самым странным членом египетской делегации был Хасан Тухами, астролог Садата, придворный шут, святой человек и помощник по поднятию боевого духа. Бывший армейский офицер, Тухами превратился в религиозного мистика, считая, что во сне получает указания непосредственно от Пророка. Он считал себя своего рода египетским Саладином, на которого возложена особая миссия - вернуть Иерусалим и защитить ислам. Садат относился к нему спокойно и наслаждался его обществом, но другие египетские чиновники считали его сумасшедшим. Тухами раздавал своим коллегам кусочки амбры, советуя растворять ее в чае, так как это придаст им сил для противостояния израильтянам. Некоторые из них использовали это пахучее вещество из кишечника кашалота, но Бутрос Бутрос-Гали отказался от этого предложения.

С каждым днем Кэмп-Дэвид все больше напоминал тюремный лагерь. Чтобы отвлечь гостей, американцы организовали поездку в Национальный военный парк Геттисберга, где проходили важные сражения Гражданской войны в США. Во время прогулки по полю боя Бутрос-Гали оказался между Моше Даяном и Хасаном Тухами. Обезумевший Тухами спросил министра иностранных дел Израиля: "Вы - антихрист?". Ответа не последовало. Тогда Тухами заявил, что намерен въехать в Иерусалим на белом коне и занять пост губернатора города. Даян вежливо улыбнулся, но ничего не прокомментировал, и это только укрепило Тухами в его заблуждении.

В течение первых пяти дней в Кэмп-Дэвиде обсуждение шло по кругу и зашло в тупик. Бегин пошел на некоторые уступки, но не в вопросе контроля Израиля над Западным берегом реки Иордан. 10 сентября американцы представили документ, послуживший основой для окончательного соглашения, но для этого потребовалось двадцать три черновика. Израильтяне представили контрпредложение, но два других участника отвергли его. Картер оказывал сильное давление на Бегина, заставляя его смягчать свою позицию на каждом этапе переговоров. Он не оставлял сомнений в том, что в случае провала саммита вина будет возложена на Бегина, что приведет к катастрофическим последствиям для американо-израильских отношений. На Садата также оказывалось сильное давление - со стороны Картера, чтобы он проявил больше гибкости, и со стороны его советников, чтобы он стоял на своем. Мухаммед Ибрагим Камель подал в отставку в Кэмп-Дэвиде, поскольку считал, что Садат уступил по всем существенным вопросам, связанным с Западным берегом реки Иордан и сектором Газа, в результате чего Египет оказался в изоляции в арабском мире. Камель стал вторым министром иностранных дел, подавшим в отставку в знак протеста против политики Садата.

Двумя основными камнями преткновения на переговорах были израильские поселения на Синае и в Иерусалиме. Бегин очень хотел сохранить эти поселения, включая Неот Синай, где он планировал жить на пенсию. Но египтяне были непреклонны в своем желании вернуть каждый квадратный фут своей земли, и Бегин в конце концов уступил. Уступка была облегчена телефонным звонком Ариэля Шарона, в котором бывший генерал-"ястреб" по просьбе министра обороны заверил премьер-министра, что эвакуация всех поселений и баз на Синае не повлечет за собой неуправляемых рисков для безопасности. Однако Бегин поставил эвакуацию синайских поселений в зависимость от ратификации Кнессетом. Еще более фундаментальными были разногласия по Иерусалиму. Садат хотел включить Восточный Иерусалим в состав Западного берега реки Иордан. Бегин настаивал на том, что единый Иерусалим является вечной столицей Израиля. 17 сентября, в последний день работы конференции, кризис достиг своего апогея: египетская делегация собирала вещи, чтобы вернуться домой. В последний момент кризис был урегулирован путем обмена письмами. Садат и Бегин передали Картеру письма с изложением своей позиции по Иерусалиму, а Картер передал Садату письмо, в котором подтверждалось, что США по-прежнему выступают против присоединения Восточного Иерусалима к Израилю.

Кэмп-Дэвидские соглашения были подписаны в ходе впечатляющей церемонии в Белом доме 17 сентября 1978 года. Оба соглашения были озаглавлены "Рамки мира на Ближнем Востоке" и "Рамки для заключения мирного договора между Израилем и Египтом". В преамбуле первого соглашения говорилось: "Согласованной основой для мирного урегулирования конфликта между Израилем и его соседями является резолюция Совета Безопасности ООН 242 во всех ее частях". Рамочная программа касалась Западного берега реки Иордан и сектора Газа и предусматривала не что иное, как "решение палестинской проблемы во всех ее аспектах". Египет, Израиль, Иордания и представители палестинского народа должны были принять участие в переговорах, которые должны были проходить в три этапа. На первом этапе должны были быть установлены основные правила избрания "органа самоуправления" на территориях и определены полномочия этого органа. На втором этапе, после создания органа самоуправления, должен был начаться переходный период. Военное правительство Израиля и его гражданская администрация будут выведены, вооруженные силы Израиля также будут выведены, а оставшиеся силы передислоцированы в определенные пункты обеспечения безопасности. На третьем этапе, не позднее третьего года после начала переходного периода, должны были состояться переговоры по определению окончательного статуса Западного берега и сектора Газа. Эти переговоры должны были признать "законные права палестинского народа и его справедливые требования".

"Рамочная программа мира на Ближнем Востоке" была заведомо двусмысленной по многим важнейшим вопросам, чтобы сделать возможным достижение согласия. Тем не менее, она содержала ряд принципов и положений, против которых Бегин в прошлом решительно возражал. Например, первоначально Бегин отказался включить в документ преамбулу резолюции 242, поскольку в ней подчеркивалась недопустимость приобретения территории путем войны, но в итоге согласился на "резолюцию 242 во всех ее частях". Каждая сторона могла интерпретировать это по-своему. Еще одной уступкой стал вывод вооруженных сил с Западного берега реки Иордан. Однако наибольший отход Бегина от догматов ревизионистского сионизма и от позиции всех предыдущих израильских правительств заключался в признании "законных прав палестинского народа и его справедливых требований". Семантические приемы использовались для того, чтобы скрыть значение изменений в ивритском тексте соглашения. Так, в английском тексте говорилось о Западном берегу реки Иордан и секторе Газа, а в иврите - об Иудее, Самарии и районе Газа. Аналогично, термин "палестинцы" в ивритском тексте звучит как "арабы Земли Израиля". Однако только английский текст соглашения имел обязательную силу для всех сторон.

Документ "Рамочная программа заключения мирного договора между Израилем и Египтом" был менее сложным и запутанным. Она предусматривала заключение мирного договора в течение трех месяцев и реализацию его условий в течение двух-трех лет после его подписания. Договор должен был основываться на четырех принципах: полный уход Израиля с Синая и признание суверенитета Египта над этой территорией, демилитаризация большей части Синая, размещение сил ООН для контроля за демилитаризацией и обеспечения свободы судоходства в Суэцком заливе и Суэцком канале, а также полная нормализация отношений между Египтом и Израилем. Согласно графику, нормализация должна была начаться после вывода израильских войск из западной части Синая. Это означало, что еще в течение двух лет Израиль будет сохранять контроль над территорией к востоку от линии Эль-Ариш - Рас-Мухаммед с гражданскими поселениями, армейскими лагерями и аэродромами.

По возвращении из Кэмп-Дэвида Бегин был встречен демонстрациями поддержки со стороны организации Peace Now и демонстрациями протеста со стороны националистического лагеря. Группа сторонников Херута поджидала его у ворот Иерусалима с черными зонтиками в руках. Они кричали "Чемберлен" и обвиняли его в умиротворении врагов Израиля. Критики делали акцент не на согласии Египта на мир и нормализацию обстановки, а на сдаче всего Синая и отказе от расположенных там гражданских поселений.

Бегину потребовались все его навыки политика и парламентария, чтобы добиться ратификации Кэмп-Дэвидских соглашений. Он знал, что если бы он обратился за одобрением к своей собственной партии, то не получил бы большинства голосов. Поэтому он отказался от консультаций в своей партии и назначил заседание кабинета министров на 24 сентября, а дебаты в Кнессете - на следующий день, не оставив времени для созыва заседания комиссии Кнессета по иностранным делам и безопасности. Заседание кабинета продолжалось семь часов. Бегин прямо и решительно выступил в защиту соглашений, безжалостно обрушившись на критиков и колеблющихся. В конце заседания кабинет одобрил предложение Бегина подавляющим большинством голосов. Одиннадцать министров проголосовали "за", двое - "против", один воздержался. Религиозные министры не принимали участия в голосовании, поскольку их партии не успели сформулировать свою позицию. Решение кабинета уполномочило премьер-министра внести в Кнессет резолюцию, одобряющую Кэмп-Дэвидские соглашения и разрешающую правительству эвакуировать израильских поселенцев с Синайского полуострова.

Выступление Бегина в Кнессете сопровождалось овациями и криками. "Я несу в Кнессет, - сказал он, - а через Кнессет - народу, весть об установлении мира между Израилем и самым сильным и крупным из арабских государств, а также, в конечном счете и неизбежно, со всеми нашими соседями". Шутники обвинили Бегина в том, что он преподносит Кнессету свершившийся факт. Бегин отверг это обвинение. По его словам, соглашение, достигнутое в Кэмп-Дэвиде, должно было быть одобрено Кнессетом. Кнессет мог одобрить его и тем самым превратить в основу для переговоров с Египтом о заключении мирного договора. Или же он может отклонить его, и тогда соглашение не будет иметь юридической силы, а переговоры с Египтом не состоятся. Решение должен был принять Кнессет. Лидер оппозиции Шимон Перес поздравил премьер-министра и правительство с "трудным, сложным, но жизненно важным решением, которое они приняли, чтобы обеспечить мир такой ценой, которая считалась невозможной для этого правительства". Перес призвал своих сторонников поддержать соглашение как лучшую надежду на мир. По его словам, голосование против правительства будет воспринято как отказ от протянутой руки Египта и дружеских советов Америки.

По окончании дебатов, продолжавшихся 17 часов, в голосовании приняли участие все 120 депутатов Кнессета. В результате за предложение правительства проголосовали 84 человека, против - 19, воздержались - 17. Большинство депутатов-лейбористов проголосовали за предложение, и без их поддержки оно, скорее всего, было бы провалено. Большинство депутатов, выступивших против предложения или воздержавшихся, представляли Ликуд и Национально-религиозную партию. Из 84 голосов "за" только 46 поступили из рядов коалиции, и только 29 - от 43 членов Ликуда. При голосовании воздержались такие видные представители Ликуда, как спикер Кнессета Ицхак Шамир и председатель комитета по иностранным делам и безопасности Моше Аренс. После голосования в Кнессете Кэмп-Дэвидское соглашение вступило в силу. В целом по стране поддержка соглашения была более значительной и восторженной, чем в Кнессете. Опрос общественного мнения показал, что 82% опрошенных высказались за соглашение.

В некотором смысле самым удивительным достижением Бегина стало его собственное одобрение соглашения, которое он представил на рассмотрение Кнессета. Американское давление в Кэмп-Дэвиде, вероятно, вынудило его пойти на большие уступки, чем он предполагал, но он не перешел "красной черты". Моше Даян и Эзер Вейцман, внесшие огромный вклад в успех конференции, считали, что Бегин еще долго будет сожалеть об уступках, сделанных им в Кемп-Дэвиде. Арье Наор, который был ближе к Бегину как в личном, так и в политическом плане, не видел никаких признаков такого сожаления. По словам Наора, Бегин долго мучился над выбором, но, сделав его, ни разу не поколебался в своей убежденности, что это был правильный выбор. Кэмп-Дэвидские соглашения, по мнению Бегина, были не только необходимы для нейтрализации Египта как активного конфронтационного государства и, таким образом, принесли Израилю долгие годы мира и спокойствия, но и являлись лучшей гарантией недопущения иностранного суверенитета над западной частью Земли Израиля. Бегин считал, что, подписав Кэмп-Дэвидские соглашения, он добился для Израиля двух основных целей своей политики - мира и целостности родины.

Мирный договор с Египтом

В Кэмп-Дэвиде был установлен трехмесячный срок для завершения мирного договора между Израилем и Египтом. Бегин и Садат пообещали друг другу постараться достичь этого за два месяца, но в итоге для завершения переговоров потребовалось шесть месяцев. Присуждение Нобелевской премии мира стало для двух лидеров стимулом к продолжению начатого пути. Однако внутриполитическая оппозиция сузила возможности для маневра. Бегин подвергался постоянным нападкам со стороны своих коллег по партии за уступки, на которые он пошел в Кэмп-Дэвиде. Теперь он чувствовал, что Моше Даян и Эзер Вейцман слишком рьяно рвутся к миру с Египтом практически любой ценой и что именно он должен затормозить процесс.

Садат подвергся ожесточенной атаке внутри страны и в арабском мире за подписание Кэмп-Дэвидских соглашений. Соглашения предусматривали роль Иордании и представителей палестинского народа в переговорах об автономии Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Король Хусейн, несмотря на уговоры американцев, отказался от участия в переговорах. Так же поступили и палестинцы оккупированных территорий. ООП осудила Кэмп-Дэвидские соглашения и развернула пропагандистское наступление на Садата. В ноябре 1978 года в Багдаде состоялась встреча арабских стран на высшем уровне. На нем было подтверждено рабатское определение ООП как единственного законного представителя палестинского народа, принятое в 1974 г., и пригрозили Египту исключением из Лиги арабских государств, если он заключит сепаратный мир с Израилем.

Египетская национальная гордость и израильское высокомерие усугубляли трудности достижения соглашения. Некоторые израильские переговорщики помнили о необходимости не создавать впечатления, что они диктуют условия победителю. Другие же вели себя так, будто, раз они уступают Синай, то египтяне должны уступить по всем остальным пунктам. Но египтян не переполняло чувство благодарности за эту израильскую уступку. Они считали, что Синай - это египетская земля, что Израиль захватил ее силой и что именно Израиль должен вернуть ее в обмен на мир. Кроме того, египтяне не считали, что пришли на переговоры в качестве побежденной страны. Для них октябрьская война 1973 года была предметом национальной гордости: они прорвали линию Бар-Лева, перешли на восточную сторону Суэцкого канала и успешно вступили в бой с ЦАХАЛом. Тот факт, что ЦАХАЛ впоследствии переиграл их, не изменил этого восприятия. Более того, они рассматривали вывод израильских войск с Синая в 1974 и 1975 годах как политическое достижение, вытекающее из их военного успеха.

12 октября в Вашингтоне на уровне министров иностранных дел начались переговоры о заключении мирного договора. Переговоры были затяжными, трудными и сопровождались кризисами. На пути к соглашению стояли три основных препятствия. Первое - противоречие между египетско-израильским мирным договором и договорами Египта с арабскими государствами, согласно которым Египет должен был присоединиться к ним в случае войны с Израилем. Египет предложил общую формулу, которая не удовлетворила израильтян. Израиль хотел, чтобы в мирный договор был включен пункт о том, что этот договор будет иметь приоритет перед другими обязательствами Египта. Вторым препятствием стал вопрос об увязке нормализации отношений между Египтом и Израилем с переговорами о палестинской автономии. Египет хотел увязать двусторонние отношения с палестинским вопросом, чтобы не создавалось впечатление, что он приступает к сепаратному миру. Израиль не был готов сделать мирный договор с Египтом частью другого соглашения. Он хотел, чтобы этот договор был самостоятельным. Третье препятствие было связано с установлением дипломатических отношений и обменом послами. В Кэмп-Дэвиде было решено, что это произойдет одновременно с отходом Израиля к линии Эль-Ариш - Рас-Мухаммад. Впоследствии Египет предложил более постепенный процесс, начиная с обмена поверенными в делах и заканчивая, возможно, установлением полных дипломатических отношений после завершения эвакуации с Синая. Израиль настаивал на установлении дипломатических отношений сразу после завершения первого этапа вывода войск.

Израиль внес огромный вклад в это дело, активизировав поселенческую деятельность на Западном берегу реки Иордан. Президент Картер утверждал, что в Кэмп-Дэвиде Бегин обещал ему, что замораживание строительства поселений будет продолжаться до завершения переговоров о палестинской автономии. На это Бегин ответил, что он обещал только заморозить строительство в течение трех месяцев, отведенных на переговоры по мирному договору между Египтом и Израилем, и что замораживание не исключает "уплотнения" существующих поселений. В середине ноября переговоры прервались, обе делегации собрали вещи и вернулись на родину. Сайрус Вэнс предпринял несколько попыток возобновить переговоры, но безрезультатно. В январе 1979 года в результате исламской революции был свергнут шах Ирана, и это дало обеим странам пищу для размышлений. Египтяне опасались, что нормализация отношений с Израилем приведет их к конфликту с радикальными элементами в исламском мире. Для израильтян, чьи поставки нефти из Ирана были мгновенно прекращены, отказ от синайских месторождений представлялся чреватым.

Американцы, также потерпевшие неудачу после падения шаха, созвали вторую встречу в Кэмп-Дэвиде 21 февраля 1979 года. Премьер-министр Мустафа Халиль и министр иностранных дел Моше Даян провели четыре дня по уже знакомой схеме, так и не сумев прийти к какому-либо соглашению. Картер решил лично посетить Египет и Израиль в начале марта, чтобы выйти из тупика. Позже он признался, что новая инициатива была "актом отчаяния". 7 марта Картер прибыл в Каир, где его ждал восторженный прием, и достиг взаимопонимания с Садатом по целому ряду вопросов. В Иерусалиме Картер провел встречи с членами кабинета министров и Комитета по иностранным делам и безопасности, а также выступил с обращением к Кнессету. Однако встречи Картера и Бегина были напряженными и непродуктивными. Бегин не способствовал этому, отказываясь парафировать любое соглашение с американцами без предварительного вынесения его на обсуждение и утверждение кабинета министров и Кнессета. 13 марта, когда Картер уже собирался отказаться от своей миссии, были достигнуты компромиссные формулы по всем остававшимся вопросам. Картер вылетел в Каир, чтобы представить новые формулы Садату. Он встретил Садата в аэропорту и заручился его согласием на все изменения. В присутствии Садата Картер позвонил Бегину, чтобы объявить о прорыве.

Мирный договор между Египтом и Израилем явился детальным воплощением принципов, согласованных в Кэмп-Дэвиде. В преамбуле договора говорилось, что он является важным шагом в поисках всеобъемлющего мира на Ближнем Востоке и в урегулировании арабо-израильского конфликта во всех его аспектах. Согласно статье 1, Израиль должен был вывести свои вооруженные силы и гражданское население с Синайского полуострова до международной границы, чтобы Египет мог возобновить осуществление своего полного суверенитета над полуостровом. После завершения первого этапа вывода израильских войск должны были быть установлены полноценные дипломатические отношения. Последующие статьи касались мер безопасности на Синае, размещения сил ООН, свободы судоходства и различных аспектов нормализации отношений. Договор сопровождался меморандумом о взаимопонимании, гарантирующим поставки израильской нефти в течение следующих 15 лет, заверяющим Израиль в американской поддержке в случае нарушений, а также обязующимся быть "отзывчивым" к военным и экономическим требованиям Израиля. Наконец, в совместном письме Садата и Бегина Картеру содержалось обязательство начать переговоры об автономии Западного берега реки Иордан и сектора Газа в течение месяца после ратификации мирного договора. Это должно было скрыть тот факт, что Садат согласился на сепаратный мир с Израилем. В итоге Бегин получил то, что хотел: самостоятельное мирное соглашение с Египтом.

Заслушав доклад Бегина и Даяна, кабинет министров одобрил мирный договор с Египтом. Затем Бегин обратился к Кнессету с просьбой одобрить мирный договор, приложения к нему и сопроводительные письма. В дебатах, продолжавшихся двадцать восемь часов, приняли участие практически все члены Кнессета, включая большинство министров. 22 марта Кнессет одобрил мирный договор: 95 проголосовали "за", 18 - "против", 2 воздержались, 3 заявили, что не принимают участия в голосовании.

На следующий день Бегин отправился в Вашингтон во главе большой делегации, в которую входили участники переговоров, представители правительства и оппозиции. Мирный договор был подписан 26 марта 1979 года в ходе торжественной церемонии на Южной лужайке Белого дома в присутствии сотен гостей и телерепортеров со всего мира. С речами выступили Картер, Садат и Бегин, каждый из которых подчеркнул историческое значение этого события, привел цитаты из Библии и сделал друг другу комплименты. Бегин похвалил Картера за самоотверженность, а Садата - за мужество, которое помогло изменить ход истории.

После заключения мирного договора с Израилем Египет был исключен из Лиги арабских государств. Главным обвинением в адрес Египта стало то, что он нарушил правила и заключил сепаратную сделку с противником. Это усугублялось опасениями, что за договором скрывается тайный союз между Израилем и Египтом при поддержке США. Конспирологи считали, что Египет будет политическим лидером, Израиль - технологическим, а США - финансовым, и вместе этот триумвират сможет доминировать на Ближнем Востоке. Несмотря на враждебность арабских стран, реализация мирного договора между Израилем и Египтом прошла гладко и в соответствии с планом. 26 мая 1979 года Египту был возвращен Эль-Ариш, 15 ноября в качестве жеста доброй воли был досрочно возвращен монастырь Святой Екатерины, а 25 ноября Египту были переданы нефтяные месторождения в Альме. 26 января 1980 года была открыта граница между Египтом и Израилем, после того как Израиль отступил на линию Эль-Ариш - Рас-Мухаммед, передав Египту 80% Синайского полуострова. 26 февраля были установлены дипломатические отношения, состоялся обмен послами, а на здании посольства Израиля в Каире был поднят израильский флаг. Значительный прогресс был достигнут в установлении нормальных экономических отношений, наземных и воздушных линий связи, туристических объектов.

В то же время возникли реальные проблемы в решении вопроса о палестинской автономии. Бегин вел переговоры об автономии таким образом, чтобы ничего не добиться. Первым признаком этого стало назначение Бегиным д-ра Йосефа Бурга, министра внутренних дел, главой израильской команды переговорщиков из шести человек. Бург был лидером Национально-религиозной партии, которая считала право Израиля на Иудею и Самарию закрепленным в Священном Писании и поддерживала поселенческую деятельность "Гуш Эмуним". Было нечто символическое в том, что ведение переговоров по Западному берегу было поручено министру внутренних дел, а не министру иностранных дел. Бегин предпочитал Бурга Даяну, потому что Даян хотел, чтобы переговоры об автономии увенчались успехом, и имел некоторые образные представления о том, как их вести.

Еще одним признаком того, что Бегин не хотел успеха переговоров об автономии, стало изменение его собственного плана. Он всегда считал, что автономия должна быть предоставлена жителям Западного берега реки Иордан и сектора Газа, а не территории. Однако при разработке своего плана автономии он предложил оставить вопрос о суверенитете открытым. Соответствующий пункт гласил: "Израиль отстаивает свое право и претензии на суверенитет над Иудеей, Самарией и районом Газы. Зная о существовании других претензий, он предлагает, в интересах соглашения и мира, оставить вопрос о суверенитете в этих районах открытым". Однако после подписания мирного договора с Египтом Бегин не захотел повторять этот текст и предложил кабинету министров новый вариант. Он гласил: "По окончании пятилетнего переходного периода Израиль сохранит свои права на суверенитет на территориях Земли Израиля - в Иудее, Самарии и районе Газы". В новом варианте также прямо говорилось, что Израиль не согласится на создание палестинского государства. Даян понимал, что палестинцы не смогут согласиться на переговоры на такой основе, и оставил решение вопроса в руках Бегина и Бурга. Последней каплей для Даяна стало решение правительства экспроприировать частные земли на Западном берегу, чтобы освободить место для новых поселений религиозных фанатиков из Гуш Эмуним. 2 октября Даян направил Бегину письмо с просьбой об отставке из правительства. Причиной отставки было названо несогласие с официальной линией по вопросу об автономии и с тем, как велись переговоры об автономии.

В течение полугода Бегин исполнял обязанности собственного министра иностранных дел, пока в начале марта 1980 г. не назначил на этот важнейший пост Ицхака Шамира. Бегин и Шамир имели давние политические разногласия, восходящие к временам, предшествовавшим обретению независимости, когда Бегин командовал "Иргуном", а Шамир возглавлял более экстремистскую "Банду Штерна". В последнее время Шамир высказывал сомнения по поводу мирной политики правительства Бегина. Шамир, по его собственному признанию, не был естественным кандидатом на высший пост в МИДе - оплоте лейбористского движения: "Я был признанным "сторонником жесткой линии", человеком, который воздержался при голосовании по Кэмп-Дэвидским соглашениям в 1978 году, а затем в 1979 году при голосовании по мирному договору с Египтом, и который, по мнению многих, вероятно, проголосовал бы против обоих соглашений, если бы чувствовал себя свободным". Вряд ли это можно назвать рекомендацией для министра иностранных дел, ведь эти соглашения и договор были краеугольным камнем израильской внешней политики." Что объединяло Бегина и Шамира, так это глубокая идеологическая приверженность целостности родины. Намеренно или нет, но назначение Шамира стало сигналом для Египта о том, что эпоха израильских уступок закончилась. Оно также дало понять внутри страны и за рубежом, что прагматизм, приведший к заключению мирного договора с Египтом, подошел к концу и что отныне внешняя политика будет строиться в соответствии с идеологическими установками ревизионистского сионизма.

В правительстве, возглавляемом Бегином и Шамиром, положение Эзера Вейцмана становилось все более несостоятельным. Переговоры о палестинской автономии продолжались с участием израильских и египетских официальных лиц, но без какого-либо заметного прогресса. Тем временем видные деятели с оккупированных территорий сформировали Комитет национальной ориентации, основной целью которого стала борьба с израильским планом автономии и руководство борьбой за полный уход Израиля и создание палестинского государства. Вейцман склонялся к тому, чтобы побеседовать с членами комитета и попытаться убедить их принять участие в переговорах об автономии. Однако тон в кабинете теперь задавали министры, выступавшие против диалога с палестинскими националистами и поддерживавшие усилия националистов из "Гуш Эмуним" по строительству новых поселений на Западном берегу, даже если это было связано с нарушением закона. Вейцман не мог согласиться с изменением закона, позволяющим экспроприировать частные арабские земли для строительства гражданских поселений в противовес нуждам безопасности. Он также не мог согласиться с выделением правительством средств на строительство поселений при одновременном сокращении оборонного бюджета. К маю 1980 г. Вейцман был вынужден уйти в отставку из правительства в знак протеста против упущенной, по его мнению, исторической возможности добиться всеобъемлющего урегулирования арабо-израильского конфликта. Выходя из кабинета премьер-министра, он сорвал со стены плакат о мире и разорвал его. "Здесь никто не хочет мира", - громогласно заявил он. Свою отставку Вейцман сопроводил язвительным публичным обличением безразличия правительства к миру. При последующем голосовании в Кнессете по вопросу о вотуме недоверия правительству он поднял руку вместе с оппозицией. Бегин принял портфель министра обороны и сохранил его до формирования своего второго правительства.

Глава 10. Ливанская трясина (1981-1984)

АНВАР АЛЬ-САДАТ НЕ ПРАВИЛЬНО СЧИТАЛ политическую карту Израиля. Он был прав, считая, что только "Ликуд" Бегина может достичь мира с Египтом, но не понимал, что только "Лейбористская партия" может достичь мира с палестинцами. Садат видел в Бегине сильного лидера, на которого можно положиться в вопросе предоставления палестинской автономии на Западном берегу и в секторе Газа. Поэтому Садат сознательно помогал Бегину против его оппонентов из лейбористской партии в преддверии выборов 30 июня 1981 года. 4 июня Садат отправился на встречу с Бегином на высшем уровне в Шарм-эль-Шейх, который все еще находился в руках Израиля. По главному вопросу, разделявшему Египет и Израиль, - палестинской автономии - не было достигнуто никаких договоренностей, кроме продолжения переговоров. Многие телеканалы показывали двух лидеров в расслабленном состоянии, сидящих на балконе с видом на море. Израильский закон о выборах запрещает показывать эти фотографии в новостях, поэтому они были включены в предвыборную агитацию Ликуда. Через три дня ЦАХАЛ нанес внезапный удар по иракскому ядерному реактору.

Операция "Вавилон

Операция "Вавилон" - так в народе называлась атака ВВС Ирака на иракскую атомную станцию в Осираке, недалеко от Багдада. Шестнадцать самолетов взлетели с авиабазы Эцион в восточной части Синайского полуострова в воскресенье днем 7 июня 1981 года. Восемь из них были F-16 Fighter Falcons, каждый из которых нес по две 2000-фунтовые бомбы с лазерным наведением. Остальные восемь самолетов были F-15 Eagles с ракетами "воздух-воздух", капсулами радиоэлектронного противодействия и дополнительными топливными баками. Летая низко и плотным строем, самолеты избегали обнаружения радарами Иордании, Саудовской Аравии и Ирака. Ни одна иракская ракета не была выпущена по самолетам IAF. Атака продолжалась две минуты. Иракский ядерный реактор, названный "Таммуз", был уничтожен, а все израильские самолеты благополучно вернулись на базу. Этот смелый и блестяще выполненный налет помог Ликуду выиграть всеобщие выборы с большим отрывом от конкурентов три недели спустя. Решение об атаке и время ее проведения подверглись критике в Израиле. Шимон Перес, лидер партии "Альянс", выступал против атаки, утверждая, что Ирак можно было предотвратить от приобретения ядерного оружия дипломатическими средствами. Другие лидеры "Альянса" обвиняли Менахема Бегина в том, что он специально отдал приказ о нападении накануне выборов, чтобы поддержать ослабевающие позиции своей партии. Операция "Вавилон" рассматривалась этими критиками как предвыборный трюк. Истина оказалась сложнее.

Решение о санкционировании операции было принято израильским кабинетом министров в конце долгого и мучительного процесса. Наиболее активными сторонниками операции были Менахем Бегин, Ицхак Шамир и Ариэль Шарон. Став премьер-министром в 1977 г., Бегин был проинформирован Ицхаком Рабином о планах Ирака по созданию ядерного оружия и об усилиях Израиля по пресечению этих планов. С тех пор Бегин не переставал заниматься этой проблемой. Ядерное оружие в руках Ирака вызывало в его сознании призрак нового Холокоста и уничтожения государства Израиль.

23 августа 1978 г., незадолго до поездки в Кэмп-Дэвид, Бегин созвал совещание высокопоставленных министров и экспертов для обсуждения событий в ядерной области в арабском мире в целом и в Ираке в частности. Бегин открыл совещание, пригласил директора военной разведки представить свой обзор, а затем спросил мнение министров. Все министры считали, что нельзя допустить приобретения Ираком ядерного оружия, но не могли прийти к единому мнению о том, какими средствами должен воспользоваться Израиль для достижения этой цели. Эти разногласия должны были сохраниться до принятия окончательного решения. Ариэль Шарон предложил принять политику, согласно которой любая попытка арабского государства разработать или приобрести ядерное оружие будет рассматриваться как casus belli. Большинство других выступавших не были готовы зайти так далеко. Они предпочли продолжать следить за развитием событий, не принимая никаких обязательных решений. Игаэль Ядин, заместитель премьер-министра, лидер Демократического движения за перемены, призвал к осторожности в решении столь деликатного вопроса и высказался категорически против идеи военных действий против иракской атомной станции. Ряд экспертов, в том числе директор военной разведки Шломо Газит и глава Моссада Ицхак Хофи, согласились с Ядином. Они отметили, что до ввода в эксплуатацию иракского ядерного реактора еще далеко, а до тех пор он не представляет серьезной опасности. В заключение встречи Бегин заявил, что опасность, грозящая Израилю, очень серьезна, и распорядился принять различные меры, чтобы затормозить иракскую ядерную программу. Таким образом, даже ведя переговоры о мире с Египтом, Бегин был глубоко озабочен опасностью с востока. Через некоторое время после начала ирако-иранской войны иранские самолеты нанесли удар по иракской атомной станции в Осираке. Повреждения были незначительными, и из последующих сообщений разведки Бегин сделал вывод, что ремонт и возобновление работы станции не займет много времени.

14 октября 1980 г. Бегин созвал совещание министерского комитета по безопасности и большого числа экспертов. Хотя большинство экспертов выступали против прямых военных действий по уничтожению иракского реактора, Рафаэль Эйтан, начальник штаба, решительно высказался за это. Он также приступил к подготовке оперативного плана, согласно которому выполнение этой задачи возлагалось на IAF. В начале дискуссии Бегин заявил, что правительству придется выбирать из двух зол: либо бомбить иракский реактор и рисковать враждебной реакцией Египта и остального мира, либо сидеть со сложенными руками и позволить Ираку продолжить работу по созданию ядерного оружия. Сам он предпочитал первое зло, поскольку ирако-иранская война ослабила Ирак и замедлила его ядерную программу, тем самым ограничив риск радиоактивных осадков, и поскольку, если Саддам Хусейн получит бомбу, он без колебаний бросит ее на Тель-Авив. Риски бездействия, по мнению Бегина, перевешивают риски действий. Шарон встал на сторону Бегина. Удар по иракскому реактору, по его мнению, окажет сдерживающее воздействие на другие арабские страны, имеющие ядерные амбиции, и поэтому должен быть нанесен в кратчайшие сроки. Оппозицию вновь возглавил Ядин. Он перечислил риски военных действий, включая ответные действия СССР и прекращение американцами поставок оружия в Израиль; дал понять, что не готов разделить коллективную ответственность за решение о бомбардировке реактора; потребовал, чтобы вопрос был вынесен на рассмотрение всего кабинета министров.

28 октября Бегин созвал специальное заседание кабинета министров. Он вызвал начальника штаба и других старших офицеров для проведения брифинга по ядерной программе Ирака. Затем он изложил свои собственные взгляды на ядерную угрозу Израилю, которые вскоре выкристаллизовались в так называемую "доктрину Бегина". Бегин предоставил всем советникам, выступавшим против военных действий, возможность объяснить свои оговорки. В ходе обсуждения кабинет разделился на две группы, и в итоге десять министров проголосовали за предложение Бегина, а шесть - против.

За принципиальным решением о бомбардировке иракского ядерного реактора последовал ряд отсрочек в проведении операции. 30 декабря Бегин вызвал к себе лидера оппозиции Шимона Переса и доверительно сообщил ему о принятом решении. Перес направил Бегину секретное рукописное письмо, в котором призвал его хотя бы отложить операцию. 3 Операция была отложена до 7 июня. Во второй половине дня в резиденции премьер-министра было созвано специальное заседание кабинета министров. Бегин рассказал о том, как он долго мучился над принятием решения. В мировой истории не было прецедента того, что они собирались сделать, отметил он, но они делали это, понимая, что это необходимо для спасения своего народа и своих детей от страшной опасности. Было решено выступить с заявлением только в том случае, если официальный арабский источник сообщит об уничтожении реактора. Текст заявления подготовил Бегин.

На следующий день Бегину сообщили, что радио Аммана объявило о том, что Израиль направил самолеты для атаки жизненно важных объектов в Ираке. На месте Бегин решил выступить с заявлением, в котором объяснялись причины, побудившие правительство отдать приказ об атаке. Последнее предложение гласило: "Мы ни в коем случае не позволим врагу создать оружие массового поражения против народа Израиля". Это была "Доктрина Бегина". Из нее следовало, что уничтожение Таммуза было не исключительной мерой, а частью общей политики, направленной на предотвращение создания ядерного оружия любой арабской страной. Она также намекала на намерение Бегина сохранить ядерную монополию Израиля на вечные времена.

Атака на иракский реактор была встречена осуждением со стороны многих стран, в том числе и США. Президент Рейган приостановил поставку самолетов Израилю и объявил, что рассматривает возможность введения дополнительных санкций. В ответ Бегин обратился к Рейгану с личным письмом, изобилующим ссылками на Холокост: "Во время Холокоста полтора миллиона детей были отравлены газом "Циклон". Теперь детей Израиля собираются отравить радиоактивностью. Два года мы жили в тени опасности, которую надвигалась на Израиль от ядерного реактора в Ираке. Это был бы новый Холокост. Он был предотвращен благодаря героизму наших летчиков, которым мы многим обязаны."

Бегин направил Садату еще одно письмо, оправдывающее действия Израиля, но Садат не смог успокоиться. Его встреча на высшем уровне с израильским премьером за три дня до нападения выставила его в глазах арабов соучастником преступного акта. Письмо Бегина было передано Садату израильским послом Моше Сассоном. Садат принял Сассона, свободно владевшего арабским языком, в 11 часов утра 10 июня в доме отдыха "Мамура" в Александрии, в саду с видом на Средиземное море. Для израильского посла это была самая напряженная и драматичная встреча за всю его дипломатическую карьеру. Садат очень медленно прочитал письмо Бегина. Наступило долгое молчание. Садат раскурил трубку и, казалось, погрузился в глубокую задумчивость. Затем он встал и начал расхаживать взад-вперед по лужайке, как лев в клетке. Когда он наконец прервал молчание, то сказал, что для него важнее всего мирный процесс в регионе и что израильская атака на иракский ядерный реактор отбросила историю назад, к тому моменту, который предшествовал его мирной инициативе. Его целью было разрушить психологический барьер и помочь Израилю приобрести имидж страны, с которой арабы могли бы жить в мире. Теперь же Израиль предстал в своем старом, высокомерном образе непобедимой державы, державы с длинной рукой, способной добраться до самых отдаленных уголков арабского мира. "И снова, - говорил Садат, - мы сталкиваемся с тем же Израилем, который совершенно не замечает того, что происходит в арабском мире, и того, что арабский мир думает о нем".

Сасон вздохнул с облегчением, когда Садат попросил его передать Бегину, что он сам будет упорно держаться за то, что осталось от мирного процесса. Затем Садат остановился и, словно обращаясь непосредственно к Бегину, сказал: "Аллах ясмахак, йа Менахем!", что означает "Да простит тебя Бог, о Менахем!". Он повторил эту фразу несколько раз, покачивая при этом головой. Садат объяснил израильскому послу, что он неоднократно говорил Бегину: "Менахем, сохрани дружбу Египта. Египетский народ всегда поддержит тебя, если ты сохранишь эту дружбу". . . . Если вы завоюете дружбу египетского народа, то со временем добьетесь и понимания арабского мира. Египетский народ - благородный и добродушный народ, и если он дарит кому-то свою дружбу, то не отказывается от нее, пока не случится что-то ужасное". Садат посетовал на то, что атака на иракский реактор дала Советскому Союзу и Сирии оружие против Египта и мирного процесса. Личный удар был тяжелым, заключил он, но более серьезным был удар по мирному процессу.

Бегин недооценил политическое и психологическое воздействие, которое израильская военная операция могла оказать на арабский мир. Он был настолько одержим идеей безопасности Израиля, что арабские интересы практически не учитывались в его расчетах. Его решимость уничтожить иракский реактор была продиктована не предвыборными соображениями, как утверждали его критики, а искренней убежденностью в том, что Израилю угрожает смертельная опасность. Однако после успешного проведения операции "Вавилон" он постарался извлечь из нее все электоральные преимущества. Он перешел в наступление на лидеров Альянса и заявил, что не его решение, а их критика были продиктованы предвыборными соображениями. 7 Он даже пошел на беспрецедентный шаг - опубликовал текст строго конфиденциального письма Переса к нему. Он хотел донести до общественности, что у него хватило мужества нанести этот удар по далеким врагам Израиля, а претендент на премьерское кресло пытался его отговорить. Операция пользовалась огромной популярностью у израильской общественности, и Бегин и его коллеги получили за нее немалую долю благодарности.

Бомбардировка иракского реактора склонила чашу весов в пользу Ликуда на выборах 30 июня 1981 года. За три месяца до выборов победа Переса казалась несомненной. По опросам общественного мнения, "Альянс" имел 25-процентное преимущество над "Ликудом". На самих выборах обе партии набрали примерно равное количество голосов. Ликуд получил 48 мест в Кнессете, тогда как Альянс - 47. Альянс увеличил свое представительство с 33 до 47 мест, но его традиционные союзники оказались в плохом положении, а Демократическое движение за перемены и Независимые либералы вообще исчезли с политической карты. Как лидер крупнейшей партии, Бегин был приглашен президентом Ицхаком Навоном для формирования нового правительства. Сформированное им коалиционное правительство получило поддержку 61 депутата Кнессета: 48 - от Ликуда, 6 - от Национально-религиозной партии, 4 - от Агудат Исраэль и 3 - от Тами, религиозной партии, опирающейся в основном на общину североафриканских евреев. Впервые в истории Израиля вся коалиция была сформирована исключительно из представителей правой части политического спектра. Численно это было слабое правительство с ничтожным большинством. Но то, чего ему не хватало в численном отношении, оно с лихвой компенсировало политической сплоченностью и идеологическим рвением.

Состав правительства также отражал смещение политического центра тяжести вправо. В состав первого правительства Бегина входили Моше Даян - министр иностранных дел, Эзер Вейцман - министр обороны, Игаэль Ядин - заместитель премьер-министра. По отдельности и в совокупности эти люди оказывали сдерживающее и умеренное влияние на политику правительства в отношении арабского мира. Во втором правительстве Бегина от этого сдерживающего влияния не осталось и следа. Ицхак Шамир остался на посту министра иностранных дел, а Ариэль Шарон, неумолимый "ястреб", убедил Бегина передать ему оборонный портфель. Под руководством этой троицы внешняя политика Израиля должна была стать более активной, более агрессивной и более бескомпромиссно националистической.

В начале августа Бегин представил Кнессету свое новое правительство. Внешнеполитические установки этого правительства были прямыми и откровенными. В них подтверждался статус Иерусалима как "вечной столицы Израиля, неделимой и полностью находящейся под израильским суверенитетом", а также "право еврейского народа на Землю Израиля, вечное и неоспоримое право, которое переплетается с правом на безопасность и мир". Эти принципы противоречили договору, подписанному самим Бегиным в Кэмп-Дэвиде. В нем он признал законные права палестинского народа и согласился предоставить полную автономию жителям Западного берега реки Иордан и сектора Газа. В директивах 1981 года говорилось, что Израиль заявит о своих претензиях на суверенитет над всей территорией к западу от реки Иордан по окончании переходного периода, предусмотренного "Рамочной программой мира на Ближнем Востоке", подписанной в Кэмп-Дэвиде. Таким образом, официальной политикой стало установление постоянной и принудительной юрисдикции над 1,3 млн. арабских жителей Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Лишение концепции автономии всякого политического содержания, строительство новых еврейских поселений в наиболее густонаселенных районах Западного берега, экспроприация арабских земель и вытеснение их владельцев, а также политика силовых репрессий, проводимая ЦАХАЛом на оккупированных территориях, в совокупности перечеркнули всякую возможность продолжения мирного процесса. "Западная Эрец-Исраэль полностью под нашим контролем", - провозгласил Бегин на могиле Зеэва Жаботинского. "Она никогда больше не будет разделена. Ни одна часть ее территории не будет отдана под чужое правление, под иностранный суверенитет".

Садат предпринял последнюю попытку спасти застопорившийся мирный процесс на встрече с Бегином на высшем уровне в Александрии 26 августа. Садат стремился сгладить ситуацию с уходом Израиля с оставшейся части Синайского полуострова, запланированным на апрель 1982 года. На саммите лидеры двух стран договорились возобновить зашедшие в тупик переговоры о палестинской автономии и расширить торговые, культурные и туристические обмены между своими странами. Это была доблестная попытка Садата, но переизбрание Бегина исключило любую перспективу подлинного палестинского самоуправления. Хотя Садат не хотел признавать этого публично, его мирная инициатива не принесла тех результатов, на которые он рассчитывал. 6 октября 1981 г., в годовщину Октябрьской войны, Садат был убит офицером-исламским фундаменталистом на военном параде. Десять дней спустя от рака умер Моше Даян. Два главных архитектора мира между Египтом и Израилем были убраны со сцены в один и тот же месяц. Бегин присутствовал на похоронах Садата и встретился с его преемником Хосни Мубараком. Мубарак заверил Бегина, что не отступит от курса своего предшественника. Бегин, в свою очередь, заверил Мубарака, что Израиль намерен выполнять свои обязательства по завершению вывода войск с Синайского полуострова. Однако в Израиле, по крайней мере в некоторых кругах, возникло тревожное ощущение, что видение Садатом всеобъемлющего мира на Ближнем Востоке ушло вместе с ним.

Аннексия Голанских высот

Во время второго президентского срока Бегина Израиль пошел на сближение с США, несмотря на кризис, вызванный уничтожением иракского ядерного реактора. Республиканская администрация Рональда Рейгана, пришедшая к власти в январе 1981 г., сменила регионалистский подход Джимми Картера к Ближнему Востоку на глобалистский, главной целью которого была борьба с советским влиянием. Новый госсекретарь Александр Хейг попытался создать на Ближнем Востоке "стратегический консенсус" для противодействия советскому экспансионизму. Бегин и Шарон охотно, гораздо охотнее, чем кто-либо из арабских лидеров, восприняли идею создания единого фронта с США против Советского Союза. Одной из основных целей Бегина после прихода к власти была демонстрация того, что Израиль является стратегическим активом США на Ближнем Востоке. У него не было ни идеологических, ни политических запретов на открытое противостояние одной стороны с другой в холодной войне. Напротив, он пытался использовать глобальное соперничество между Востоком и Западом для того, чтобы добиться официального признания Вашингтоном Израиля в качестве союзника и геополитического актива. Его усилия увенчались успехом 30 ноября 1981 года, когда две страны подписали в Вашингтоне меморандум о взаимопонимании по вопросам стратегического сотрудничества.

Значение меморандума заключалось как в его форме, так и в содержании. Впервые формализуя концепцию американо-израильского стратегического сотрудничества, он гласил: "Стратегическое сотрудничество между США и Израилем... направлено против угрозы миру и безопасности в регионе, исходящей от Советского Союза или контролируемых им сил, введенных в регион извне". 9 Меморандум нес в себе ряд преимуществ для Израиля. Во-первых, он устанавливал каналы для более тесной координации военных и разведывательных действий. Во-вторых, он предусматривал предварительное размещение в Израиле американской военной техники, что укрепляло уверенность израильтян в том, что они не останутся в одиночестве в случае чрезвычайной ситуации. В-третьих, предусматривалось сотрудничество в области оборонных исследований и разработок. Израиль, в свою очередь, обязывался сотрудничать с США в чрезвычайных ситуациях и предоставлять свои возможности для скорейшего развертывания американской мощи. Впервые в официальном израильском документе Советский Союз был назван конфронтационным государством, и была затронута возможность использования ЦАХАЛа для выполнения задач, не связанных с обороной Израиля.

Когда стали известны условия меморандума о стратегическом сотрудничестве, лидеры лейбористского блока обрушились на правительство за принятие столь далеко идущих обязательств без обсуждения и одобрения в парламенте. Они указывали на то, что США не брали на себя никаких обязательств по оказанию помощи Израилю в случае нападения арабских стран, помимо своей роли гаранта Кэмп-Дэвидских соглашений и египетско-израильского мирного договора. Напротив, именно Израиль был обязан поддержать США в любой чрезвычайной ситуации на Ближнем Востоке и в Персидском заливе, связанной с советскими войсками или советскими ставленниками. Например, в случае советского переворота в Саудовской Аравии Израиль был обязан оказать помощь США, даже если его собственная безопасность не подвергалась прямой угрозе.

Если Бегин был идеологическим отцом этого противоречивого меморандума о взаимопонимании, то он же был и человеком, который вплотную подошел к его уничтожению. В конце ноября Бегин поскользнулся в ванной и сломал тазобедренную кость. Боль была мучительной, и его пришлось госпитализировать. В последующие дни боль и обезболивающие препараты могли повлиять на его рассудок. Во всяком случае, его поведение стало более неустойчивым и импульсивным, чем обычно. Находясь на излечении в больнице, он принял решение об аннексии Голанских высот. Международная обстановка казалась благоприятной. Сверхдержавы были заняты кризисом в Польше. Египет ожидал возвращения остатков Синайского полуострова весной следующего года. В Израиле группа влияния вела активную политическую кампанию за аннексию Голанских высот. В эту группу входили сторонники "Альянса", поскольку на Голанах находились поселения, которые отождествлялись с "Альянсом". Сам Бегин подвергался критике со стороны "Альянса" за то, что отдавал предпочтение Западному берегу перед Голанами, от которых зависела безопасность Галилеи, в то время как правые из его собственной и других партий лоббировали против ликвидации еврейских поселений на Синае. Бегин увидел возможность сбить с толку своих критиков, предприняв шаг, который мог бы привлечь широкий национальный консенсус: аннексия Голанских высот. Министры иностранных дел и обороны получили конфиденциальную информацию об этом плане. В последний день пребывания в больнице Бегин вызвал к себе министра юстиции Моше Ниссима и приказал ему в течение двадцати четырех часов подготовить необходимые законодательные акты.

На следующий день, 14 декабря, Бегин созвал кабинет министров на утреннее заседание в своей резиденции. Большинство министров были удивлены, услышав слова премьер-министра. Сидя в кресле и положив больную ногу на подставку, он сообщил о своем решении аннексировать Голанские высоты и в тот же день провести через Кнессет соответствующий закон. Это неординарное предложение предполагало проведение в один день трех чтений законопроекта, который распространит израильское законодательство, юрисдикцию и гражданское управление на территорию, находящуюся под военной оккупацией с 1967 года. Он подчеркнул, что для того, чтобы предотвратить давление на Израиль со стороны США и ООН, необходимо принять срочные меры.

Бегин прибыл в Кнессет на инвалидной коляске, чтобы представить свой законопроект. По его словам, на протяжении многих поколений Голанские высоты были частью Палестины, и только произвольное решение колониальных держав после Первой мировой войны исключило их из зоны британского мандата на Палестину. С исторической точки зрения Голанские высоты, соответственно, являются частью Земли Израиля. Другим обоснованием законопроекта Бегин считал непримиримую враждебность Сирии к Израилю и отрицание ее права на существование в любых границах. Наконец, Бегин отрицал, что аннексия исключает возможность переговоров с Сирией: "Если наступит день, когда в Сирии будет с кем разговаривать, я убежден, что не этот шаг помешает переговорам". Кнессет принял закон о Голанских высотах большинством в 63 голоса против 21. Среди проголосовавших "за" было 8 членов "Альянса".

Аннексия Голанских высот явилась нарушением принципов международного права, Резолюции 242, израильско-сирийского соглашения о разъединении сил от мая 1974 года и Кэмп-Дэвидских соглашений. Кроме того, это было отходом от политики всех израильских правительств, начиная с 1967 г., которая заключалась в том, чтобы держать открытыми все возможности для урегулирования с Сирией путем переговоров. Ряд причин, связанных с внутренней, региональной и международной политикой, подтолкнул Бегина к этому шагу. Во-первых, утвердив суверенитет Израиля над Голанскими высотами, Бегин мог успокоить израильских правых. Во-вторых, он, вероятно, хотел проверить приверженность Хосни Мубарака мирному договору, который подписал его предшественник. В-третьих, принятие закона о Голанских высотах давало понять всему миру, что после завершения вывода войск с Синая дальнейшее отторжение израильских территорий не произойдет. Другими словами, аннексировав Голанские высоты, Бегин стремился остановить движение к всеобъемлющему арабо-израильскому миру.

Аннексия Голанских высот вызвала громкий протест во всем арабском мире. Она была воспринята как доказательство того, что Израиль больше заинтересован в территории, чем в мире. Это сильно осложнило отношения Израиля с Египтом и не оставляло надежд на то, что из переговоров о палестинской автономии может вырасти что-то реальное. На самих Голанах обычно спокойное друзское население, насчитывающее около 15 тыс. человек, устроило беспорядки в знак протеста против требования иметь при себе израильские удостоверения личности. Сирия гневно отреагировала на аннексию своей территории. Министр обороны Сирии заявил, что лучшим ответом на решение Израиля будет применение силы. 17 декабря Сирия также обратилась с жалобой в Совет Безопасности, который единогласно принял резолюцию, подтверждающую принцип недопустимости приобретения территории силой и призывающую Израиль немедленно отменить свое решение.

Представитель США проголосовал за эту резолюцию. В Вашингтоне были выражены разочарование и досада по поводу того, что Израиль не проконсультировался перед тем, как пойти на столь далеко идущий шаг. Администрация Рейгана объявила о временной приостановке действия меморандума о взаимопонимании по стратегическому сотрудничеству и о предполагаемых продажах оружия Израилю на сумму 300 млн. долл. Бегин вызвал к себе Сэмюэля Льюиса, американского посла в Израиле, и зачитал ему заявление. Это было самое резкое и недипломатичное высказывание в адрес США, когда-либо сделанное израильским премьер-министром. Временное приостановление действия соглашения, - прорычал Бегин, - означает его отмену. Израиль, заявил он Льюису, не является американским "вассальным государством" или "банановой республикой". "Эта нога может быть сломана, - сказал он, указывая на ногу, которая покоилась на подставке, - но мои колени не согнуты и не согнутся!"

На выходе Льюис увидел начальника штаба и группу старших офицеров с картами в руках. Они приехали на заседание кабинета министров, на котором должны были обсуждаться варианты действий в случае военных действий со стороны Сирии. Собравшиеся министры выслушали повторную лекцию премьер-министра, обращенную к Льюису. Бегин придал столь большое значение своему акту неповиновения, что поручил секретарю кабинета опубликовать в прессе текст сказанного Льюису. Хотя Бегин преподносил соглашение о стратегическом сотрудничестве с США как важнейшее достижение, он не хотел требовать от американцев его соблюдения. Фактически он решил трактовать временное приостановление соглашения Америкой как его отмену. У секретаря кабинета сложилось впечатление, что Бегин, потративший столько усилий на институционализацию американо-израильских отношений, теперь рад возможности вновь подтвердить свободу действий Израиля. Мотивы Бегина стали понятны во время одного из последующих визитов в Белый дом, когда он объяснил значение термина "защищенные евреи". Под этим выражением подразумевались евреи, получившие от язычника-землевладельца обещание защиты от нападений. Сионизм, сказал Бегин, цитируя слова Зеэва Жаботинского, положил конец этому сомнительному статусу. Даже со своими друзьями, подчеркнул Бегин, израильтяне будут иметь дело только на равных, на основе взаимности. Прошло полгода, и Рейган пригласил Бегина посетить Вашингтон с рабочим визитом, чтобы возобновить стратегический диалог между двумя странами. За это время разразилась война в Ливане.

Большой план Ариэля Шарона

К полномасштабному вторжению в Ливан в июне 1982 г. привели два направления израильской политики: союз с ливанскими христианами и стремление уничтожить ООП. Менахем Бегин решительно поддерживал оба направления этой политики. За годы пребывания в оппозиции Бегин разработал политико-стратегическую концепцию, которая в чем-то напоминала концепцию его великого соперника Давида Бен-Гуриона. Эта концепция подчеркивала интересы, общие для Израиля и неарабских или немусульманских стран и меньшинств на Ближнем Востоке и его периферии. Особое место в этой концепции занимали христиане Ливана, которым якобы грозило уничтожение со стороны их арабских и мусульманских противников. Бегин был полон решимости не повторять ошибок Мюнхенской конференции сентября 1938 года, на которой Великобритания и Франция бросили Чехословакию на произвол судьбы. Бегин сравнивал Израиль с западными державами, маронитов - с чехами, а сирийцев и палестинцев - с нацистской Германией. Он считал, что Израиль обязан защищать своих маронитских союзников. В то же время он считал необходимым вести войну против ООП из-за нападений, которые она совершала через границу с Ливаном. По его мнению, ответные действия были недостаточны: Израиль должен был захватить инициативу, уничтожить партизанские базы на юге Ливана и вытеснить партизан на север страны, как можно дальше от израильской границы. Такова была основная концепция, определявшая цели, которые Бегин надеялся достичь вторжением в Ливан.

Однако реальной движущей силой израильского вторжения в Ливан был Ариэль Шарон, цели которого были гораздо более амбициозными и далеко идущими. С первого дня работы в Министерстве обороны Шарон начал планировать вторжение в Ливан. Он разработал так называемый "большой план" использования военной мощи Израиля для установления политической гегемонии на Ближнем Востоке. Первой целью плана Шарона было уничтожение военной инфраструктуры ООП в Ливане и подрыв ее как политической организации. Вторая цель заключалась в установлении нового политического порядка в Ливане путем оказания помощи маронитским друзьям Израиля во главе с Баширом Гемайелем в формировании правительства, которое должно было пойти на подписание мирного договора с Израилем. Для этого, в-третьих, необходимо было изгнать сирийские войска из Ливана или, по крайней мере, серьезно ослабить сирийское присутствие в стране. По большому замыслу Шарона, война в Ливане должна была изменить ситуацию не только в Ливане, но и на всем Ближнем Востоке. Уничтожение ООП должно было сломать хребет палестинскому национализму и способствовать поглощению Западного берега в составе Большого Израиля. В результате притока палестинцев из Ливана и с Западного берега в Иорданию Хашимитская монархия будет сметена, а Восточный берег превратится в палестинское государство. Шарон полагал, что превращение Иордании в палестинское государство положит конец международному давлению на Израиль, вынуждающему его уйти с Западного берега. Бегин не был посвящен во все аспекты амбициозного геополитического сценария Шарона, но их объединяло желание действовать против ООП в Ливане.

Начальник генштаба Рафаэль Эйтан был еще одним горячим сторонником военных действий против ООП. ЦАХАЛ подготовил планы вторжения, получившего кодовое название "Операция "Сосны"", в двух вариантах - "малом" и "большом". Операция "Малые сосны" предусматривала вытеснение партизан с юга Ливана. Операция "Большие сосны" предусматривала наступление до шоссе Бейрут - Дамаск, высадку морского десанта с целью окружения Бейрута и возможность высадки десанта в Джуние для соединения с христианскими силами на севере. Конечной целью операции было уничтожение командных центров и инфраструктуры ООП по всему Ливану, включая Бейрут. Впервые вопрос об операции "Большие сосны" был вынесен на рассмотрение кабинета министров 20 декабря 1981 г., вскоре после аннексии Голанских высот. Именно на этом заседании Бегин доложил американскому послу о своих язвительных комментариях по поводу приостановки действия соглашения о стратегическом сотрудничестве. Министры еще не успели оправиться от шока, когда Бегин во второй раз удивил их, представив план начала войны в Ливане. Шарон объяснил, что речь идет не о столкновении с сирийцами на Голанских высотах, а о том, чтобы воспользоваться возможностью достичь своих стратегических целей в Ливане. "Если сирийцы что-то начнут, - сказал он, - мы ответим в Ливане и решим проблему там". Затем Эйтан представил с помощью карты оперативный план выхода к Бейруту и далее. Министры были поражены масштабами предлагаемой операции, и некоторые из них высказались против. Бегин резко прекратил обсуждение, не поставив предложение на голосование, когда стало ясно, что оно будет провалено подавляющим большинством голосов.

Поняв, что шансов убедить кабинет министров одобрить широкомасштабную операцию в Ливане нет, Шарон и Эйтан перешли к другой тактике. Они стали представлять кабинету ограниченные предложения по бомбардировкам объектов ООП в Ливане, рассчитывая, что в ответ боевики начнут обстреливать ракетами "катюша" северные поселения Израиля и это заставит кабинет одобрить более жесткие меры. Идея заключалась в поэтапной реализации операции "Большие сосны" путем манипулирования провокациями противника и ответными действиями Израиля. В результате такой тактики в кабинете министров произошел ряд столкновений. Министры, выступавшие против войны в Ливане, выступали против более скромных предложений о бомбардировках Ливана, поскольку понимали, к чему эти предложения могут привести.

Шарона не остановили ни подготовка к войне, ни контакты с маронитами. Марониты не были единой группой. Они были разделены на различные ополчения, возглавляемые соперничающими военачальниками; семейные узы были для них важнее религии. Среди этих военизированных формирований наиболее тесные связи с Израилем имела "Фаланга", созданная в 1936 году Пьером Гемайелем по образцу нацистского молодежного движения. В январе 1982 г. Шарон с согласия премьер-министра тайно посетил Бейрут, где встретился с Баширом Гемайелем, чтобы оценить, чего можно ожидать от "Фаланги" в случае войны. На этой встрече прямо говорилось о захвате Бейрута и обсуждалось разделение труда между Израилем и "Фалангой". 16 февраля Бегин принял в Иерусалиме самого Башира Гемайеля. На этой встрече Бегин заявил, что Израиль войдет в Ливан, если террористическая деятельность будет продолжаться, и что в этом случае его войска будут продвигаться на север, насколько это возможно.

Отношения с Баширом Гемайелем и "Фалангой" всегда носили противоречивый характер. Оперативники "Моссада", которые развивали эти отношения и получали удовольствие от личного контакта, в целом положительно оценивали политическую надежность и военный потенциал "Фаланги". У военной разведки были серьезные сомнения по обоим пунктам. Эксперты ЦАХАЛа с самого начала отнеслись к этим отношениям прохладно и регулярно вскрывали недостатки "Фаланги". В отличие от Моссада, они не рассматривали "Фалангу" как актив и не доверяли ее лидерам. Директор военной разведки генерал-майор Иегошуа Сагуй был убежден, что даже если Гемайель будет избран президентом Ливана, он повернется лицом к арабскому миру. Сагуй неоднократно предупреждал своих начальников, что Гемайель пытается использовать Израиль только в своих целях и что, учитывая тесные связи Ливана с арабским миром, он не сможет заключить мир с Израилем.

На встрече с Бегином в апреле 1982 г. руководители разведки недвусмысленно предостерегли министров от попытки обеспечить избрание Башира Джемайеля на пост президента. В этом случае глава "Моссада" генерал Ицхак Хофи встал на сторону Сагуя. Оба они предостерегали от предположений, что можно организовать избрание Джемайеля с помощью добрых услуг ЦАХАЛа, а через несколько недель развернуться и уйти из Ливана. Но к этому времени личные отношения между Шароном и Джемайелем стали настолько близкими, а их совместные планы настолько далеко продвинулись, что мнение экспертов было отброшено, а их предостережения от вмешательства в ливанский политический процесс не были услышаны. Влияние экспертов стало падать, как только фалангисты нашли дорогу непосредственно к ранчо Шарона в Негеве.

Шарон и Эйтан постоянно находились в поисках повода для начала операции в Ливане. В начале марта Бегин собрал у себя дома совещание с участием нескольких министров и начальника Генштаба. Шарон и Эйтан удивили министров, предложив новый повод для операции в Ливане: обязательство Израиля перед Египтом вывести 26 апреля войска из восточной части Синайского полуострова, включая город Ямит. По их мнению, после завершения вывода войск с Синая египтяне могут аннулировать мирный договор, а операция в Ливане позволит проверить их намерения. Ицхак Шамир, Йосеф Бург и Симха Эрлих отмахнулись от этого предположения. Они заявили, что мир с Египтом является самостоятельным и не должен быть связан с Ливаном. Бегин согласился с ними, и предложение было отклонено.

Заключительный этап вывода войск из Синая проходил в условиях мощной внутренней оппозиции. Оппозицию возглавили профессор Юваль Неэман, лидер небольшой ультранационалистической партии "Техия", и Моше Аренс, видный член "Ликуда", председатель комиссии Кнессета по иностранным делам и безопасности. Неэман, Аренс и некоторые их коллеги хотели аннулировать договор до того, как наступит время вывода израильских войск и эвакуации гражданских поселений между линией Эль-Ариш - Рас-Мухаммад и международной границей. Они пытались убедить израильскую общественность в том, что после ухода Садата египтяне будут ждать, пока весь Синай окажется в их руках, а затем откажутся от мирного договора с Израилем и вернутся в арабский мир. Бегин сопротивлялся этому давлению, тем более что президент Мубарак в письме заверил его, что Египет продолжит соблюдать мирный договор и Кэмп-Дэвидские соглашения после ухода Израиля.

Как министр обороны, Шарон отвечал за реализацию вывода войск. Наиболее болезненной и проблематичной частью этого процесса была эвакуация израильских граждан, построивших свои дома на Синае. Поселенцам была предложена щедрая денежная компенсация, но многие из них отказались уезжать по собственной воле. Политические экстремисты из других районов страны проникли на Синай, чтобы продемонстрировать свою солидарность и саботировать вывод войск. Сопротивление выводу войск продолжалось несколько дней и сопровождалось душераздирающими сценами на телевидении. Но в конце концов ЦАХАЛу удалось эвакуировать всех поселенцев и демонстрантов без кровопролития. Шарон приказал ЦАХАЛу разрушить город Ямит до основания, вместо того чтобы сдать его египтянам в целости и сохранности, как это было предусмотрено мирным договором. Он утверждал, что египтяне сами потребовали разрушить Ямит, но впоследствии оказалось, что это утверждение не соответствует действительности. Истинные мотивы Шарона, побудившие его совершить этот варварский акт, стали предметом спекуляций. Одно из предположений заключалось в том, что Шарон намеренно сделал этот процесс более травматичным, чем это было необходимо, чтобы израильская общественность не согласилась на ликвидацию других поселений даже ради мира. Весь этот эпизод показал, насколько безжалостным может быть Шарон в достижении своих целей и насколько мало его волнует мнение коллег по министерству, не одобривших уничтожение Ямита. Бегин был вполне доволен тем, как энергично и эффективно была проведена эвакуация. Но и он не считал это прецедентом. Более того, он предложил резолюцию, которая получила большинство голосов в Кнессете и была направлена на то, чтобы сделать невозможным для будущих правительств подписание соглашения, предусматривающего уход с Земли Израиля или удаление еврейских поселений с этой земли.

Дорога к войне

После того как синайский вопрос был решен, Шарон еще больше сосредоточился на своем грандиозном замысле в отношении Ливана. Он знал, что кабинет министров не одобрит войну с целью сделать Башира Гемайеля президентом Ливана, что он стремится избежать столкновения с сирийцами, но он был уверен, что получит его согласие на наступление на ООП. Он сказал кабинету то, что тот хотел услышать, сохраняя при этом давление на Генеральный штаб ЦАХАЛа, заставляя его готовиться к большой войне. Большинство офицеров Генерального штаба согласились с прогнозом Иегошуа Сагуя о неизбежности столкновения с сирийцами, пассивности фалангистов и поражении, но не уничтожении ООП. Однако эти сомнения и оговорки не были доведены до сведения кабинета министров.

Одной из причин нежелания кабинета министров вступать в войну в Ливане было опасение вызвать недовольство США. В июле 1981 г. Филиппу Хабибу, высокопоставленному американскому дипломату ливанского происхождения, удалось заключить соглашение о прекращении огня между Израилем и ООП. Однако обе стороны по-разному интерпретировали это соглашение. ООП считала, что соглашение распространяется только на ливано-израильский фронт. Израильтяне утверждали, что оно требует полного прекращения террористических атак на всех израильских фронтах, внутри Израиля и в любой точке мира. Американцы считали, что соглашение означает именно то, что в нем сказано: "Не будет никаких враждебных действий из Ливана, направленных на цели в Израиле [и наоборот]". В соответствии с этой трактовкой американцы неоднократно предупреждали израильтян о недопустимости нарушения режима прекращения огня.

Американцы знали о планах Шарона гораздо больше, чем он сам. Сэмюэл Льюис был одним из немногих иностранных дипломатов, понимавших, что конечная цель Шарона - привести к краху хашимитского режима и заменить его палестинским государством на восточном берегу реки Иордан, и что это связано с его планами в отношении Ливана. Башир Джемайель не скрывал своего желания изгнать палестинцев из Ливана, и Льюис сложил два и два. Льюис также подозревал, что Шарон надеялся, что поражение ООП в Ливане позволит ему диктовать свои условия на переговорах о будущем оккупированных территорий и обеспечит Израилю неоспоримый контроль над Западным берегом.

Сам Шарон в отношениях с администрацией Рейгана проявил ту же изворотливость, что и в отношениях с коллегами по кабинету. Он предоставлял американцам выборочную информацию, которая должна была доказать, что ООП насмехается над соглашением о прекращении огня, и подтвердить право Израиля на ответные действия. Например, 5 декабря 1981 г. Шарон сказал Филипу Хабибу: "Если террористы будут продолжать нарушать перемирие, у нас не останется другого выбора, кроме как полностью уничтожить их в Ливане, разрушить там инфраструктуру ООП. . . . Мы искореним ООП в Ливане". Хабиб был потрясен жестокостью демарша Шарона. "Генерал Шарон, сейчас двадцатый век, и времена изменились", - заявил он. "Нельзя вот так просто вторгаться в страны, сеять разрушения и убивать мирных жителей. В конце концов, ваше вторжение перерастет в войну с Сирией, и весь регион будет охвачен пламенем!"

В конце мая 1982 г., после того как кабинет министров принял принципиальное решение о нанесении массированного ответного удара в случае очередного нарушения ООП режима прекращения огня, Шарон пригласил себя в Вашингтон. Его задача состояла в том, чтобы выяснить возможную реакцию администрации Рейгана на израильское наступление в Ливане. 25 мая Шарон встретился с Александром Хейгом и его советниками в Госдепартаменте. Согласно последующему рассказу Хейга, генерал Шарон шокировал собравшихся в комнате бюрократов Госдепартамента, обрисовав две возможные военные кампании: одну, которая умиротворит южный Ливан, и другую, которая перекроит политическую карту Бейрута в пользу христианской Фаланги. Хейгу было ясно, что Шарон ставит США в известность: еще одна провокация со стороны палестинцев, и Израиль нанесет нокаутирующий удар по ООП. Хейг утверждает, что в присутствии своих советников, а затем и в частной беседе он повторил Шарону то, что уже неоднократно говорил: если не будет международно признанной провокации и если ответные действия Израиля не будут соразмерны любой такой провокации, нападение Израиля на Ливан будет иметь разрушительный эффект в США. "Никто, - возразил Шарон, - не имеет права указывать Израилю, какое решение он должен принять, защищая свой народ"

Шарон признался, что остался доволен результатами своей миссии. По возвращении в Израиль он заявил, что американцы молчаливо согласились на проведение ограниченной военной операции в Ливане. Именно этого Хейг и опасался. Чтобы избежать недоразумений, Хейг 28 мая обратился к Бегину с письмом, в котором подчеркнул свою озабоченность возможными военными действиями Израиля в Ливане. От своего имени и от имени президента Рейгана он призвал Израиль продолжать проявлять полную сдержанность и воздерживаться от любых действий, которые могли бы еще больше подорвать взаимопонимание, лежащее в основе прекращения огня. В ответ Бегин использовал формулировку, которая продемонстрировала всю глубину его чувств: "Вы советуете нам проявлять полную сдержанность и воздерживаться от любых действий... Господин министр, мой дорогой друг, еще не родился тот человек, который когда-нибудь получит от меня согласие на то, чтобы евреи были убиты кровожадным врагом, а те, кто несет ответственность за пролитие этой крови, пользовались иммунитетом"

Хейг и Рейган были, по сути, самыми сильными сторонниками Израиля в администрации. Наименее дружелюбно к Израилю относился министр обороны Каспар Уайнбергер, который очистил меморандум о взаимопонимании по стратегическому сотрудничеству от многих преимуществ, которые он мог бы дать Израилю, и настаивал на приостановке его действия, а также на карательных мерах после аннексии Израилем Голанских высот. Если Уайнбергер считал Израиль обузой для США в отношениях с арабским миром, особенно с нефтедобывающими странами Персидского залива, то Хейг рассматривал Израиль как стратегический актив в борьбе с арабским радикализмом и международным терроризмом.

По отношению к Менахему Бегину Хейг проявил больше терпимости и понимания, чем кто-либо из его коллег. Жесткий и несентиментальный бывший генерал, он чувствовал, что агрессивность Бегина проистекает из чувства уязвимости. "Бегин, конечно, считает, что Израиль осажден, - писал Хейг в своих мемуарах, - но весь его мотив - сохранить жизнь евреям. У него нет никаких "комплексов" - только неизбывная память о Холокосте". Бегин однажды написал Хейгу, что в его поколении миллионы евреев погибли по двум причинам: "(а) потому, что у них не было инструментов для самозащиты, и (б) потому, что никто не пришел им на помощь". Бегин был твердо уверен, что это не должно повториться: "В его письмах, разговорах, выступлениях и, несомненно, в его мыслях, когда он был премьер-министром, доминировало ощущение того, что жизнь его народа и выживание Израиля были доверены лично ему. Однажды на вопрос о том, чем бы он хотел запомниться, он ответил, что хотел бы, чтобы история знала его как человека, установившего границы государства Израиль на все времена". На этом фоне нетрудно понять, почему письмо Хейга Бегину после визита Шарона было таким мягким и почему оно не содержало угрозы наказания. Письмо, конечно, не давало Израилю "зеленого света" для вторжения в Ливан, но и не проецировало однозначно "красный свет". Бегин сделал вывод, что Соединенные Штаты признают право Израиля на ответные действия в ответ на бесспорную провокацию ООП. Он даже не стал доводить письмо Хейга до сведения кабинета министров.

3 июня материализовался тот casus belli, которого так ждали сторонники жесткой линии. Группа палестинских боевиков застрелила и тяжело ранила посла Израиля в Лондоне Шломо Аргова у отеля "Дорчестер". Боевики принадлежали к группировке, возглавляемой Абу Нидалем (Сабри аль-Банна), заклятым врагом Ясира Арафата. В борьбе против "капитулянтского" руководства ООП Арафата Абу Нидаля поддерживал Ирак. Абу Нидаль обычно называл Арафата "сыном еврейки". ООП вынесла Абу Нидалю смертный приговор за убийство некоторых умеренных членов организации, выступавших за диалог с Израилем. По оперативным данным Моссада, покушение на Аргова имело целью спровоцировать нападение Израиля на опорный пункт Арафата в Ливане, чтобы сломить его власть.

Бегина не интересовали подробности того, кто и почему стрелял в Аргова. На утро 4 июня было созвано экстренное заседание кабинета министров. Ариэль Шарон как раз возвращался из секретной поездки в Румынию. Бегин был заметно взволнован. "Мы не потерпим, чтобы они напали на израильского посла!" - заявил он. "Нападение на посла равносильно нападению на государство Израиль, и мы ответим на это!" Глава Службы общей безопасности Авраам Шалом сообщил, что, скорее всего, это дело рук группировки, возглавляемой Абу Нидалем, и предложил советнику премьер-министра по вопросам терроризма Гидеону Мачанаими подробнее рассказать о характере этой организации. Мачанаими едва успел открыть рот, как Бегин прервал его словами: "Они все из ООП". Рафаэль Эйтан отнесся к этой детали с таким же пренебрежением. Незадолго до того, как он вошел в зал заседаний, помощник разведчика сообщил ему, что за покушение, очевидно, ответственны люди Абу Нидаля. "Абу Нидаль, Абу Шмидаль, - усмехнулся он, - мы должны нанести удар по ООП!"

Эйтан рекомендовал направить ВВС для нанесения ударов по девяти объектам ООП в Бейруте и на юге Ливана. Он отметил, что вероятным ответом ООП будет обстрел поселений вдоль северной границы Израиля. Он не раскрыл имеющуюся у него информацию о том, что ООП отдала приказ своим передовым артиллерийским подразделениям автоматически ответить на атаку ВВС на штаб-квартиру в Бейруте обстрелом израильских поселений. В ходе обсуждения были высказаны некоторые оговорки относительно масштабов предполагаемых бомбардировок Бейрута, особенно из-за риска жертв среди гражданского населения и враждебной реакции США. Эйтан заверил членов кабинета, что принимаются меры предосторожности, чтобы избежать жертв среди гражданского населения. Министры одобрили оперативный план с тяжелым сердцем, так как понимали, что авиаудар перерастет в полномасштабную войну в Ливане. Однако в сложившихся обстоятельствах они чувствовали себя не в силах остановить начавший катиться снежный ком.

В начале дня израильские самолеты нанесли удар по объектам ООП в Бейруте и на юге Ливана. Они разбомбили спортивный стадион в Бейруте, взорвав склад боеприпасов, устроенный ООП под трибуной. Через два часа ООП отреагировала именно так, как и ожидалось. Она открыла артиллерийский огонь по всей границе, обстреляв двадцать деревень в Галилее и ранив трех мирных жителей. Президент Рейган направил Бегину послание, в котором призвал его не расширять наступление после взрыва на стадионе. Ясир Арафат находился в Саудовской Аравии, и саудовцы сообщили американцам, что он готов приостановить приграничные обстрелы. Но было уже поздно. Бегин был не в том настроении, чтобы слушать. Его самые глубокие эмоции были разбужены. "Военные объекты... абсолютно неуязвимы", - писал Бегин. "Цель врага - убивать евреев, мужчин, женщин и детей".

Министрам, собравшимся в резиденции Бегина вечером 5 июня, после окончания еврейской субботы, было ясно, что наступил момент расплаты. Бегин открыл заседание кабинета министров, сказав,

Настал час принятия решения. Вы знаете, что я и все мы сделали, чтобы предотвратить войну и тяжелую утрату. Но наша судьба такова, что в Земле Израиля нет спасения от борьбы в духе самопожертвования. Поверьте, альтернатива борьбе - Треблинка, и мы решили, что Треблинки больше не будет. Сейчас наступил момент, когда необходимо сделать мужественный выбор. Преступные террористы и весь мир должны знать, что еврейский народ имеет право на самооборону, как и любой другой народ.

Бегин предложил начать войну, чтобы раз и навсегда устранить угрозу, нависшую над Галилеей, - войну по плану операции "Литл Пайнс". В письме Рейгану на следующий день он заявил, что ЦАХАЛ не будет продвигаться в Ливан более чем на сорок километров. Ариэль Шарон, вернувшийся тем временем из Румынии, был приглашен Бегином для разъяснения оперативного плана кабинету министров. Шарон не упомянул о "большом плане". Напротив, он прямо сказал о пределе в сорок километров и подчеркнул, что столкновения с сирийскими войсками в Ливане не предполагается. Шарон и Эйтан довели до сведения кабинета пять принципов: (1) ЦАХАЛ будет наступать в Ливане по трем основным направлениям; (2) Бейрут и его окрестности не входят в число целей операции; (3) масштаб операции - до сорока километров от международной границы; (4) продолжительность операции - от двадцати четырех до сорока восьми часов; (5) не предполагается столкновение с сирийцами, и, соответственно, ЦАХАЛ будет стараться держаться на расстоянии не менее четырех километров от сирийских рубежей.

Тем не менее, Шарон заявил, что столкновение с сирийцами нельзя полностью исключать, но что он намерен обойти их с фланга и угрожать им, не открывая огня, чтобы заставить их отступить из долины Бекаа вместе с артиллерией ООП. Он не сказал, что, по его собственному мнению и мнению экспертов ЦАХАЛа, столкновение с сирийцами неизбежно. Такого же мнения придерживался и присутствовавший на встрече заместитель Шарона Мордехай Зиппори. Бывший бригадный генерал, Циппори был единственным членом кабинета, кроме Шарона, имевшим высшее воинское звание в ЦАХАЛе. Зиппори открытым текстом заявил кабинету, что предлагаемый план неизбежно приведет к столкновению с сирийцами. Бегин не обратил внимания на предупреждение Зиппори. Симха Эрлих спросил, есть ли намерение дойти до Бейрута. И Шарон, и Бегин заверили его, что Бейрут полностью выходит за рамки предлагаемой операции. Бегин добавил, что в этой войне, в отличие от некоторых предыдущих, не будет никаких отклонений от плана без прямого решения кабинета министров. Четырнадцать министров, включая Циппори, проголосовали за проведение операции, а двое воздержались. Бегин сам подготовил коммюнике кабинета, и именно он изменил кодовое название операции "Сосны" на "Мир Галилее". Кабинет принял следующие решения:

1. Поручить Армии обороны Израиля вывести все гражданское население Галилеи за пределы досягаемости огня террористов из Ливана, где сосредоточены они сами, их базы и штабы.

2. Название операции - "Мир для Галилеи".

3. В ходе операции сирийская армия не будет атакована, если только она не атакует наши силы.

4. Израиль по-прежнему стремится к подписанию мирного договора с независимым Ливаном при сохранении его территориальной целостности.

И Эйтан, и Шарон впоследствии утверждали, что кабинет министров заранее знал, что масштаб операции не ограничится сорока километрами. Эйтан пишет в своих мемуарах, что на встрече 5 июня они представили "большой план" и что кабинет его одобрил. Он также настаивает на том, что решение было принято об уничтожении террористов и что продвижение ЦАХАЛа не было ограничено. На картах, которые он развернул перед кабинетом министров, стрелки указывали на север вплоть до шоссе Бейрут-Дамаск, и не было никакой возможности для непонимания того, что предлагалось. Все эти утверждения противоречат протоколу обсуждения в кабинете министров и тексту решения, который не был обнародован. В нем говорится, что кабинет министров одобрил предложение, внесенное министром обороны и начальником штаба. В этом предложении прямо говорилось о границе в сорок или, в крайнем случае, сорок два километра, простирающейся к югу от Сидона. Но на практике война велась в соответствии с "большим планом", который был представлен на рассмотрение кабинета министров лишь однажды - 20 декабря 1981 года - и был решительно отвергнут. Уловка Эйтана, как он рассказывал некоторым своим коллегам, заключалась в том, чтобы получить разрешение на операцию "Малые сосны" и осуществить операцию "Большие сосны".

В своей лекции, прочитанной через пять лет после этого события, Шарон признал, что в решении кабинета министров от 5 июня 1982 г. лишь в общих чертах говорилось о выводе Галилеи из зоны обстрела противника. Но он утверждал, что политическая цель войны требовала уничтожения не только инфраструктуры ООП на юге Ливана, но и ее командных пунктов и баз в Бейруте и к югу от Бейрута. По словам Шарона, "все вовлеченные в процесс - в правительстве, в широкой общественности и в ЦАХАЛе - точно знали, что подразумевалось под общей формулировкой целей". Однако ни один из министров, принимавших решение, не смог подтвердить это понимание. Сам Шарон специально сказал им, что Бейрут не входит в рамки его плана. Именно он решил интерпретировать решение кабинета министров от 5 июня как одобрение первого этапа операции "Большие сосны", и именно на основании этой сомнительной интерпретации он приказал ЦАХАЛу готовиться к захвату всей территории до Бейрута, перерезать шоссе Бейрут-Дамаск, соединиться с христианскими силами и уничтожить сирийские войска. Шарон знал из своего опыта работы в армии и правительстве, что как только ЦАХАЛ начнет действовать, будет трудно установить политический контроль над его действиями.

Ливанская война

В воскресенье, 6 июня 1982 г., четыре израильские бронетанковые колонны пересекли границу Ливана, а морские десантные силы высадились к югу от Сидона. В первый день войны они захватили Набатию, окружили все прибрежные города Ливана вплоть до Сидона, атаковали силы ООП везде, где только могли их обнаружить, и перекрыли им путь отхода на север. На второй день войны Шарон приказал ЦАХАЛу подготовиться к борьбе с сирийскими войсками на их восточном фланге и выдвинуться к шоссе Бейрут-Дамаск. В ночь на третий день Башир Гемайель прилетел на вертолете на передовой командный пункт ЦАХАЛа, чтобы встретиться с Рафаэлем Эйтаном. Лидеру "Фаланги" было сказано, что ЦАХАЛ соединится с его силами и что он должен готовиться к захвату Бейрута и формированию нового правительства Ливана. Об этом разговоре не было сообщено израильскому кабинету. На этом этапе сложился широкий национальный консенсус, включавший оппозицию лейбористов, в поддержку операции "Мир для Галилеи". 8 июня Бегин заверил Кнессет, что Израиль не хочет войны с Сирией и что все боевые действия будут прекращены, как только ЦАХАЛ очистит зону в сорок километров от северной границы Израиля. "С этой трибуны, - заявил Бегин драматическим тоном, - я обращаюсь к президенту Асаду с просьбой приказать сирийской армии не нападать на израильских солдат, и тогда они не пострадают".

Взгляд из Дамаска был совершенно иным. Сирия и Израиль были вовлечены в долгосрочное соперничество за гегемонию в Леванте. С точки зрения Асада, обращение Бегина должно было выглядеть как вызов. Как пишет биограф Асада,

Асад и Бегин, поборники непримиримых взглядов, столкнулись, как и должно было случиться, в Ливане, что должно было стать самым жестоким столкновением в борьбе за Ближний Восток. Ливан в 1980-е годы стал незадачливой ареной столкновения между доминирующим и расширяющимся Израилем, который Бегин был полон решимости построить, и соперничающим региональным порядком, которому Асад пытался помешать. Каждый из них считал другого главным врагом, способным поставить под угрозу все, что ему дорого. Короче говоря, "Великий Израиль" вступил в войну с "Великой Сирией" - оба противоречивых понятия с неопределенным определением, но, безусловно, исключающие друг друга. Эта борьба, ставшая в некотором смысле кульминацией их политической жизни, едва не погубила их обоих.

В то время, когда Бегин говорил об этом, ЦАХАЛ вел бои с сирийскими войсками в центральном секторе в районе Джеззина. На заседании кабинета министров 8 июня Шарон предложил две альтернативы: фронтальную атаку на сирийские войска или фланговый маневр, направленный на их добровольное отступление. Вариант с отходом от сирийских позиций даже не упоминался. Кабинет одобрил фланговый маневр, который неизбежно повлек за собой серьезное столкновение, поскольку сирийцы устояли на ногах. Чтобы показать, что они не намерены отступать, сирийцы также перебросили в Ливан батареи зенитных ракет. Это был оборонительный шаг, но Шарон представил его кабинету министров как наступательный и получил разрешение на атаку батарей ЗРК. Это решение, принятое утром 9 июня, изменило весь характер конфликта.

Не успели политики дать зеленый свет, как более сотни израильских самолетов пронеслись над долиной Бекаа, что должно было стать одним из крупнейших воздушных сражений в мировой истории. ВВС Израиля атаковали объекты ЗРК SAM-6 по обе стороны границы, уничтожив их все. Они также сбили 23 сирийских МиГа, не потеряв ни одного израильского самолета. В то же время бронетанковые колонны ЦАХАЛа продолжали наносить удары по сирийским войскам на земле. Сирийцы упорно сопротивлялись, подводили подкрепления, и центральный сектор стал основным полем боя между двумя армиями. Израильские войска продвигались вдоль побережья к Дамуру и к озеру Карун в долине Бекаа. Их целью было выйти на шоссе Бейрут-Дамаск и отрезать сирийские войска от ливанской столицы, но они не успели достичь этой цели до того, как 11 июня вступило в силу соглашение о прекращении огня, подписанное американцами. Некоторые командиры ЦАХАЛа винили в неудаче тактику "салями", с помощью которой Шарон стремился превратить маленькую операцию в большую. Каждый раз, когда Шарон хотел выйти за рамки утвержденного кабинетом министров плана, он должен был обращаться за разрешением к Бегину. Говоря Бегину, что каждое дополнительное изменение в военном плане необходимо для спасения жизней израильских солдат, Шарон обычно получал разрешение Бегина, но этот процесс требовал времени. Сам Бегин позже подтвердил, что Шарон информировал его о каждом шаге ЦАХАЛа - иногда до его принятия, иногда после.

К моменту вступления в силу соглашения о прекращении огня ЦАХАЛ достиг южных окраин Бейрута, расстояние до которых значительно превышало сорок километров. Даже после вступления в силу соглашения о прекращении огня ЦАХАЛ продолжал продвигаться к Бейруту. В тот вечер Шарон вылетел в Джунию для встречи с Баширом Гемайелем. Различные представления о характере конфликта быстро вышли на поверхность. Шарон хотел, чтобы фалангисты действовали против палестинцев, запертых в Западном Бейруте и испытывающих сильное давление. Гемайеля устраивало сидеть сложа руки и позволять израильтянам вести все боевые действия. Шарону стало ясно, что ливанские христиане не собираются играть активную роль в войне против ООП, однако он не собирался отказываться от этой войны. По его приказу ЦАХАЛ продолжал скрытно продвигаться вперед, пока не достиг шоссе Бейрут-Дамаск и не соединился с христианскими силами. В рядах ЦАХАЛа было много недовольства методами Шарона, растущими потерями, которые они несли, и лживыми заявлениями официального представителя. Но к 13 июня кольцо вокруг Бейрута было замкнуто, и Шарон достиг нескольких своих целей: ООП оказалась в ловушке в Бейруте, его войска соединились с христианскими силами, а сирийские части в Бейруте были изолированы от основной массы сирийцев в долине Бекаа. Операция "Мир для Галилеи" переросла в израильско-сирийскую войну, а затем в осаду арабской столицы.

Следующей задачей Израиля было уничтожение квазиправительства ООП в Бейруте. Христианские силы не были готовы к выполнению этой задачи, несмотря на предложения поддержки со стороны Израиля. Взятие Бейрута в уличных боях привело бы к неприемлемым потерям для ЦАХАЛа. В качестве метода было выбрано сочетание военного давления и психологической войны с целью убедить ООП в том, что единственной альтернативой для нее является капитуляция и уничтожение. В ходе кампании давления и запугивания использовались авиация, морские орудия и артиллерия, а также громкоговорители и листовки. Кампания была направлена против позиций ООП, но она принесла огромные страдания и тяжелые потери палестинскому населению Бейрута.

В течение последующих двух месяцев осада Бейрута неуклонно усиливалась. 4 июля ЦАХАЛ прекратил подачу воды и электроэнергии в город, но через несколько дней восстановил ее после протеста президента Рейгана. Четыреста израильских танков и тысяча орудий продолжали бомбардировку Бейрута. К концу первой недели июля снарядами и бомбами было разрушено пятьсот зданий. 1 августа израильские войска усилили артиллерийские, авиационные и морские бомбардировки Бейрута. Десантное подразделение заняло международный аэропорт Бейрута, а израильские танки вошли на южную окраину города. Применяемые методы вызвали волнения в армии, политический протест внутри страны и нарастающую международную критику. Президент Рейган потерял терпение и присоединился к критике Израиля. Он потребовал от Бегина немедленно прекратить обстрел Бейрута и пригрозил пересмотреть американо-израильские отношения. Бегин ответил телеграммой на имя Рейгана, которая была в высшей степени странной и наводила на мысль, что он живет в другом мире:

А теперь позвольте мне, уважаемый господин Президент, рассказать Вам о том, что я чувствую в эти дни, обращаясь к творцу моей души с глубокой благодарностью. Я чувствую себя премьер-министром, уполномоченным давать указания доблестной армии, стоящей перед "Берлином", где среди невинных мирных жителей в бункере глубоко под землей прячутся Гитлер и его приспешники. Мое поколение, дорогой Рон, поклялось на алтаре Бога, что тот, кто провозгласит свое намерение уничтожить еврейское государство, или еврейский народ, или и то, и другое, запечатает свою судьбу, так что то, что случилось однажды по указанию из Берлина - с запятыми или без них - никогда больше не повторится.

Текст телеграммы, опубликованный в газете Jerusalem Post, шокировал многих израильтян, считающих, что память о Холокосте не должна использоваться для оправдания ливанской войны или осады Бейрута. Их также тревожили ощутимые признаки того, что премьер-министр потерял связь с реальностью и просто гоняется за призраками прошлого. Чайка Гроссман, левый депутат Кнессета, который действительно воевал в Варшавском гетто, умолял Бегина: "Вернитесь к реальности! Мы не в Варшавском гетто, мы в Государстве Израиль". Писатель Амос Оз, назвавший операцию "Мир Галилее" "типичной жаботинской фантазией", передал премьер-министру аналогичное послание: "Это стремление возродить Гитлера, только для того, чтобы убивать его снова и снова, - результат боли, которую могут позволить себе поэты, но не государственные деятели... Даже ценой больших эмоциональных затрат лично Вы должны напомнить себе и обществу, избравшему Вас своим лидером, что Гитлер мертв и сожжен в прах".

Александр Хейг, один из немногих, кто считал, что Бегин не страдает "комплексом Холокоста", сам стал жертвой войны Израиля в Ливане. Во время осады Бейрута он считал, что настал момент вывести все иностранные силы - сирийские, палестинские и израильские - из Ливана и вернуть страну ливанцам под соответствующую международную защиту и гарантии. Его стратегия заключалась в том, чтобы использовать шок от израильского нападения для вытеснения ООП из Бейрута. Но в конце июня он был вынужден уйти в отставку на фоне обвинений в том, что он поставил свою страну в невыгодное положение, молчаливо одобрив израильское вторжение в Ливан. Его сменил Джордж Шульц, одним из первых действий которого на посту госсекретаря стало направление Филипа Хабиба на переговоры о прекращении боев вокруг Бейрута. Ясир Арафат дал понять, что готов вывести своих людей из города, если будут выработаны соответствующие условия и гарантии.

Выход из ООП теперь был лишь вопросом времени, но проблема заключалась в том, что ее членам некуда было идти. Ариэль Шарон выступил с предложением. Он попросил египетского посредника убедить Арафата вернуть ООП в Иорданию и заявил, что, если Арафат согласится, Израиль заставит короля Хусейна освободить место для организации. "Одна моя речь, - хвастался Шарон, - заставит короля Хусейна понять, что пришло время паковать чемоданы". Это сообщение было передано Арафату, который попросил посредника дать Шарону немедленный ответ: "1. Иордания не является родиной палестинцев. 2. Вы пытаетесь использовать страдания палестинского народа, превращая палестино-ливанский спор в палестино-иорданские противоречия". Арафат также предположил, что Шарон хочет спровоцировать иордано-палестинский конфликт, чтобы дать Израилю повод для оккупации Восточного берега Иордана. Когда Шарон услышал ответ Арафата, он ответил нецензурным ругательством на арабском языке.

Целью Филиппа Хабиба было достижение договоренности, при которой палестинские и сирийские войска будут выведены из Бейрута, Израиль не будет пытаться войти в город, а ливанское правительство восстановит полный контроль над своей столицей. Американское и французское правительства согласились выделить войска в состав многонациональных сил, задача которых заключалась бы в наблюдении за эвакуацией. Бегин и Шарон совершенно по-разному отреагировали на предложение американцев направить в Бейрут морскую пехоту. Бегин хотел достичь политического соглашения и был готов вступить в переговоры с ливанским правительством. Шарон же хотел изменить режим в Ливане в соответствии со своим "большим планом" и опасался, что американские солдаты встанут у него на пути. 10 августа Хабиб представил Израилю проект соглашения. В этот момент Шарон, недовольный вмешательством Америки, отдал приказ о беспрецедентной насыщенной бомбардировке Бейрута, в результате которой погибло не менее трехсот человек. Рейган был возмущен и сделал еще один звонок в Иерусалим. "Менахем, - сказал он, - я думаю, что мы были очень терпеливы. Если бомбардировки не прекратятся немедленно, я опасаюсь серьезных последствий в отношениях между нашими странами". Если доверие Бегина к Шарону было подорвано, то у кабинета не было доверия вообще. На своем заседании 12 августа кабинет лишил министра обороны большинства его полномочий, таких как право отдавать приказы об использовании ВВС, бронетанковых войск и артиллерии, и передал их премьер-министру на случай, если кабинет не сможет собраться.

В итоге Хабибу удалось договориться о выводе ООП в Тунис. Первый контингент боевиков отправился морем 21 августа. Арафат отбыл 30 августа на борту греческого торгового судна под прикрытием Шестого флота США. Всего морским путем в Тунис было эвакуировано 8,5 тыс. человек. Еще 2,5 тыс. человек были эвакуированы по суше в Сирию, Ирак и Йемен. Египет, Саудовская Аравия и шейхства Персидского залива отказались принимать эвакуированных ООП. После семидесяти пяти дней тяжелых боев ООП была изгнана из своего оплота в Ливане на периферию арабского мира, в сорок с лишним километров от границы Израиля. Бегин был доволен результатом и объявил, что операция "Мир для Галилеи" достигла большинства поставленных перед ней целей.

Шарону казалось, что теперь подготовлена почва для реализации второго этапа его "большого плана" - создания нового политического порядка в Ливане. Президентские выборы в Ливане были назначены на 23 августа, и недели осады были использованы для политического давления и закулисных манипуляций. Израильтяне хотели, чтобы депутаты парламента, выбирающие президента, почувствовали, что от выбора приемлемого для Израиля кандидата зависит национальное выживание. Башир Гемайель нуждался в помощи Израиля для получения большинства в две трети голосов, предусмотренного конституцией, поскольку значительная часть депутатов проживала на территориях, находящихся под контролем Израиля. Единый фронт, состоящий из мусульманских и конкурирующих с ними маронитских депутатов, решил бойкотировать выборы, мотивируя это тем, что они проходят под прицелом израильских орудий. Израильтяне располагали списком всех депутатов и делали все возможное, чтобы помочь сторонникам Гемайеля и помешать его противникам прибыть в Бейрут для голосования. Башир Гемайель был избран президентом 57 из 62 депутатов, присутствовавших на заседании. Когда стали известны результаты голосования, в маронитских кварталах Бейрута царило ликование. Израильтяне тоже присоединились к ликованию. Одна группа сотрудников Моссада выпустила в воздух полный ящик боеприпасов, убежденная в том, что их терпение и настойчивость наконец-то оправдались.

В телеграмме из Иерусалима победившему кандидату говорилось: "Самые теплые сердечные пожелания по случаю Вашего избрания. Да пребудет с Вами Бог, дорогой друг, в выполнении Вашей великой исторической миссии, во имя свободы Ливана и его независимости. Ваш друг. Менахем Бегин". Бегин, Шарон и Шамир не скрывали, что рассчитывали на то, что, освободившись от сирийского господства, Ливан подпишет с ними мирный договор. Любые сирийские препятствия на пути реализации этой программы, заявил Шамир, будут "жестокой, наглой угрозой миру". Сам Башир Гемайель призвал к выводу всех иностранных армий из Ливана - сирийской, израильской и палестинской. В глазах сирийцев он совершил чудовищное преступление, поставив Сирию на одну ступень с Израилем. Получив от израильтян преимущество при всадке на президентскую лошадь, Гемайель стремился продемонстрировать свою независимость, расширить внутриполитическую базу, подчеркнуть арабскую, а не израильскую направленность своей внешней политики. Но чем больше он уклонялся, тем настойчивее израильтяне требовали от него скорейшего погашения политического долга. Израильтяне не хотели ничего иного, как заключения мирного договора и установления полных дипломатических отношений с Ливаном, как это было ранее сделано с Египтом. Израильтяне, похоже, не понимали, что Ливан, в отличие от Египта, слишком мал и слаб, чтобы бросить вызов всему арабскому миру.

В ночь на 1 сентября Башир Гемайель был вызван на тайную встречу с Бегином в Нахарию, прибрежный курорт на севере Израиля. Бегин заставил его ждать два часа. Хрупкость взаимопонимания между ними проявилась не сразу. Если Бегин требовал открытой нормализации отношений между Израилем и Ливаном и подписания мирного договора, то Гемайель умолял дать ему время для укрепления своих позиций и лишь упоминал о возможности заключения пакта о ненападении. Еще одним предметом разногласий стало будущее майора Саада Хаддада, лидера христианского ополчения на юге Ливана, финансируемого израильтянами. Бегин заметил, что Хаддад, по крайней мере, знает, с какой стороны ему намазывать хлеб маслом, и привел его в качестве примера для подражания. Гемайель возразил, что собирается отдать Хаддада под суд за дезертирство из ливанской армии. Когда Бегин вклинился с предложением назначить Хаддада начальником штаба, встреча переросла в крики. Самым громким в зале был голос Шарона. Шарон напомнил Гемайелю, что Израиль держит Ливан в своих руках, и сказал, что ему будет лучше сделать то, что от него ожидают. Гемайель протянул обе руки к Шарону. "Наденьте наручники!" - крикнул он. "Я ваш вассал". Встреча закончилась неожиданно и остро, так и не достигнув никакого соглашения.

В день встречи Бегина с Гемайелем президент Рейган обнародовал новый мирный план для Ближнего Востока. Он заявил, что уход палестинцев из Бейрута как никогда ярко продемонстрировал бездомность палестинского народа. Его план предусматривает самоуправление палестинцев на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа совместно с Иорданией. Он исключил как создание палестинского государства, так и аннексию его Израилем. Дополнительные израильские поселения на территориях станут препятствием на пути к миру, заявил Рейган, а вопрос о статусе Иерусалима еще не решен. Посыл был ясен: Соединенные Штаты отвергают претензии Израиля на постоянный контроль над Западным берегом реки Иордан и сектором Газа. Столь же ясным было и другое послание: Соединенные Штаты не считают, что Израиль вправе использовать недавнюю кровавую бойню в Ливане для реализации своего грандиозного замысла создания Великого Израиля. Рейган и его советники поняли конечную территориальную цель большого плана Шарона и решительно отвергли его. Они признали, что Израиль имеет право на безопасность вдоль своей северной границы, но не право на территориальную экспансию за счет палестинцев. Неудивительно, что Бегин отверг рейгановский мирный план со всей яростью, на которую был способен, и что его поддержало в этой вызывающей позиции значительное большинство его коллег-парламентариев.

14 сентября, через три недели после избрания, Башир Гемайель был убит в штаб-квартире своей партии, скорее всего, агентами сирийской разведки. Это убийство выбило центральную опору из-под ног всей политики Израиля в Ливане. После насильственного устранения Гемайеля со сцены план Шарона по созданию нового политического порядка в Ливане - план, изначально рассчитанный на Башира Гемайеля лично, - рухнул как карточный домик. Шарон опасался, что левые военизированные формирования и несколько тысяч бойцов ООП, предположительно все еще находящихся на свободе в Бейруте, разрушат перспективу создания стабильного произраильского режима в Ливане. Убийство было использовано как предлог для того, чтобы на следующий день направить израильские войска в Западный Бейрут для захвата районов, ранее находившихся под контролем ООП. Шарон приказал командирам ЦАХАЛа разрешить фалангистам войти в лагеря палестинских беженцев Сабра и Шатила на южной стороне Бейрута, чтобы "вычистить" террористов, которые, по его словам, скрывались там.

Внутри лагерей жаждущие мести христианские боевики устроили страшную резню, убив сотни мужчин, женщин и детей. Израиль оценивает число погибших в семь-восемьсот человек, а палестинский Красный Полумесяц - более чем в две тысячи. Бойня продолжалась с вечера четверга, 16 сентября, до воскресенья. Уже в четверг вечером, высадив своих христианских союзников за пределами лагерей, израильские солдаты узнали о резне, но ничего не предприняли, чтобы остановить ее. Бегин узнал о резне, слушая Би-би-си в субботу днем. Он позвонил Шарону, который пообещал получить отчет от ЦАХАЛа. Поначалу официальные представители пытались замять тот факт, что христианские боевики вошли в лагеря беженцев с ведома и при помощи командиров ЦАХАЛа. Сам Бегин не без самодовольства заявил: "Гои [неевреи] убивают гоев, а весь мир пытается повесить евреев за это преступление". Тем не менее, как пророчески заметил либеральный американо-еврейский лидер раввин Артур Герцберг, Менахем Бегин не мог оставаться на своем посту, "если он растратил основное достояние Израиля - его уважение к себе и уважение мира" Чувство шока и возмущения в Израиле и международный резонанс заставили правительство назначить комиссию по расследованию под руководством судьи Верховного суда Ицхака Кахана.

В течение нескольких месяцев после этой бойни Израиль продолжал все глубже погружаться в ливанскую трясину. Назначение Амина Гемайеля преемником своего младшего брата на посту президента никак не способствовало восстановлению ослабевших позиций Израиля в Ливане. Ведь если Башир поддерживал тесные связи с Израилем, то Амин всегда считался человеком Сирии в Ливане. Амин Гемайель предсказуемо отказался сотрудничать с Израилем в формировании нового политического порядка в Ливане. Таким образом, баланс отношений Израиля с маронитской общиной оказался крайне неутешительным. В течение нескольких месяцев, во второй половине 1982 года, Израиль на собственном опыте убедился, что "Башир Джумайил не полностью представлял Фалангу, Фаланга не представляла всю маронитскую общину, маронитская община не говорила от имени всех ливанских христиан, и что христиане Ливана больше не были уверены в своем превосходстве" Это был не последний урок.

Комиссия Кахана представила свой отчет 7 февраля 1983 года. Она пришла к выводу, что Израиль несет косвенную ответственность за массовые убийства в Сабре и Шатиле, поскольку "Фаланга" проникла в лагеря беженцев с ведома правительства и при поддержке армии. В нем рекомендовалось снять с должности министра обороны и ряд высших офицеров. Шарон немедленно заявил о своем неприятии выводов и рекомендаций комиссии Кахана. 14 февраля кабинет большинством в шестнадцать голосов против одного голоса Шарона принял решение согласиться с рекомендациями доклада Кахана. Шарон остался в кабинете в качестве министра без портфеля. На посту министра обороны его сменил Моше Аренс, посол в США.

Аренс, бывший профессор аэрокосмической техники в Технионе, был сторонником жесткой линии Херута. Однако он понимал, что ни общественность, ни армия не смирятся с длительным и бесцельным присутствием в Ливане и с ежедневными потерями. Под его руководством Давид Кимче, высокопоставленный сотрудник Моссада и убежденный сторонник христианской концепции, которой руководствовался Израиль в Ливане, провел переговоры с представителями ливанского правительства. Переговоры потребовали более тридцати пяти заседаний и участия американцев высокого уровня, включая десятидневный "шаттл" Джорджа Шульца. 17 мая 1983 года Израиль и Ливан подписали соглашение, которое официально прекращало состояние войны и признавало международную границу между ними нерушимой. Стороны обязались не допускать использования территории одной страны для террористической деятельности против другой страны. Израиль должен был отвести свои войска на расстояние от сорока до сорока пяти километров от международной границы в район, определенный как "зона безопасности". Территория к северу от зоны безопасности должна была находиться под контролем Временных сил ООН в Ливане. Соглашение также подтверждало, что ополчение майора Саада Хаддада будет признано в качестве ливанских "вспомогательных сил" и получит соответствующий статус в соответствии с ливанским законодательством. Соглашение имело один недостаток: его выполнение было обусловлено выводом Сирией своих войск из Ливана, а Сирия этого не сделала.

Летом 1983 г. было принято решение о поэтапном выводе израильских войск из Ливана, не дожидаясь одновременного вывода войск Сирией или выполнения ливанцами соглашения от 17 мая. Как только Израиль начал выводить войска в одностороннем порядке и без всяких условий, дипломатическая концепция, лежащая в основе соглашения, отпала. Моше Леви, новый начальник генштаба, не был заинтересован в политических разборках, которые были неотъемлемой частью войны в Ливане. Он хотел сократить численность армии, развернутой в Ливане, и передислоцировать свои войска так, чтобы уменьшить потери. Он и Аренс убедили кабинет министров согласиться на отвод израильских войск из пригородов Бейрута на более удобную для обороны линию вдоль реки Авали. Отвод войск дважды откладывался по просьбе американцев, которые хотели дать христианам возможность укрепить свои позиции. Но в августе израильские войска начали отвод войск с гор Шуф. Этот шаг не отразился негативно на их безопасности. Но он имел два серьезных последствия для Ливана. Во-первых, он позволил Сирии восстановить контроль над трассой Бейрут-Дамаск и вновь установить контроль над ливанской столицей. Во-вторых, это спровоцировало новый виток в извечной борьбе за гегемонию в Шуфе между друзами и христианскими ополченцами. Друзы легко одержали верх и принялись грабить и уничтожать целые христианские деревни, превращая тысячи их жителей в беженцев. Отступающие израильтяне оказались под перекрестным огнем. Даже шииты, которые сначала приветствовали приход Израиля в Ливан из-за напряженности в отношениях с палестинцами, теперь направили всю свою ярость против израильских оккупационных сил и против христиан. Межобщинная борьба в Ливане не была чем-то новым, но теперь у всех общин появился общий враг - Израиль.

Более того, война в Ливане оказала крайне негативное влияние на восприятие Израиля арабскими странами. Выполнив свое обязательство по выводу войск с Синайского полуострова, Израиль завоевал большой авторитет в Египте и определенное доверие в остальном арабском мире. Египет мог высоко держать голову и показать скептикам, что мир с Израилем приносит ощутимые выгоды. Вторгнувшись в Ливан, Израиль лишился всех этих заслуг и поставил Египет в крайне неудобное положение. Массивные силы, введенные Израилем в Ливан, масштаб причиненных им страданий, осада Бейрута и резня в Сабре и Шатиле ошеломили весь арабский мир, и прежде всего египтян. Египтяне были убеждены, что целью Израиля является силовое навязывание Ливану сепаратного мира. И хотя они были заинтересованы в том, чтобы другие арабские страны пошли по их стопам и заключили мир с Израилем, они категорически отвергали те средства, которые Израиль использовал для достижения этой цели. Египтяне не отказались от мирного договора с Израилем, но отозвали своего посла из Тель-Авива, заморозили процесс нормализации отношений и укрылись в условиях, которые государственный министр Бутрос Бутрос-Гали первым назвал "холодным миром".

Конец "эпохи начала

28 августа 1983 г. Менахем Бегин объявил своему кабинету о намерении уйти в отставку с поста премьер-министра и оставить политическую жизнь. Кабинет был совершенно не готов к такому заявлению, и некоторые из его коллег пытались отговорить его, но безуспешно. Единственная причина, которую Бегин назвал кабинету в обоснование своего решения, была личной: "Я больше не могу". В течение нескольких недель Бегин выглядел все более исхудавшим, замкнутым и почти вялым. Ходили слухи о его плохом самочувствии и низкой работоспособности. Но его помощники делали все возможное, чтобы скрыть от общественности всю степень его физического и психологического истощения. В тот вечер у резиденции премьер-министра собрались сотни людей. Среди них были и правые, призывавшие его не останавливаться на достигнутом, и сторонники организации Peace Now, поздравлявшие его с мужественным решением.

После отставки Бегин стал затворником. Он удалился в свой дом, сломленный телом и духом. Причина его отставки так и осталась загадкой, поскольку сам он никогда не объяснял, почему не может больше продолжать работу. Психологически он всегда был склонен колебаться от приподнятого настроения до глубокой депрессии, а смерть жены Ализы в сентябре 1982 г. повергла его в глубокую депрессию. В политической плоскости война в Ливане была, пожалуй, главной причиной его разочарования и отчаяния. Война, о которой Бегин говорил, что она продлится два дня, длится уже второй год, и конца ей не видно. Цена войны в человеческих жизнях, к которым Бегин был особенно чувствителен, все время возрастала. Группа демонстрантов у его дома несла табличку, на которой постоянно обновлялось число жертв. К моменту отставки Бегина в Ливане погибло более пятисот израильских солдат. Погибшие родители возлагали на Бегина ответственность за бессмысленную гибель своих близких. Один из отцов отправил Бегину страшное письмо, которое заканчивалось следующими словами: "И если в тебе есть хоть искра совести и человечности, пусть моя великая боль - страдания отца в Израиле, чей мир был разрушен, - преследует тебя вечно, во время сна и бодрствования - пусть это будет знаком Каина на тебе навсегда". В Бегине действительно была искра совести и человечности, по крайней мере, когда речь шла о еврейских жизнях, но груз вины в конце концов одолел его.

Центральный комитет Ликуда избрал Ицхака Шамира преемником Бегина. Контраст темперамента, характера и стиля вряд ли мог быть большим. Один был непостоянен и меркантилен, другой - тверд и надежен. Один был харизматичен и властен, другой - скучен и угрюм. Один был завораживающим оратором, другой с трудом мог связать два предложения. Серость характера и отсутствие харизмы Шамира, возможно, даже помогли ему избраться. Некоторые члены Ликуда видели в нем своего рода израильского Клемента Эттли, надежную пару рук и желанное противоядие от драматизма и страстей, присущих церковному стилю руководства Бегина.

Однако с точки зрения мировоззрения и идеологии разница между Шамиром и Бегином была не так уж велика. Оба были учениками Зеэва Жаботинского. Оба были преданы Земле Израиля. Оба были приверженцами лакримозной версии еврейской истории, рассматривая ее как длинный ряд испытаний и несчастий, завершившихся Холокостом. Оба с подозрением относились к внешним силам, и оба были убежденными сторонниками самостоятельности Израиля. В некоторых отношениях Шамир был более непримиримым, чем Бегин. Для Шамира не могло быть отступления ни с какой территории, а не только с территории Земли Израиля. Именно поэтому он выступал против ухода с Синая и поддерживал аннексию Голанских высот. Он вообще не воспринимал идею торга и компромисса, его природным инстинктом было твердо стоять на своем перед лицом внешнего давления.

К 10 октября Шамир сформировал коалицию, в которую вошли многие из тех же министров и партий, что и раньше, и Кнессет утвердил основные направления ее политики. Главная задача нового правительства состояла в том, чтобы вывести ЦАХАЛ из Ливана на максимально выгодных условиях и с наименьшим риском для Израиля. Вскоре после вступления в должность Шамир получил документ из отдела планирования ЦАХАЛа. Планировщики не видели перспектив вывода сирийских войск из Ливана и, соответственно, рекомендовали односторонний вывод израильских войск. Эта рекомендация шла вразрез с тенденцией к конфронтации с Сирией, которая проявлялась в Вашингтоне под руководством Джорджа Шульца. Шульц пришел к выводу, что Сирия не поддается дипломатическому давлению и уговорам и единственным языком, который она понимает, является военная сила.

Стратегический диалог между США и Израилем был возобновлен во время визита Шамира в Вашингтон в ноябре 1983 года. Шамир согласился не начинать новый односторонний вывод войск до тех пор, пока американские морские пехотинцы остаются в Ливане, и не инициировать крупный военный акт против Сирии без предварительных консультаций с Вашингтоном. Союзники также договорились действовать совместно, оказывая "постоянное тактическое и стратегическое давление на Сирию", чтобы вынудить ее вступить в переговоры с Амином Гемайелем о выводе своих войск из Ливана. Однако эта жесткая политика не достигла своих целей. Сирийцы не собирались выполнять соглашение от 17 мая, которое полностью игнорировало их интересы. Американо-израильская ось не справилась с задачей сдерживания Сирии и удержания на расстоянии внутренних противников президента Гемайеля. В марте 1984 г. он был вызван в Дамаск и получил приказ отказаться от соглашения 17 мая. В результате политика Израиля изменилась: от опоры на ливанское правительство и армию он перешел к поиску механизмов обеспечения безопасности в Южном Ливане в сотрудничестве со своими христианскими сторонниками. Таким образом, под руководством Шамира Израиль остался вовлеченным в затяжной и дорогостоящий, но безрезультатный конфликт в Ливане.

Политические результаты войны вряд ли могли быть более разочаровывающими, особенно если сопоставить их с ожиданиями Ариэля Шарона, главного архитектора войны. Большой план" Шарона был основан на ряде предположений, которые при проверке на прочность рухнули, как ряд домино. Самое большое заблуждение, лежащее в основе всех остальных, заключалось в том, что военное превосходство Израиля может быть трансформировано в долгосрочные политические достижения. На самом деле соотношение между военной мощью и политическими достижениями никогда не было благоприятным в случае Израиля, и Ливанская война не стала исключением. Шарон неверно оценил политическую карту Израиля, не осознав, что национальный консенсус неизбежно будет нарушен, учитывая наступательный и экспансионистский характер этой войны. Планируя уничтожение ООП, Шарон недооценил устойчивость этой организации и невоенные источники ее силы. Шарон также неверно оценил политическую карту Ливана и заблуждался, полагая, что маронитская гегемония может быть утверждена перед лицом всей оппозиции. Шарон рассчитывал, что политические изменения в Ливане запустят цепную реакцию, которая затмит всех врагов Израиля и выведет его на позицию неоспоримого регионального хозяина. Политические изменения, к которым стремился Шарон, могли быть достигнуты в Ливане только через труп Сирии. Шарон понимал, хотя и не признавался в этом своим коллегам по кабинету, что изгнание сирийских войск из Ливана необходимо для того, чтобы Израиль стал доминирующей региональной державой. Но он в очередной раз недооценил упорство и стойкость Сирии. В ходе Ливанской войны Сирия потерпела серьезные военные поражения, но, подобно Гамалю Абдель Насеру в Суэцкой войне, Хафез Асад вырвал политическую победу из челюстей военного поражения.

Если Шарон был главной движущей силой войны в Ливане, то Бегин нес за нее полную политическую ответственность. Хотя его ожидания не были столь грандиозными, как у Шарона, Бегин также стал жертвой принятия желаемого за действительное. Нанеся смертельный удар по ООП в Ливане, Бегин надеялся не только добиться мира в Галилее, но и победить палестинские притязания на государственность на территории, которую он и его партия считали Землей Израиля. После того как ООП будет разгромлена в своем оплоте в Ливане, утверждалось, что всякое эффективное палестинское сопротивление установлению постоянного израильского правления на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа прекратится. Короче говоря, для Бегина не меньше, чем для Шарона и Эйтана, война в Ливане была войной за Землю Израиля. Но предполагать, что палестинская проблема будет решена военными действиями в Ливане, было абсурдно, поскольку корни этой проблемы лежали не в Ливане. Война в Ливане, и особенно резня в Сабре и Шатиле, отнюдь не отодвинули палестинскую проблему на второй план, а привлекли внимание мировой общественности к необходимости поиска решения этой проблемы. Война не только не ослабила международное давление на Израиль с целью заставить его уйти с оккупированных территорий, но и привела к изменению американской политики: от согласия на автономию палестинцев в соответствии с Кэмп-Дэвидскими соглашениями к плану Рейгана, который предусматривал уход Израиля с Западного берега реки Иордан и из сектора Газа для создания палестинской родины совместно с Иорданией. Вторжение в Ливан не только не добавило мирный договор с Ливаном к договору с Египтом, но и обострило отношения с Египтом почти до предела.

Любая претензия на стратегию достижения всеобъемлющего мира с арабским миром, которую Бегин, возможно, вынашивал до июня 1982 г., была окончательно и бесповоротно разрушена вторжением в Ливан. Война в Ливане была призвана закрепить за Израилем контроль над Иудеей и Самарией. Это не было декларированной целью войны, но это была идеологическая концепция, лежащая в ее основе. Все предыдущие войны Израиля, за исключением Суэцкой, были войнами без выбора, войнами, которые были навязаны Израилю арабами. Даже Суэцкая война пользовалась полным национальным консенсусом, поскольку рассматривалась как законный ответ на арабскую провокацию, была короткой и не сопровождалась большими потерями. Война же в Ливане, по собственному признанию Бегина, была "войной по выбору". Война не была навязана Израилю его арабскими врагами. На тропу войны его лидеры встали сознательно, стремясь к власти и получению весьма спорных политических выгод. Таким образом, большая часть заслуг Бегина по заключению мира с Египтом в первый срок его правления была сведена на нет непродуманной и неудачной войной, за которую он отвечал во второй срок.

Премьерство Бегина представляет собой интересную иллюстрацию того, что студенты, изучающие международные отношения, иногда называют дилеммой безопасности. В отсутствие мирового правительства отдельные государства стремятся приобрести все большую власть, чтобы избежать воздействия чужой силы. Однако стремление к абсолютной безопасности приводит к саморазрушению, поскольку порождает неуверенность противников и побуждает их прибегать к контрмерам, которые они рассматривают как самооборону. В результате возникает порочный круг накопления силы и отсутствия безопасности. В случае с Бегиным травма Холокоста породила страстное желание обеспечить абсолютную безопасность еврейского народа, но в то же время ослепила его в отношении тех страхов и тревог, которые его собственные действия породили среди арабских соседей Израиля. Вторгнувшись в Ливан в 1982 г., Бегин думал, что он переломит ситуацию, раз и навсегда победит всех врагов Израиля и добьется полной безопасности для своего народа. Но в замкнутом круге нет углов.

Глава 11. Политический паралич (1984-1988)

На фоне амброзии в ливанской трясине и стремительно усугубляющегося экономического кризиса проходили всеобщие выборы 23 июля 1984 года. В этих условиях, когда инфляция достигала 400%, ожидалось, что победу одержит лейбористский блок, но на деле результат оказался скорее ничейным. Перес под руководством Шимона Переса получил в Кнессете с 47 до 44 мест, а Ликуд под руководством Ицхака Шамира - с 48 до 41 места. Попытки Переса создать узкую коалицию не увенчались успехом, поскольку религиозные партии отдали предпочтение Ликуду. Поэтому он с некоторой неохотой принял альтернативу - создание большой коалиции, включающей Ликуд. Новое правительство было названо правительством национального единства, но это было неверное название, поскольку обе партии разделяла огромная идеологическая пропасть: Ликуд по-прежнему твердо стоял на страже целостности родины, а Блок был намерен искать территориальный компромисс.

Если правительства национального единства существовали и ранее в истории Израиля, то соглашение о ротации, разработанное Пересом и Шамиром, было совершенно новым и даже странным. Первые двадцать пять месяцев существования правительства Перес должен был занимать пост премьер-министра, а Шамир - заместителя премьер-министра и министра иностранных дел; в течение остальных двадцати пяти месяцев они должны были меняться местами. Ицхак Рабин должен был занимать пост министра обороны в течение всех двух половин срока существования правительства. 13 сентября, после длительных переговоров и торга, Перес представил Кнессету новый состав правительства. Помимо "Альянса" и "Ликуда", в правительство вошли Национально-религиозная партия, "Шинуй", ШАС, "Мораша" и "Агудат Исраэль". В состав правительства входили двадцать пять министров, шесть из которых были министрами без портфеля. В состав кабинета входили один бывший президент, три бывших премьер-министра, четыре бывших министра обороны и три бывших начальника штаба.

Силы двух основных партий были примерно равны. Мапам покинула "Согласие" и перешла в оппозицию, а Эзер Вейцман, баллотировавшийся по независимой программе и получивший три места, в итоге решил присоединиться к "Согласию". В целом правительство поддержали 97 депутатов Кнессета. Был сформирован внутренний кабинет, состоящий из пяти членов от "Альянса" и пяти членов от "Ликуда". Малые партии не были представлены. К внутреннему кабинету перешли полномочия, ранее принадлежавшие министерскому комитету обороны, и он должен был принимать все основные решения. Для принятия решения или рекомендации кабинету требовалось большинство голосов. На практике это означало, что каждая партия имела право вето на политические предложения другой партии. А поскольку между двумя партиями существовали глубокие разногласия по поводу отношения к арабам и мирному процессу, это был рецепт политического паралича.

Основные положения программы правительства состояли из тридцати трех пунктов. На внешнеполитическом фронте основными пунктами были: вывод ЦАХАЛа из Ливана при обеспечении безопасности северных поселений; укрепление мира с Египтом; продолжение Кэмп-Дэвидского мирного процесса; призыв к Иордании начать мирные переговоры; отказ от создания палестинского государства на Западном берегу и от переговоров с ООП; отказ от аннексии Западного берега в период существования правительства; создание пяти-шести новых еврейских поселений на Западном берегу в течение года и большего числа поселений в более поздние сроки; сохранение единого Иерусалима под исключительным израильским суверенитетом со свободным доступом к его святым местам для представителей всех конфессий. Эти базовые принципы представляли собой наименьший общий знаменатель для всех участников коалиции. Две основные партии обладали правом вето в отношении конкретных политических предложений, даже если они соответствовали базовым установкам.

Странная парочка

Перес и Шамир родились в Польше, но по темпераменту, стилю и отношению к арабам они были совершенно разными. Перес был гибким и открытым, Шамир - жестким и догматичным. Перес был технократом, во многом опиравшимся на рекомендации ученых и экспертов, Шамир - идеологом, чья приверженность идее постоянного удержания всей Земли Израиля была непоколебима. Перес чутко реагировал на малейшие признаки изменения отношения арабов к Израилю; Шамир считал, что любое изменение в отношении арабов носит лишь тактический характер и что конечной целью всех арабов является уничтожение государства Израиль и сброс евреев в море. Это убеждение было выражено в часто повторяемом им высказывании "Арабы - те же арабы, а море - то же море". Перес считал, что статус-кво на оккупированных территориях не может сохраняться долго, Шамир же рассматривал сохранение статус-кво как высший национальный интерес. Внешнеполитические стили этих двух людей также заметно различались. Перес был предрасположен к дискуссиям и диалогу с политическими оппонентами, к налаживанию международных контактов, использованию возможностей и заключению сделок. В нем сочетались необыкновенный талант убеждения и примирения с непреклонным упорством. Шамир, напротив, был угрюмым и подозрительным, склонным видеть только опасности и ловушки, презирающим компромиссы и упорно сопротивляющимся международному давлению в вопросе заключения мира. Сформированное ими двухголовое правительство должно было идти наперекосяк и говорить не одним голосом. Выработанная ими схема разделения премьерства была, безусловно, странной, а их самих не без оснований называли "странной парой".

Несмотря на громоздкий характер своего правительства, Перес в течение двухлетнего срока пребывания на посту премьер-министра был на редкость эффективным и успешным министром, особенно на внутреннем фронте. Перед ним стояли три основные задачи: взять под контроль инфляцию, вывести ЦАХАЛ из Ливана и оживить ближневосточный мирный процесс. Перес пришел к премьерству хорошо подготовленным. Группа молодых ученых, известная как "команда 100 дней", разработала подробный набор предложений по действиям во внутренних и внешних делах в расчете на победу "Альянса" на выборах. Возглавил команду доктор Йосси Бейлин, вдумчивый и изобретательный политолог, бывший представитель "Альянса", сочетавший необычайно мягкие взгляды на отношения с арабами с полной личной преданностью Пересу. Бейлин был назначен секретарем кабинета министров и продолжал работать в тесном контакте с Пересом. Д-р Нимрод Новик, еще один член команды, стал политическим советником Переса. Авраам Тамир, бывший генерал, возглавлявший отдел планирования ЦАХАЛа, стал генеральным директором канцелярии премьер-министра. Эта команда профессионалов очень помогла Пересу. Первым его достижением стала победа над гиперинфляцией, стабилизация экономики, снижение безработицы и возобновление экономического роста.

Вторым достижением Переса стал вывод ЦАХАЛа из Ливана. Война в Ливане стоила Израилю 660 погибших, усугубила его экономические трудности, подорвала национальный консенсус по вопросам безопасности и подпортила имидж Израиля за рубежом. Кроме того, война породила новую боевую группировку "Хизбалла" ("Партия Бога"), которая при поддержке Ирана и Сирии вела ожесточенную партизанскую войну с целью вытеснения израильских солдат из Ливана. Все попытки добиться вывода сирийских войск из Ливана в обмен на вывод израильских войск не увенчались успехом. Руководство ЦАХАЛа выступало за упорядоченный односторонний вывод войск, чтобы сократить свои потери в Ливане. Однако большинство министров от партии "Ликуд" по-прежнему не были убеждены в необходимости вывода войск. В борьбе за то, чтобы убедить кабинет министров согласиться на вывод войск из Ливана, Перес нашел в лице Ицхака Рабина сильного союзника. Рабин представил внутреннему кабинету детальный план поэтапного вывода войск, в соответствии с которым ЦАХАЛ будет патрулировать узкую зону безопасности вдоль границы в сотрудничестве со своей марионеточной армией Южного Ливана (ОАС). Министры Ликуда во главе с Шамиром выступили против этого плана, но их ряды сломались, когда за него проголосовал Давид Леви, министр жилищного строительства. Это означало, что план может быть рекомендован кабинету министров в полном составе. 14 января 1985 г. кабинет одобрил план. Почти все министры Ликуда, включая Шамира, Шарона и Аренса, проголосовали против, но решение было принято с учетом голосов Леви, "Альянса" и более мелких партнеров по коалиции. Опрос общественного мнения показал, что более 90% населения поддержали это решение. Вывод войск из Ливана осуществлялся поэтапно в период с февраля по июнь. Основная часть войск вернулась на свои базы на территории Израиля. Небольшие силы оставались в зоне безопасности и координировали свои действия с ОАС под командованием генерала Антуана Лахада. Периодически войска ЦАХАЛа вступали в боестолкновения с партизанскими отрядами, особенно из "Хизбаллы", а ракеты "Катюша" периодически обстреливали северные поселения Израиля. Тем не менее, напряжение спало, и наступило общее чувство облегчения от того, что кошмар закончился.

Занимаясь выводом Израиля из Ливана, Перес прилагал общие усилия по восстановлению репутации Израиля на международной арене. Предыдущее правительство потеряло значительную часть международных симпатий из-за вторжения в Ливан и дипломатической неуступчивости в отношениях с палестинцами и Иорданией. Когда Перес пришел к власти, мирный процесс был практически мертв, и требовались постоянные усилия, чтобы убедить арабов и весь мир в том, что мир на Ближнем Востоке не является гибельным делом. С присущей ему энергией Перес взялся за изменение климата в отношениях Израиля с соседями. Он представлял себя как дальновидного государственного деятеля, а Израиль - как рационального и разумного игрока, искренне заинтересованного в стабильности и мире в регионе.

Отношения с Египтом были сильно осложнены вторжением в Ливан, строительством новых поселений на Западном берегу реки Иордан, а также нерешенным спором о пляжном курорте Таба, расположенном у берегов Акабского залива. Правительство Бегина сохранило за собой этот участок побережья площадью 1,2 кв. км на момент вывода войск с Синая в апреле 1982 г. и впоследствии разрешило построить на нем роскошный отель и курортный поселок, хотя на него претендовал Египет. Некоторые израильские официальные лица были готовы в частном порядке признать, что этот крошечный участок Синая был оставлен не потому, что считалось, что Израиль имеет на него законное право, а чтобы не создавать прецедента полного ухода, на который можно было бы ссылаться в будущих переговорах по Западному берегу. Президент Мубарак, однако, был непреклонен в том, что спор должен быть решен до того, как он встретится с Пересом. Израильско-египетский мирный договор предусматривает, что любой спор, который не может быть разрешен путем переговоров, должен быть урегулирован либо путем примирения, либо передан в арбитраж.

Мубарак настаивал на принятии решения о передаче вопроса в арбитраж и в качестве стимула предложил пакет мер, включающий возвращение постоянного посла Египта в Израиле и возобновление процесса нормализации отношений в таких областях, как торговля, туризм, транспорт и культура. Перес был готов принять этот пакет. Однако в кабинете министров произошел раскол по этому вопросу. Пять министров от партии "Ликуд" не хотели идти на уступки. Их лидер Ицхак Шамир приложил к этому относительно незначительному вопросу весь свой немалый запас упрямства. Вероятно, он хотел лишить Переса дипломатического успеха и сохранить за собой камень преткновения на пути к мирным переговорам. Спор во внутреннем кабинете продолжался до тех пор, пока Давид Леви, как и в случае с выводом войск из Ливана, не склонился к позиции "Альянса". 12 января 1986 г. Перес представил на рассмотрение всего кабинета свое предложение о передаче спора по Табе в арбитраж и пригрозил сместить правительство, если Шамир и его коллеги продолжат сопротивляться. Заседание продолжалось двенадцать часов, и несколько раз его приходилось прерывать, когда оно выходило из-под контроля. Министры "Ликуда" осыпали премьера оскорблениями, а он обвинял их в саботаже мирного процесса. На рассвете было принято решение о передаче вопроса в арбитраж, но министрам "Ликуда" удалось отсрочить выполнение этого решения еще на девять месяцев. В итоге арбитраж принял решение в пользу Египта, и в марте 1989 года пляж был возвращен под египетский суверенитет.

В своих воспоминаниях Шамир писал: "Это не было счастливым моментом для меня; Я оставался в несчастливом убеждении, что если бы мы держались вместе, то могли бы сохранить Табу, ничего не потеряв, и мне казалось ироничным, что меня и тех, кто, как и я, сопротивляется передаче кусков земли врагам Израиля, обвиняют в "фанатизме", в то время как никто не протестовал и даже не обращал внимания (кроме Ликуда), когда египтяне, рискуя самим миром, цеплялись за Табу исключительно из соображений национального престижа. Конечно, после Табы ничего не изменилось, как будто ничего и не было". 3 Эти комментарии заслуживают пристального внимания по ряду причин. Прежде всего, бросается в глаза тот факт, что Шамир назвал Египет врагом, хотя за десять лет до этого он подписал мирный договор с Израилем. Кроме того, Шамир пренебрег международным правом и правами других государств. И последнее, но не менее важное: эти высказывания свидетельствовали о полной неспособности Шамира понять какую-либо точку зрения, кроме своей собственной.

Возвращение иорданского варианта

Главным стремлением Шимона Переса было урегулирование палестинской проблемы в рамках сепаратного соглашения с Иорданией. Это было наиболее последовательным направлением его политики в период существования правительства национального единства, сначала в качестве премьер-министра, а затем министра иностранных дел. В течение предыдущих семи лет правления "Ликуда" между Израилем и Иорданией не было никаких контактов на высоком уровне. Перес считал, что аннексия Западного берега, являющаяся долгосрочной целью Ликуда, была бы катастрофической ошибкой, поскольку она подорвала бы демократический и еврейский характер государства Израиль. Продолжение еврейской военной оккупации также не было удовлетворительным решением, поскольку на Западном берегу и в секторе Газа проживало 1,5 млн. арабов, и, поскольку их рождаемость была выше, чем у евреев, демографический баланс неизбежно должен был измениться в их пользу. Единственной альтернативой был иорданский вариант - территориальный компромисс с королем Хусейном, в результате которого его королевству возвращались густонаселенные районы Западного берега и Газы, а стратегически важные территории оставались в руках Израиля. Этот вариант был предпочтительным для Партии труда с 1967 года.

Ицхак Рабин был полностью согласен с Пересом в этом вопросе. "Иорданский вариант даже важнее, чем восстановление экономики", - говорил он своим коллегам во время предвыборной кампании. "Это главный вопрос, которым должно заниматься рабочее движение, когда оно придет к власти". Перес и Рабин поручили группе экспертов во главе с Йосси Бейлином изучить иорданский вариант и способы его реализации. Они приказали заменить вопросительный знак вокруг иорданского варианта на восклицательный. Рекомендация группы заключалась в том, чтобы следовать кэмп-дэвидской модели, т.е. прямым переговорам между Израилем и Иорданией при участии и помощи США и поддержке Египта. Таким образом, практически с первого дня пребывания в должности Перес начал по частным каналам работать над возобновлением диалога с Иорданией.

Реакция из Аммана была сдержанной, но обнадеживающей. Король Хусейн, похоже, был готов изучить возможности начала переговоров без гарантий их конечного результата. В прошлом он всегда требовал принципиального согласия с конечным результатом, прежде чем дать согласие на официальное начало переговоров. Теперь он был готов рассмотреть возможность начала переговоров без предварительных условий, но столкнулся с двумя проблемами. Во-первых, саммит Лиги арабских государств в Рабате в 1974 г. одобрил ООП как единственного законного представителя палестинского народа. Поэтому он не мог вступить в официальные переговоры с Израилем без одобрения ООП. Во-вторых, саммит Лиги арабских государств в Фесе (Марокко) в 1982 г. одобрил идею переговоров с Израилем, но только в рамках международной конференции. Поэтому он не мог начать самостоятельные переговоры с Израилем без того, чтобы арабский мир не ополчился против него, возможно, с фатальными последствиями. Для преодоления этих проблем Хусейн предложил провести международную конференцию с участием пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН и всех сторон конфликта, включая палестинцев. Международная конференция, как он надеялся, позволит ему остаться в рамках межарабского консенсуса и одновременно послужит прикрытием для прямых переговоров, которых так хотели израильтяне.

Однако в Израиле идея проведения международной конференции была крайне непопулярна. Международная конференция приравнивалась к навязанному извне решению, и это отвергалось всеми основными партиями. Партия труда всегда сопротивлялась этой идее, предпочитая прямые переговоры с отдельными арабскими государствами. Перес не был готов допустить, чтобы внешние силы имели право голоса при определении границ Израиля, и опасался, что на международной конференции тон будут задавать наиболее экстремистские арабские партии. Ликуд рассматривал международную конференцию не как форум для переговоров, а как код для принуждения Израиля к отказу от оккупированных территорий. Шамир особенно решительно и настойчиво выступал против международной конференции в любом ее виде. Он утверждал, что международная конференция поставит под угрозу само существование Израиля. Причины этого он изложил в своих мемуарах: "Я думал, что мы слишком скоро окажемся все более и более изолированными, под таким интенсивным международным давлением, которое мы, возможно, не сможем выдержать, и будем вынуждены уступить арабским требованиям (поддержанным почти всеми остальными), которые вернут Израиль к несостоятельной территориальной ситуации, в которой мы жили до 1967 г." Перед Пересом стояла задача найти формулу, позволяющую королю Хусейну начать переговоры с Израилем под международным эгидой и создать иордано-палестинскую команду для переговоров, минуя ООП.

Король Хусейн должен был поддерживать сложное равновесие и, соответственно, действовать с осторожностью ходока по канату. Прежде всего, ему необходимо было добиться легитимности переговоров о будущем Западного берега реки Иордан от своего заклятого врага - Ясира Арафата. 11 февраля 1985 г. он и Арафат заключили соглашение об общем подходе к мирному процессу с участием Израиля. Целью было самоопределение палестинцев через иордано-палестинскую конфедерацию, а методом - формирование иордано-палестинской делегации для переговоров с Израилем на международной конференции и формула участия ООП по принципу "вышел в начале, вошел в конце". Три условия, которые должна была выполнить ООП, чтобы получить право на участие в конференции на более позднем этапе, заключались в принятии резолюции 242, признании права Израиля на существование и отказе от насилия. Именно эти условия были выдвинуты Генри Киссинджером в 1975 году для переговоров между США и ООП. Администрация Рейгана продолжала настаивать на том, чтобы ООП сдала этот вступительный экзамен для допуска к дипломатическому процессу. Администрация без энтузиазма отнеслась к идее проведения международной конференции, поскольку она предполагала участие СССР наравне с США, но она была готова попытаться придумать некое международное прикрытие для иордано-израильских переговоров.

Усилия Израиля по подготовке переговоров с Иорданией активизировались после вывода войск из Ливана. В июле 1985 г. Авраам Тамир представил Пересу длинный меморандум, в котором утверждал, что за прошедший год созрели условия для возобновления мирного процесса. Он перечислил четыре причины. Первая из них связана с ирано-иракской войной. В результате Ирак сосредоточился на сдерживании ирано-шиитской угрозы в арабском мире, и, как следствие, Багдад принял стратегию Египта, направленную на уступки Израилю. Во-вторых, изменилась позиция ООП в связи с потерей ее военной инфраструктуры в Ливане. Этими изменениями объясняются пакт Хусейна-Арафата, раскол в ООП на радикалов и умеренных, решение умеренных искать решение палестинской проблемы в партнерстве с Иорданией, а также готовность рассмотреть вопрос о принятии резолюции 242. В-третьих, возвращение Египту его традиционного первенства в арабском мире усилило тенденцию в пользу мирного урегулирования международных споров. В-четвертых, политика израильского правительства способствовала созданию более благоприятного климата для переговоров. Это и вывод войск ЦАХАЛа из Ливана, и замораживание строительства поселений на Западном берегу, и улучшение условий жизни арабского населения Западного берега, и прогресс в арбитражном урегулировании спора в Табе, и готовность вступить в переговоры с Иорданией без предварительных условий относительно конечного результата. Перес, Рабин и их помощники согласились с этим анализом. Стратегия Переса заключалась в том, чтобы сосредоточиться на создании основы для переговоров, а все вопросы существа оставить на более поздний срок.

Перес встретился с королем Хусейном в Лондоне 19 июля 1985 г. - это была их первая личная встреча за последние десять лет. Встреча состоялась в доме короля в Палас Грин, Кенсингтон, который был удобно расположен в нескольких шагах от израильского посольства. Король и премьер-министр договорились о поэтапном продвижении вперед. На первом этапе совместная иордано-палестинская делегация встретится с Ричардом Мерфи, помощником госсекретаря США по делам Ближнего Востока и Восточной Азии, на втором - ООП выполнит американские условия для диалога, а на третьем - начнутся мирные переговоры. Однако по одному вопросу договориться не удалось. Король хотел, чтобы в состав совместной делегации вошли сторонники ООП, что было неприемлемо для премьер-министра.

Однако Перес был достаточно заинтересован королевским сценарием, чтобы попросить американцев попробовать его реализовать. Как пишет в своих мемуарах Джордж Шульц, 5 августа Симха Диниц, бывший посол Израиля в Вашингтоне, пришел к нему домой с поразительной новостью. Он был послан Пересом без ведома кабинета министров, чтобы сообщить о его встрече с королем Хусейном. Но помимо отчета о прогрессе, достигнутом на этой встрече, Диниц сообщил Шульцу то, что Перес, по-видимому, не сказал королю: если в состав делегации на предварительных переговорах с Ричардом Мерфи будут включены некоторые сторонники ООП, Израилю придется смириться с этим, хотя и заявить о своих возражениях публично. Через вашингтонского адвоката Лена Гармента Шульц получил от Шамира совсем другое сообщение. Гармент сообщил, что министр иностранных дел Шамир не хочет, чтобы Ричард Мерфи встречался с палестинцами. По его мнению, Шамир ставит под сомнение целесообразность такой встречи, которая нарушит букву и дух принятого в 1975 г. обязательства не встречаться с членами ООП до тех пор, пока ООП не примет их условия, расколет израильское правительство и поставит под угрозу американо-израильские отношения. Это был еще один пример того, как правительство национального единства говорило на два голоса, но весьма показательный. Шульц проконсультировался с Рональдом Рейганом, который постановил, что не должно быть никакой двусмысленности в их отказе иметь дело с кем-либо, даже смутно связанным с ООП.

Позиция Израиля в отношении ООП была гораздо ближе к позиции США, чем к позиции Иордании. Иордания утверждала, что ООП относительно слаба и поэтому на нее можно оказать давление, чтобы заставить пойти на уступки. Израиль, как и Америка, отвечал, что если ООП слаба, то она должна быть полностью исключена из дипломатического процесса. Эти разногласия в отношении ООП стали одним из основных факторов, не позволивших начать мирные переговоры. Как заметил один из исследователей израильско-иорданских отношений, "для Переса и Партии труда, чем выше роль ООП в любых переговорах, тем труднее создать политическое большинство для этого процесса в Израиле. Для Хусейна и Хашимитов, чем выше авторитет ООП, тем меньше рисков в любых переговорах, как в региональном, так и во внутреннем плане Иордании. Хусейн считал, что не может вести переговоры без ООП; Перес не мог вести переговоры с ней."

Летом 1985 г. ООП активизировала свои атаки на израильские объекты из Иордании. В восточном Средиземноморье действовала "Сила 17", входящая в основную группировку ФАТХ и известная также как телохранители Арафата. В сентябре "Силы 17" убили трех израильтян, которых считали агентами Моссада, на борту яхты в порту Ларнаки (Кипр). Ариэль Шарон публично потребовал от Израиля нанести ответный удар по "штаб-квартире террористов в Аммане". Шарон не проявил никакого интереса к возобновлению диалога с Иорданией. Он всегда выступал против иорданского варианта и указывал на пакт между Хусейном и Арафатом как на доказательство того, что Хусейн не является подходящим партнером для мирных переговоров. Перес и Рабин не собирались удовлетворять требование Шарона о проведении операции на территории Иордании, но они не могли позволить себе показаться "мягкими" по сравнению с ликудовской половиной администрации. Поэтому они предложили внутреннему кабинету нанести удар ВВС США по штаб-квартире ООП в Тунисе. Все члены внутреннего кабинета, кроме Эзера Вейцмана, поддержали это предложение. Основной причиной, по которой Вейцман выступил против налета, был ущерб, который он мог нанести отношениям Израиля с Египтом.

1 октября восемь израильских самолетов F-16 совершили налет на Хамам эль-Шаат, военный комплекс штаб-квартиры ООП в Тунисе, убив пятьдесят шесть палестинцев и пятнадцать тунисцев и ранив около ста человек. Арафат едва избежал взрыва. Это стало еще одной демонстрацией дальнобойности Израиля. Тунис находился в 2460 километрах от Израиля. Полет продолжался пять с половиной часов, и самолеты пришлось дозаправлять в воздухе. Совет Безопасности и многие страны осудили этот полет, но США поддержали его как законный ответ на терроризм. Рейган направил Пересу послание, в котором выразил свое удовлетворение проведенной операцией. В следующем году Рейган сам отдал приказ о нанесении авиаудара по Ливии, опять же в рамках борьбы с международным терроризмом.

5 октября, через четыре дня после налета на Тунис, состоялась очередная встреча Переса с королем Хусейном в Лондоне. Король все больше склонялся к американской точке зрения, согласно которой ООП должна изменить свою политику, прежде чем ее можно будет допустить к участию в мирных переговорах. Премьер-министр все больше верил в свою способность убедить израильскую общественность в необходимости проведения некой международной встречи, если ООП удастся исключить. Король проанализировал свои контакты с ООП и усилия по созданию совместной иордано-палестинской делегации для мирных переговоров с Израилем. Он подчеркнул, что переговоры должны проходить в рамках международной конференции. Премьер-министр проанализировал сложную внутриполитическую ситуацию в своей стране, чтобы подчеркнуть важность оперативности. По его словам, через год ему придется поменяться местами с Шамиром, и тогда двигаться к миру будет сложнее из-за националистической идеологии Шамира и его партии. Король выразил обеспокоенность тем, что правительство Израиля в силу своей необычной структуры парализовано и не способно принимать сложные решения. В ответ премьер-министр заявил, что если и когда наступит момент принятия решения и министры "Ликуда" будут рассматриваться как последнее препятствие на пути к мирным переговорам с Иорданией, он без колебаний распустит коалицию. Лидеры двух стран обменялись мнениями по поводу выступлений, которые им предстояло произнести в конце того же месяца на ежегодной сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Встреча, продолжавшаяся два часа, завершилась рукопожатием и договоренностью о новой встрече "для продвижения мирного процесса".

Перес выступил с речью на Генеральной Ассамблее 21 октября. Он объявил всему миру, что Израиль намерен вести мирные переговоры со своим восточным соседом - Иорданским Хашимитским Королевством. Целью этих переговоров было заключение мирных договоров между Израилем и арабскими государствами, а также решение палестинской проблемы. Переговоры должны были основываться на резолюциях ООН 242 и 338, а также на готовности рассматривать предложения других участников. Переговоры между Израилем и Иорданией должны были вестись непосредственно между израильской делегацией, с одной стороны, и иорданской - или иордано-палестинской - делегацией, с другой. Ни разу в своей речи Перес не употребил магических слов "международная конференция", но он допустил поддержку международного форума в инициировании двусторонних переговоров, и это означало изменение во внешней политике Израиля.

Международная реакция на дипломатическую инициативу Переса была в целом благоприятной, хотя внутри страны раздавалась приглушенная критика со стороны правых сил. Неделю спустя он повторил основные положения, в том числе о приемлемости международного форума, в своем выступлении в Кнессете. И снова возникли протесты со стороны членов Ликуда и более правых партий, но Кнессет одобрил план. Перес был доволен результатом, но он недооценил реальную силу оппозиции. Хотя Шамир и его коллеги были глубоко против этого плана, они опасались, что если они сделают из этого проблему, то Перес откажется выполнять соглашение о ротации. Шамир понимал, что политический кризис по этому вопросу приведет либо к формированию узкого правительства во главе с Пересом, либо к новым выборам, на которых Перес должен был победить. Поэтому Шамир решил повременить как с возвращением власти, так и с возможностью сорвать план своего политического оппонента.

За кулисами Ричард Мерфи активно готовил почву для мирных переговоров. Мерфи хорошо знал арабский мир, будучи послом США в Сирии и Саудовской Аравии. Он также завоевал доверие израильтян. Джордж Шульц считал, что он обладает идеальной квалификацией для выполнения этой сложной дипломатической миссии: "Мерфи мог сидеть с немигающим вниманием, когда арабские представители изощренно использовали часы, чтобы перейти к сути дела. И у него были крепкие нервы, которые успокаивали его, когда израильские представители мгновенно переходили к делу и пытались его уколоть". Мерфи несколько недель подряд курсировал между Иерусалимом и Амманом, и в январе 1986 года его усилия увенчались успехом. Он добился от короля Хусейна согласия на документ из десяти пунктов о порядке ведения переговоров. Международная конференция должна была состояться, но она должна была быть формальной, без реальных полномочий. Переговоры должны были вестись в двусторонних комитетах, которые должны были быть независимы друг от друга. И ни одна из сторон не могла участвовать в конференции, если она не принимала резолюции 242 и 338 и не отказывалась от насилия.

Этот документ стал большим достижением для Переса. Он добился согласия Хусейна на проведение международной конференции, которая будет носить в основном церемониальный характер, "кастрированной", как в частном порядке называли ее его помощники. Но они по-прежнему расходились во мнениях по трем ключевым вопросам. Первый вопрос заключался в том, что произойдет, если ООП примет условия участия в международной конференции. Израиль по-прежнему выступал против переговоров с ООП, в то время как Хусейн был связан договором с Арафатом о привлечении ООП к участию в конференции. Второй вопрос касался Советского Союза. Перес хотел, чтобы участие СССР в переговорах было обусловлено восстановлением дипломатических отношений с Израилем (которые были разорваны в июне 1967 г.) и открытием ворот для эмиграции советских евреев в Израиль. Хусейн не видел причин, по которым он должен быть связан этими условиями, особенно вторым. Третий вопрос касался права возвращения на конференцию в случае тупиковой ситуации в двусторонних комитетах. Хусейн настаивал на сохранении этого права, в то время как Перес считал, что внешние силы не должны иметь права вмешиваться в решение вопросов существа. По его мнению, внешние силы должны присутствовать на открытии конференции, а затем разойтись, оставив стороны конфликта вести параллельные двусторонние переговоры. Эти разногласия так и не были разрешены.

Тем временем отношения Иордании с ООП продолжали ухудшаться. 19 февраля 1986 г. король Хусейн в своей речи, продолжавшейся три с половиной часа, объявил о прекращении попыток выработать совместную мирную стратегию с Арафатом и ООП. Он охарактеризовал Арафата как не заслуживающего доверия и заявил, что проблема заключается в нежелании Арафата безоговорочно принять резолюции 242 и 338. Тронная речь подвела черту под этим актом мирного процесса, и ответственность за его преждевременное завершение была справедливо и прямо возложена на Арафата. Разрыв между Хусейном и Арафатом возродил в лагере Переса надежду на то, что иорданский вариант все-таки может быть реализован путем переговоров с делегацией иорданских и проиорданских палестинцев с Западного берега. Хусейн приступил к реализации амбициозного пятилетнего плана по улучшению экономических условий на Западном берегу. Израильское правительство поддерживало Хусейна как в его попытках получить американское финансирование для реализации своего плана, так и в его усилиях по восстановлению своего политического влияния на Западном берегу. Однако убийство ООП 3 марта 1986 г. проиорданского мэра Наблуса Зафира аль-Масри дало понять, что ООП намерена бороться за свое положение единственного представителя палестинского народа.

Ицхак Рабин встретился с королем Хусейном в марте 1986 года под Страсбургом (Франция). Последний раз они встречались в 1977 году, когда Рабин был премьер-министром. Теперь он занимал пост министра обороны и отвечал за оккупированные территории. Рабин выразил свою озабоченность ростом партизанской активности ООП и попросил Хусейна обуздать лидеров ООП, проживающих в Иордании. Хусейн ответил, что не намерен позволять ООП активизировать нападения на Израиль. Со своей стороны, он попросил помощи Израиля в укреплении экономических и институциональных связей между палестинским населением Западного берега реки Иордан и иорданским правительством. Страсбургская встреча имела большой успех с точки зрения Израиля. Вскоре после возвращения на родину Хусейн распорядился закрыть офисы ООП в Аммане и выслать из страны Халиля аль-Вазира (Абу Джихада), руководителя операций ООП и заместителя Арафата. В результате этих мер напряженность в отношениях между Иорданией и ООП достигла новых высот.

В июле Рабин и Перес тайно посетили Хусейна в его доме отдыха в Акабе. От Эйлата до частной пристани Хусейна на иорданской стороне Акабского залива было небольшое расстояние на скоростном катере. Их сопровождал начальник генштаба Моше Леви, поскольку борьба с палестинским терроризмом была одной из тем повестки дня. Присутствовал также премьер-министр Зейд аль-Рифаи. Переговоры продолжались более четырех часов, и уже далеко за полночь израильтяне отправились на родину. Неизбежно встал вопрос о международной мирной конференции. Перес заявил, что продолжит работу над этим вопросом после того, как уйдет с поста министра иностранных дел, и что Рабин также будет представлять элемент преемственности в израильской команде. Хусейн согласился с израильтянами в том, что нет смысла ждать, пока ООП займет единую, солидарную и реалистичную позицию. Он заявил, что постарается привлечь умеренных лидеров с оккупированных территорий в качестве альтернативы ООП. Затем речь зашла о пятилетнем плане Иордании по экономическому развитию Западного берега. Израильтяне пообещали использовать свои добрые услуги в Вашингтоне, но ответ американцев разочаровал. Иордания рассчитывала получить 1,5 млрд. долл. на пять лет, но Конгресс выделил только 90 млн. долл. Что касается Западного берега реки Иордан, то израильтяне подтвердили свою политику экономического стимулирования и поощрения проиорданских элементов. Об этом Рабин публично заявил в интервью одной из газет в сентябре: "Политика Израиля заключается в том, чтобы укрепить позиции Иордании в Иудее и Самарии и нанести удар по ООП".

В последние месяцы премьерства Переса наблюдался шквал дипломатической активности. 22 июля Перес прибыл в Марокко с официальным визитом в качестве гостя короля Хасана II. Визит сопровождался большим общественным резонансом. Перес уже дважды бывал в Марокко в качестве лидера оппозиции, но этот визит отличался от других: это был публичный визит израильского премьер-министра к арабскому королю, известному не только своим гостеприимством, но и заинтересованностью в укреплении мира на Ближнем Востоке. Поскольку точная цель визита не была названа, в израильских СМИ появилось множество предположений. Некоторые комментаторы полагали, что Перес стремится любой ценой добиться дипломатического прорыва, чтобы избежать отставки в пользу Шамира. Некоторые сторонники Переса, конечно, призывали его отказаться от Ликуда и попытаться создать узкую коалицию, в которой "Альянс" будет правящей партией. Но если таков был план Переса, то визит в Марокко мало способствовал его осуществлению. Король Хасан и его гость провели три раунда переговоров, но так и не пришли к каким-либо значимым выводам.

После этого Перес встретился с президентом Мубараком в Александрии 11 сентября, вскоре после подписания документа, разрешающего передачу спора по Табе в арбитраж. Перес провел в Александрии два дня и провел с Мубараком трехчасовые переговоры. В совместном коммюнике было отмечено соглашение по Табе, подтверждена приверженность Израиля и Египта всеобъемлющему миру на Ближнем Востоке, а 1987 год был объявлен "годом переговоров о мире". Оба лидера высказались за проведение международной конференции, но разошлись во мнениях относительно роли ООП и решения палестинской проблемы.

В итоге Перес выполнил соглашение с Шамиром о ротации. Хотя он не доверял Шамиру, он чувствовал, что его собственный авторитет пострадает, если он откажется от соглашения. В своем выступлении в Кнессете 7 октября 1986 г. он справедливо гордился достижениями своей двадцатипятимесячной администрации: снижением внутренней напряженности, восстановлением экономики, уходом из Ливана, новым сосуществованием на территориях, улучшением отношений с Египтом и прогрессом в мирном процессе. По словам Переса, выбор стоял между переговорами без предварительных условий и предварительными условиями без переговоров. Он отдает предпочтение первому варианту. Он намекнул, что в настоящее время ведутся переговоры с Иорданией через США о подготовке мирных переговоров:

На данном этапе для начала переговоров, с точки зрения арабских стран, не хватает, с одной стороны, международного форума, а с другой - договоренности о составе палестинской делегации. Израилю международный форум не нужен. Но Иордания заявила, что без такого сопровождения она не сможет участвовать в переговорах. Египет поддерживает позицию Иордании. Мы можем ... вести переговоры без международного форума, но мы не можем вести переговоры без Иордании и без палестинского элемента в ее делегации. По этой причине мы согласились на международный форум, который позволит начать переговоры.

Это было справедливое резюме тех договоренностей, которые были достигнуты с Иорданией к этому моменту. Однако в нем не были упомянуты остававшиеся разногласия по поводу права на референдум и советского участия. Очевидно, что Перес намеревался продолжить свои усилия по решению этих проблем. 20 октября 1986 г. он передал пост премьера Ицхаку Шамиру и перешел в Министерство иностранных дел. Рукопожатие нового и уходящего премьер-министров предопределило судьбу мирного процесса, но это стало ясно только через полгода.

Тайные сделки с Ираном

От целенаправленной реализации иорданского варианта Израиль отвлекли как перемены в верхах, так и скандал "Ирангейт". В ноябре 1986 года, через несколько недель после того, как Ицхак Шамир стал премьер-министром, американские СМИ опубликовали серию поразительных материалов о тайных поставках оружия режиму аятоллы Хомейни в Иране в обмен на освобождение американских заложников, удерживаемых в Ливане. Утверждалось, что весной 1985 года Израиль взял на себя инициативу по тайной продаже Ирану оружия американского производства и последующему вовлечению Америки в гнусный обмен оружия на заложников. Джордж Шульц и Каспар Уайнбергер категорически отвергли идею обмена оружия на заложников, когда она была впервые выдвинута. Они также отвергли надуманное стратегическое прикрытие этой идеи, заключавшееся в том, что, поставив небольшое количество оружия, Америка поможет умеренным одержать победу над радикалами режима Хомейни и тем самым вернуть Иран Западу.

Как выяснилось, израильтяне, несмотря на противодействие Шульца и Уайнбергера, вступили в сговор с сотрудниками ЦРУ и Совета национальной безопасности (СНБ). Роберт Макфарлейн, советник Рейгана по национальной безопасности, и Оливер Норт, сотрудник СНБ, тайно поставляли оружие в Иран и использовали полученные средства для финансирования одного из любимых проектов президента - помощи никарагуанской группировке "Контрас", запрещенной Конгрессом. В итоге администрация Рейгана стала участником этой сделки, пусть и несколько запутавшимся, а Израиль получил политическое прикрытие для продолжения поставок оружия в Иран. Израиль был немедленно брошен в оборону в результате разоблачения его торговли оружием, тайной поддержки самой антизападной страны на Ближнем Востоке и манипулирования американским правительством. Израиль предпочел не опровергать конкретные обвинения, а сосредоточиться на ограничении ущерба для администрации, Конгресса и общественности.

Разоблачение тайной поддержки Ирана со стороны Израиля стало большой неожиданностью, поскольку Исламская Республика Иран является самым крайним идеологическим противником еврейского государства. Причин для такой поддержки было несколько. Прежде всего, Израиль был заинтересован в сохранении хотя бы подземных отношений с Ираном после исламской революции, чтобы помочь иранским евреям. Но были и более серьезные геостратегические соображения. Ирано-иракская война продолжалась с 1980 года. В идеале израильтяне хотели бы, чтобы обе стороны проиграли эту войну. Вторым лучшим сценарием было бы уничтожение Ирана и Ирака друг другом в длительной и затяжной войне на истощение. Одним из способов разжигания войны и поддержания патовой ситуации были поставки оружия в Иран, который со времен революции находился под жестким американским эмбарго. Пока Ирак оставался втянутым в этот конфликт, он не мог объединить свои силы с Сирией или Иорданией для создания восточного фронта против Израиля. Однако политика Израиля в Персидском заливе расходилась с его политикой на Ближнем Востоке. На Ближнем Востоке Израиль находился в негласном сотрудничестве с Иорданией и в открытом конфликте с Сирией. При этом Иордания имела тесные отношения с Ираком, а Сирия поддерживала Иран. Таким образом, в конфликте в Персидском заливе Израиль косвенно оказался на одной стороне с Сирией и на противоположной стороне с Иорданией.

Еще большее противоречие лежит в основе израильской политики, и связано оно с такой непростой темой, как терроризм. Израиль получил широкое признание, причем не только в США, за свою версию арабо-израильского спора: насилие его противников - это "террор", а его собственное - "законная самооборона". Более того, Израиль оказался в авангарде крестового похода против международного терроризма. Биньямин Нетаньяху, посол Израиля в ООН, стал убедительным выразителем жесткой антитеррористической политики Запада. В 1986 году Нетаньяху опубликовал материалы конференции, проведенной в Вашингтоне израильским Институтом Джонатана, под названием "Терроризм: как Запад может победить". Эта книга, содержащая язвительные нападки на ООП, Ливию и Сирию, способствовала созданию впечатления, что враги Израиля - это и враги Америки, что арабы, применяющие насилие против Израиля, - террористы, что страны, спонсирующие насилие против Израиля, - террористические государства, и что грубая сила против них не только законна, но и желательна. "Если правительство укрывает, обучает и запускает террористов, - писал Нетаньяху, - оно становится законным объектом военного ответа". Книга оказала большое влияние на отношение американцев во время второго срока пребывания Рейгана в Белом доме. На самого Рейгана книга произвела большое впечатление, и он рекомендовал ее своим старшим сотрудникам.

Скандал с "Иран-Контрой", однако, выявил фатальное противоречие в политике Израиля в отношении терроризма. Израиль осуждал Сирию за ее террористическую деятельность и в то же время тайно поставлял оружие Ирану, несмотря на его террористическую деятельность. Противореча своим собственным установкам, поддерживая поставки оружия в Иран Хомейни в то время, когда эта страна была главным спонсором антизападного терроризма, Израиль погрузился в пучину "дела Иран-Контры" и втянул в нее Америку.

Ущерб от "дела Иран-Контра" в Америке был огромен. Он был близок к тому, чтобы уничтожить президентство Рейгана так же, как Уотергейт уничтожил президентство Никсона. Если ущерб от "Уотергейта" в значительной степени ограничивался внутренней сферой, то "Иран-Контра" нанес ущерб основным аспектам внешней политики Рейгана, а также подорвал моральный дух его администрации. Вот как описывал этот ущерб Джордж Шульц в то время:

В результате многолетней работы был определен основной принцип нашей антитеррористической политики: Никаких сделок с террористами. Теперь мы попали в ловушку. Мы добровольно сделали себя жертвами террористического рэкета. Мы породили индустрию захвата заложников. Все принципы, которые президент превозносил в книге Нетаньяху о терроризме, получили страшный удар в результате того, что было сделано.

Мы посягнули на свою собственную ближневосточную политику. Арабы рассчитывали на то, что мы сыграем сильную и ответственную роль в сдерживании и, в конечном счете, завершении войны в Персидском заливе. Теперь же мы, как видно, помогаем наиболее радикальным силам в регионе. Мы действуем прямо противоположно нашим собственным масштабным усилиям по прекращению войны, отказывая в поставках оружия, необходимого для ее продолжения. Иорданцы и другие умеренные арабы потрясены нашими действиями. И наши надежды на объединенные действия союзников против Сирии рухнули, поскольку союзники видят, что мы делаем именно то, от чего мы неустанно их отговаривали.

Инициатива, инспирированная израильтянами, нанесла серьезный урон и Шульцу, самому верному стороннику Израиля в администрации Рейгана, наряду с самим президентом. В ходе жестоких бюрократических разборок, последовавших за разоблачением, его попытались сделать козлом отпущения, и он был вынужден бороться за свою политическую жизнь. Он был вполне объяснимо зол на израильтян за то, что они за его спиной вступили в сговор с чиновниками Белого дома, которых он считал невежественными, легковерными и безответственными. Перес принес ему глубокие извинения и отправил одно лаконичное послание, в котором говорилось: "Привет. Не уходи". Но Шульц не успокоился и даже стал склоняться на сторону Шамира, который через Нетаньяху прислал ему несколько сообщений с поддержкой и ободрением. Возможно, именно под влиянием последствий дела "Иран-Контра" Шульц не стал полностью поддерживать Лондонское соглашение.

Лондонское соглашение

После того как Шамир перешел на руководящую должность, он с такой же неутомимостью пресекал дипломатические инициативы, с какой Перес их продвигал. Став министром иностранных дел, Перес ни в коей мере не ослабил острого ощущения того, что иорданское открытие должно быть продолжено энергично и решительно. Иорданцы могли бы пойти на двусторонние переговоры с Израилем только под прикрытием международной конференции, но Шамир категорически отверг эту идею. Американцы тоже отнеслись к идее созыва международной конференции прохладно, поскольку не хотели вовлекать Советский Союз в ближневосточную дипломатию. Поскольку официальные дипломатические каналы не давали никаких подвижек, Перес попытался добиться прорыва путем проведения секретного саммита. Он обратился к члену Палаты лордов Виктору Мишкону, который был другом короля Хусейна, и попросил его организовать встречу. Время и место встречи были определены: суббота, 11 апреля 1987 года, в доме лорда Мишкона в центре Лондона. Перес рассказал Шамиру о встрече и получил его согласие. В пятницу Перес вылетел в Лондон на небольшом представительском самолете в сопровождении Йосси Бейлина, генерального директора МИДа по политическим вопросам, и Эфраима Халеви из Моссада.

Король Хусейн приехал на встречу с Зейдом аль-Рифаи. Встреча длилась с утра до вечера и включала обед с хозяевами. Домашнему персоналу был предоставлен выходной, и леди Мишкон сама приготовила и сервировала вкусный обед. Король был в блестящей форме, вплетал забавные анекдоты в свои язвительные политические оценки. Когда трапеза закончилась, он предложил Пересу и ему пойти на кухню и помочь помыть посуду. В 14.00 они перешли к серьезному разговору, который продолжался в течение семи часов. Началась она с обзора событий предыдущего года. Беседа текла плавно и приятно, постепенно переходя к реальным вопросам.

Король Хусейн считает, что администрация Рейгана основательно запуталась в том, чего она пытается добиться в своем регионе, но свои самые резкие замечания он приберег для членов ООП. По его словам, они неоднозначны в своих основных политических позициях, но это не конструктивная двусмысленность, а скорее, отражение смутного и неопределенного политического мышления. ООП продолжает террор и фактически отвергает все возможности для продуктивных переговоров. Король подчеркнул, что его видение международной конференции не охватывает ООП до тех пор, пока она продолжает отвергать резолюции 242 и 338. Перес выразил мнение, что они находятся на одной волне. Ни Израиль, ни Иордания, по его словам, не могут рассматривать ООП, которая в соответствии со своим уставом стремится к уничтожению Израиля, в качестве партнера по миру. Израиль, конечно, не хотел бы видеть Ясира Арафата у власти в Аммане, добавил он. Перес сообщил, что советский посланник явился на заседание Социнтерна в Риме специально для того, чтобы встретиться с ним, и что его послание заключалось в том, что Москва принимает концепцию "непринудительной" международной конференции. Король отметил, что в советской политике происходят вполне реальные и позитивные изменения, хотя многие чиновники остались прежними.

Лидеры двух стран пришли к согласию по многим, хотя и не всем, ключевым вопросам. Они согласились с тем, что настало время двигаться к урегулированию конфликта. Они также согласились с тем, что для начала процесса необходимо созвать международную конференцию, но она не должна сама навязывать решения. По их мнению, конференция должна собраться один раз, а для каждой последующей сессии необходимо предварительное согласие всех сторон. Они также согласились с тем, что на конференции должна присутствовать совместная иордано-палестинская делегация, в которую не должны входить заядлые члены ООП. Наконец, они договорились, что после открытия сессии переговоры будут вестись с глазу на глаз в двусторонних комитетах, состоящих из израильтян и их арабских оппонентов. Рифаи заявил, что он тоже согласен с ключевыми положениями, сформулированными Пересом.

"Тогда, - сказал Перес, - почему бы нам не попытаться записать наше соглашение?" Король сказал, что не может этого сделать, так как у него есть еще одно дело, которое займет у него час. Он предложил израильтянам за это время подготовить два документа: один - с подробным изложением принципов и процедур предполагаемой международной конференции, а другой - с изложением договоренностей и соглашений между Израилем и Иорданией. Король и Рифаи ушли, а израильтяне быстро приступили к работе. К моменту возвращения короля и Рифаи оба документа были готовы. Они внимательно прочитали их, и Рифаи начал предлагать изменения, но Хусейн остановил его, сказав, что оба проекта точно отражают достигнутые договоренности. В итоге было решено передать документ американцам и попросить их представить его как американский документ. Встреча завершилась на ноте больших надежд. Оба лидера были глубоко удовлетворены результатами проделанной за день работы.

Соглашение Переса и Хусейна не было подписано, но в нижней его части были указаны дата и место проведения, и оно стало известно как Лондонское соглашение. Напечатанное на английском языке на одном листе бумаги, оно состояло из трех частей. В первой части предлагалось, чтобы Генеральный секретарь ООН предложил пяти постоянным членам Совета Безопасности и сторонам арабо-израильского конфликта провести переговоры о мирном урегулировании на основе резолюций 242 и 338 "с целью установления всеобъемлющего мира в этом районе, обеспечения безопасности его государств и удовлетворения законных прав палестинского народа". Во второй части конференции предлагалось предложить сторонам сформировать двусторонние комитеты для ведения переговоров по вопросам, представляющим взаимный интерес.

Третья часть была ключевой, поскольку в ней суммировались все пункты, по которым Иордания и Израиль достигли договоренности:

1. Международная конференция не будет навязывать какое-либо решение или накладывать вето на какое-либо соглашение, достигнутое между сторонами. 2. Переговоры будут вестись непосредственно в двусторонних комитетах. 3. Палестинская проблема будет рассматриваться в комитете иорданско-палестинской и израильской делегаций. 4. Представители палестинцев будут включены в состав иордано-палестинской делегации. 5. Участие в конференции будет основано на принятии сторонами резолюций 242 и 338 и отказе от насилия и терроризма. 6. Каждый комитет будет вести переговоры самостоятельно. 7. Другие вопросы будут решаться по взаимному согласию между Иорданией и Израилем.

В заключение было заявлено, что данный документ подлежит одобрению соответствующими правительствами Иордании и Израиля и что он будет показан и предложен Соединенным Штатам.

То, что ООП нигде не упоминается в документе, должно было расстроить палестинцев. Международная конференция, какой бы бессильной она ни была, также должна была расстроить израильтян правого толка. Хусейну было бы не так сложно продать эту идею арабам, как Пересу - своим соотечественникам, если бы она исходила от США. Отсюда и решение обратиться за помощью к Соединенным Штатам. Вскоре после возвращения на родину Хусейн связался с Джорджем Шульцем, объяснил ему суть достигнутых договоренностей и попросил госсекретаря дать свое благословение. Перес поступил еще более оперативно, отправив Бейлина в Хельсинки на перехват Шульца, который направлялся в Москву для организации встречи на высшем уровне между Рональдом Рейганом и Михаилом Горбачевым.

Перес сам позвонил Шамиру, как только вернулся домой, рано утром в воскресенье. Они договорились встретиться наедине, после еженедельного заседания кабинета министров. Перес подробно рассказал Шамиру о своих переговорах с королем Хусейном и зачитал ему текст документа. Шамир попросил Переса прочитать его еще раз, и Перес сделал это. Но когда Шамир попросил дать ему копию документа, Перес отказался. Он откровенно сказал Шамиру, что боится утечки информации не от премьер-министра, а от его сотрудников. Перес несколько неискренне добавил, что, поскольку по договоренности американцы должны были выдвинуть этот план как свою идею, было бы лучше, если бы Шамир получил его непосредственно от американцев. Шамир ничего не сказал. Он и его коллеги не доверяли Пересу, и хотя Лондонское соглашение касалось только процедуры, они подозревали, что Перес пошел на тайные уступки по существу. Тот факт, что Хусейн, который в прошлом всегда настаивал на том, чтобы знать результат до начала официальных переговоров, теперь согласился на переговоры без каких-либо предварительных условий, как им казалось, подтверждал эти подозрения. Кроме того, несмотря на то, что Лондонское соглашение формально не обязывало Израиль к каким-либо предварительным уступкам по существу, Шамир опасался, что оно может открыть дверь для территориального компромисса, за который выступало Соглашение.

В Хельсинки Бейлин дал Шульцу полный отчет о лондонской встрече, назвав ее историческим прорывом и призвав его принять ее в качестве американского плана. "Не дайте ему испариться", - сказал Бейлин. "Теперь он в ваших руках". Шульц не возражал против идеи проведения тщательно контролируемой международной конференции, которая должна была подтолкнуть стороны к прямым двусторонним переговорам. Однако он считал необычным, когда министр иностранных дел израильского правительства национального единства просил его продать премьер-министру Израиля, главе соперничающей партии, соглашение, заключенное с главой иностранного государства. Проблема осложнялась тем, что Шамир в своем пасхальном послании президенту Рейгану 1 апреля заявил, что "немыслимо, чтобы в США поддерживали идею международной конференции, которая неизбежно вернет Советский Союз в наш регион в главной роли".

22 апреля Шульц позвонил Шамиру и сообщил, что его министр иностранных дел и король Иордании проинформировали его о Лондонском соглашении и что он готов приехать на Ближний Восток, чтобы вместе с ним продолжить мирный процесс. Шамир ответил, что хотел бы обдумать эту идею в течение дня или двух, но Шульц почувствовал, что он категорически против. Через два часа Эльяким Рубинштейн, помощник Шамира, позвонил из Иерусалима и сообщил ответ Шамира. Шамир не хотел говорить об этом прямо, но лондонский документ его не привлекал, и он не приветствовал бы визит американского госсекретаря. Международная конференция могла бы усилить давление на Израиль со стороны арабов. Если в конференции будет участвовать ООН, то ООП никак не может быть в ней не задействована. На следующий день, 23 апреля, пришло сообщение от Переса: он доволен тем, как Шульц подошел к вопросу с Шамиром; он понимает, что ему придется рисковать расколом правительства из-за этого; он не будет участвовать в том, чтобы Израиль упустил эту возможность. "В Лондоне Израиль и Иордания вели прямые переговоры и достигли соглашения. Неужели израильский премьер-министр теперь откажется от этой возможности?" спросил Перес.

Между министром иностранных дел и премьер-министром происходило перетягивание каната за внимание госсекретаря. Создавалось впечатление, что эти два человека тянут коренастого американца за руки в разные стороны. 24 апреля в офис Шульца явился Моше Аренс, посланный Шамиром без ведома своего министра иностранных дел. Аренс прямо заявил, что премьер-министр и его партия выступают против проведения международной конференции по Ближнему Востоку и что если Шульц посетит Израиль для представления соглашения Переса-Хусейна, то окажется втянутым во внутриизраильские политические дебаты. Шульц подробно описал Аренсу, как именно может работать конференция и как ее можно держать под контролем, но Аренс не захотел сдвинуться с места. Ни о каком продвижении вперед не может быть и речи, заключил Аренс, пока Шамир и король Хусейн не встретятся лицом к лицу. Разговор закончился на этой трезвой ноте, но с просьбой о помощи в организации такой встречи.

Все министры Ликуда разделяли враждебное отношение Шамира к Лондонскому соглашению. Давид Леви не был готов расколоть ряды по этому поводу, как он это сделал по поводу ухода из Ливана. Ариэль Шарон не хотел никаких мирных переговоров с Иорданией, ни с международной конференцией, ни без нее. 6 мая Перес представил внутреннему кабинету подробное предложение, основанное на Лондонском соглашении, и встретил единодушный отпор со стороны министров Ликуда. Он мог бы поставить этот вопрос на голосование, но решил этого не делать, так как результат был бы однозначным - пять на пять. После этого заседания Перес продолжал лоббировать идею проведения международной конференции внутри страны и за рубежом, утверждая, что никакого решения кабинета против этого не было. Шамир считал, что Перес превышает свои полномочия, поскольку решения кабинета министров об этом не было. Перес рассматривал возможность ухода в отставку, но это повлекло бы за собой публичное изложение причин, что нарушило бы его обещание хранить тайну, данное королю Хусейну во время их встречи в Лондоне.

Король Хусейн, как и Перес, был разочарован тем, что из их совместного плана ничего не вышло. Оглядываясь назад, он склонен считать, что Перес недооценил силу внутренней оппозиции, с которой ему придется столкнуться, и переоценил свои возможности по мобилизации американской поддержки этого плана:

Лондонское соглашение провалилось на двух уровнях. Шимон Перес приехал в качестве министра иностранных дел, и мы достигли соглашения в Лондоне и парафировали его. Он сказал, что вернется и немедленно отправит его Джорджу Шульцу, и в течение сорока восьми часов оно появится в качестве американского дополнения к плану Рейгана. Перес также сказал, что соглашение будет принято Израилем, а я пообещал, что оно будет принято Иорданией. И он уехал. Две недели ничего не происходило. И тогда Шульц направил письмо тогдашнему премьер-министру Израиля Ицхаку Шамиру, в котором сообщил ему, что мы с Пересом достигли такого-то соглашения, и попросил его высказать свое мнение. И, конечно, Шамир занял отрицательную позицию, и все развалилось. Я не могу сказать, что произошло в Израиле, но Перес, насколько я знал, был израильским собеседником. Я с ним разговаривал. Я с ним о чем-то договорился, а он не смог выполнить.

После срыва Лондонского соглашения Шамир попытался организовать встречу с королем Хусейном. Смысл встречи был далеко не ясен, поскольку главной целью короля было возвращение территории, потерянной им в июне 1967 г., в то время как Шамир был убежден, что эта территория принадлежит Израилю. В своем обращении к Центральному комитету Ликуда Шамир обошел это препятствие и подчеркнул, что путь открыт для сотрудничества между Израилем и Иорданией по таким общим вопросам, как водные ресурсы, экология, туризм и т.д. Так или иначе, Шамиру удалось организовать встречу с королем Хусейном, которая состоялась в Англии 18 июля 1987 года.

Премьер-министр Израиля и иорданский монарх дали Джорджу Шульцу довольно разные оценки этой встречи. Доклад Шамира был передан с большим доверием высокопоставленным помощником Даном Меридором. Король был принят в своем загородном доме в Суррее. Он обеспечил Шамиру кошерный обед. Встреча продолжалась пять часов, началась формально, а закончилась тепло. Шамир предложил длинный список шагов, которые Израиль и Иордания могли бы предпринять совместно, и рассказал о временных мерах по самоуправлению Палестины, которые были приняты в Кэмп-Дэвиде. По словам Шамира, действовать нужно именно так, а не путем проведения международной конференции. Шульц в предварительном порядке поднял вопрос о возможности проведения косметической международной конференции, которая приведет к прямым переговорам, а затем разойдется. "Мы против международной конференции", - сказал Меридор. Было очевидно, что Шамир хотел сосредоточиться на своих личных контактах с королем. По словам Меридора, они договорились, что в ближайшее время Шамир направит в Амман своего эмиссара. Есть ли здесь шанс, задался вопросом Шульц, что Шамир подхватил легкую лихорадку мира? Может быть, он хочет посоревноваться с Пересом в качестве миротворца, но сделать это по-своему - втайне от короля Хусейна и без всякой международной конференции?

Сообщение из Аммана не давало оснований для оптимизма в этом вопросе. Хусейн прислал сообщение о своей встрече с Шамиром, но его описание резко расходилось с описанием Меридора. По сути, Хусейн говорил, что Шамир безнадежен, что он не может с ним работать, а Шамир утверждал, что он может работать непосредственно с Хусейном и не нуждается в помощи извне. Каждый из них настаивал на том, чтобы Шульц не сообщал другому о своей оценке встречи. Шульц специально попросил у Хусейна разрешения сообщить Шамиру, что тот получил его запись сеанса. Ответ был отрицательным. Обе стороны, похоже, сбрасывали со счетов важность Соединенных Штатов во всем этом.

Поскольку самостоятельно стороны не продвинулись вперед, Шульц выдвинул идею увязать ближневосточные мирные переговоры с саммитом Рейган-Горбачев, который должен был состояться в Вашингтоне в конце года. По его замыслу, Рейган и Горбачев в качестве дополнения к саммиту должны были пригласить Хусейна и Шамира, а также представителей Египта, Сирии и Ливана на встречу в США под американо-советской эгидой и с участием Генерального секретаря ООН. Рональд Рейган, которому все больше надоедал Ближний Восток и непрекращающиеся маневры его лидеров, дал добро. "Но первый, кто наложит на него вето, убьет его", - сказал он. В середине октября Шульц вылетел в Израиль, чтобы изложить эту идею Шамиру. Шамир задал десятки вопросов, каждый из которых подразумевал, что, поразмыслив, он не сможет сказать "да". "Хорошо, - сказал Шульц, - я не хочу тратить ваше время. Просто скажите "нет"". Шамир хотел получить время для размышлений и консультаций. Их следующая встреча была короткой. "Что ж, господин министр, - сказал в заключение Шамир, - вы знаете наши мечты и знаете наши кошмары. Мы вам доверяем. Действуйте".

На следующий вечер Шульц опробовал свою идею на короле Хусейне в его лондонской резиденции. Король и его советники были потрясены этой идеей и ошеломлены, узнав о согласии Шамира. Хусейну также требовалось время, чтобы подумать и посоветоваться. К моменту их встречи на следующий день он уже принял решение: его ответ был отрицательным. Он назвал две причины. При одном упоминании о Шамире у него сдали нервы. "Я не могу оставаться наедине с этим человеком", - сказал он в беседе с Ричардом Мерфи. Хусейн не верил, что Шамир когда-нибудь позволит выйти на переговоры дальше вопроса о "переходном периоде" для жителей Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Он также не верил, что Шамир когда-либо уступит хоть дюйм территории или будет работать над соглашением об "окончательном статусе" этих территорий. Так что нет, и точка, сказал король.

Шамир и сам устал от непрекращающихся маневров по поиску мирного решения арабо-израильского конфликта. "Представление и отклонение мирных планов, - писал он в своих мемуарах, - продолжалось в течение всего срока моего премьерства; не проходило и года, чтобы не поступало официального предложения от США, Израиля или даже Мубарака, каждое из которых приносило новые внутренние кризисы, ожидания и разочарования - хотя я уже стал более или менее невосприимчив к последним". Эти планы редко содержали новые элементы, жаловался Шамир; все сводилось к "миру в обмен на территорию; признанию в обмен на территорию; никогда не было "просто" мира". В основе этих комментариев лежало предположение, что Израилю полагается подавать мир с арабскими соседями на блюдечке с голубой каемочкой, без необходимости напрягаться или идти на какие-либо уступки.

По его собственным оценкам, Шамир был успешным премьер-министром. Он верил, что время на стороне Израиля, и успешно играл на время. Ему не нравилось Лондонское соглашение, и он сумел его сорвать. Он был против проведения международной конференции в любой форме, и она была созвана только в 1991 году. Он был приверженцем сохранения статус-кво на оккупированных территориях, и оно сохранялось, по крайней мере, на поверхности. Под поверхностью же все время росло разочарование и уныние палестинцев. Все надежды, которые возлагались на оккупированные территории в связи с Лондонским соглашением, оказались напрасными. Чувство безысходности овладевало палестинцами по мере того, как все новые и новые участки их земли поглощались израильскими поселениями. Экономические условия оставались такими же плачевными, как и прежде, а военное правительство Израиля становилось все более навязчивым и жестким. Оккупированные территории были похожи на пороховую бочку, ждущую искры.

Война за независимость Палестины

Искрой, зажегшей палестинское восстание, или интифаду, стало дорожно-транспортное происшествие 9 декабря 1987 г., в результате которого водитель израильского грузовика убил четырех жителей Джабалии, самого крупного из восьми лагерей беженцев в секторе Газа. Ходили ложные слухи, что водитель намеренно спровоцировал аварию, чтобы отомстить за убийство ножом своего брата в Газе двумя днями ранее. Эти два человека не были связаны между собой. Тем не менее, этот слух накалил страсти палестинцев и вызвал беспорядки в лагере Джабалия и в других районах сектора Газа. Из Газы беспорядки перекинулись на Западный берег реки Иордан. В течение нескольких дней оккупированные территории охватила волна стихийных, нескоординированных и массовых уличных демонстраций и коммерческих забастовок беспрецедентного масштаба. Беспрецедентным был и масштаб массового участия в этих волнениях: десятки тысяч простых гражданских лиц, включая женщин и детей. Демонстранты жгли шины, бросали камни и бутылки с зажигательной смесью в израильские машины, размахивали железными прутьями и палестинским флагом. Штандарт восстания против израильского правления был поднят. Для подавления беспорядков израильские силы безопасности применили весь арсенал средств борьбы с толпой: дубинки, ночные палки, слезоточивый газ, водометы, резиновые пули и боевые патроны. Но беспорядки только набирали обороты.

Интифада возникла совершенно спонтанно. Ни местная палестинская элита, ни ООП не готовились и не планировали ее, но ООП быстро вскочила на волну народного недовольства израильским правлением и стала играть руководящую роль вместе с недавно созданным органом - Объединенным национальным командованием. По своей сути интифада не была националистическим восстанием. Ее корни лежали в нищете, в убогих условиях жизни в лагерях беженцев, в ненависти к оккупации и, прежде всего, в унижениях, которые палестинцам пришлось пережить за предыдущие двадцать лет. Но она переросла в заявление, имеющее большое политическое значение. Цели интифады не были заявлены с самого начала, они возникли в ходе борьбы. Конечной целью было самоопределение и создание независимого палестинского государства, которое так и не появилось сорок лет назад, несмотря на резолюцию ООН о разделе территории от 29 ноября 1947 года. В этом смысле интифада может рассматриваться как война за независимость Палестины. Израильско-палестинский конфликт прошел полный круг.

Интифада застала Израиль врасплох. Политические лидеры и все разведывательное сообщество не обратили внимания на процессы, происходящие у них под носом. Они были удивлены началом интифады, потому что безоглядно верили в концепцию, оторванную от реальности. Эта концепция имела политический и военный аспекты. Политики в большинстве своем исходили из того, что время на их стороне, что жители территорий зависят от Израиля в плане работы, что существует молчаливое согласие с израильским правлением и что, следовательно, Израиль может продолжать процесс постепенной аннексии, не опасаясь широкомасштабного народного восстания. Военные эксперты не только предполагали, но и были уверены, что их традиционные методы позволят эффективно справиться с любыми волнениями и что любые проявления насилия со стороны жителей оккупированных территорий могут быть быстро пресечены в зародыше.

Прошло около месяца, прежде чем израильтяне осознали, что эти волнения - не просто вспышка на сковородке и что нельзя продолжать игнорировать проблему двадцатилетней давности. Израильское общество было вынуждено всерьез задуматься об альтернативах существующему положению вещей, но результатом этого стали жесткие разногласия и уход в крайности на обоих концах политического спектра. Слева росло понимание того, что необходимо найти политическое решение палестинской проблемы и что это, скорее всего, будет означать переговоры с ООП и, в конечном итоге, появление независимого палестинского государства рядом с Израилем. В правых кругах, где идеи территориального компромисса никогда не были популярны, выкристаллизовалось убеждение, что только грубая сила может положить конец беспорядкам. Непосредственным результатом волнений стал крен вправо. Это нашло отражение в том, что все чаще звучали призывы к ЦАХАЛу применить железный кулак, чтобы раз и навсегда подавить интифаду.

Интифада также усилила разногласия внутри правительства национального единства. Ликуд и Альянс, основные партии в правительстве, столкнулись с высоким уровнем внутренних разногласий. Ни одна из партий не смогла выработать четкую и последовательную политику в отношении интифады. В партии "Согласие" Шимон Перес склонялся к политической инициативе, а Ицхак Рабин - к применению силы. Перес воскресил идею "сначала Газа", выдвинутую в ходе переговоров о палестинской автономии с Египтом Садата. В середине декабря он предложил комитету Кнессета по иностранным делам и безопасности демилитаризировать сектор Газа, но оставить его под израильским контролем и ликвидировать тринадцать еврейских поселений в нем. Он предложил демонтировать поселения не как немедленный или односторонний шаг Израиля, а как часть общего мирного урегулирования. Шамир отверг это предложение, назвав Переса "пораженцем со скальпелем, который хочет положить Израиль на операционный стол, чтобы сегодня отдать Газу, завтра - Иудею и Самарию, а после этого - Голанские высоты". Именно Перес и его партия, утверждал Шамир, виноваты в беспорядках, поскольку они поощряли арабов прибегать к насилию. Реальная проблема, по мнению Шамира, заключалась не в территориальном споре, который можно было решить путем территориальных уступок, а в угрозе самому существованию государства Израиль.

Ицхак Рабин, на которого как на министра обороны была возложена основная ответственность за урегулирование беспорядков, по своим взглядам был ближе к Шамиру, чем к Пересу. Когда начались волнения, он сильно недооценил серьезность ситуации и отправился с запланированным визитом в США. По возвращении он впал в другую крайность, отдав приказ о массовом применении силы для подавления восстания. "Сломайте им кости", - так, по некоторым данным, он говорил, руководя своими войсками на поле боя в первые недели интифады. Эти три слова принесли ему мировую известность. Позже он отрицал, что произнес их. Но образ Рабина-ломателя костей остался. Цель Рабина состояла в том, чтобы донести до жителей оккупированных территорий мысль о том, что им не позволят добиться политических успехов путем насилия. Он также хотел, чтобы у жителей не оставалось сомнений в том, кто управляет этими территориями. Для этого он призывал своих солдат использовать "мощь, силу и побои". Но именно такая высокомерная и агрессивная позиция в первую очередь и спровоцировала восстание. В итоге именно сами жители территорий показали Рабину, что военная сила - это часть проблемы, а не ее решение.

По приказу сверху ЦАХАЛ прибег к целому ряду драконовских мер для подавления восстания. Среди мер были депортация политических активистов, политические убийства, административные задержания, массовые аресты, комендантский час, карательная экономическая политика, закрытие школ и университетов, разрушение коммунальных структур. Тысячи палестинцев были арестованы по подозрению в заговоре с целью нарушения общественного порядка и подстрекательстве к насилию, а для размещения всех заключенных пришлось спешно строить специальные лагеря. Эти крайние меры не позволили взять восстание под контроль. Уже к концу первого месяца стало ясно, что политика ЦАХАЛа полностью провалилась. Высшие армейские чины стали признавать, что возврата к статус-кво, существовавшему до декабря 1987 года, не будет и что восстание может продолжаться бесконечно.

Ученые быстрее, чем политики и солдаты, осознали истинную природу явления, с которым столкнулся Израиль. Иегошуа Порат, ведущий специалист по истории Палестины, отметил: "Это первый случай народной акции, охватывающей все социальные слои и группы. . . . Все население восстает, и это создает общий национальный опыт". В восстании участвовали как городские, так и сельские районы, что стало исключительной демонстрацией национального единства. По оценке Пората, за первые несколько месяцев интифада достигла большего, чем за десятилетия терроризма ООП за пределами страны. Профессор Шломо Авинери, видный интеллектуал Партии труда, заметил: "Западный берег и Газа под властью Израиля - это угроза, против которой может не хватить всей мощи израильской армии. . . . Армия может победить армию, но армия не может победить народ. . . Израиль учится тому, что сила имеет пределы. Железо может разбить железо, но оно не может разбить безоружный кулак".

События на оккупированных территориях активно освещались средствами массовой информации. Мир потрясли тревожные кадры, на которых израильские войска открывают огонь по демонстрантам, бросающим камни, или избивают дубинками тех, кого поймали, в том числе женщин и детей. В результате такого освещения имиджу Израиля был нанесен серьезный ущерб. Израильтяне жаловались на необъективность репортажей и на то, что они намеренно акцентировали внимание на сценах жестокости в ходе обычных усилий по восстановлению порядка. Но никакие уговоры не могли заслонить того, что постоянно отражалось на фотографиях в газетах и на экранах телевизоров: мощная армия была развязана против гражданского населения, которое боролось за свои основные права человека и за право на политическое самоопределение. Библейский образ Давида и Голиафа теперь казался перевернутым: Израиль выглядел как властный Голиаф, а палестинцы с камнями - как уязвимый Давид. Британские гости, естественно, встали на сторону отстающих. Дэвид Меллор, государственный министр министерства иностранных дел, выразил свое отвращение к условиям жизни в лагерях беженцев Газы: "Я не верю, что кто-то может приехать сюда и не быть потрясенным. Условия жизни здесь оскорбляют цивилизованные ценности. Ужасно, что в нескольких милях от побережья царит процветание, а здесь - несчастье, по масштабам не сравнимое ни с чем в мире". Джеральд Кауфман, представитель Лейбористской партии по иностранным делам, сам еврей и давний сторонник Израиля, отметил, что "друзья Израиля, равно как и враги, были шокированы и опечалены реакцией страны на беспорядки". За короткое время после начала восстания авторитет Израиля упал до самого низкого уровня со времен осады Бейрута в 1982 году.

Израиль стал объектом откровенной международной критики как из официальных, так и из неофициальных источников. ООН решительно осудила нарушение Израилем прав человека на территориях, как это уже неоднократно делалось в прошлом. Теперь к этому добавилось конкретное осуждение ЦАХАЛа за "убийства и ранения беззащитных палестинских гражданских лиц". Совет Безопасности потребовал расследования, и в январе 1988 г. на оккупированных территориях побывал заместитель Генерального секретаря ООН по особым политическим вопросам Маррак Гулдинг. Он встретился с министром иностранных дел Пересом, но премьер-министр Шамир отказался принять его, сославшись на то, что он "вмешивается во внутренние дела Израиля". Гулдинг был потрясен увиденным. Он сообщил, что стал свидетелем применения Израилем "неоправданно жестких" мер на территориях и что, хотя ЦАХАЛ имеет право на поддержание порядка, он "слишком остро" отреагировал на демонстрации. В ходе сессии Генеральной Ассамблеи 1988 года было принято около десятка резолюций, осуждающих Израиль и призывающих его соблюдать Женевскую конвенцию о защите гражданского населения во время войны. Делегат Израиля в ООН пожаловался, что организация настолько предвзята, что "даже если бы мы забросали лепестками роз тех, кто бросает коктейли Молотова, этот орган нашел бы способ осудить нас".

Самым серьезным последствием интифады стало ее влияние на американо-израильские отношения. Хотя администрация Рейгана воздержалась или наложила вето на многие резолюции ООН, осуждающие Израиль, в частном порядке она критиковала действия Израиля в отношении восстания. Восстание привело к коренному изменению политики США в отношении арабо-израильского конфликта, кульминацией которого к концу 1988 г. стало признание ООП в качестве легитимной стороны на переговорах. В американском общественном мнении произошел заметный сдвиг в сторону от традиционной поддержки Израиля. Восстание вызвало симпатии к палестинцам во всех слоях американского общества. Оно даже заставило некоторых лидеров американского еврейства впервые после войны в Ливане поставить вопрос о разумности политики Израиля и моральности его методов. В правительственных кругах возникло опасение, что тесная связь Америки с Израилем, несмотря на его пренебрежение мировым мнением, может негативно отразиться на американских интересах на всем Ближнем Востоке и в Персидском заливе. Ранее попытки организовать международную конференцию потерпели неудачу из-за невозможности решить проблему представительства палестинцев и из-за противодействия лидеров Ликуда всей идее. Реакция Америки на это противодействие была довольно мягкой. Когда интифада набирала обороты, Джордж Шульц вновь принял личное участие в ее проведении. В результате была предпринята первая крупная попытка США решить арабо-израильский конфликт со времен рейгановского плана 1982 года.

В поисках свежих идей Шульц совершил две поездки в регион, после чего 4 марта 1988 г. подготовил пакет документов, получивший название "инициатива Шульца". Пакет был составлен по аналогии с Кэмп-Дэвидскими соглашениями и предусматривал предоставление палестинцам самоуправления, но с ускоренным графиком. Кроме того, в нем появился новый важный элемент: "взаимоблокировка", т.е. соединение переговоров о переходном периоде самоуправления с переговорами об окончательном статусе. Это должно было дать палестинцам гарантии того, что Израиль не будет медлить. Ожидалось, что события будут развиваться стремительно. Во-первых, генеральный секретарь ООН должен был созвать все стороны арабо-израильского конфликта и пять постоянных членов Совета Безопасности на международную конференцию. Эта конференция не сможет навязывать участникам решения или накладывать вето на достигнутые ими договоренности. Во-вторых, переговоры между израильской и иорданско-палестинской делегациями должны начаться 1 мая и завершиться к 1 ноября. В-третьих, переходный период начинался бы на три месяца позже и длился бы три года. В-четвертых, переговоры об окончательном статусе начинаются до начала переходного периода и должны быть завершены в течение года. Иными словами, переговоры об окончательном статусе начнутся независимо от результатов первого этапа переговоров.

Шимон Перес поддержал инициативу Шульца и заявил об этом публично. Так же поступил и президент Мубарак. Король Хусейн, несмотря на некоторые оговорки, призвал других арабов не отвергать ее сразу. Реакция палестинцев сводилась к хору, повторявшему старый рефрен о том, что единственным и неповторимым адресом для любых предложений является ООП в Тунисе. И лидеры ООП в Тунисе не собирались позволить "инсайдерам" перехватить инициативу, встретившись с американским госсекретарем.

Если Шульц был разочарован реакцией палестинцев, то реакция премьер-министра Израиля вызвала у него глубокое разочарование. Шамир, который вначале поддерживал Шульца, теперь пел другую мелодию. Он отверг идею проведения международной конференции и отказался от концепции межблокового соглашения как противоречащей Кэмп-Дэвидским договоренностям. Еще более шокирующим стало открытие, что интерпретация Шамиром резолюции 242 не включает в себя принцип "земля в обмен на мир". Он заявил, что готов вести мирные переговоры с королем Хусейном и с любыми палестинцами, которых он может привести с собой, но не готов отказаться от какой-либо территории в обмен на мир. Когда Шульц называл имя Фейсала Хуссейни, видного умеренного деятеля среди местных палестинских лидеров, Шамир отвечал только: "У нас есть на него досье!". Шульц признался, что не знает этого человека, но предложил иметь в виду, что он может стать партнером в будущих переговорах. "Это очень тяжелое досье", - повторил Шамир, чтобы подчеркнуть свою мысль. "Да, - сказал Шульц, еще раз подчеркнув свою мысль, - но вопрос в том, что делать с этим досье". Инициатива Шульца заглохла, и ее автор считал, что главная причина этого - премьер-министр Израиля. Он не говорил об этом открыто, но у него и его помощников было ощущение, что американская политика на Ближнем Востоке стала заложником неуступчивости или неспособности Израиля принимать решения.

Интифада переориентировала внимание арабского мира на палестинскую проблему. На саммите Лиги арабских государств в Аммане в ноябре 1987 года палестинская проблема была отодвинута на второй план. В следующем месяце разразилась интифада, одной из причин которой стало безразличие арабского мира к судьбе палестинцев. Теперь же мужество палестинцев, сопротивляющихся израильской оккупации, повергло весь арабский мир в смятение. В июне 1988 года в Алжире был созван внеочередной саммит Лиги арабских государств. Саммит подтвердил роль ООП как представителя палестинского народа на любых переговорах и пообещал финансовую и дипломатическую поддержку интифады.

Главными проигравшими от интифады оказались Израиль и Иордания. Король Хусейн был вынужден пересмотреть позицию Иордании. 31 июля 1988 г. он неожиданно объявил, что Иордания разрывает свои юридические и административные связи с Западным берегом реки Иордан. В течение двух предыдущих десятилетий израильской оккупации Иордания продолжала выплачивать зарплату примерно трети государственных служащих Западного берега. Многие жители Западного берега считали, что за свои усилия по оказанию помощи палестинцам они не получают ничего, кроме неблагодарности, и что настало время покончить с этим. Сам король чувствовал, что Иордания ведет проигрышную борьбу, защищая позиции, которые уже были сданы ООП. После двух десятилетий попыток размыть границы между Восточным и Западным берегами реки Иордан он пришел к выводу, что настало время заявить, что Восточный берег не является Палестиной и что палестинцы сами должны решать, что им делать с Западным берегом, и напрямую договариваться с израильтянами о его будущем. Как он позже выразился,

Именно интифада стала причиной нашего решения о размежевании с Западным берегом. И опять же из-за того, что мы не смогли договориться с нашими палестинскими братьями. Я бы хотел, чтобы они были достаточно откровенны в своих желаниях, и они бы давно их получили. Но мы разрывались на части, пытаясь собрать все кусочки лобзика, чтобы помочь им. Однако подозрения и сомнения мешали. Но, помимо этого, мы понимали, что существует определенная тенденция, которая началась еще до Рабатской резолюции 1974 года и продолжалась все это время. Они могли давать, они могли брать, они могли делать все, что им заблагорассудится. Возможно, они могли дать больше, чем мы, но они решили, что хотят иметь свое мнение относительно своего будущего, и я просто попытался помочь им в этом решении.

На пресс-конференции 7 августа король заявил, что Иордания больше никогда не возьмет на себя роль переговорщика от имени палестинцев. Вероятно, это заявление не было столь окончательным, как оно прозвучало. Но, закрыв возможность создания иордано-палестинской делегации и создания Западного берега реки Иордан в каком-либо виде, решение короля показалось американскому госсекретарю окончанием его инициативы. Через несколько недель после объявления королем своего решения он попросил Госдепартамент передать Шимону Пересу сообщение: решение об исключении Иордании из мирного процесса было принято в надежде, что это заставит ООП "прозреть и примириться с реальностью".

Однако это частное послание могло лишь смягчить удар, который последний шаг короля должен был нанести его партнеру по сорвавшемуся Лондонскому соглашению. Эффект публичного послания заключался в укреплении позиций ООП и подрыве так называемого иорданского варианта Соглашения. Сам король никогда не любил термин "иорданский вариант", поскольку он подразумевал соглашение между Израилем и Иорданией через головы палестинцев. Поэтому в своем выступлении и на пресс-конференции он внес ясность. По сути, он заявил, что если иорданский вариант решения палестинской проблемы когда-либо и существовал, то теперь он окончательно умер.

С точки зрения Израиля, речь короля означала крах очень популярной идеи. Оно означало, что Иордания больше не готова обсуждать палестинскую проблему с Израилем; единственным вопросом, который она будет обсуждать, станет вопрос о собственных границах. Израильтяне были ошеломлены этой речью и поначалу расценили ее не более чем тактический ход короля, призванный заставить палестинцев сказать, что они по-прежнему хотят, чтобы он представлял их интересы. Но когда король попросил своих сторонников на Западном берегу не подписывать петиции, призывающие его отступить, израильтяне были вынуждены признать, что размежевание было стратегическим, а не тактическим шагом. Даже у лидеров Ликуда были причины сожалеть об этом шаге, поскольку они поняли, что предсказания всех пророков судьбы сбылись: теперь Израиль оказался один на один с ООП.

Еще одним следствием интифады стало возникновение движения ХАМАС. Это название - арабское слово, означающее "рвение", а также аббревиатура Исламского движения сопротивления. ХАМАС был основан в Газе в 1988 году парализованным религиозным учителем шейхом Ахмедом Ясином как крыло давно существующего движения "Братья-мусульмане Палестины". Чтобы получить разрешение израильских властей, движение должно было дать обещание, что его борьба за права палестинцев будет вестись в рамках закона и без применения оружия. Парадоксально, но израильские власти поначалу поощряли ХАМАС, надеясь ослабить светский национализм ООП. Однако палестинское восстание оказало радикализирующее воздействие на ХАМАС, и его члены стали выходить за рамки закона. Хотя израильтяне неоднократно пресекали деятельность этой организации, пущенные ею корни прорастали вновь, каждый раз приводя к новым вспышкам насилия. В 1989 году израильтяне арестовали Ясина и держали его в тюрьме до 1997 года. Однако ХАМАС продолжал переходить от использования камней к огнестрельному оружию. В 1994 г. через свое военное крыло ХАМАС приступил к осуществлению взрывов на территории Израиля. Теракты совершались отдельными членами ХАМАС, которые носили взрывчатку на теле и приводили ее в действие в людных местах, таких как автобусы и рынки. Израильская тактика "разделяй и властвуй" потерпела катастрофическое фиаско.

Радикализируя ХАМАС, интифада оказала умеренное влияние на светских палестинцев. С одной стороны, интифада подняла моральный дух, усилила гордость и уверенность в себе палестинской общины. С другой стороны, она не положила конец израильской оккупации, а условия жизни в ходе борьбы ухудшились. Местные лидеры осознали необходимость мирной инициативы со стороны палестинцев. Они опасались, что интифада завершится, не принеся конкретных политических результатов. Поэтому они стали оказывать давление на руководителей ООП в Тунисе, требуя выполнения условий, которые позволили бы им начать переговоры с Израилем. За прошедшие годы основная часть ООП перешла на более умеренные позиции, но избегала их четкого изложения, опасаясь оттолкнуть от себя воинственные фракции организации. Теперь местные лидеры бросили все свои силы на поддержку умеренного мейнстрима. Они призвали руководителей ООП в Тунисе признать Израиль, принять решение о двух государствах, провозгласить палестинское государство и создать правительство в изгнании.

Интифада также потребовала переоценки политики Израиля в отношении палестинцев, но это было непростой задачей, учитывая запутанное состояние политической системы страны. Общественное мнение было разделено. Одни считали, что интифада - это невыигрышная война, и поэтому Израиль должен искать политическое решение, которое положит конец оккупации. Другие призывали применить большую силу, чтобы подавить интифаду. Обе точки зрения были представлены в правительстве национального единства, которое, как следствие, каждый раз, когда речь заходила об интифаде, пыталось покалечить себя. Всякий раз, когда казалось, что правительство продвигается вперед, его колеса тут же заклинивало. Каждый раз, когда оно делало шаг вперед, внутренние силы отбрасывали его на два шага назад. Правительство было склонно решать самые насущные оперативные вопросы и откладывать обсуждение более долгосрочных вопросов, поднятых интифадой. Таким образом, в плане решения палестинской проблемы правительство национального единства в очередной раз оказалось правительством политического паралича.

Глава 12.

Stonewalling

(1988-1992)

Всеобщие выборы 1 ноября 1988 года проходили в тени интифады. Одним из последствий интифады стало привлечение внимания к таким фундаментальным вопросам государственной важности, как безопасность, мир и будущее оккупированных территорий. В предвыборной кампании "Альянса труда" мир стал центральной темой. Шимон Перес говорил о Лондонском соглашении, об иорданском варианте, о международной конференции. Его целью было убедить избирателей в том, что он может вести переговоры об урегулировании, которое обеспечит мир без ущерба для безопасности Израиля. Он проводил четкое различие между своим видением будущего и видением своих политических оппонентов. Однако интифада сделала вопрос безопасности ключевым и укрепила позиции правых партий, выступавших за политику "железного кулака" по восстановлению законности и порядка на территориях. Политики Ликуда осуждали лейбористов как за мягкий подход к интифаде, так и за готовность разрешить арабо-израильский конфликт путем обмена территории на мир.

Манифест Ликуда подчеркивает пропасть между двумя партиями в вопросе о будущем территорий. "Право еврейского народа на Эрец-Исраэль, - говорится в манифесте, - является вечным и неоспоримым и связано с нашим правом на безопасность и мир. Государство Израиль имеет право и претендует на суверенитет над Иудеей и Самарией и районом Газы. Со временем Израиль будет ссылаться на это право и стремиться к его реализации. Любой план, предусматривающий передачу части западной Эрец-Исраэль под иностранное управление, как это предлагает "Лейбористский блок", отрицает наше право на эту страну". В ходе предвыборной кампании Ицхак Шамир постоянно повторял, что интифада касается не территории, а самого существования Израиля и что подавление интифады является для Израиля вопросом жизни и смерти.

Выборы не принесли явной победы ни Ликуду, ни Альянсу, хотя Ликуд получил на одно место больше, чем Альянс. Представительство "Ликуда" в Кнессете сократилось с 41 до 40, а "Альянса" - с 44 до 39. Обе партии уступили места более мелким и идеологически определенным партиям, находящимся в крайне правой и левой частях политического спектра Израиля. Пятнадцать партий получили достаточное количество голосов, чтобы получить представительство в Кнессете. Крайне правыми были три партии: Техия (Возрождение), возглавляемая профессором Ювалем Нееманом, которая получила 3 места; Цомет (Перекресток), отколовшаяся от Техии группа во главе с бывшим начальником Генштаба Рафаэлем Эйтаном, которая получила 2 места; и Моледет (Родина), новая партия во главе с бывшим генералом Рехавамом Зеэви, призывающая к массовому изгнанию палестинцев и также получившая 2 места. Крайне левая партия "Новый коммунистический список" получила 4 места, а "Прогрессивный список" - одно место. Особенно хорошо выступили религиозные партии, увеличившие свое представительство с 12 до 18 мест и ставшие, таким образом, держателями противовеса в новом Кнессете.

Президент Хаим Герцог призвал Шамира, как лидера крупнейшей партии, сформировать правительство и рекомендовал создать еще одно правительство национального единства. Шамир попытался, но не смог сформировать узкое правительство с религиозными партиями. После 52 дней переговоров "Ликуд" и "Альянс" достигли соглашения о создании правительства национального единства. Однако на этот раз ротация не проводилась: Шамир будет премьер-министром в течение всего четырехлетнего срока полномочий правительства. Перес отказался от поста министра иностранных дел и стал вице-премьером и министром финансов. Ицхак Рабин сохранил за собой пост министра обороны. Моше Аренс был назначен министром иностранных дел, Давид Леви - заместителем премьер-министра и министром жилищного строительства, а Ариэль Шарон - министром торговли и промышленности. Коалиционное соглашение было похоже на соглашение 1984 г., поскольку требовало согласия обеих сторон по спорным вопросам политики, таким как территориальный компромисс и условия мирного процесса. Однако в этой коалиции "Альянс" был явно младшим партнером.

Загадка Ицхака Шамира

Для Ицхака Шамира это был пик его политического могущества. Своим первым сроком на посту премьер-министра он был обязан внезапному решению Менахема Бегина уйти из общественной жизни. Во время второго срока власть Шамира была сильно ограничена, а его стиль сужен соглашением о ротации с Пересом. Теперь же, впервые, он был почти хозяином в собственном доме. Однако, несмотря на свою заметность в общественной жизни на протяжении 1980-х годов, Шамир оставался чем-то вроде загадки. Двадцать лет в подполье, когда он был членом "Иргуна", руководителем "банды Штерна", а с 1956 по 1965 год - сотрудником Моссада, помогли Шамиру стать необщительным, скрытным и очень подозрительным человеком. Потеря семьи в нацистском Холокосте стала еще одним формирующим опытом, который мог только укрепить его суровый, гоббсовский взгляд на мир. Хотя он редко упоминал о Холокосте в своих публичных выступлениях, этот опыт отпечатался в его психике и наложил отпечаток на его отношение к другому великому противнику своего народа - арабам. В монохромной картине мира Шамира "арабы" представали как монолитный и непримиримый враг, стремящийся уничтожить государство Израиль и сбросить евреев в море. Неверие в мир и отказ платить за него какую-либо конкретную цену были неотъемлемой частью этого глубоко укоренившегося представления о враждебном мире, плохих арабах и постоянной опасности. Амос Элон дал такую характеристику Шамиру:

Он немногословен и немногословен, но когда он говорит о земле, о Родине своим скрежещущим басовым голосом, глубокий, почти вагнеровский звук резонирует в его небольшом теле. Его непритязательная фигура, невысокая, мускулистая и коренастая, в сочетании с парой жестких серых глаз производит впечатление бычьей решимости, упорства и целеустремленности.

Политологи в Израиле и за рубежом давно рассуждают о сложной структуре личности Шамира. Одни видели в нем страшного упростителя. Другие считали его твердолобым реалистом и проницательным знатоком сложившегося соотношения сил. Одно из объяснений загадки Шамира, получившее широкое распространение среди американских евреев, гласит, что он был жестким торгашом, но при этом искренне заинтересованным в мире и поэтому идеально подходил для того, чтобы представлять Израиль на переговорах с арабами. Безупречные националистические качества Шамира, как утверждалось, станут его главным преимуществом в переговорах по урегулированию с арабами и в борьбе с внутренней оппозицией этому урегулированию. Как Бегин был готов уйти с Синая в обмен на мирный договор с Египтом, так и Шамир, как утверждалось, в конечном счете может рассчитывать на обмен земли на мир на восточном и северном фронтах Израиля. Однако такое представление о Шамире было основано не более чем на желаемом.

Ключ к разгадке загадки Шамира содержится в интервью, которое он дал в 1985 году. "Сегодня мне семьдесят лет, - сказал Шамир. "Пятьдесят лет я живу в Земле Израиля и шестьдесят лет борюсь за наши принципы. Неужели вы думаете, что я откажусь от этих принципов ради кого-то?" Авишай Маргалит, внимательный наблюдатель израильской политической сцены, подчеркнул жесткость основной позиции Шамира:

Успех Шамира у многих американских евреев, по-видимому, основан на их уверенности в том, что он, по сути, является жестким торгашом - еврейским Асадом. Но Шамир - не торгаш. Шамир - двухмерный человек. Одно измерение - это длина Земли Израиля, второе - ее ширина. Поскольку историческое видение Шамира измеряется в дюймах, он не уступит ни дюйма. Он не будет торговаться ни по поводу Земли Израиля, ни по поводу какого-либо промежуточного соглашения, которое будет связано с наименьшим риском потери контроля над оккупированными территориями.

В мировоззрении Шамира сила была первостепенным фактором. Для достижения своих целей Израиль должен быть сильным. В начале своей статьи "Роль Израиля на меняющемся Ближнем Востоке", опубликованной в престижном американском журнале Foreign Affairs, Шамир писал: "Традиционно двойными целями внешней политики Израиля всегда были мир и безопасность - два тесно взаимосвязанных понятия: Где есть сила, там есть мир - по крайней мере, можно сказать, что у мира есть шанс. Мир будет недостижим, если Израиль будет слаб или будет считаться таковым. Это, по сути, один из важнейших уроков, который можно извлечь из истории Ближнего Востока после окончания Второй мировой войны."

По мнению Шамира, слабый не мог заслужить уважения в суровом мире межгосударственных отношений. Арабские голоса, призывающие к миру с Израилем, были для Шамира всего лишь "звуками". Они были либо признаком слабости, либо уловкой для продолжения войны против Израиля другими средствами. Шамир рассматривал мирную политику Египта как тактику, а не как отражение стратегических обязательств, и с подозрением относился к королю Хусейну, который, как ему казалось, говорил на два голоса. Это подозрение к намерениям арабов стало основанием для пассивности и сохранения статус-кво. Реагируя на политические инициативы, предупреждал Шамир, Израиль ослабит себя и подорвет свою способность пользоваться уважением и добиваться своих целей. Готовность к переговорам будет воспринята арабами как признак слабости и приведет к ущемлению национальных интересов Израиля, главным из которых является сохранение статус-кво. Равнодушный к вопросам морали и справедливости, Шамир страстно заботился о военной мощи Израиля как единственном надежном инструменте сохранения статус-кво.

"Мир - это абстрактная вещь", - сказал Шамир в своем выступлении по случаю годовщины со дня рождения Зеэва Жаботинского. Вы подписываете бумагу и говорите: "Вот мир". Но что, если завтра вы разорвете бумагу и одним росчерком пера отмените договор?" Неопределенность, связанная с подписанием мирного договора, была менее терпима, чем неопределенность, связанная с сохранением статус-кво. Мирный договор можно разорвать, а территорию вернуть не так просто. "У нас достаточно опыта, - сказал Шамир, - и поэтому мы больше не будем отдавать землю в обмен на мир, а только мир в обмен на мир". Это была косвенная критика Менахема Бегина, который отдал землю в обмен на мир с Египтом. По мнению Шамира, такой подход противоречил доктрине Жаботинского о железной стене. 5 Однако сам Шамир был виновен в упрощении и, как следствие, искажении учения Жаботинского. Жаботинский, безусловно, считал железную стену необходимым условием достижения сионистской цели - создания государства, но он также признавал необходимость переговоров о национальных правах палестинцев после создания еврейского государства, а Шамир - нет. Железная стена Жаботинского включала в себя теорию изменений в арабо-еврейских отношениях, ведущих к примирению и мирному сосуществованию, в то время как Шамир был зациклен на железной стене как инструменте предотвращения любых изменений в арабо-израильских отношениях.

Мирная инициатива Шамира

Приход к власти правительства Шамира совпал с революцией в палестинском политическом мышлении. Толчком к этой революции послужила интифада, а ее лидером стал Ясир Арафат. Успех интифады придал Арафату и его сторонникам уверенность, необходимую для изменения политической программы. После долгих лет колебаний они перешли Рубикон. На заседании Палестинского национального совета (ПНС) в Алжире в середине ноября 1988 г. Арафат большинством голосов принял историческое решение о признании легитимности Израиля, принятии всех соответствующих резолюций ООН, начиная с 29 ноября 1947 г., и утверждении принципа двух государств. Притязания на всю Палестину, закрепленные в Палестинской национальной хартии, были окончательно сняты, и была принята декларация о независимости мини-государства на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа со столицей в Восточном Иерусалиме.

Израиль очень резко отреагировал на резолюции от 15 ноября 1988 года. В то время как палестинцы шли на территориальный компромисс, Израиль под руководством Шамира уходил от него. В тот же день Шамир изложил свою реакцию в письменном заявлении: "Решения ООП и провозглашение государства - это обманчивый пропагандистский ход, призванный создать впечатление умеренности и достижений для тех, кто совершает насильственные действия на территориях Иудеи и Самарии". Не менее пренебрежительно к алжирским резолюциям отнесся и израильский кабинет министров. По итогам своего заседания 20 ноября кабинет сделал следующее заявление: "Декларация КНП - это очередная попытка дезинформации, нагромождение иллюзий, призванное ввести в заблуждение мировое общественное мнение. ООП не изменила ни своего договора, ни своей политики, ни своего террористического курса, ни своего характера".

После принятия Алжирских резолюций ООП предприняла целенаправленную попытку создать более умеренный образ. Особое внимание уделялось тому, чтобы добиться респектабельности путем отмежевания ООП от терроризма. Арафат сделал ряд заявлений на эту тему, которые не удовлетворили США, и в конце концов Госдепартамент фактически продиктовал текст, который Арафат зачитал на открытии своей пресс-конференции в Женеве 14 декабря. "Я повторяю для протокола, - заявил Арафат, - что мы полностью и абсолютно отказываемся от всех форм терроризма, включая индивидуальный, групповой и государственный терроризм. Между Женевой и Алжиром мы предельно ясно изложили нашу позицию". В заявлении безоговорочно принимались резолюции 242 и 338 и четко признавалось право Израиля на существование. Все условия, которые Генри Киссинджер выдвинул в 1975 году для работы с ООП, теперь были выполнены. Одним из последних важных внешнеполитических актов уходящей администрации Рейгана стало признание ООП и начало предметного диалога с ней. Этот диалог вел американский посол в Тунисе. Президент Рейган публично заявил, что особая приверженность США безопасности и благополучию Израиля остается незыблемой.

Для Шамира в очередной раз стало кристально ясно, что ООП не отказалась от пути террора. Для него ООП всегда была и навсегда останется террористической организацией. Его реакция на судьбоносные изменения, происходящие в палестинском лагере, была подтверждением его прежней позиции: нет уходу с оккупированных территорий, нет признанию ООП, нет переговорам с ООП, нет палестинскому государству. Шамир назвал решение США вступить в диалог с ООП "грубой ошибкой". Он увидел в нем угрозу давнему американо-израильскому сотрудничеству в поддержку территориального статус-кво. "Для ООП, - пояснил Шамир, - палестинское государство - это минимум. Поэтому любой, кто вступает с ней в переговоры, фактически принимает этот принцип. О чем еще можно говорить с ООП, как не о палестинском государстве?" Вице-премьер Перес назвал открытие диалога между США и ООП "печальным днем для всех нас". Однако он считает, что Израиль должен выступить с собственной мирной инициативой, поскольку сохранение статус-кво невозможно. Он полагал, что новой политикой будет руководствоваться будущая республиканская администрация, поскольку она была принята с ведома и согласия Джорджа Буша-младшего. Перес косвенно возложил вину за такое развитие событий на лидеров Ликуда, предположив, что те, кто выступал против Лондонского соглашения и международной конференции, проложили дорогу ООП. По сути, он сказал, что "что-то произошло, и мы должны предложить ответ".

Ицхак Рабин сыграл важную роль в выработке ответных мер Израиля. Интифада преподнесла ему несколько важных уроков. Во-первых, он понял, что не иорданцы собираются усадить палестинцев за стол переговоров, а наоборот. Во-вторых, он понял, что Израилю придется вести прямые переговоры с местными палестинцами и что это тоже означает отход от иорданского варианта. В-третьих, он пришел к выводу, что политика Израиля не может основываться только на военных репрессиях, а должна включать политическую инициативу. По его словам, Израиль должен идти двумя ногами - военной и политической. В январе 1989 г. Рабин выдвинул четырехэтапный план, который предусматривал: (1) прекращение насилия со стороны палестинцев, (2) трех-шестимесячный период затишья перед выборами среди палестинцев, (3) переговоры с избранными палестинскими лидерами и с Иорданией о временной форме автономии и (4) переговоры об окончательном статусе территорий. Основная идея плана заключалась в проведении выборов в Палестине и расширении автономии на промежуточный период в обмен на прекращение интифады.

Моше Аренс, новый министр иностранных дел, поддержал идею израильской политической инициативы, предложенной Рабином. Аренс был сторонником жесткой линии Херута, но, в отличие от Шамира, он ставил безопасность выше идеологии. Аренс более тонко, чем Шамир, понимал философию Зеэва Жаботинского и осознавал, что за возведением железной стены должны следовать политические переговоры. Американское давление помогло убедить Аренса в том, что нынешняя ситуация не может продолжаться вечно и что необходимо выработать практическое решение. Джордж Буш и его госсекретарь Джеймс Бейкер были гораздо менее терпимы к упрямству Шамира, чем Рейган и Шульц. Они хотели услышать новые идеи о том, как оживить мирный процесс. Согласованное давление со стороны Соединенных Штатов, а также министров обороны и иностранных дел его страны в конце концов заставило Шамира выдвинуть ряд новых идей.

14 мая Шамир представил на обсуждение и голосование кабинета министров мирную инициативу. Ее центральным пунктом был призыв к проведению выборов на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа с целью выбора палестинцев, не входящих в ООП, с которыми Израиль мог бы вести переговоры о заключении временного соглашения о самоуправлении. В плане оговаривалось, что переговоры будут вестись на основе принципов, заложенных в Кэмп-Дэвидских соглашениях, без участия ООП и без создания палестинского государства. Дебаты продолжались несколько часов. Некоторое противодействие оказывали левые, те, кто считал, что план не идет достаточно далеко. Однако в основном оппозиция исходила от правых. Ариэль Шарон утверждал, что этот план сулит Израилю катастрофу, поощряет терроризм и приведет к новой войне. По итогам обсуждения двадцать министров проголосовали за план, а шесть - против. Свершилось то, что раньше казалось невозможным: Ицхак Шамир выступил с мирной инициативой.

Публичная реакция Вашингтона на мирную инициативу Шамира была благожелательной, хотя его частный прогноз заключался в том, что без предварительного согласия Израиля на принцип "мир в обмен на территории" не может быть реального мирного процесса, а значит, и мира. 8 22 мая Джеймс Бейкер выступил на ежегодном съезде AIPAC (Американо-израильского комитета по общественным связям) в Вашингтоне. AIPAC - это мощная группа влияния, которая мобилизует поддержку государства Израиль со стороны американской еврейской общины и многих неевреев. В своем вступительном слове Бейкер подчеркнул общую приверженность демократическим ценностям и тесное стратегическое партнерство между Америкой и Израилем. Затем он приветствовал инициативу Шамира как "важное и позитивное начало на пути к созданию работоспособных переговоров". Но когда он перешел к самой сути вопроса - судьбе оккупированных территорий, он бросил "бомбу". Интерпретируя резолюцию 242 как требующую обмена земли на мир, Бейкер назвал "уход территорий" вероятным результатом переговоров. Затем, отсылая к идеологии Шамира, Бейкер заявил: "Для Израиля сейчас настало время раз и навсегда отбросить нереалистичное видение Большого Израиля. Израильские интересы на Западном берегу и в секторе Газа - безопасность и другие - могут быть учтены в рамках урегулирования, основанного на резолюции 242. Отказаться от аннексии. Прекратить поселенческую деятельность. Разрешить вновь открыть школы. Обратиться к палестинцам как к соседям, которые заслуживают политических прав". Речь Бейкера не нашла отклика у многочисленной американо-еврейской аудитории и вызвала беспокойство в Израиле. Оно ознаменовало переход к более активным усилиям администрации Буша по переделке инициативы Шамира в нечто, что могло бы быть приемлемым для палестинцев.

В своем первоначальном виде инициатива Шамира была неприемлема для палестинцев, как на территории, так и за ее пределами. Объединенное национальное командование выпустило одну из своих периодических листовок, в которой отвергало этот план, поскольку он предусматривал проведение выборов в условиях оккупации и якобы был направлен на ликвидацию интифады. В листовке говорилось, что альтернативы ООП не существует и что урегулирование возможно только в рамках международной конференции, обладающей всеми полномочиями. ООП приняла идею выборов, но только при условии, что до выборов Израиль осуществит частичный вывод своих войск с оккупированных территорий, а также определит сроки полного вывода войск.

Однако самая яростная оппозиция инициативе Шамира возникла в рядах его собственной партии. Ариэль Шарон, Давид Леви и Ицхак Модаи начали восстание против Шамира, обвиняя его в том, что он ведет Израиль по пути разрушения. Их стали называть "сдерживающими", поскольку они утверждали, что, подобно обручам на бочке, собираются сдерживать Шамира. После выступления Бейкера они подняли шум, который разрешился решением вынести мирную инициативу на углубленное обсуждение Центрального комитета партии в начале июля. На заседании было внесено предложение, включающее четыре "дополнительных" принципа, с помощью которых они надеялись затормозить первоначальную инициативу: интифада должна быть подавлена; арабам Восточного Иерусалима должно быть запрещено участвовать в выборах; не должно быть раздела западной части Земли Израиля; не должно быть никаких контактов с ООП.

Шамир не стал бороться за свой план. Напротив, он позволил этой коалиции амбиций сковать его и уничтожить его инициативу. Перспектива столкновения в ЦК "Ликуда" была для Шамира более пугающей, чем уверенность в столкновении с Америкой и ежедневные столкновения с палестинцами на оккупированных территориях. Подчинившись своим соперникам в Ликуде, Шамир фактически отказался от инициативы, носящей его имя. "Таким образом, с помощью ловкого фокуса мастеру Ицхаку Шамиру удалось быстро запустить и сбить свой собственный мирный план, сделав его подозрительно похожим на глиняного голубя, придуманного не более чем для безобидного спорта". Новые условия предрешили судьбу американских усилий по налаживанию диалога между Израилем и умеренными палестинцами без участия ООП. Бейкер был в ярости. Он заявил в комитете по иностранным делам Палаты представителей, что "при таком подходе диалог о мире никогда не состоится". Если израильские официальные лица не собираются занять позитивную позицию, добавил он, то он может только сказать: "Возьмите этот номер: 202-456-1414. Если вы серьезно настроены на мир, позвоните нам". Это был номер коммутатора Белого дома.

В сентябре 1989 г. президент Мубарак предложил свой собственный план из десяти пунктов. Семь пунктов касались непосредственно процедуры выборов в Палестине, один - формулы "земля в обмен на мир", второй - прекращения поселенческой деятельности, третий - права арабов Восточного Иерусалима на участие в выборах. План спровоцировал кризис в правительстве национального единства. Министры "Альянса" настаивали на положительном ответе, мотивируя это тем, что план не предусматривает ни роли ООП, ни создания палестинского государства, ни возвращения к границам 1967 года. Министры Ликуда, напротив, возражали против многих пунктов плана и считали, что он разработан с целью привлечения ООП через черный ход. Таким образом, существовало два плана, и министры "Альянса" предпочли план Мубарака плану Шамира, поскольку он казался более вероятным выходом из тупика.

В октябре Джеймс Бейкер предложил провести израильско-палестинские переговоры в Каире и выдвинул план из пяти пунктов, включающий процедуру отбора палестинских участников и рамки переговоров. Мубарак был не прочь провести диалог в Каире, а палестинцы были готовы согласиться с планом Бейкера, несмотря на то, что в него не была включена ООП. В израильском правительстве национального единства были разногласия, и министры "Согласия" вновь настаивали на положительном ответе. Шамир расценил пять пунктов Бейкера не иначе как уловку, чтобы заставить Израиль сесть за стол переговоров с ООП, и его интуиция подсказывала, что надо "зарываться". Однако трио Шарон-Леви-Модаи подняло очередной шумный мятеж против капитуляции фракции Шамир-Аренс перед требованиями США.

По мере того как 1989 год переходил в 1990-й, Бейкер все больше расстраивался из-за междоусобиц среди израильтян и неуступчивости их правительства. Шамир и Аренс, которых их воинственные коллеги обвиняли в слабоволии, настаивали на том, что прежде чем начать переговоры с палестинцами, необходимо выполнить два условия: во-первых, не допускать ООП к участию в переговорах, а во-вторых, не допускать участия арабского населения Иерусалима в палестинских выборах. Эти условия были признаны министрами "Согласия" нереальными, и коалиция оказалась на грани распада.

13 марта 1990 г. Шамир заявил кабинету: "Г-н Перес попросил меня распустить правительство "Единства" и подорвал его существование, несправедливо обвинив это правительство в том, что оно не пытается продвигать мирный процесс - свою главную задачу; это не оставляет мне иного выбора, кроме как прекратить его работу в правительстве". Остальные десять министров "Согласия" подали коллективные заявления об отставке и вышли из состава кабинета. Через два дня "Альянс" внес в Кнессет на повестку дня вопрос о вотуме недоверия правительству. Вотум был принят 60 голосами против 55. Шамир стал первым в истории Израиля премьер-министром, павшим в результате парламентского вотума недоверия. Президент Хаим Герцог дал Пересу мандат на формирование нового правительства, но через шесть недель Перес был вынужден признаться в своей неспособности создать коалицию.

Шамиру потребовалось еще шесть недель, чтобы создать узкую коалицию при поддержке религиозных партий и двух небольших светских ультранационалистических партий - "Техия" и "Цомет". Это было самое правое правительство в истории Израиля и, безусловно, самое жесткое в отношениях с арабами. Министром обороны стал Моше Аренс. Заклятые соперники Шамира получили ключевые посты в новом правительстве: Давид Леви стал министром иностранных дел, Ариэль Шарон - министром жилищного строительства, а Ицхак Модаи возглавил министерство финансов. Профессор "Техии" Юваль Неэман стал министром энергетики и инфраструктуры, а Рафаэль Эйтан из "Цомет" - министром сельского хозяйства.

11 июня Шамир представил свое правительство Кнессету. Он охарактеризовал его как "объединенное концепцией, согласно которой Земля Израиля - это идея, а не просто территория". Основные направления политики правительства отражали его идеологический настрой: никакого палестинского государства; никаких переговоров с ООП; Иерусалим должен оставаться единым под суверенитетом Израиля; создание новых поселений и расширение существующих; переговоры с арабскими государствами и арабами, не входящими в ООП, должны вестись на основе инициативы 1989 г. После ухода "Альянса" Шамир вновь обрел некоторую свободу действий - точнее, свободу бездействия. В разговоре по душам Аренс сказал Шамиру, что диалог в Каире неизбежен и что они будут вольны сказать "нет" в Каире, когда это потребуется. Шамир ничего не ответил, лишь сказал, что не уверен в том, что диалог с палестинцами действительно необходим. Ни тогда, ни впоследствии Аренс не смог выяснить, как лидер его партии представляет себе разрешение арабо-израильского конфликта без конструктивного контакта с палестинцами. Одна из идей, которую Аренс неоднократно высказывал Шамиру, заключалась в том, что Израиль должен отказаться от сектора Газа, поскольку он стал обузой, но каждый раз получал отпор. "Газа - это часть Земли Израиля", - говорил Шамир.

Кризис в Персидском заливе

Во второй половине 1990 г. правительство Шамира столкнулось с двумя серьезными проблемами в области безопасности: продолжающимся палестинским восстанием и кризисом, вызванным вторжением Ирака в Кувейт 2 августа. Поначалу кризис в Персидском заливе отодвинул на второй план интифаду, но вскоре вызвал серьезную эскалацию палестино-израильского конфликта, поставив его на грань межобщинной войны. Решение кризиса все чаще стало связываться в общественных дискуссиях с решением палестинской проблемы, что привело к появлению нового слова - "увязка".

Вторжение Ирака в Кувейт застало Израиль врасплох, несмотря на то, что Ирак был определен как растущая угроза региону. После окончания ирано-иракской войны в июле 1988 г. израильская разведка внимательно следила за наращиванием военной мощи Ирака, которое включало разработку химического оружия, ядерного оружия и баллистических ракет большой дальности, строительство ракетных стартовых площадок на западе Ирака, а также создание ирако-иорданского военного союза, позволившего иракским самолетам совершать наблюдательные полеты вдоль границы с Израилем. В начале 1990 года Саддам Хусейн, президент Ирака, ускорил реализацию своей ядерной программы с целью уравновесить израильский арсенал ядерного оружия, который, по оценкам, в то время насчитывал 200 ядерных боеголовок. В апреле он выступил с печально известной угрозой применить бинарное химическое оружие, чтобы уничтожить половину Израиля, "если сионистское образование, обладающее атомными бомбами, осмелится напасть на Ирак". Различные инциденты убедили Саддама Хусейна в том, что существует израильский заговор с целью саботажа его ядерной программы и, возможно, нанесения хирургического удара, подобного тому, который уничтожил иракский ядерный реактор в 1981 году. Его угроза была направлена на сдерживание Израиля.

Сочетание словесных угроз и строительства ракетных установок заставило экспертов разведки более серьезно отнестись к угрозе со стороны Багдада и доложить об этом своим гражданским начальникам. Летом 1990 года разведывательное сообщество сообщало, что Ирак находится на пути превращения в военную сверхдержаву, что его позиция в арабо-израильском конфликте становится все более негибкой, что он разрабатывает стратегический потенциал дальнего действия и неконвенциональное оружие, которое может быть направлено против Израиля. Генерал-майор Давид Иври, генеральный директор Министерства обороны, неоднократно предупреждал, что иракские ракеты представляют смертельную угрозу и что у Израиля нет на них ответа, но министры не воспринимали эти предупреждения всерьез, а один и вовсе отнесся к ним как к сказкам о Красной Шапочке.

После вторжения иракских войск в Кувейт ВВС Израиля были приведены в состояние боевой готовности в качестве меры предосторожности. Однако официальные лица заявили, что передвижение иракских войск в Кувейт само по себе не угрожает Израилю и не спровоцирует военного ответа. "Кувейт находится далеко", - заметил один из чиновников. Лидеры Ликуда использовали вторжение для того, чтобы доказать, что Ирак представляет собой большую угрозу стабильности на Ближнем Востоке, чем израильско-палестинский конфликт. Они сравнивали Саддама Хусейна с Адольфом Гитлером, а вторжение в Кувейт - с агрессивными действиями Германии в 1930-е годы. Подобные аналогии обычно сопровождались призывами к западному миру, и прежде всего к США, вмешаться, чтобы остановить иракского диктатора на его пути. В основе этих призывов лежал страх, что если западные державы не вмешаются, то рано или поздно столкновение между Израилем и Ираком станет неизбежным, и нескрываемая надежда, что величайший союзник Израиля воспользуется возможностью и победит самого могущественного врага Израиля.

Одна из особенностей кризиса в Персидском заливе заключалась в том, что Израиль в новом составе оказался на одной стороне с подавляющим большинством арабских государств, включая своего злейшего врага - Сирию. Однако между подходом арабских стран к кризису и Израиля существовало принципиальное различие. Арабы в большинстве своем хотели отмены иракской агрессии, восстановления политического статус-кво и сдерживания Ирака, тогда как Израиль стремился к уничтожению иракской военной машины и военного потенциала. Сирия, в частности, опасалась, что уничтожение иракской мощи изменит общее арабо-израильское военное соотношение в пользу Израиля. Именно по этой причине Израиль хотел добиться полного разрушения Ирака. Некоторые израильские эксперты, в том числе Ицхак Рабин, считали, что после вторжения в Кувейт Ирак будет остановлен только с помощью неконвенциональных вооружений.

Через десять дней после начала кризиса, 12 августа, Саддам Хусейн, что было редким политическим ударом, предложил Ираку вывести войска из Кувейта, если Израиль уйдет со всех оккупированных арабских территорий, а Сирия - из Ливана. Именно это предложение ввело в ближневосточный дипломатический лексикон понятие "увязка". В одночасье Саддам Хусейн стал героем арабских масс и спасителем палестинцев. Конфликт в Персидском заливе и арабо-израильский конфликт, который Израиль старался держать в стороне, теперь стали связаны в общественном сознании. Представитель правительства отверг предложение Саддама Хусейна как дешевую пропагандистскую уловку. Однако это предложение поставило администрацию Буша перед дилеммой. С одной стороны, она не хотела вознаграждать Саддама Хусейна за его агрессию, с другой - не могла отрицать, что затянувшийся арабо-израильский конфликт также требует урегулирования. Президент Буш решил обойти эту дилемму, отрицая наличие параллели между двумя оккупациями, но пообещав, что как только Ирак покинет Кувейт, урегулирование арабо-израильской проблемы займет важное место в повестке дня его администрации. Другими словами, он отказался от одновременной увязки двух конфликтов в пользу отложенной увязки. Это вновь поставило Израиль в положение обороняющегося.

После долгих мучений израильское правительство приняло решение начать раздачу противогазов гражданскому населению 1 октября. Для страны, хранящей воспоминания о нацистских газовых камерах, это был очень деликатный вопрос. Сложность его решения усугублялась тем, что ЦАХАЛ не располагал достоверной информацией о том, способен ли Ирак установить химические боеголовки на свои ракеты "Скад". Если выдача противогазов могла быть воспринята в Багдаде как прелюдия к превентивному удару, то другой риск заключался в том, что это могло быть воспринято как чисто оборонительная позиция и даже как признак слабости, что в результате привело бы к подрыву израильского сдерживания. Чтобы этого не произошло, Шамир выступил с серией публичных заявлений, в которых все более жестко дал понять, что любое нападение на Израиль будет встречено израильским ответом. Он тщательно подбирал слова, и прилагательное "ужасный" занимало видное место в его характеристике обещанного ответа. Предупреждения Шамира были широко интерпретированы комментаторами в Израиле и за рубежом как означающие, что нападение Ирака на Израиль с применением химического оружия может спровоцировать ядерный ответ Израиля. Шамир не сделал ничего, чтобы опровергнуть такую интерпретацию своих заявлений. Он, похоже, был доволен тем, что западные СМИ донесли до него мысль о том, что вступление в конфликт с Израилем может привести к уничтожению Багдада.

На дипломатическом фронте правительство Шамира продолжало противостоять всем попыткам увязать конфликт в Персидском заливе с палестинской проблемой. Палестинцы нанесли себе серьезный ущерб на международной арене, объявив Саддама Хусейна своим защитником после вторжения в Кувейт. Руководство ООП дало выход разочарованию, накопившемуся в палестинском лагере за предыдущие два года, открыто встав на сторону иракского тирана вместо того, чтобы придерживаться принципа недопустимости захвата территории силой. Правительство Шамира воспользовалось этим фактом и сопровождавшей его воинственной антиизраильской риторикой как дополнительным подтверждением своего отказа от каких-либо отношений с ООП. В начале сентября правительство отвергло советское предложение о созыве международной конференции для решения всех споров на Ближнем Востоке. Соединенные Штаты также отклонили советское предложение. После встречи с Дэвидом Леви в Вашингтоне госсекретарь Бейкер заявил, что иракско-кувейтский и израильско-палестинский споры - это два отдельных вопроса, которые должны рассматриваться независимо друг от друга.

Этот общий американо-израильский фронт борьбы со связями был серьезно поколеблен 8 октября кровавым инцидентом на Храмовой горе в самом центре Иерусалима. Храмовая гора - это небольшое плато за Западной стеной в Старом городе, которое является священным как для мусульман, так и для иудеев. Евреи называют эту территорию Хар-Хабаит (Храмовая гора), а мусульмане - Аль-Харам аш-Шариф (Благородное святилище), поскольку именно здесь находятся Купол Скалы и мечеть Аль-Акса. Группа еврейских экстремистов, называющих себя "Лоялистами Храмовой горы", попыталась проникнуть на территорию для проведения публичных молитв и установления еврейского контроля. В ответ на провокацию мусульмане стали бросать камни. Израильские силы безопасности применили боевые патроны в ответ на протест мусульман, переросший в беспорядки, в результате которых двадцать один демонстрант был убит и более ста получили ранения. Израиль снова оказался в центре внимания.

Резня на Храмовой горе вызвала всеобщую волну осуждения. Арабские правительства, присоединившиеся к возглавляемой американцами коалиции против Саддама Хусейна, подверглись нападкам за соучастие в американских двойных стандартах, когда они поспешили выступить в защиту Кувейта, не сделав ничего для прекращения двадцатитрехлетней израильской оккупации Западного берега и Газы. Та самая связь, которой не удалось добиться Саддаму Хусейну, теперь подчеркивалась жестоким поведением израильских сил безопасности. Америка была вынуждена проголосовать за две резолюции ООН, осуждающие Израиль. Всеобщее осуждение показало, что складывается новое уравнение: американский подход к Ближнему Востоку, основанный на союзе с арабами, и израильский подход к палестинцам, который в значительной степени игнорирует мнение американцев, арабов и международного сообщества. Это стало источником постоянной напряженности в американо-израильских отношениях.

Временное напряжение было снято 29 ноября, когда Совет Безопасности принял резолюцию 687, которая разрешала использовать "все необходимые средства" против Ирака, если он не выведет войска из Кувейта к 15 января 1991 года. Этот ультиматум, казалось, свидетельствовал о том, что Америка и ее союзники намерены действовать. Однако ликование Израиля было подорвано на следующий день, когда президент Буш предложил пройти "лишнюю милю ради мира", пригласив в Вашингтон для переговоров министра иностранных дел Ирака Тарика Азиза. Стараясь избежать впечатления, что они подталкивают Америку к войне, Израиль и его влиятельные друзья в Вашингтоне усомнились в разумности политики умиротворения. Профессор Юваль Неэман, лидер партии "Техия" и один из ведущих "ястребов" кабинета министров, напомнил, что Джордж Буш сравнил Саддама Хусейна с Адольфом Гитлером, и сказал, что поэтому не избежать сравнения Буша с Невиллом Чемберленом.

В связи с приближением срока вывода иракских войск из Кувейта активизировались американо-израильские консультации на высшем уровне. 11 декабря в Белом доме состоялась двухчасовая встреча Шамира с Бушем, которая в определенной степени способствовала устранению разрыва между ними. Буш заверил Шамира, что в случае неспровоцированного нападения Ирака Соединенные Штаты придут на помощь Израилю. Буш подчеркнул, что его администрация делает все возможное, чтобы избежать увязки кризиса в Персидском заливе с палестинской проблемой, и что Израилю необходимо сделать то же самое, воздержавшись от односторонних действий против Ирака. Шамир пообещал не наносить упреждающего удара и консультироваться с Бушем, прежде чем отвечать на любое нападение Ирака. В конце месяца координация между Пентагоном и израильскими военными была усилена. В обмен на обещание провести всесторонние консультации с США перед началом военных действий против Ирака Израиль получил доступ к первоклассным американским разведданным, которые обычно не предоставляются другим странам. Для облегчения сотрудничества была организована "горячая линия" под кодовым названием "Хаммер Рик" между кризисной ситуационной службой Пентагона и Министерством обороны Израиля в Тель-Авиве. Это послужило существенным стимулом для Израиля к тому, чтобы не привлекать внимания и не создавать ненужной напряженности.

Кризис в Персидском заливе также потребовал переоценки политики Израиля в отношении Иордании. Партия труда всегда считала сохранение режима короля Хусейна в Аммане жизненно важным для безопасности Израиля. Ликуд же придерживался позиции, что "Иордания - это Палестина", и, следовательно, если палестинцы свергнут монархию и превратят Иорданию в палестинское государство, это не будет угрожать безопасности Израиля и, более того, может стать желанным изменением. Ариэль Шарон был самым агрессивным сторонником свержения роялистского режима в пользу палестинского государства, а затем, постепенно, переправить палестинцев Западного берега реки Иордан. Подобное мышление внутри Израиля сыграло важную роль в подталкивании короля Хусейна к союзу с Ираком, который стал для него единственным сдерживающим фактором против возможного движения Ликуда к реализации своего тезиса о том, что Иордания - это Палестина. Во время кризиса в Персидском заливе Иордания приобретала все большее значение как буфер и потенциальное поле боя между Ираком и Израилем.

Лидеры "Ликуда" внезапно осознали ценность существования стабильной страны с умеренным правителем на их восточной границе. Смена настроя была очевидна. Вместо угроз правительство стало посылать через третьих лиц успокаивающие послания в Амман, заверяя короля в отсутствии планов нападения и призывая его не допустить ввода иракских войск в Иорданию. Как только разразился кризис, Шамир написал Бушу письмо, в котором предупредил, что ввод иракских войск в Иорданию будет "красной чертой" с точки зрения Израиля. Шамир также дал понять, что Израиль не имеет враждебных намерений по отношению к королю Хусейну, и попросил Буша отговорить короля от поддержки агрессивных действий иракского диктатора. В начале 1991 года появились тревожные признаки того, что Иордания концентрирует силы к востоку от реки Иордан и что король теряет контроль над ситуацией. Шамир стал искать более прямой канал связи с Амманом.

Король Хусейн, желая избежать военной конфронтации, пригласил Шамира на тайную встречу в свою загородную резиденцию в Аскоте в пятницу, 4 января 1991 года. Шамира сопровождали Эльяким Рубинштейн, Йосси Бен-Ахарон, генеральный директор канцелярии премьер-министра, и генерал-майор Эхуд Барак, заместитель начальника штаба ЦАХАЛа. Израильские официальные лица остановились на ночь в доме короля и отведали специально заказанную для них кошерную пищу. Встреча с королем и его военными советниками состоялась вечером 5 января, после окончания еврейского шаббата.

По словам Шамира, король Хусейн начал встречу с обзора своих трудностей: американцы его бросили, саудовцы настроены враждебно, а сам он оказался в изоляции в арабском мире. У себя дома палестинцы могли устроить беспорядки, если бы он публично отмежевался от действий Саддама Хусейна. Он не хотел войны, боялся ее дестабилизирующих последствий, и единственным его желанием было не превратить Иорданию в поле боя между Израилем и Ираком. Он потребовал от Израиля обещания не нарушать территориальную целостность Иордании ни по земле, ни по воздуху и надеялся, что это поможет ему добиться аналогичного обещания от Ирака.

Король Хусейн подтвердил, что тайная встреча состоялась, но из его рассказа следует, что именно Шамир искал заверений в том, что Иордания не нападет на Израиль:

В то время, перед самой войной, было предложение о встрече с премьер-министром, и мы встретились здесь, в Лондоне, с ним был Эхуд Барак, и он сказал: "Послушайте, у меня дилемма. В октябре 1973 года наш народ не проявил достаточной бдительности, и арабская атака состоялась и нанесла нам большой ущерб. Теперь вы мобилизовали свои войска, а мои генералы призывают меня сделать то же самое и поставить наши войска напротив ваших. В Иорданской долине не так уж много расстояний, и, по их словам, было бы совершенно безответственно, если бы я не принял таких же мер". Тогда я сказал: "Премьер-министр, вы имеете полное право принять такие же меры, если считаете нужным, но позвольте мне заметить, что если это произойдет, то возможность случайной войны между нами очень реальна". Он сказал: "Ну, а какова ваша позиция?" Я сказал: "Моя позиция - чисто оборонительная". Он сказал: "Вы даете мне слово?". Я сказал: "Да, я даю вам слово". Он сказал: "Мне этого достаточно, и я не позволю нашим людям никуда двигаться". И он это сделал. И это было одно из тех событий, которые я всегда буду помнить. Он понял, что моего слова достаточно, и именно так люди должны поступать друг с другом.

Возможность столкновения с Иорданией вызвала в Иерусалиме неосторожные высказывания. Некоторые крайне правые политики не разделяли внезапного перехода на сторону роялистов. Ариэля Шарона не впечатлили доводы о том, что Израиль должен сделать все возможное, чтобы не допустить вовлечения Иордании в конфликт в Персидском заливе. Напротив, одним из мотивов, побудивших его выступить за быстрые и решительные военные действия против Ирака, было желание дестабилизировать режим в Аммане. Кабинет министров продолжал получать оперативную информацию о ситуации в Иордании, но после истечения срока ультиматума о выводе войск из Ирака переключил свое внимание на события, происходящие далеко на востоке страны.

Война в Персидском заливе

Воздушное наступление союзников на Ирак началось в полночь 16 января 1991 года. В ночь на 18 января первый шквал из восьми иракских ракет "Скад" обрушился на Тель-Авив и Хайфу. После долгих месяцев неопределенности и шумихи Саддам Хусейн выполнил свою угрозу напасть на еврейское государство, резко повысив ставки в войне в Персидском заливе. Это была первая воздушная атака на израильский город с 1948 года. Материальный ущерб был ограничен, поскольку ракеты "Скад", по словам одного военного эксперта, были "технологией каменного века". Один из очевидцев так охарактеризовал упавшие с неба боеголовки: "Летающие мусорные баки". В результате прямого попадания ракеты "Скад" никто не погиб, хотя несколько человек умерли от сердечных приступов или от того, что забыли открыть воздушный клапан в противогазе. Всего за время войны на территорию Израиля упало 39 ракет, что привело лишь к одной прямой жертве. Тем не менее, психологическое воздействие атаки было очень сильным.

В субботу, 19 января, в полдень было созвано экстренное заседание кабинета министров. Чувства были накалены, и многие министры были готовы одобрить немедленные военные действия против Ирака. ВВС США подготовили план действий на западе Ирака с целью обнаружения пусковых установок "Скад". На заседании кабинета министров начальник ВВС добивался "зеленого света" на его реализацию, но начальник Генштаба Дан Шомрон и его заместитель Эхуд Барак не поддержали его. Моше Аренс тоже посчитал, что не может рекомендовать реализацию плана ВВС. Мнения министров разделились. Семь были готовы одобрить план, а семь - против или, по крайней мере, склонялись к этому. В целом военные эксперты были менее воинственны и лучше понимали важность тесной координации с США, чем политики. Шамир склонил чашу весов в пользу военных действий. Отправной точкой для него стало обещание, данное им Джорджу Бушу в декабре 1990 г., что Израиль не начнет нападение на Ирак без предварительной координации с США. Буш позвонил Шамиру незадолго до заседания кабинета министров и сообщил, что узнал об израильском плане, и потребовал, чтобы он не был реализован. В конце встречи Шамир заявил, что он против любых действий без согласования с США. Эта позиция оставалась неизменной на протяжении всей войны и была главным аргументом против военного вмешательства.

Громче всех призывал к нанесению военного удара по Ираку министр жилищного строительства Ариэль Шарон. Во время войны Шарон взял за правило посещать районы, пострадавшие от ракет "Скад", и говорить людям, оставшимся без крова, что правительство не обеспечивает им защиту, на которую они имеют право. Такая тактика заставила Гидеона Самета, обозревателя независимой газеты Ha'aretz, обвинить Шарона в том, что он "разгребает руины". Внутри кабинета Шарон утверждал, что если Израиль не нанесет удар по Ираку, то он потеряет свой авторитет и способность сдерживать будущие нападения. Любое арабское государство сможет безнаказанно напасть на Израиль. Конкретное предложение Шарона заключалось в том, чтобы направить мощную танковую колонну через территорию Иордании в западную часть Ирака. Шамир отказался вынести предложение Шарона на голосование в кабинете министров. Когда в ходе наземной войны десятки тысяч иракских солдат без боя сдались наступающим союзникам, среди воинственно настроенных израильтян появилась шутка, что иракская и израильская армии имеют одну общую черту: ни одна из них не участвовала в боевых действиях.

С неопределенностью в отношении возможности установки Ираком химических боеголовок на свои "Скады" Израилю суждено было жить до конца войны в Персидском заливе. Чтобы сдержать такой шаг, Израиль применил стратегию угрожающей двусмысленности, тонко завуалированных ссылок на "бомбу в подвале", но при этом тщательно избегал принятия явной ядерной позиции. По имеющимся данным, американский спутник зафиксировал, что после первого залпа "Скада" израильские ракетные установки, оснащенные ядерными боеголовками, были выведены на открытое пространство и развернуты в сторону Ирака, готовые к запуску по команде. Американская разведка зафиксировала и другие признаки, указывающие на то, что Израиль перешел в режим полной ядерной готовности, который будет действовать в течение нескольких недель.

Американцы, несомненно, уловили в СМИ рост числа израильтян, считающих, что химическая атака оправдывает применение ядерного оружия. Американцы умело использовали эти мнения в своих попытках отговорить Саддама Хусейна от применения химического оружия. 2 февраля министр обороны США Ричард Чейни заявил, что если Ирак применит химическое оружие против Израиля, то Израиль может нанести ответный удар неконвенциональным оружием. Это заявление было значимым, во-первых, потому, что предупреждение было сделано не от имени Вашингтона, а косвенно от имени Израиля; во-вторых, потому, что оно подтвердило, что Израиль способен реализовать неконвенциональный вариант; и, в-третьих, потому, что предупреждение воздержаться от эскалации было адресовано только Ираку, а не Израилю. Это заявление должно было углубить понимание в Багдаде того, что Израиль имеет ядерное оружие, готовое к применению, и, вполне возможно, сыграло свою роль в решении Саддама Хусейна не поднимать конфликт выше порога обычных вооружений.

Тем не менее, с мобильных пусковых установок на западе Ирака продолжались ракетные обстрелы гражданского населения Израиля - его "мягкого подбрюшья", а недавно прибывшие ракетные батареи Patriot с американскими экипажами имели лишь частичный успех в их перехвате. Как следствие, усилилось давление на ЦАХАЛ, требующее введения его в действие. 11 февраля Моше Аренс в сопровождении Эхуда Барака совершил тайный визит в Вашингтон, чтобы убедить американцев усилить воздушное наступление на те цели в Ираке, которые больше всего беспокоили Израиль, и узнать, дадут ли они зеленый свет на израильское вмешательство в боевые действия. Наиболее важной была встреча с президентом Бушем. Буш утверждал, что количество ракетных пусков значительно сократилось, и сомневался, что Израиль сможет добиться большего, чем американцы и их союзники. Он также сослался на результаты опросов общественного мнения в Израиле, которые свидетельствуют об очень широкой поддержке официальной политики сдержанности. Аренсу напомнили, что Израиль может добраться до Ирака, только пройдя через воздушное пространство одной из арабских стран, и что такие действия могут нанести ущерб коалиции. Буш и его коллеги были готовы удовлетворить некоторые просьбы Аренса о предоставлении оружия и финансовой помощи, но они не проявили никакого сочувствия к желанию Израиля вмешаться и сохранили свое право вето на координацию оперативных действий.

На последующих заседаниях кабинета министров политика сдержанности подтверждалась. Официально Израиль "откладывал" военный ответ и держал свои возможности открытыми, оставляя за собой право на ответ в удобное для себя время и в удобном для себя порядке. Однако на практике Израиль стал напоминать человека, которого провоцируют, но хотят удержать от драки. Согласно версии, обнародованной Вашингтоном после окончания войны, после каждой атаки "Скада" Аренс просил Чейни предоставить электронные коды идентификации, позволяющие отличить друга от врага, а позднее - проложить воздушный коридор через Саудовскую Аравию, чтобы израильские военные самолеты могли нанести ответный удар, не пролетая над Иорданией, но безрезультатно. Шамир все взвешивал, сидел тихо, и ничего не происходило.

По своему темпераменту и политическим взглядам Шамир был склонен к бездействию и иммобилизму, к сопротивлению внешнему давлению, к защите статус-кво. Поэтому во время войны в Персидском заливе он был в своей стихии. Он с большим апломбом и серьезностью руководил бездействием легендарных вооруженных сил своей страны. Как лидер воюющей страны, он не заслужил похвалы. От всех предыдущих войн Израиля эту войну отличала неспособность вооруженных сил защитить гражданский тыл. Именно это обстоятельство, а также другие факторы превратили шесть недель начала 1991 года в тяжелейшее психологическое испытание для мирного населения. С одной стороны, существовала умопомрачительная дихотомия между доказанной военной мощью, а с другой - ощущение полного бессилия.

Соотечественники Шамира привыкли к героическим подвигам своих вооруженных сил, таким как рейд в аэропорт Энтеббе в Уганде для спасения заложников, бомбардировка иракского ядерного реактора. Они были достаточно умны, чтобы понять, что этот кризис - другой, и 80% из них поддержали официальную политику сдержанности. Но им нужен был лидер, который бы вел их, вдохновлял и объединял. Все, что они получили от Шамира, - это суровое и каменное молчание. Не было никаких церковных речей для поддержания боевого духа. "Может быть, мы не заслуживаем такого человека, как Черчилль, - писал один из раздосадованных журналистов, - но сделайте одолжение, премьер-министр, скажите что-нибудь". Единственным ответом на эту просьбу было длительное и тревожное молчание.

Хотя общественность не знала, о чем думает миниатюрный человек, занимающий высший пост в стране, к середине февраля, когда союзники готовились после воздушного наступления начать наземную войну, возможность изменения политики повисла в воздухе. Аренс был убежден, что Израиль должен нанести ответный удар, и надеялся, что наземная война предоставит ЦАХАЛу "окно возможностей". Он рассуждал так: на этом заключительном этапе войны активное сопротивление полетам над воздушным пространством Иордании маловероятно, политический ущерб для коалиции будет минимальным, а если американцам просто сообщат о готовящемся израильском вмешательстве, им придется убраться с дороги. Генеральный штаб ЦАХАЛа подготовил оперативный план и был готов выполнить его по команде. Начальник штаба был убежден, что выгоды от военного вмешательства перевесят издержки, и, по его собственному признанию, ему не терпелось начать действовать. Он обсуждал с Аренсом конкретные сценарии вмешательства, но они так и не были реализованы. В последние две недели войны иракцы выпустили всего шесть ракет "Скад" в попытке поразить ядерный реактор в Димоне, но все они безвредно упали в пески Негева. Тем временем сухопутные войска союзников достигли Басры на юге Ирака. Операция "Буря в пустыне" достигла двух заявленных целей: иракские войска были вытеснены из Кувейта, а правительство Кувейта восстановлено. 28 февраля президент Буш отдал приказ о прекращении огня, и Израиль потерял возможность нанести ответный удар.

Если война в Персидском заливе была полна противоречий и парадоксов с точки зрения Израиля, то ее итоги оказались не менее парадоксальными. Первый и самый очевидный парадокс заключался в том, что Израиль не участвовал в военной стороне этой войны, разве что в качестве мишени. Израиль был одновременно самым активным сторонником тотального наступления на Ирак и самым пассивным участником этого наступления. Его доктрина безопасности была построена на том, чтобы как можно быстрее и разрушительнее перенести войну на территорию противника, но во время войны в Персидском заливе все, что пыталась сделать его армия, причем с заметным неуспехом, - это защитить от нападения свой собственный двор. Другой парадокс заключался в том, что, хотя Израиль и Ирак были заклятыми врагами, Израиль был исключен из коалиции тридцати стран, собранной США против этого врага, из опасения дезертирства арабских членов. Третий, связанный с этим парадокс заключался в том, что Израиль мог внести наибольший вклад в союзническую кампанию по разгрому этого врага, оставаясь в стороне и не привлекая к себе внимания.

В начале кризиса в Персидском заливе Израиль добился впечатляющих успехов, но конечный результат не оправдал его ожиданий. Конечно, кошмарный сценарий не реализовался: по каким-то причинам Саддам Хусейн не ушел из Кувейта мирным путем, и его пришлось вытеснять силой. Но с точки зрения Израиля операция "Буря в пустыне" закончилась слишком рано. Израиль ставил перед собой три цели: свержение Саддама Хусейна, уничтожение военной машины Ирака и нейтрализация его потенциала по созданию оружия массового поражения. Первая цель не была достигнута в результате войны в Персидском заливе, а две последние были достигнуты лишь частично. Возможно, способность Израиля сдерживать потенциальных арабских агрессоров была ослаблена сознательным решением остаться в стороне от этого конфликта. Израиль пообещал, что в случае нападения он нанесет ответный удар. На него напали, но он не нанес ответного удара. Как следствие, снизился его потенциал конвенционального сдерживания. Каковы бы ни были мотивы политики отказа от ответных действий, результатом стало снижение авторитета Израиля как военной державы в собственных глазах и в глазах его противников.

Однако самым важным последствием войны в Персидском заливе для Израиля стали его особые отношения с Америкой. Если посмотреть на войну в Персидском заливе с другой стороны, то можно сказать, что Израиль оказался в наибольшем выигрыше, поскольку, не пошевелив и пальцем, стал свидетелем поражения своего самого грозного врага от рук своего самого верного друга. Но такая точка зрения является серьезным упрощением. Ведь Израиль традиционно рассматривался, и не в последнюю очередь самим Израилем, как стратегический партнер и стратегический актив США на Ближнем Востоке. Конфликт в Персидском заливе стал в этом отношении настоящим открытием. Это был конфликт, угрожавший самым жизненно важным интересам Америки в регионе, и лучшей услугой, которую Израиль мог оказать своему старшему партнеру, было воздержаться от каких-либо действий. Израиль не был стратегическим активом, а воспринимался как позор и обуза.

На протяжении всего кризиса в Персидском заливе и последовавшей за ним войны сохранялось напряжение в трехсторонних отношениях между Америкой, Израилем и арабами. Постепенно, но безошибочно, под влиянием кризиса Америка продолжала отходить от опоры на Израиль к опоре на своих старых и новых арабских союзников в достижении своих целей в регионе. В этом важном отношении Израиль должен был выйти из конфликта в Персидском заливе не победителем, а окончательным проигравшим. Ничто не продемонстрировало этого более наглядно, чем давление, которое администрация Буша оказала на Израиль, вынудив его начать мирные переговоры с арабами, как только замолчали пушки в Персидском заливе.

Мадридская мирная конференция

Папа Римский Иоанн Павел II, согласно, несомненно, апокрифической истории, утверждал, что существует два варианта решения арабо-израильского конфликта: реалистичный и чудесный. Реалистичное решение предполагает божественное вмешательство, чудесное - добровольное соглашение между сторонами. Третье решение, не предусмотренное Папой, предполагало вмешательство США. Ближневосточная мирная конференция, собравшаяся в Мадриде 30 октября 1991 года, стала самой серьезной попыткой США содействовать всеобъемлющему урегулированию арабо-израильского конфликта.

Сделать эту попытку Америке позволили два события огромной важности: поражение Советского Союза в "холодной войне" и поражение арабского радикализма в войне в Персидском заливе. Формально Советский Союз был одним из спонсоров Мадридской конференции, но на практике он находился на последней стадии распада. Распад Советского Союза как сверхдержавы осиротил бывших клиентов Москвы и вырвал ковер из-под ног арабского фронта отторжения, который всегда выступал против мирного урегулирования с Израилем. Таким образом, прекращение глобального противостояния двух главных действующих лиц сделало возможным или, по крайней мере, мыслимым прекращение конфликта между арабами и израильтянами. Президент Сирии Хафез Асад принял приглашение в Мадрид не в результате внезапного обращения по дороге в Дамаск к идее мира с Израилем, а потому, что он потерял поддержку своего старого сверхдержавного покровителя и должен был заключить мир с единственной оставшейся сверхдержавой. Правительство Ливана последовало его примеру. Король Иордании Хусейн, вызвавший гнев Запада своей связью с Саддамом Хусейном, стремился реабилитировать себя и поэтому с готовностью согласился на формирование совместной иордано-палестинской делегации, которая должна была стать "зонтиком" для участия палестинцев в мирных переговорах. ООП, оказавшаяся в "конуре" из-за поддержки Саддама Хусейна во время кризиса в Персидском заливе, согласилась на свое исключение и успешно оказывала закулисное влияние на палестинскую делегацию с оккупированных территорий.

Ицхак Шамир оказался самым неудобным клиентом, и пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить его принять приглашение в Мадрид. Он предупредил Джеймса Бейкера, что последствия любой попытки США навязать Израилю ООП будут очень серьезными и что использование слова "конференция" может быть "провокационным". Последовательно отвергая любую связь между иракско-кувейтским и израильско-арабским спорами, Шамир намеревался вернуться к прежнему статус-кво. Чтобы продемонстрировать свою решимость противостоять давлению на мирные переговоры, он арестовал умеренного палестинского лидера Сари Нусейбеха по надуманному обвинению в шпионаже в пользу иракцев, держал на коротком поводке министра иностранных дел Давида Леви, а ввел в свой кабинет крикливого бывшего генерала Рехавама Зеэви, лидера агрессивно-джингоистской партии "Моледет" и известного сторонника "трансфера" или принудительной депортации палестинцев.

Гораздо более фундаментальным был вопрос о еврейских поселениях на оккупированных территориях. Чтобы дать шанс мирным переговорам, правительству Израиля со всех сторон было предложено прекратить строительство новых поселений и нового жилья. Представители правительства отвечали, что требование о замораживании строительства поселений на время мирных переговоров является предварительным условием. Это было абсолютной неправдой. Дело в том, что поселенческая деятельность является предварительным условием, так как если бы она продолжалась бесконтрольно, то в конечном итоге говорить было бы не о чем: поселения определяли бы исход переговоров. Поселенческая деятельность была не просто несовместима с мирным процессом, она была призвана его разрушить. В решающий момент подготовки к Мадриду израильские официальные лица объявили о планах новой волны строительства, рассчитанной на удвоение еврейского населения на оккупированных территориях за четыре года. Это категорически противоречило предыдущему обещанию не вести крупномасштабного строительства за "зеленой чертой".

Шамир не поддался давлению со стороны религиозных и ультрарелигиозных партий, образовавших мощное поселенческое лобби внутри его кабинета. Сам он принадлежал к правому крылу своего крайне правого кабинета. В значительной степени инициатива по расширению поселенческой деятельности исходила от министра жилищного строительства и коллеги Шамира по партии - Ариэля Шарона. Хотя эти два человека были политическими соперниками, политические разногласия между ними были незначительными. Главное отличие заключалось в том, что Шарон открыто заявлял о своем намерении создать необратимые факты на местах, чтобы исключить возможность территориального компромисса или самоуправления палестинцев, в то время как Шамир продвигал эту политику, не заявляя о ней.

Настоящий спор в Ликуде шел о том, должен ли Израиль вообще вступать в мирные переговоры с арабами и, если да, то с кем? Шарон был категорически против мирных переговоров, в то время как Моше Аренс утверждал, что переговоры не обязательно означают уход. На заседании комитета по иностранным делам и безопасности Ликуда Аренс напомнил о статье Зеэва Жаботинского, написанной в 1923 г., в которой он говорил, что переговоры с арабами должны вестись, и только после возведения "железной стены" с ними будет достигнуто соглашение. Аренс задал вопрос, построена ли эта стена, и ответил на него утвердительно: евреев больше нельзя изгонять. На второй вопрос - с кем они должны разговаривать - Аренс ответил, что, помимо воюющих с ними арабских государств, они должны заняться проблемами и чаяниями палестинцев и поговорить с ними о временном соглашении по типу Кэмп-Дэвидских соглашений. Вряд ли это было радикальное предложение, однако оно не соответствовало общей стратегии Шамира - уклонение и промедление.

Однако Израиль был экономически уязвим. Его зависимость от американской финансовой помощи в деле абсорбции масштабной еврейской иммиграции из Советского Союза давала Джорджу Бушу беспрецедентные рычаги влияния. Он использовал его в полной мере. Отказав Израилю в кредитной гарантии на 10 млрд. долларов, он вынудил Шамира сесть за стол переговоров. Америка предоставила Израилю помощь на общую сумму 77 млрд. долл. и продолжает субсидировать еврейское государство на сумму 3 млрд. долл. в год. Никогда еще в анналах человеческой истории столь малое число людей не было столь многим обязано. Сам Буш не считал себя в долгу ни перед Израилем, ни перед американским еврейством. В течение восьми лет он был вице-президентом в самой произраильской администрации в истории США, однако на президентских выборах 1988 г. он набрал всего 5% голосов евреев. Таким образом, у Буша была сильная позиция внутри страны, чтобы поставить Шамира перед выбором: сохранить оккупированные территории или сохранить поддержку США.

Мадридская мирная конференция была тщательно срежиссирована американцами, а главным кукловодом выступил Джеймс Бейкер. Именно он и его помощники, которых стали называть "процессорами мира", выбрали место проведения конференции, разослали официальные приглашения, предоставили письменные гарантии каждому участнику и оговорили, что основой переговоров будут резолюции Совета Безопасности 242 и 338 и принцип обмена территории на мир.

От предыдущих арабо-израильских конференций Мадрид отличало то, что палестинцы впервые были представлены там на равных с Израилем. Мадрид ознаменовал появление палестинцев, долгое время считавшихся отсутствующей стороной, за столом ближневосточных конференций. Само присутствие официальных палестинских представителей в Мадриде означало если не отмену, то хотя бы изменение многолетнего отказа Израиля рассматривать палестинцев как партнера по переговорам, как ценного собеседника. В результате наложенного Израилем вето на членов ООП и жителей Восточного Иерусалима палестинская делегация вошла в состав совместной иорданско-палестинской делегации и консультативного совета, координатором которого стал Фейсал Хусейни, а пресс-секретарем - доктор Ханан Ашрави. Парадоксально, но, исключив ООП, Израиль помог жителям оккупированных территорий выдвинуть новые лица и создать новый образ палестинского национализма.

Шамир отправился в Мадрид в вызывающем и непримиримом настроении. Вступительные речи глав израильской и палестинской делегаций точно отражали позиции обеих сторон. Шамир, подобно французским Бурбонам, казалось, ничему не научился и ничего не забыл. Весь тон его выступления был анахроничен, пропитан затхлой риторикой прошлого и совершенно не соответствовал случаю. Он использовал эту трибуну для того, чтобы произнести первую в истории Израиля речь перед арабской аудиторией. Его версия арабо-израильского конфликта была исключительно узкой и близорукой. Он представил Израиль просто как жертву арабской агрессии и отказался признать, что в отношении арабов и палестинцев к Израилю произошла какая-либо эволюция. Все арабы, по мнению Шамира, хотели уничтожить Израиль, разница между ними заключалась лишь в способах его уничтожения. В его речи, изобиловавшей антиарабскими клише, было крайне мало сути. Настаивая на том, что первопричиной конфликта является не территория, а отказ арабов признать легитимность государства Израиль, он был близок к тому, чтобы отвергнуть всю основу конференции - резолюции ООН и принцип "земля в обмен на мир".

Контраст между речью Шамира и выступлением главы палестинской делегации доктора Хайдара Абдель Шафи вряд ли мог быть более разительным ни по тону, ни по духу, ни по содержанию. В этой единственной речи было больше свидетельств нового мышления, чем во всех остальных выступлениях, как арабских, так и израильских, вместе взятых. Абдель Шафи напомнил собравшимся, что настало время палестинцам рассказать свою собственную историю. Обращаясь к прошлому, он, тем не менее, смотрел не назад, а вперед. "От имени палестинского народа, - сказал он, - мы хотим напрямую обратиться к израильскому народу, с которым у нас был длительный обмен болью: давайте вместо этого поделимся надеждой. Мы готовы жить бок о бок на земле и в обещании будущего. Однако для того, чтобы делиться, нужны два партнера, готовых делиться на равных. Взаимность и взаимовыручка должны прийти на смену господству и враждебности для подлинного примирения и сосуществования в рамках международного права. Ваша и наша безопасность зависят друг от друга, они так же переплетены, как страхи и кошмары наших детей".

Основная идея Абдель Шафи заключалась в том, что израильская оккупация должна быть прекращена, что палестинцы имеют право на самоопределение и что они намерены неустанно добиваться этого права до тех пор, пока не добьются создания своего государства. Интифада, по его мнению, уже начала воплощать палестинское государство, создавать его институты и инфраструктуру. Однако, заявляя о своей притязательности на палестинскую государственность, Абдель Шафи оговаривал ее двумя существенными моментами. Во-первых, он признал необходимость переходного этапа при условии, что временные договоренности не будут трансформированы в постоянный статус. Во-вторых, он предполагал конфедерацию между окончательно независимой Палестиной и Иорданией.

Когда глава палестинской делегации произносил свою речь, премьер-министр Израиля с каменным лицом передал записку своему коллеге. Один из пяти тысяч журналистов, освещавших конференцию, предположил, что в записке вполне могло быть написано: "Мы совершили большую ошибку. Мы должны были настаивать на том, что ООП является единственным законным представителем палестинского народа".

Речь Абдель Шафи в Мадриде стала одновременно и самым красноречивым, и самым умеренным изложением палестинской позиции, когда-либо произнесенным официальным представителем Палестины с момента начала конфликта в конце XIX века. ООП, при всей ее растущей умеренности, никогда не была способна сформулировать столь четкое мирное предложение Израилю в силу своих внутренних разногласий и ограничений межарабской политики. Ни один представитель ООП никогда не мог так недвусмысленно заявить, что палестинское государство готово к конфедерации с Иорданией. Весь тон выступления был более примирительным и конструктивным, чем даже самые умеренные заявления ООП. По словам одного из представителей ООП Афифа Сафиеха, речь была "неоправданно разумной". Главная цель выступления, поддержанная лидерами ООП в Тунисе, заключалась в том, чтобы убедить израильскую общественность в том, что палестинцы действительно настроены на мирное сосуществование. В международных средствах массовой информации речь получила все похвалы. Даже некоторые израильские официальные лица в Мадриде признались, что были тронуты ею. Спокойная и обнадеживающая манера пожилого врача из Газы лишь подчеркнула гуманность и разумность его послания.

Старая присказка Аббы Эбана в адрес палестинцев о том, что они никогда не упускают возможности для достижения мира, была в данном случае совершенно неуместна и, если уж на то пошло, могла быть обращена против израильской стороны. Даже состав делегаций двух стран свидетельствовал об исторической трансформации, произошедшей на пути к миру. Половину палестинских делегатов в Мадриде составляли врачи и преподаватели университетов. Израильскую же делегацию, как напомнил собравшимся министр иностранных дел Сирии Фарук аш-Шара, возглавлял бывший террорист, который в 1948 году разыскивался англичанами за убийство графа Бернадота, посредника ООН в Палестине. "Этот человек, - сказал Шара, демонстрируя фотографию тридцатидвухлетнего Шамира, - убивал посредников мира".

Выступление Шамира в Мадриде поставило серьезные вопросы о том, сможет ли он и его поколение лидеров Ликуда когда-либо оставить прошлое в прошлом и работать над достижением подлинного согласия с палестинцами. Слушая его выступление, один израильский журналист задался вопросом, не выудили ли его чиновники по ошибке из своих папок одну из речей Голды Меир начала 1970-х годов. Основной тезис Шамира заключался в том, что арабы все еще отказываются признать Израиль в качестве постоянного субъекта на Ближнем Востоке. Но мир с Египтом и присутствие в зале заседаний вокруг него представителей всех противостоящих государств, а также полномочных представителей палестинцев говорили совсем о другом. После первого дня переговоров Шамира спросили, каково это - наконец-то сесть лицом к лицу со всеми арабскими противниками Израиля. Он ответил: "Это был обычный день".

Если палестинцы доказали Шамиру, что он больше не может рассчитывать на то, что они отпустят его с крючка, то с министром иностранных дел Сирии ему повезло больше. Фарук аш-Шара играл на старой пластинке неприятия и язвительности. Он, несомненно, был самым воинственным и радикальным представителем арабских стран в Мадриде, а также самым изолированным. Конференция переросла в неприличную перепалку между израильтянами и сирийцами. Шамир осудил Сирию как один из самых репрессивных и тиранических режимов в мире. В ответ Шара осудил Израиль как террористическое государство, возглавляемое бывшим террористом, а затем отказался отвечать на вопросы израильских журналистов на пресс-конференции. Шара был похож на летучую мышь, пытающуюся взлететь при дневном свете. Его выступление показало, каким закрытым, темным местом остается Сирия, несмотря на ее переход из советского лагеря в американский. На фоне этой яростной демонстрации сирийского отторжения готовность палестинцев к конструктивному диалогу с израильтянами была тем более поразительной.

После завершения пленарного заседания в Мадриде начался второй этап мирного процесса. Он проходил в виде серии отдельных двусторонних встреч между Израилем и каждой из арабских делегаций. И здесь наиболее жесткими и непримиримыми оказались сирийцы, в то время как палестинцы, похоже, больше других арабских делегаций стремились к продолжению переговоров. В результате этих разногласий общий арабский фронт распался. Сирия настаивала на выработке единой арабской позиции, чтобы подкрепить свое требование об обязательстве Израиля обменять Голанские высоты на мир до начала двусторонних переговоров. Палестинские делегаты были сильно раздражены попыткой Сирии определить общую арабскую повестку дня на переговорах. Поэтому они пошли на разрыв с Сирией и не только провели свою встречу с израильтянами, но и пожали им руки перед телекамерами. Палестинцы, по сути, заявили, что Сирия не имеет права вето на их собственные шаги и что они не допустят, чтобы мирный процесс с Израилем стал заложником межарабской политики.

Еще одним ключом к успеху палестинцев в Мадриде стал политический альянс, который они заключили с США - движущей силой конференции. Появление американо-палестинской оси сломало привычный уклад ближневосточной политики. У американцев были все основания быть довольными выступлением палестинских новичков, дебютировавших на международной арене в Мадриде. Но гораздо важнее, чем отточенное выступление новичков, было то, что они оказались гораздо ближе к американской позиции в Мадриде, чем израильтяне. Они однозначно признали, что переговоры должны основываться на резолюциях ООН 242 и 338 и принципе "земля в обмен на мир", а Израиль - нет. Они сели в автобус, который, как сказал Джеймс Бейкер, придет только один раз, в то время как Шамир продолжал спорить о стоимости проезда, полномочиях водителя, правах других пассажиров, скорости движения автобуса, маршруте и конечном пункте назначения.

Такой разворот позиций Палестины и Израиля по отношению к американской политике на Ближнем Востоке стал переломным моментом в истории арабо-израильского конфликта. Умеренность, проявленная палестинцами в Мадриде, облегчила администрации Буша дальнейший крен в их сторону и в сторону Израиля. После Мадрида администрация продолжала оказывать давление на Израиль, чтобы заставить его вести переговоры по центральным вопросам - о земле в обмен на мир и о самоопределении палестинцев. Когда стороны не смогли договориться о дате и месте проведения двусторонних переговоров, американцы перехватили инициативу, направив 4 декабря официальное приглашение на переговоры в Вашингтон, добавив для убедительности предложения по вопросам существа, призванные сократить разрыв между Израилем и арабами.

Ицхак Шамир и его коллеги по кабинету были возмущены отказом Америки от консультаций, попыткой форсировать темп, повесткой дня вашингтонского этапа переговоров, а также ее все более резким и якобы односторонним подходом к мирному процессу. Встреча в американской столице всех арабских делегаций под одной крышей в один день - это не их идея двусторонних переговоров. За оговорками, которые они высказывали по техническим вопросам, скрывалось глубокое беспокойство по поводу содержания и направленности всего мирного процесса. Они заявили, что не могут начать переговоры раньше 9 декабря, и настаивали на том, что единственной целью встречи в Вашингтоне должно быть установление базовых правил для отдельных двусторонних переговоров, которые будут проводиться на Ближнем Востоке. Америка отказалась идти на уступки. В итоге на переговоры в Вашингтон прибыли все арабские делегации, но израильтян там не было.

В день окончания переговоров Шамир выступил с вызывающей речью, прикрепив свои флаги к мачте Великого Израиля и исключив возможность возвращения хотя бы одного камня в обмен на мир. "Даже работая день и ночь ради мира, - заявил он, - израильские лидеры не могут представить себе, что можно рассматривать идеи, направленные на уступки по Иерусалиму, Западному берегу, Газе и Голанским высотам". В подтверждение сказанному, еще одно поселение было создано вблизи арабского города Эль-Бирех на Западном берегу реки Иордан.

Двусторонние мирные переговоры

После мирной конференции в Мадриде в Вашингтоне было проведено пять раундов двусторонних переговоров. На протяжении всех этих раундов правительство Ликуда продолжало исключать возможность обмена земли на мир и играть на время. Значительную часть времени занимали процедурные препирательства, и только после того, как Израиль согласился вести переговоры отдельно с палестинской и иорданской делегациями, стало возможным рассмотрение вопросов существа. Но и в этом случае переговоры проходили в замедленном темпе и зашли в тупик. Руководителям израильских делегаций на двусторонних переговорах, очевидно, было дано указание не дрогнуть, создать впечатление, что ведутся реальные переговоры, что мирный процесс жив и здоров, но при этом ни в чем не уступать по существу. Такая позиция была направлена прежде всего на то, чтобы убедить американцев в том, что Израиль ведет переговоры добросовестно, и обрушить свой гнев на головы противной стороны. На брифингах для израильской прессы снова и снова повторялся один и тот же рефрен: "Мы встретились и поговорили, и это само по себе является прогрессом". Конкретных результатов, конечно, не было.

Напротив, глубокие разногласия по поводу принципов, лежащих в основе всего мирного процесса, так и не были преодолены. Эти разногласия делятся на две большие категории. Одна из них касалась Израиля и двух из трех суверенных арабских государств, участвовавших в переговорах, - Сирии и Иордании, а другая - Израиля и палестинцев, не имеющих гражданства. Межгосударственный спор разворачивался вокруг интерпретации резолюции 242. Арабы утверждали, что в соответствии с этой резолюцией Израиль должен уйти со всех территорий, оккупированных им в ходе июньской войны 1967 г., - Голанских высот, Западного берега реки Иордан, сектора Газа и Восточного Иерусалима - так же, как он это сделал с Синая. В этом и заключался смысл принципа обмена земли на мир. Аргумент израильского правительства состоял в том, что, вернув Синай Египту, оно выполнило территориальные положения резолюции, и теперь арабы должны предложить мир в обмен на мир. Разрыв в межобщинном конфликте между Израилем и палестинцами был еще глубже, чем в межгосударственном. Предполагалось, что Израиль и палестинцы заключат соглашение о "временном самоуправлении" для палестинцев на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, оставив окончательный статус этих территорий для переговоров по окончании переходного периода в пять лет. Однако термин "самоуправление" трактовался обеими сторонами совершенно по-разному.

Переговоры между Израилем и палестинцами лишь подчеркнули огромную пропасть между ними. Палестинцы исходили из того, что они являются народом, обладающим национальными правами, и что обсуждаемые временные договоренности являются предвестниками независимости и должны быть сформированы соответствующим образом. Израильское правительство исходило из того, что палестинцы - это жители территорий, не имеющие никаких национальных прав и уж тем более права на независимость, даже после окончания переходного периода. На четвертом раунде переговоров, состоявшемся в конце февраля 1992 г., стороны представили несовместимые планы переходного периода самоуправления. Палестинцы предложили создать временный орган самоуправления Палестины (сокращенно ВОРС). Контрпредложение Израиля касалось "временных механизмов самоуправления". За этими двумя названиями скрывались непримиримые позиции относительно природы и целей "временного самоуправления".

Палестинские переговорщики осудили израильский план как направленный на сохранение еврейских поселений на Западном берегу и в секторе Газа, на укрепление контроля Израиля над землей и водой на этих территориях, а также на развитие апартеида, или расового разделения. Они обвинили Израиль в том, что он закрывает возможности для выбора, тянет время, чтобы создать "факты на местах". Израильтяне обвинили палестинцев в попытке повлиять на окончательный статус спорных территорий, выдвигая предложения, которые выглядят как строительные блоки для будущей государственности. Они оба были правы.

Аналогичное стремление к сохранению территориального статус-кво было характерно и для израильского подхода к двусторонним переговорам с Сирией и Ливаном. Как следствие, эти переговоры также не привели ни к чему хорошему. Главой израильской делегации на переговорах с Сирией был Йосси Бен-Ахарон, генеральный директор канцелярии премьер-министра, разделявший политические взгляды Шамира и пользовавшийся его твердой поддержкой. В случае с Бен-Ахароном идеологическая приверженность Великому Израилю подкреплялась религиозными убеждениями, а презрение к современному арабскому миру - знанием классической исламской цивилизации. Кроме того, он был доминирующей личностью с чувством интеллектуального превосходства, задававшей тон на израильской стороне и оказывавшей влияние на всех. Будучи государственным служащим, он считал себя политиком и полагал, что лучше любого из министров правительства знает, что отвечает долгосрочным интересам страны и как лучше поступить с арабами. Все его интеллектуальные и административные способности были направлены на то, чтобы в результате переговоров с арабами ничего не изменилось. О том, что происходило за закрытыми дверями израильско-сирийских переговоров, рассказал доктор Йосси Ольмерт, пресс-секретарь правительства, принимавший участие в первых двух раундах, пока его не отстранил Бен-Ахарон.

По словам Ольмерта, Бен-Ахарон был резок и конфронтационен, намеренно дразнил, оскорблял и провоцировал своих сирийских коллег, чтобы разоблачить их якобы скрытый экстремизм. На первой встрече в Вашингтоне он буквально швырнул в лицо главе сирийской делегации книгу на арабском языке с антисемитскими высказываниями, написанную министром обороны Сирии Мустафой Тласом. Некоторые эксперты израильской команды были потрясены непрофессиональным поведением Бен-Ахарона, но они мало что могли сделать. Вечером они собирались в баре своего отеля и упражнялись в метании книг в цель.

Ольмерт, академический специалист по сирийской политике, заметил, что готовность к прямым переговорам отражает серьезные изменения в позиции Сирии. По его мнению, Шамир, как и первый премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион, считал, что время на стороне Израиля, и поэтому не хотел добровольно идти на какие-либо уступки, если они не были абсолютно неизбежны. По мнению Ольмерта, у правительства Ликуда была реальная возможность продвинуть мирный процесс с Сирией, и эта возможность была упущена во многом из-за экстремизма и неуступчивости главы израильской делегации.

В случае с Ливаном дисбаланс сил двух сторон был еще более выражен, чем в случае с Сирией, и последствия этого дисбаланса были слишком очевидны в ходе двусторонних переговоров. Некоторые ливанские политики, например бывший премьер-министр Селим эль-Хосс, придерживались мнения, что Ливан должен отказаться от приглашения в Мадрид и на двусторонние переговоры с Израилем и настаивать на немедленном и безоговорочном выполнении резолюции Совета Безопасности ООН № 425. Эта резолюция, принятая после вторжения Израиля в Ливан в марте 1978 года, призывала Израиль вывести свои войска со всей ливанской территории. Когда в 1985 году Израиль вывел основную часть своих войск из Ливана, он объявил зону безопасности на юге Ливана и продолжил контролировать ее через марионеточную армию Южного Ливана (ОАС). Учитывая дисбаланс сил между ними, было неизбежно, что в ходе любых двусторонних переговоров с Израилем Ливан будет подвергаться сильному израильскому давлению. Если он обратится в ООН с требованием выполнения резолюции 425, то ответом может стать то, что теперь Ливан должен сам договариваться с Израилем напрямую в рамках мирного процесса.

На двусторонних переговорах с Ливаном израильтяне вели себя так же жестко и неразумно, как и предполагал их прошлый опыт. План, выдвинутый главой израильской делегации Ури Лубрани, показался ливанцам скорее ловушкой, чем мирным планом. В качестве экспериментальной меры план предусматривал вывод ОАС с узкой полосы территории вокруг Джеззина, северной части самопровозглашенной зоны безопасности Израиля. При этом не было и намека на полный уход Израиля, на который рассчитывали ливанцы. Второй особенностью неприемлемого плана было то, что он требовал от правительства в Бейруте вести переговоры с командующим ОАС генералом Антуаном Лахадом и тем самым косвенно признавать его власть на юге страны. В-третьих, план требовал от ливанского правительства обеспечить безопасность и подавить антиизраильские группировки типа "Хизбалла" в этом небольшом, но проблемном районе. Таким образом, план был очень жестким испытанием для хрупкого ливанского правительства, фактически ставя его на испытательный срок и не предлагая никаких существенных стимулов. Ливанские представители отклонили это предложение, и ситуация на юге Ливана не изменилась.

Несмотря на то, что двусторонние переговоры, по выражению Ицхака Рабина, были лишь толчением воды, они вызвали острую национальную дискуссию о будущем оккупированных территорий и отношениях Израиля со своими соседями. Опросы общественного мнения однозначно показали, что израильская общественность гораздо больше, чем правительство, впечатлена признаками умеренности с другой стороны и гораздо больше готова обменять землю на мир. Даже на восточном фронте большинство израильтян были готовы пойти на территориальные уступки разной величины. Именно на этом направлении развернулась общенациональная дискуссия, как потому, что оно затрагивало основные ценности израильских правых, так и потому, что оно было главным полем битвы интифады.

Здесь Шамир попал под огонь с двух противоположных сторон. Его критики слева утверждали, что, ставя землю выше людей и строя новые поселения на Западном берегу, вместо того чтобы должным образом заботиться об иммигрантах из Советского Союза, он до неузнаваемости искажает сионистский идеал. С этим связано обвинение в том, что своей дипломатической жесткостью и абсолютной политической некомпетентностью Шамир подрывает особые отношения Израиля с США. Его критики справа обвиняли Шамира в том, что он слишком далеко и слишком быстро продвигается по пути создания палестинского самоуправления - тонкого конца клина палестинского государства - и что под давлением США он готовится продать Землю Израиля. Чтобы противостоять давлению, Шамир выбрал двухвекторную стратегию: он пытался убедить американцев в том, что серьезно настроен на достижение соглашения с палестинцами, и в то же время уверял своих правых критиков, что им не о чем беспокоиться, поскольку он не намерен идти на какие-либо значимые уступки палестинцам. Когда Шамира обвинили в нечестности, он с гордостью ответил, что "ради Земли Израиля позволительно лгать".

В результате своей лжи Шамир потерял доверие как к американцам, так и к некоторым из своих партнеров по ксенофобской коалиции. В своих мемуарах Шамир утверждал, что целью его партнеров по коалиции, как и администрации Буша, было смещение Ликуда: "Небольшие партии справа от Ликуда - Техия, Цомет и Моледет - ослепленные своим экстремизмом, хотя и знали, что правительство обязуется отстаивать право евреев селиться везде в Земле Израиля и что я сам являюсь таким же горячим сторонником этой политики, как и все их члены, - начали не доверять мне и бросать вызов"

В середине января 1992 г. Рехавам Зеэви, бывший генерал с челюстями, и Юваль Неэман, бывший полковник со сверхвыносливой челюстью, ушли от Шамира, лишив его правительство незначительного большинства в Кнессете и вызвав новые сомнения в будущем регионального мирного процесса. "Я надеюсь, что наш уход из правительства замедлит мирный процесс, который, по нашему мнению, представляет смертельную опасность для государства Израиль", - заявил профессор Нееман в своем заявлении об отставке.

С отставкой ультраправых министров начался обратный отсчет до следующих всеобщих выборов. Как часто бывает с "покерным" лицом Шамира, трудно было понять, радуется он или огорчается. Он, конечно, не преминул представить себя перед избирателями в роли лидера, пожертвовавшего своим правительством ради мирного процесса, и, похоже, был уверен, что большинство карт во внутриполитической игре находится у него в руках. Однако джокером в колоде оказалась гарантия на получение кредита в размере 10 млрд. долларов, и эта карта оказалась в руках Джорджа Буша.

После выхода Техии и Моледета из коалиции, возглавляемой Ликудом, не произошло заметного смягчения официальной линии на мирных переговорах. В конце февраля 1992 г., когда делегаты собрались в Вашингтоне на четвертый раунд переговоров, Шамир заявил, что строительство поселений будет продолжено и что он сам не будет участвовать ни в каких сделках, ставящих это строительство под угрозу. Он специально отверг любую связь между проблемой поселений и просьбой Израиля о предоставлении американской гарантии на кредит. Буш и Бейкер пришли к выводу, что Шамир не изменит своей политики. Поэтому они пошли на смелый шаг, указав израильскому электорату, что если он хочет, чтобы американская финансовая поддержка продолжалась, то ему следует сменить правительство. Целью Буша и Бейкера было либо добиться полного поражения Шамира на выборах, назначенных на июнь, либо заставить его войти в коалиционное правительство с Рабином, новоизбранным лидером "Лейбористского блока", которого они считали гораздо более разумным.

Исповедь стоунволлера

Выборы 23 июня 1992 г. стали одними из самых важных в истории Израиля, поскольку на них так остро стоял вопрос о мире и будущем оккупированных территорий. Ицхак Шамир представлял традиционную для Ликуда политику территориальной экспансии, Ицхак Рабин - традиционную для Партии труда политику территориального компромисса. В январе 1992 г. Шамир вызвал бурную реакцию, заявив, что для расселения советских евреев теперь необходим "большой Израиль". За рубежом это заявление было воспринято как свидетельство того, что Израиль сделал выбор в пользу аннексии оккупированных территорий. Через две недели на встрече с политическими корреспондентами Шамир заявил, что его партия поставит во главу своего предвыборного манифеста "последовательное и серьезное стремление к достижению мира" и что это будет его главным посланием в ходе предвыборной кампании. На вопрос, планирует ли он добиться этого без сдачи территорий, он ответил: "Конечно. Без сдачи территорий Земли Израиля. Мы будем двигаться по двум направлениям: сохранение Земли Израиля и постоянное стремление к миру".

Позиция лейбористов не была детально определена. Руководители избирательной кампании лейбористов сосредоточили свои усилия на том, чтобы представить семидесятилетнего нового лидера как авторитетного национального лидера, а не на том, какую именно политику будут проводить лейбористы в случае победы на выборах. Однако сам Рабин сделал три конкретных заявления, которые заметно отличали его от правых соперников. Он пообещал, что в случае избрания будет стремиться к заключению соглашения о самоуправлении Палестины в срок от шести месяцев до года. Во-вторых, он согласился на включение в состав палестинской команды жителей Восточного Иерусалима. В-третьих, и это самое главное, он заявил, что будет выступать за замораживание строительства так называемых "политических поселений" на оккупированных территориях.

Учитывая столь явное расхождение в платформах основных претендентов, выборы стали практически референдумом по вопросу о мире. Избирателям предлагалось выбрать между экспансионистской территориальной политикой правых и миром, основанным на компромиссе; между строительством новых еврейских поселений и сохранением американской поддержки; между абсорбцией советских иммигрантов в границах, существовавших до 1967 г., и продолжением тратить свои скудные материальные ресурсы на строительство Большого Израиля. В основе этих выборов лежал еще более важный вопрос: хотят ли они жить в государстве, состоящем в основном из евреев и уважающем права арабского меньшинства, проживающего в его границах, или в государстве со значительным арабским населением, настроенным резко против израильского правления и поэтому подвергающимся репрессивному военному режиму и лишенным права голоса? Выбор стоял между демократическим еврейским государством и государством, стоящим на пути превращения в двунациональное и недемократическое.

На этот ряд сложных вопросов израильский электорат дал нехарактерно четкий ответ. Он вернул Лейбористскую партию к власти, получив решающий мандат на реализацию своей программы, и отодвинул Ликуд в оппозицию. Лейбористы увеличили число своих мест в Кнессете с 39 до 44, а Ликуд - с 40 до 32. Сопоставимую по масштабам победу можно найти только на выборах 1977 года.

Однако было бы неверно объяснять поражение "Ликуда" только его внешней политикой. Здесь действовали и другие силы, не связанные или лишь отчасти связанные с внешней политикой. Основные причины поражения Ликуда можно кратко сформулировать следующим образом. Во-первых, после пятнадцати лет пребывания у власти блок "Ликуд" предстал перед избирателями неаппетитным зрелищем внутренних разногласий, коррупции, самодовольства и отсутствия лидерства. Во-вторых, деятельность "Ликуда" по управлению экономикой была омрачена некомпетентностью, высокой инфляцией и 11-процентной безработицей. В-третьих, явный антагонизм ашкеназской элиты к выходцу из Марокко Давиду Леви и его соратникам вызвал дезертирство среди традиционных восточных сторонников Ликуда. В-четвертых, неудовлетворительная работа "Ликуда" по преодолению притока иммигрантов из Советского Союза настроила многих новых членов партии против правящей партии. В-пятых, "Ликуд" не смог подавить интифаду военными средствами и не смог предложить сколько-нибудь убедительного политического решения. В-шестых, значительная часть израильтян, придерживающихся средних взглядов, пришла к выводу, что условия для мирного урегулирования арабо-израильского конфликта уже созрели и что именно их правительство сдерживает этот процесс. И, наконец, многие израильтяне считали, что Шамир пожертвовал особыми отношениями с Америкой - их спасательным кругом - на доктринальном алтаре Большого Израиля и что ему пора уступить место более прагматичному лидеру.

Потерпев поражение, Шамир остался таким же неапологетичным и нераскаявшимся в своей идеологической приверженности Земле Израиля, как и при власти. Многие наблюдатели подозревали, что он не вел переговоры добросовестно и использовал мирный процесс, финансируемый американцами, лишь как дымовую завесу для укрепления израильского контроля над Западным берегом реки Иордан и сектором Газа. Шамир сам подтвердил эти подозрения в ослепительно откровенном интервью, которое он дал израильской газете "Маарив" на следующий день после своего поражения на выборах. В этом интервью Шамир подчеркнул, что "Ликуд" должен руководствоваться идеологией, поскольку ни одно политическое движение не может выжить, если оно не руководствуется идеологией. Центральным элементом идеологии его партии, по его словам, является Земля Израиля, и в этом вопросе не может быть компромиссов. "Умеренность, - пояснил он, - должна относиться к тактике, но не к цели. Именно так я действовал на посту премьер-министра. В своей политической деятельности я знаю, как проявить тактику умеренности, но при этом ни в чем не уступать цели - целостности Земли Израиля. В моих глазах тот, кто не согласен с этим, не принадлежит к национальному движению".

Шамир раскрыл свою тайную программу мирных переговоров, когда его спросили, о чем он больше всего сожалеет после своего ухода от власти. "Мне очень больно, - ответил он, - что в ближайшие четыре года я не смогу расширить поселения в Иудее и Самарии и завершить демографическую революцию в Земле Израиля. Я знаю, что теперь другие будут пытаться работать против этого. Без этой демографической революции разговоры об автономии не имеют смысла, поскольку существует опасность превращения ее в палестинское государство. Что это за разговоры о "политическом урегулировании"? Я бы вел переговоры об автономии в течение десяти лет, и за это время мы бы достигли полумиллиона человек в Иудее и Самарии". Когда Шамиру напомнили, что, судя по результатам недавних выборов, большинство за Большую Землю Израиля отсутствует, он прямо ответил: "Я не верю, что есть большинство за Большую Землю Израиля. Но это может быть достигнуто со временем. Это должно быть историческим направлением. Если мы откажемся от этой основы, то ничто не будет препятствовать созданию палестинского государства".

Интервью Шамира широко освещалось в международных СМИ и вызвало возмущение как американцев, так и арабов, палестинцев и израильтян. Высказывания Шамира возмутили некоторых его коллег по министерству, которые посчитали, что его признание запятнало их. Моше Аренс, решивший уйти из политики после унизительного поражения своей партии, назвал высказывания Шамира "ошибкой". Лидеры Партии труда присоединились к всеобщему осуждению Шамира. В Вашингтоне подняли брови, особенно в Госдепартаменте, где, похоже, подтвердились давние подозрения, что их союзник зря тратит время. Соседи Израиля, и без того не слишком доверявшие Шамиру, теперь узнали из первых уст, что с самого начала, несмотря на всю мирную риторику, звучавшую из Иерусалима, он втайне рассчитывал на то, что мирные переговоры провалятся. Таково было мрачное наследие, оставленное Шамиром своим преемникам по лейбористской партии.

Ицхак Шамир как на словах, так и на деле был приверженцем теории постоянного конфликта между Израилем и арабами. Все проявления арабской сдержанности были для него лишь миражом. Война была более созвучна его внутренним ощущениям и мировоззрению, чем возможность мирного сосуществования. В его понимании Израиль со всех сторон был окружен врагами, не заслуживающими доверия, порочными по своей сути и неизменно нацеленными на его уничтожение. Ведение войны было не просто необходимым условием выживания Израиля, но и достойным образом жизни. За два дня до своего поражения на выборах Шамир выступил в Кирьят-Ате на мемориальном собрании борцов за свободу Израиля (известных как "банда Штерна"). Его тема заключалась в том, что со времен Войны за независимость ничего не изменилось. "Нам и сегодня нужна эта правда, правда о силе войны, или, по крайней мере, мы должны признать, что война неизбежна, потому что без нее жизнь человека не имеет цели, а нация не имеет шансов на выживание" Наиболее милосердная конструкция, которую можно применить к этому высказыванию, заключается в том, что семидесятисемилетний ревизионист имел в виду не войну ради нее самой, а войну как средство защиты Земли Израиля, которая всегда находилась в центре жизни Шамира. Его автобиография не проливает много нового света на его политическую карьеру, но последняя фраза весьма показательна. "Если история и запомнит меня каким-то образом, - писал он, - то, надеюсь, как человека, который любил Землю Израиля и заботился о ней всеми возможными способами всю свою жизнь". История, несомненно, запомнит Шамира как человека, который любил Землю Израиля. Но история запомнит его и как человека, который в период своего пребывания на посту премьер-министра систематически сводил на нет все инициативы по урегулированию конфликта между Израилем и арабами.

Глава 13. Прорыв (1992-1995)

Когда на всеобщих выборах в Израиле 23 июня 1992 г. победила ЛАВРОВАЯ ПАРТИЯ, корреспондент Би-би-си поинтересовался реакцией арабского дворника в Иерусалиме. "Вы видите мой левый ботинок, - равнодушно ответил араб, - это Ицхак Рабин. Видите мой правый ботинок - это Ицхак Шамир. Два Ицхака, два ботинка, так в чем же разница?". Это ощущение, что лидерам двух основных партий Израиля не из чего выбирать, было присуще не только арабам. Когда Рабин занимал пост министра обороны в правительстве национального единства во главе с Шамиром, в Израиле ходила такая шутка: чем отличается левый ликудник от правого ликудника? Ответ: левый ликудник - это последователь Ицхака Шамира, а правый ликудник - это последователь Ицхака Рабина.

Изменение национальных приоритетов

Традиционная внешняя политика соперничающих партий, возглавляемых двумя Ицхаками, все же имела некоторые поразительные сходства. И Лейбористская партия, и Ликуд не замечали палестинцев, предпочитая рассматривать арабо-израильский конфликт как межгосударственный. Обе партии были глубоко противниками палестинского национализма и отрицали наличие у палестинцев права на национальное самоопределение. Обе стороны всегда отказывались вести переговоры с ООП, причем этот отказ был абсолютным, а не условным. Обе стороны также безоговорочно выступали против создания независимого палестинского государства.

Тем не менее, разногласия между Лейбористской партией и Ликудом были весьма глубокими как в области идеологии, так и в области практической политики. Признание Шамира в том, что он не намерен договариваться с палестинцами, оставило после себя наследие недоверия. Чтобы отмежеваться от этого наследия, Рабин подчеркнул различия и преуменьшил сходство между собой и своим предшественником. Он представил результаты выборов как знак разрыва, а не преемственности в подходе страны к мирным переговорам. "Мы унаследовали от предыдущего правительства рамки Мадридской конференции", - заявил он в Кнессете. "Но есть одно существенное изменение: предыдущее правительство создало инструменты, но никогда не собиралось использовать их для достижения мира".

Состав нового правительства также подчеркнул резкий разрыв с наследием Ликуда. Если правительство Шамира было самым "ястребиным" в истории Израиля, то правительство Рабина - самым "голубиным". Сам Рабин не был таким "голубым", как Моше Шаретт или Леви Эшколь. Но его коалиционное правительство в целом было более "голубиным", чем любая предыдущая коалиция, возглавляемая лейбористами. Из одиннадцати министров Лейбористской партии, по крайней мере, шесть можно было отнести к "голубям". Главным партнером по коалиции была партия Мерец - левоцентристская партия, созданная в результате слияния Движения за гражданские права, Мапам и Шинуй, которая получила 12 мест в Кнессете. Другим партнером по коалиции стала центристская религиозная партия ШАС, состоящая в основном из восточных евреев и увеличившая свое представительство в Кнессете с 5 до 6 мест. Хотя правительство Рабина имело лишь незначительное большинство в 62 депутата в Кнессете, состоящем из 120 членов, оно могло рассчитывать на поддержку пяти арабских и коммунистических депутатов в проведении умеренной внешней политики.

Таким образом, Рабин обладал значительной свободой действий при формировании внешней политики. Как лидер Партии труда он был хозяином в собственном доме после почти двух десятилетий изнурительного соперничества между ним и Шимоном Пересом. Партия сплотилась вокруг Рабина после его победы в борьбе за лидерство и провела выборы под лозунгом "Партия труда под руководством Ицхака Рабина". Результаты выборов дали ему личный мандат на перемены. Он стал обладателем такого авторитета, который ассоциируется скорее с президентом США, чем с премьер-министром Израиля. Но Рабин был также продуктом предшествующей полувековой истории своего народа. Он был первым премьер-министром, родившимся в Израиле, и в гораздо большей степени, чем кто-либо из его предшественников, был лично вовлечен в острую фазу конфликта с арабами. Его военная карьера охватывала первые два десятилетия существования государства, начавшись в молодости с командира бригады в Войне за независимость и достигнув апогея в должности начальника штаба в Шестидневной войне в июне 1967 года. Это непосредственное участие в конфликте между Израилем и арабами, сначала как солдата, а затем как дипломата и политика, сыграло решающую роль в формировании мировоззрения Рабина.

Подозрительное отношение к арабам и глубокое чувство личной ответственности за безопасность Израиля были двумя отличительными чертами этого мировоззрения. Для Рабина арабы представляли прежде всего военную угрозу, и поэтому он был склонен рассматривать все события в регионе с узкой точки зрения потребностей безопасности Израиля. Его военная карьера склоняла его к осторожным действиям, основанным на "анализе наихудшего случая", и заставляла неохотно идти на риск. Профессиональный военный, ставший политиком, он был склонен относиться к дипломатии как к продолжению войны другими средствами. Как миротворец, по его собственному признанию, он не добился заметных успехов во время своего первого срока на посту премьер-министра в 1974-77 гг. Все, чего он добился, - это временное соглашение с Египтом, в то время как его преемник от Ликуда совершил настоящий прорыв, заключив мирный договор с Египтом в 1979 году. Теперь у Рабина появился второй шанс, и он был полон решимости не упустить его. Он по-прежнему считал, что для достижения эффективности дипломатия должна подкрепляться военной силой, но акцент был смещен с последней на первую. Как и другие лидеры Партии труда, в частности Давид Бен-Гурион, Рабин находился под влиянием теории "железной стены" Зеэва Жаботинского. Однако, став премьер-министром во второй срок своего правления, он признал, что железная стена еврейской военной мощи достигла своей цели и что пришло время переговоров о прекращении конфликта с арабскими странами и палестинцами. Однако как средство достижения этой цели мадридская формула не привлекала Рабина, поскольку требовала от Израиля одновременного ведения переговоров со всеми его врагами. Вместо того чтобы стремиться к всеобъемлющему урегулированию арабо-израильского конфликта, Рабин был приверженцем принципа "один мир за один раз". Идея такого подхода заключалась в том, чтобы разбить единый арабский фронт, вести переговоры с каждой стороной отдельно и платить за каждое двустороннее соглашение минимально возможную цену в виде территории.

В новом правительстве Рабин дважды исполнял обязанности премьер-министра и министра обороны. Министром иностранных дел он назначил своего давнего соперника Симона Переса, но при четком понимании того, что он сам будет осуществлять общее руководство внешней политикой страны. Полномочия Переса были ограничены. Он должен был согласиться не выступать с самостоятельными внешнеполитическими инициативами и оставить ведение отношений с США в руках Рабина. Разделение труда между ними заключалось в том, что премьер-министр должен был руководить всеми двусторонними переговорами с арабами, а министр иностранных дел - менее важными многосторонними переговорами. Таким образом, Рабин с самого начала занимал возвышенное положение при формировании внешней и оборонной политики своего правительства.

Многосторонние переговоры были организованы на Мадридской конференции и проводились параллельно с двусторонними. Они охватывали гораздо более широкий круг участников и вопросов. В них приняли участие около 40 стран, в том числе Израиль, все арабские конфронтирующие государства, другие арабские страны Персидского залива и Магриба, США, Советский Союз, Европейский Союз и Япония. Если на двусторонних переговорах предполагалось создать политическую основу для урегулирования конфликта, то многосторонние переговоры должны были решить проблемы, выходящие за рамки национальных границ, и создать основу для регионального сотрудничества. Было создано несколько рабочих групп, занимающихся вопросами водных ресурсов, окружающей среды, беженцев, контроля над вооружениями и экономического развития.

Шимон Перес как нельзя лучше подходил для того, чтобы руководить участием Израиля в многосторонних переговорах. Если Рабин был экспертом по вопросам безопасности, то Перес был государственным деятелем, нацеленным на изменение хода истории. Перес гораздо лучше понимал арабов, лучше разбирался в экономике, яснее осознавал снижение полезности военной силы в современном мире и имел свое видение нового Ближнего Востока. Его видение, сформулированное в книге "Новый Ближний Восток", было вдохновлено примером Европейского Союза. 3 Предварительным условием реализации этого видения было всеобъемлющее урегулирование арабо-израильского конфликта. Безопасность, по его мнению, имеет не только военную, но и политическую, психологическую и экономическую составляющие. По его мнению, было бы ошибкой, если бы Израиль пытался сохранить территориальный статус-кво и продолжал основывать свою национальную безопасность на массивных и дорогостоящих вооруженных силах. Альтернативой, за которую он выступал, был уход Израиля с оккупированных территорий, урегулирование конфликта и открытые границы, которые позволили бы Израилю расширить свои экономические связи во всем регионе от Северной Африки до Персидского залива. Он был убежден в экономической составляющей миротворчества. "Строить политическую лестницу без экономических перил, - отмечал он, - значит рисковать тем, что люди начнут подниматься, но сорвутся, не дойдя до вершины".

Основная позиция Переса была ясна его близкому кругу советников, когда они отправлялись в свое амбициозное путешествие летом 1992 года. Поскольку "иорданский вариант" был фактически потерян, по крайней мере, на данный момент, у них не было другого выбора, кроме как разработать палестинский вариант. Реальной перспективы реализации плана создания палестинской автономии, первоначально предложенного Ликудом в 1978 году, не было. Переговоры на основе кэмп-дэвидской формулы в прошлом ни к чему не привели. Перес считал, что подлинная автономия предполагает передачу всего Западного берега реки Иордан и сектора Газа под власть палестинцев, но он также знал, что большинство израильтян не готовы к этому. Вместо этого он поддержал идею промежуточного соглашения. Если на этом этапе не удастся согласовать карту, то, по крайней мере, можно попытаться договориться о сроках, надеясь, что с течением времени условия изменятся.

Перес с самого начала дал понять, что входит в правительство не для того, чтобы возобновить старое соперничество с Рабином, а для того, чтобы посвятить себя делу мира. Будущие отношения с Рабином, по его словам, будут оцениваться по одному критерию - мирному процессу. В случае удовлетворительного прогресса он будет самым лояльным из министров Рабина, но если мирный процесс застопорится, он без колебаний поднимет знамя восстания. 5 В итоге двум мужчинам удалось превратить свое старое соперничество в тесное и конструктивное партнерство. Рабину было семьдесят, Пересу - шестьдесят девять, и они объединились в стремлении к одной главной цели - миру с арабами. Президент Хаим Герцог, бывший генерал и член Партии труда, был приятно удивлен партнерством Рабина и Переса во имя мира:

Их политические отношения были своеобразными: они не любили друг друга и в то же время дополняли друг друга, как ни одна команда в истории Израиля. Успех мирного плана - прекрасный тому пример. Перес потратил годы на поиски связующего звена с арабами и в конце концов остановил свой выбор на Арафате, когда многие считали этот выбор безумием. Но Перес никогда не смог бы осуществить этот план, если бы не сила Рабина, его осторожность и доверие, которое он внушал израильскому народу. Наблюдать за их борьбой за власть было мучительно, но такова природа политики.

Рабин представил свое правительство и его программу в большой речи перед Кнессетом 13 июля. Он сгруппировал различия между уходящим и приходящим правительством по трем пунктам: национальные приоритеты, мирный процесс и место Израиля в мире. Если уходящее правительство тратило деньги на территории, то Рабин обещал направить средства на абсорбцию иммигрантов, социально-экономические реформы, борьбу с безработицей и улучшение образования. Что касается мирного процесса, то Рабин предложил перейти от "процесса" к миротворчеству и отдать приоритет переговорам о палестинской автономии, подразумевая, что Сирия должна дождаться своей очереди. Мир, однако, не мог быть достигнут за счет безопасности Израиля. "Когда речь идет о безопасности Израиля, - сказал он, - мы ни в чем не уступим. С нашей точки зрения, безопасность имеет приоритет над миром".

Но самая яркая и неожиданная часть речи Рабина касалась места Израиля в мире. Еврейская история традиционно представлялась как бесконечная цепь испытаний и бед, достигшая своего апогея в нацистских газовых камерах. Лидеры Ликуда в своих политических целях старательно культивировали образ маленького и уязвимого еврейского государства, окруженного морем арабской враждебности. Ответом на это ощущение постоянной угрозы было создание Большого Израиля как цитадели для всего еврейского народа. Рабин не только отказался от этой политики, но и бросил прямой вызов мышлению, лежащему в ее основе. "Мы больше не являемся "народом, живущим в одиночестве", - заявил он в своем историческом обращении к Кнессету, - и больше неправда, что "весь мир против нас". Мы должны преодолеть чувство изоляции, которое владело нами на протяжении почти полувека". Эти слова стали резким отходом от того, что американо-еврейский историк Сало Барон в свое время назвал лакримозным взглядом на еврейскую историю. И, наверное, не случайно, что их произнес первый премьер-министр, родившийся не в диаспоре, а в Израиле.

Провал двусторонних мирных переговоров

Последствия нового отношения в Иерусалиме проявились сразу же, когда 24 августа 1992 г. в Вашингтоне начался шестой раунд ближневосточных переговоров. С израильской стороны прозвучало предложение о непрерывных переговорах, и этот раунд оказался более продолжительным, чем все пять предыдущих: он длился месяц с десятидневным перерывом в середине. Перед началом переговоров Израиль предложил ряд мер по укреплению доверия (МД), таких как освобождение палестинских заключенных и отмена приказов о депортации. Переговоры открылись в позитивной атмосфере, все стороны отметили новый тон и более примирительный стиль.

Более спокойное отношение Израиля к закулисной роли ООП в руководстве мирными переговорами пришлось по душе палестинским переговорщикам. Еще со времен Мадридской конференции Израиль вел переговоры с ООП опосредованно, поскольку палестинская делегация поддерживала тесный контакт с руководством ООП в Тунисе. Шамир знал об этом, но отказывался это признать. Он предпочел сохранить фикцию о том, что ООП полностью выведена из игры. Он предпочел зарыть голову в песок и играть в страусиную политику, хотя, как заметил Абба Эбан, страусиная поза не является ни элегантной, ни удобной. Рабину, напротив, было все равно, с кем встречались палестинские переговорщики и кто давал им указания. Он имел дело с фактами, а не с выдумками, созданными Ликудом. 7 В декабре 1992 года правительство Рабина пошло еще дальше и отменило закон шестилетней давности, запрещавший любые контакты израильских граждан с ООП. Рабин дал понять в Кнессете, что отмена запрета не означает, что его правительство вступает в переговоры с ООП. Но общение израильтян с представителями ООП больше не считалось преступлением.

Поскольку на карту было поставлено так много, Рабин взял двусторонние переговоры под личный контроль. По его оценкам, ни Иордания, ни Ливан вряд ли пойдут на подписание первого мирного договора с Израилем, поскольку Иордания не захочет упреждать палестинцев, а Ливан побоится упреждать сирийцев. Таким образом, оставались две стороны, с которыми можно было заключить первое мирное соглашение: палестинцы и Сирия. Вначале Рабин планировал сосредоточиться на достижении соглашения о палестинской автономии. Но затем он изменил свое решение. Причин для этого было несколько. Во-первых, переговоры с палестинцами начались не очень удачно, в то время как с сирийцами - удачно. Во-вторых, американцы предостерегали Рабина от того, чтобы оставить сирийцев в стороне, дабы у них не возникло соблазна помешать переговорам между Израилем и другими сторонами. В-третьих, сам Хафез Асад, видимо, через президента Буша и президента Египта Мубарака передал Рабину послания, в которых выражал заинтересованность в серьезном диалоге с Израилем. Рабин пришел к выводу, что урегулирование с Сирией все-таки возможно и что такое урегулирование со вторым по силе противостояния государством после Египта кардинально изменит стратегическую картину в пользу Израиля.

Рабин сохранил Эльякима Рубинштейна от "Ликуда" в качестве главы израильской делегации на переговорах с палестинцами. Умышленно или неумышленно, это создавало впечатление преемственности израильской политики. Более того, не было предложено никаких радикально иных идей, которые могли бы опровергнуть это впечатление преемственности. Реальный диалог сменился лозунгами, но позиции двух сторон по-прежнему сильно расходились. Шестой раунд начался 24 августа с того, что Израиль предложил провести выборы в палестинский административный совет из 15 человек, а палестинцы потребовали создания парламента из 120 человек с законодательными полномочиями, и на этом, с небольшими смягчениями израильской позиции, переговоры и закончились. Израиль продолжал предлагать делегировать определенные задачи, а палестинцы настаивали на реальной передаче полномочий.

В ходе седьмого раунда, состоявшегося в ноябре 1992 г., окончательно исчезла та двусмысленность, которая с самого начала переговоров скрывала концептуальный разрыв между израильской и палестинской позициями. Договориться о первом шаге оказалось невозможным, поскольку обе стороны стремились двигаться в противоположных направлениях. Палестинцы хотели прекратить оккупацию, израильтяне - сохранить контроль над территорией как можно дольше. Палестинцы пытались договориться о создании государства на этапе становления. Они настаивали на том, чтобы временное соглашение позволило и даже заложило основу для развития их суверенного государства. Израильтяне же были полны решимости не допустить, чтобы временное соглашение напоминало эмбрион палестинского государства. Они настаивали на сохранении единоличного контроля над еврейскими поселениями и дорогами на оккупированных территориях в течение переходного периода и на передаче им только государственных земель.

Когда 7 декабря в Вашингтоне, в сумерках администрации Буша, открылся восьмой раунд переговоров, переговоры между Израилем и палестинцами практически зашли в тупик. Переговоры о временном самоуправлении были возобновлены, но Израиль продолжал концентрироваться исключительно на временных договоренностях, в то время как палестинцы безуспешно пытались сместить акцент на самоуправление. Американским спонсорам казалось, что израильская концепция временного самоуправления в корне порочна. Но в последние дни администрация Буша оказалась не в состоянии убедить израильтян в том, что временное самоуправление означает именно то, о чем говорится, - этап, ведущий к полному самоуправлению.

Отсутствие конкретных результатов мирного процесса усугубляло разочарование палестинцев на оккупированных территориях и способствовало росту поддержки населением исламского движения сопротивления ХАМАС, выступавшего против переговоров с еврейским государством. Восьмой раунд переговоров должен был завершиться 17 декабря, но 16-го числа он неожиданно закончился, когда Рабин объявил о решении своего правительства депортировать 416 активистов ХАМАС в Ливан после похищения и убийства израильского пограничника. Все арабские делегации в гневе приостановили свое участие в мирных переговорах и отказались назначить дату их возобновления.

Рабин подвергся всеобщему осуждению, но не раскаялся. По его словам, политика правительства в отношении палестинцев была двуединой: борьба с воинствующими экстремистами и мирные переговоры с умеренными. Однако его приказ о депортации не имел прецедентов и грубо нарушал международное право. Он превзошел самые жесткие меры Ликуда и превзошел Шамира. Ни одному из предполагаемых исламских активистов не было предъявлено обвинение, их не судили и не дали возможности подать апелляцию, прежде чем их с завязанными глазами отправили в изгнание в Ливан. Этот акт был призван сдержать растущее влияние ХАМАСа, но имел обратный эффект. Он дискредитировал мирные переговоры, усилил экстремистов и ослабил умеренных. Это было хуже, чем преступление, это была ошибка.

Депортации повысили популярность Рабина внутри страны, но не остановили волну насилия. В марте 1993 года тринадцать израильтян были убиты фанатиками с ножами. Большинство этих нападений было совершено членами военного крыла ХАМАСа, а некоторые из них сопровождались применением огнестрельного оружия, особенно против израильских поселенцев и солдат на оккупированных территориях. Рабин ответил на это массированным возмездием. 30 марта он приказал закрыть границу Израиля, существовавшую до 1967 г., для рабочих с оккупированных территорий. Почти 120 000 семей были наказаны за деяния горстки убийц. Закрытие границы достигло своей непосредственной цели - уменьшения числа случаев насилия, но оно имело и гораздо более глубокое значение. Оно служило новой цели Рабина - добиться разъединения Израиля с оккупированными территориями. Она воссоздала границу 1967 года и привела к экономическому и социальному разделению еврейской и палестинской общин. Хотя закрытие было вызвано краткосрочными соображениями безопасности, оно, таким образом, противоречило политике предыдущего правительства, направленной на уничтожение "зеленой линии" в пользу Большого Израиля.

Девятый раунд двусторонних переговоров открылся в Вашингтоне 27 апреля после перерыва, длившегося четыре с половиной месяца. Для возобновления переговоров Израиль пошел на две незначительные уступки: согласился принять в качестве переговорщика Фейсала Хуссейни, несмотря на его проживание в Восточном Иерусалиме, и дал принципиальное согласие на создание палестинских полицейских сил на территориях. Кроме того, появились признаки большей гибкости Израиля в принципиальных вопросах. Теперь израильтяне были готовы признать наличие связи между промежуточным и окончательным этапом палестинского самоуправления. Они указали, что орган, избранный для управления палестинцами на пятилетний промежуточный период, может обладать некоторыми законодательными полномочиями. Они также подтвердили, что переговоры об окончательном статусе оккупированных территорий будут вестись на основе резолюции ООН 242.

Несмотря на такое благоприятное начало, документ, представленный палестинской делегацией в ответ на израильские предложения, выявил постоянные расхождения по трем фундаментальным вопросам: применение резолюции 242, соотношение между промежуточным и окончательным этапами, а также характер и полномочия временного палестинского органа власти. Пытаясь сдвинуть мирные переговоры с мертвой точки, недавно избранная демократическая администрация во главе с Биллом Клинтоном сформулировала и представила палестинцам рабочий документ, в котором предлагались новые условия ведения переговоров. Однако палестинские делегаты обнаружили на американском документе отпечатки пальцев Израиля. Отменяя американскую политику двадцатишестилетней давности, документ согласился с утверждением Израиля о том, что Восточный Иерусалим и остальная часть Западного берега реки Иордан и сектора Газа являются спорными, а не оккупированными территориями. Палестинская делегация отметила, что документ отклоняется от условий, в соответствии с которыми были начаты переговоры, и поэтому непригоден даже в качестве отправной точки для переговоров.

Между собой палестинские переговорщики шутили, что американцы присылают им только "негазеты", потому что смотрят на них как на "нелюдей", и не отвечают на большинство их меморандумов, потому что считают их "неделегатами". Как только Билл Клинтон вошел в Белый дом, произраильский крен в американской политике стал более заметным. На смену беспристрастному подходу администрации Буша пришел подход "Израиль превыше всего", напоминающий времена Рейгана. Клинтон отказался от давления на Израиль и занял выжидательную позицию по отношению к мирному процессу. Мирный процесс начался с двух коспонсоров в Мадриде, но один из них, СССР, уже не существовал, а второй, США, стал зрителем.

Американской газете не удалось сдвинуть переговоры с мертвой точки. Десятый раунд, проходивший с 15 июня по 1 июля, закончился неудачей. Мало что ожидалось и ничего не было достигнуто. В Израиле правительство Рабина стало подвергаться критике за невыполнение обещания достичь соглашения о палестинской автономии. Представители правительства пытались уйти от ответственности за тупиковую ситуацию, перекладывая всю вину на палестинцев. По крайней мере, к концу двадцати месяцев и десяти раундов арабо-израильских мирных переговоров стало ясно одно: мадридская формула не способна открыть новую эру мира на Ближнем Востоке, и необходимо найти новую формулу.

Хотя мадридская формула предполагала непрямые переговоры Израиля с ООП, Рабин целый год сопротивлялся призывам к официальному признанию ООП. Он видел в Ясире Арафате главное препятствие на пути к достижению соглашения о палестинской автономии и делал все возможное, чтобы оттеснить его на второй план, возлагая надежды на местных лидеров с оккупированных территорий, которых он считал более умеренными и прагматичными. Однако опыт научил его, что местные лидеры не могут действовать независимо от председателя ООП в Тунисе, и, следовательно, если он хочет добиться соглашения, ему придется заключать его со своим врагом.

Провал официальных переговоров по палестинскому направлению в Вашингтоне оставил Рабину две альтернативы: сделка с президентом Сирии Хафезом Асадом, предполагавшая полный вывод войск и демонтаж еврейских поселений на Голанских высотах, или сделка с ООП о временном самоуправлении, которая не предполагала немедленного обязательства по выводу войск с Западного берега и демонтажу еврейских поселений. Он выбрал второй вариант.

Канал Осло

Решение о проведении прямых переговоров с ООП стало дипломатической революцией во внешней политике Израиля и открыло путь к соглашению в Осло от 13 сентября 1993 года. Главную ответственность за это решение несли три человека: Ицхак Рабин, Шимон Перес и Йосси Бейлин, молодой заместитель министра иностранных дел. Рабин до последнего удерживался от прямых переговоров с ООП. Перес придерживался мнения, что без ООП невозможно урегулирование. Ожидать, что ООП позволит местным палестинским лидерам достичь соглашения с Израилем, - сказал он однажды, - все равно, что ожидать от индейки помощи в приготовлении обеда на День благодарения. Пока Арафат остается в Тунисе, утверждал он, он представляет "чужаков", палестинскую диаспору, и он будет делать все возможное, чтобы затормозить мирные переговоры. Бейлин был еще более категоричен в своем мнении, что переговоры с ООП являются необходимым условием для достижения соглашения с палестинцами. Он всегда принадлежал к крайне голубиному крылу Партии труда. Именно он был настоящим архитектором израильского признания ООП. Перес поддерживал его до конца, и им вдвоем удалось увлечь за собой своего нерешительного и подозрительного старшего коллегу.

Бейлин не только признавал необходимость переговоров с ООП, но и имел четкую и последовательную долгосрочную стратегию их ведения. Он с самого начала понимал, что для достижения мирного урегулирования с палестинцами Израилю придется заплатить высокую цену: возвращение к границам до июня 1967 г. с незначительными изменениями, создание независимого палестинского государства, ликвидация еврейских поселений и предоставление палестинцам функционального контроля над Восточным Иерусалимом. Рабин, напротив, не имел четкого представления об окончательной форме урегулирования с палестинцами. Он хотел сохранить еврейские поселения на оккупированных территориях и сохранить границу безопасности Израиля по реке Иордан. Но он также хотел прекратить полицейскую деятельность ЦАХАЛа в крупных палестинских городах, поскольку она порождала бесконечные трения, и двигался в направлении создания отдельного палестинского образования, меньше чем государства, которое управляло бы жизнью палестинских жителей Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Именно этот политический вакуум в центре правительства позволил Бейлину занять лидирующую позицию и оказывать влияние, несоизмеримое с его младшим положением.

Учитывая тупик, в который зашли официальные переговоры в Вашингтоне, необходимо было найти другой путь для неофициальных переговоров между Израилем и ООП. Секретные переговоры в Осло начались в конце января 1993 г. при активном содействии Бейлина, который полностью информировал Переса. В общей сложности за восемь месяцев было проведено четырнадцать сессий переговоров, все они проходили под плотной завесой секретности. Министр иностранных дел Норвегии Йохан Йорген Хольст и социолог Терге Рёд Ларсен выступили в роли щедрых хозяев и посредников. Ключевыми фигурами были два израильских академика, доктор Яир Хиршфельд и доктор Рон Пундак, а также казначей ООП Ахмад Куреи, более известный как Абу Ала. Вдали от огласки и политического давления эти три человека с воображением и неутомимостью работали над созданием концептуальной основы соглашения между Израилем и ООП. Их дискуссии шли параллельно с двусторонними переговорами в Вашингтоне, однако они проходили без ведома официальных израильских и палестинских переговорщиков.

Неофициальные переговоры первоначально касались экономического сотрудничества, но быстро переросли в диалог о совместной декларации принципов. Это стало возможным благодаря изменению позиции ООП. В прошлом ООП всегда требовала от Израиля признания права палестинцев на национальное самоопределение в качестве цены за признание Израиля. Теперь же представители ООП были готовы обсуждать промежуточные договоренности без предварительного согласования конечного результата.

В Израиле также менялись взгляды. Длительное закрытие границ привело к тому, что общественное мнение стало склоняться в пользу территориального разделения Израиля и оккупированных территорий. Особенно это касалось бедного и перенаселенного сектора Газа, где антиизраильские настроения всегда были очень высоки. Показываемые на телеэкранах кадры жестокого поведения солдат по отношению к безоружным мирным жителям наносили урон имиджу Израиля за рубежом и шокировали общественность внутри страны. После закрытия сектора в Израиле вновь развернулась общественная дискуссия по поводу предложения об одностороннем выводе войск из сектора Газа. Многие израильтяне поддержали это предложение, рассматривая Газу как жернов на своей шее. В мае, на фоне всеобщего мрачного настроения, Перес принял важное решение: он приказал генеральному директору МИДа Ури Савиру и Йоэлю Зингеру, высококлассному адвокату, двадцать лет проработавшему в юридическом отделе ЦАХАЛа, присоединиться к Хиршфельду и Пундаку в поездках в Осло по выходным. В этот момент Перес начал регулярно докладывать Рабину о развитии событий на норвежском "заднем канале". Поначалу Рабин не проявлял особого интереса к этому каналу, но и не возражал против продолжения поисков. Постепенно, однако, он все больше вникал в детали и стал принимать активное участие в руководстве переговорами наряду с Пересом. Поскольку Абу Ала подчинялся непосредственно Арафату и его заместителю Махмуду Аббасу (Абу Мазену), между Иерусалимом и штаб-квартирой ООП в Тунисе была установлена непрямая связь.

Чтобы склонить Арафата к дальнейшим действиям, Перес выдвинул идею "сначала Газа". Он полагал, что Арафат отчаянно нуждается в конкретном достижении для укрепления своего политического положения и что Газа обеспечит ему первую точку опоры на оккупированных территориях. Перес также знал, что вывод израильских войск из Газы будет встречен вздохами облегчения среди подавляющего большинства его соотечественников. Арафат, однако, не клюнул на эту наживку, заподозрив израильский план ограничить мечту о палестинской независимости узкой полоской территории, простирающейся от города Газа до Рафаха. Эта идея была привлекательна для некоторых палестинцев, особенно для жителей сектора Газа, но не для политиков в Тунисе. Вместо того чтобы сразу отвергнуть предложение Израиля, Арафат выдвинул встречное предложение: "Сначала Газа и Иерихон". Выбор маленького и сонного городка на Западном берегу реки Иордан на первый взгляд показался странным, но он стал символом его притязаний на весь Западный берег.

Рабин не стал отказываться от встречного предложения. Все это время он поддерживал план Аллона, который предусматривал передачу Иерихона под власть Иордании с сохранением долины реки Иордан в руках Израиля. Но у него было одно условие: палестинский плацдарм на Западном берегу должен был стать островом внутри контролируемой Израилем территории, а мост Алленби также должен был остаться в руках Израиля. Иордания тоже предпочла Израиль палестинцам на другом конце моста. Поэтому Арафату пришлось согласиться на израильский вариант плана "сначала Газа и Иерихон".

К переходу Рабина к идее соглашения с ООП привели четыре оценки, поступившие к нему в период с конца мая по июль. Во-первых, по мнению Итамара Рабиновича, главы израильской делегации на переговорах с Сирией, урегулирование с Сирией возможно, но только ценой полного ухода Израиля с Голанских высот. Во-вторых, из различных кругов стали поступать сообщения о том, что местное палестинское руководство окончательно нейтрализовано. В-третьих, по оценке директора военной разведки ЦАХАЛа, тяжелое положение Арафата и его возможный скорый крах делали его наиболее удобным собеседником для Израиля на данном этапе. В-четвертых, это сообщения о впечатляющем прогрессе, достигнутом по каналу Осло. Другие сообщения, поступавшие к Рабину в этот период, указывали на тревожный рост популярности ХАМАС и "Исламского джихада" на оккупированных территориях. И армейские начальники, и руководители службы внутренней безопасности неоднократно подчеркивали ему неотложность поиска политического решения кризиса в отношениях между Израилем и жителями оккупированных территорий. Поэтому Рабин дал зеленый свет израильской команде, и тайная дипломатия в Осло перешла на более высокий уровень.

Рабин тщательно выверял каждое слово в декларации принципов. Однако, несмотря на осторожность, за короткое время Рабин продвинулся далеко вперед. В июне он не воспринимал канал Осло всерьез, а в августе хотел идти до конца. В итоге и он, и Перес использовали весь свой вес, чтобы добиться прорыва в канале Осло. 23 августа Рабин впервые публично заявил, что "от признания ООП никуда не деться". В частном порядке он подробно остановился на цене, которую Израиль может получить в обмен на это признание. По его мнению, ООП была "на волоске", и поэтому была высока вероятность того, что ООП откажется от некоторых своих священных принципов, чтобы добиться признания Израиля. Поэтому, одобрив совместную декларацию принципов о палестинском самоуправлении в Газе и Иерихоне и взаимном признании Израиля и ООП, он настаивал на внесении изменений в Палестинскую национальную хартию как часть пакетного соглашения.

Перес, совершая якобы обычное турне по Скандинавии, 24 августа тайно встретился с Абу Алой в Осло и завершил работу над соглашением. Поскольку разработка совместной декларации принципов была уже завершена, в ходе личной беседы министра иностранных дел Израиля и представителя ООП основное внимание было уделено другому важнейшему элементу соглашения - взаимному признанию. После того как о секретной встрече стали распространяться многочисленные слухи, Перес вылетел в Калифорнию, чтобы объяснить суть соглашения госсекретарю США Уоррену Кристоферу. Кристофер был удивлен масштабами соглашения и неортодоксальным методом, которым оно было достигнуто. Он, естественно, полагал, что Америка обладает монополией на мирный процесс. Его помощники в Госдепартаменте были взъерошены из-за того, что норвежцы поставили их в тупик. С другой стороны, все участники "черного канала" в Осло были удовлетворены тем, что достигли соглашения самостоятельно, без какой-либо помощи со стороны Госдепартамента. Их успех показал, что судьба мирного процесса находится в руках главных действующих лиц, а не в руках посредников.

Соглашение в Осло было представлено кабинету министров 30 августа. Это было большое собрание, на котором, помимо министров, старших офицеров и руководителей разведки, присутствовали Эльяким Рубинштейн, Йоси Бейлин, Йоэль Зингер и Ури Савир. Документ представил Зингер. Свою оценку дал начальник штаба Эхуд Барак. Рубинштейн, которого держали в неведении относительно канала Осло, перечислил двадцать одну оговорку. Практически все выступавшие министры высказывались в позитивном ключе и поздравляли участников переговоров. Кабинет министров одобрил соглашение единогласно при двух воздержавшихся. Текст соглашения не подлежит изменению, поэтому голосование против него было бы равносильно вотуму недоверия премьер-министру и министру иностранных дел. Тем не менее, степень консенсуса среди министров в пользу соглашения была весьма примечательной.

Соглашение в Осло

Декларация принципов о временных мерах по самоуправлению, по сути, представляла собой программу переговоров, регламентированную жестким графиком, а не полноценное соглашение. Декларация предусматривала, что в течение двух месяцев после церемонии подписания должно быть достигнуто соглашение о выводе израильских войск из Газы и Иерихона, а в течение четырех месяцев этот вывод должен быть завершен. Для поддержания внутренней безопасности в Газе и Иерихоне должны были быть введены палестинские полицейские силы, состоящие в основном из проарафатовских палестинских боевиков, а Израиль сохранял за собой общую ответственность за внешнюю безопасность и внешние сношения. В то же время на Западном берегу Израиль обязался передать "уполномоченным палестинцам" полномочия в пяти сферах: образовании, здравоохранении, социальном обеспечении, прямом налогообложении и туризме. В течение девяти месяцев палестинцы на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа должны были провести выборы в палестинский совет, который должен был вступить в должность и взять на себя ответственность за большинство государственных функций, за исключением обороны и иностранных дел. Израиль и палестинцы договорились в течение двух лет начать переговоры об окончательном статусе территорий, а по истечении пяти лет должно было вступить в силу постоянное соглашение. Одним словом, Декларация принципов обещала привести в движение процесс, который сулил прекращение израильского правления над двумя миллионами палестинцев, проживающих на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа.

Форма постоянного поселения в Декларации принципов не оговаривалась, а оставлялась на второй этап переговоров между двумя сторонами. В Декларации ничего не говорилось о таких жизненно важных вопросах, как право на возвращение беженцев 1948 года, границы палестинского образования, будущее еврейских поселений на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, статус Иерусалима. Причину такого молчания нетрудно понять: если бы эти вопросы были затронуты, то никакого соглашения не было бы. Обе стороны шли на просчитанный риск, понимая, что очень многое будет зависеть от того, как на практике пройдет эксперимент с палестинским самоуправлением. Рабин был против создания независимого палестинского государства, но выступал за создание в перспективе иордано-палестинской конфедерации. Арафат был твердо привержен идее создания независимого палестинского государства со столицей в Восточном Иерусалиме, но не исключал возможности конфедерации с Иорданией после обретения независимости.

Хотя Декларация принципов была подписана в Вашингтоне, а ее церемониймейстером выступил президент Билл Клинтон, переговоры по ней велись в Осло, и там же она была парафирована. Соглашение в Осло состояло из двух частей, обе из которых были результатом тайной дипломатии в норвежской столице. Первая часть заключалась во взаимном признании Израиля и ООП. Она была оформлена в виде двух писем на обычной бумаге и без бланков, датированных 9 сентября, но подписанных председателем Арафатом и премьер-министром Рабином соответственно 9 и 10 сентября. Практически все внимание общественности было сосредоточено на подписании Декларации принципов, однако без предварительного соглашения о взаимном признании не могло быть и речи о полноценном соглашении о палестинском самоуправлении.

В своем письме Рабину Арафат отметил, что подписание Декларации принципов ознаменовало новую эру в истории Ближнего Востока. Затем он подтвердил обязательство ООП признать право Израиля на жизнь в мире и безопасности, принять резолюции Совета Безопасности ООН 242 и 338, отказаться от использования терроризма и других актов насилия, а также изменить те части Палестинской национальной хартии, которые не соответствовали этим обязательствам. В своем кратком, состоящем из одного предложения ответе Арафату Рабин подтвердил, что в свете этих обязательств правительство Израиля приняло решение признать ООП в качестве представителя палестинского народа и начать переговоры с ООП в рамках ближневосточного мирного процесса.

В совокупности эти две части соглашения в Осло заслуживают избитого эпитета "исторические", поскольку они примирили две основные стороны арабо-израильского конфликта. В основе арабо-израильского конфликта всегда лежало столкновение еврейского и палестинского национализма. Оба национальных движения, еврейское и палестинское, отказывали друг другу в праве на самоопределение в Палестине. Их история была историей взаимного отрицания и взаимного неприятия. Теперь взаимное отрицание уступило место взаимному признанию, пусть и негласному. Израиль не только признал палестинцев как народ, обладающий политическими правами, но и официально признал ООП в качестве его представителя. Рукопожатие Рабина и Арафата на церемонии подписания соглашения в Белом доме, несмотря на неловкий язык тела первого, стало мощным символом исторического примирения между двумя странами. Старый израильский военный коняга испытывал глубокое беспокойство по поводу такого грандиозного шага, как открытие отношений с ООП, которую всего несколько недель назад он называл террористической организацией. Своим помощникам он признался, что у него "бабочки в животе". И все же он сумел преодолеть свои сомнения и оговорки и пошел на этот серьезный шаг, прекрасно понимая, что обратного пути уже не будет.

В основе исторического примирения лежал исторический компромисс: принятие принципа раздела Палестины. Обе стороны приняли территориальный компромисс в качестве основы для урегулирования своего длительного и ожесточенного конфликта. Разумеется, идея раздела не была новой. Впервые она была предложена комиссией Пиля в 1937 г., а затем ООН в 1947 г., но в обоих случаях была отвергнута палестинцами, настаивавшими на создании унитарного государства на всей территории Палестины. Настаивая на "все или ничего", они в итоге не получили ничего. Окончательно приняв принцип раздела, обе стороны одновременно отложили идеологический спор о том, кто является законным владельцем Палестины, и перешли к поиску практического решения проблемы раздела тесного жизненного пространства между рекой Иордан и Средиземным морем. Каждая из сторон смирилась с тем, что ей придется расстаться с территорией, которую она ранее считала не только своим достоянием, но и важнейшей частью своей национальной идентичности. К этому историческому компромиссу каждую сторону подтолкнуло осознание того, что она не в состоянии навязать другой стороне свое видение ситуации. То, что идея раздела в конце концов была принята обеими сторонами, подтверждает высказывание Аббы Эбана о том, что люди и народы могут вести себя рационально, если они исчерпали все другие альтернативы.

Прорыв в Осло был достигнут благодаря отделению промежуточного урегулирования от окончательного. В прошлом палестинцы всегда отказывались рассматривать любое промежуточное соглашение, если заранее не были согласованы принципы постоянного урегулирования. Израиль же настаивал на том, чтобы пятилетний переходный период начался без предварительного согласования характера постоянного урегулирования и, более того, чтобы его целью было научить обе стороны работать вместе. В Осло ООП приняла израильскую формулу. В отличие от официальной позиции палестинцев в Вашингтоне, ООП согласилась на пятилетний переходный период без четких обязательств со стороны Израиля относительно характера постоянного урегулирования.

Соглашение между Израилем и ООП имело далеко идущие последствия для межгосударственного аспекта арабо-израильского конфликта. Первоначально арабские государства были вовлечены в палестинский конфликт из чувства солидарности с палестинскими арабами в борьбе с сионистскими захватчиками. Постоянная приверженность палестинскому делу не позволила арабским государствам, за исключением Египта, признать еврейское государство. Одной из основных функций Лиги арабских государств, созданной в 1945 году, было оказание помощи палестинцам в борьбе за Палестину. После 1948 г. Лига стала форумом для координации военной политики, ведения политической, экономической и идеологической войны против еврейского государства. В 1974 году она признала ООП единственным законным представителем палестинского народа. Теперь, когда ООП официально признала Израиль, у арабских государств больше не было веских причин продолжать отвергать его.

Очевидно, что важное табу было нарушено. Признание ООП Израиля стало важной вехой на пути к признанию Израиля арабскими странами и нормализации отношений с ним. Египет, первым решившийся на этот шаг еще в конце 1970-х годов, чувствовал себя оправданным прорывом, который он помог осуществить. Когда Рабин по пути домой после участия в церемонии подписания договора в Вашингтоне заехал в Рабат, король Марокко Хасан II принял его как любого другого лидера страны. Иордания позволила израильскому телевидению впервые в истории вести прямой репортаж одного из своих корреспондентов из Аммана. Ряд арабских государств, например Тунис и Саудовская Аравия, всерьез задумались об установлении дипломатических отношений с Израилем. А Лига арабских государств приступила к обсуждению вопроса об отмене экономического бойкота, действовавшего с момента создания Израиля. В результате заключения соглашения между Израилем и ООП в арабском мире ничего не изменилось. Правила игры на всем Ближнем Востоке радикально изменились.

Изменения в подходе Израиля к своим арабским оппонентам были не менее заметны, чем в их отношении к Израилю. Сионистская политика до и после 1948 г. исходила из того, что соглашения о разделе Палестины легче достичь с правителями соседних арабских государств, чем с палестинскими арабами. Ухаживание Израиля за арабскими правителями, такими как король Иордании Хусейн и президент Египта Садат, было попыткой обойти местных арабов и избежать решения основного вопроса конфликта. Предполагалось, что признание со стороны арабских государств поможет смягчить конфликт, не уступая палестинцам права на национальное самоопределение. Теперь эта стратегия была изменена на противоположную. Предполагалось, что признание ООП Израиля откроет путь к более широкому признанию со стороны арабских государств от Северной Африки до Персидского залива. Рабин выразил эту надежду, когда подписывал письмо Арафату, в котором Израиль признавал ООП. "Я считаю, - сказал он, - что существует большая возможность изменить не только отношения между палестинцами и Израилем, но и расширить их до решения конфликта между Израилем и арабскими странами, а также другими арабскими народами".

По обе стороны израильско-палестинского раскола сделка Рабина и Арафата вызвала резкое и яростное неприятие со стороны сторонников жесткой линии. Обоих обвиняли в предательстве и продажности. Лидеры Ликуда и более правых националистических партий нападали на Рабина за его резкий отход от двухпартийной политики отказа от переговоров с ООП и обвиняли его в том, что он бросил 120 тыс. поселенцев на оккупированных территориях на милость террористов. План "Газа - Иерихон" был осужден как плацдарм для создания палестинского государства и начало конца Великого Израиля. Однако опрос Gallup показал, что премьер-министр пользуется значительной поддержкой населения. Из 1000 опрошенных израильтян 65% заявили, что одобряют мирное соглашение, и только 13% назвали себя "очень против".

По итогам трехдневных дебатов Кнессет одобрил соглашение 61 голосом против 50 при девяти воздержавшихся. В ходе дебатов правые оказались более серьезно разделены по вопросу о мире, чем левоцентристская коалиция, поддерживаемая пятью арабскими депутатами Кнессета. Биньямин Нетаньяху, сменивший Ицхака Шамира на посту лидера Ликуда, полностью отверг соглашение и заявил, что после возвращения к власти Ликуд просто отменит его. Он сравнил соглашение с умиротворением Гитлера Невиллом Чемберленом и сказал Пересу: "Ты еще хуже Чемберлена. Он поставил под угрозу безопасность другого народа, а вы делаете это со своим собственным народом". Рафаэль Эйтан, лидер партии "Цомет", заявил, что правительство подписало соглашение "с величайшим убийцей евреев со времен Гитлера". Победа правительства, значительно превзошедшая ожидания, стала стимулом для Рабина и его политики мира. Учитывая, какое значение он придавал "еврейскому большинству" в своей политике, его очень успокоил тот факт, что "за" проголосовало больше евреев, чем "против". Голосование дало ему четкий мандат на реализацию плана Газа - Иерихон.

В палестинском лагере соглашение также встретило громкую, но малоэффективную оппозицию. В самой ООП произошел раскол, причем радикальные националисты обвиняли Арафата в отказе от принципов ради захвата власти. В их число входили Народный фронт освобождения Палестины во главе с Джорджем Хабашем и базирующийся в Дамаске Демократический фронт освобождения Палестины во главе с Найефом Хаватмехом. Арафату удалось собрать необходимое большинство в пользу соглашения в Исполнительном комитете ООП, состоящем из восемнадцати членов, но только после кровопролитной борьбы и отставки четырех своих коллег. За пределами ООП соглашение вызвало непримиримый гнев воинствующих движений сопротивления - ХАМАС и "Исламского джихада", которые считали любой компромисс с еврейским государством анафемой.

Противодействие сделке со стороны отказников, как светских, так и религиозных, было вполне ожидаемо. Более тревожной была оппозиция со стороны таких авторитетных фигур, как Фарук Каддуми, "министр иностранных дел" ООП, и таких видных интеллектуалов, как профессор Колумбийского университета Эдвард Саид и поэт Махмуд Дарвиш. Некоторые из критических замечаний касались автократического, идиосинкразического и скрытного стиля управления Арафата. Другие касались сути сделки. Самая основная критика заключалась в том, что соглашение, заключенное Арафатом, не содержало обещания, не говоря уже о гарантиях, создания независимого палестинского государства.

Эта критика принимала различные формы. Фарук Каддуми утверждал, что сделка ущемляет основные национальные права палестинского народа, а также индивидуальные права беженцев 1948 года. Эдвард Саид осуждал Арафата за одностороннюю отмену интифады, за неспособность координировать свои действия с арабскими государствами и за внесение ужасающего беспорядка в ряды ООП. "ООП, - писал Саид, - из национально-освободительного движения превратилась в подобие правительства маленького городка, где у руля все та же горстка людей". К самой сделке Саид относился только с презрением. "Все тайные сделки между очень сильным и очень слабым партнером обязательно предполагают уступки, скрываемые в смущении последним", - писал он. "Представленная нам сделка, - продолжал он, - говорит об истощении и изоляции руководства ООП и о проницательности Израиля". "Сначала Газа и Иерихон... и в последнюю очередь" - таков был уничтожающий вердикт Махмуда Дарвиша в отношении этой сделки.

Реакция арабских стран на израильско-палестинское соглашение была довольно неоднозначной. Девятнадцать министров иностранных дел стран-членов Лиги арабских государств, собравшихся в Каире через неделю после церемонии подписания соглашения в Вашингтоне, приняли Арафата вежливо, но прохладно. Некоторые страны-члены Лиги, особенно Иордания, Сирия и Ливан, были обескуражены самостоятельной дипломатией председателя ООП, которая нарушала обещания арабских стран координировать свою переговорную стратегию. Арафат оправдывал свое решение подписать соглашение, представляя его как первый шаг к достижению более всеобъемлющего мира на Ближнем Востоке. Временное соглашение, по его словам, было лишь первым шагом на пути к окончательному решению палестинской проблемы и арабо-израильского конфликта - решению, предполагающему уход Израиля со всех оккупированных территорий, включая "Святой Иерусалим". Он обосновал свое обращение к тайному каналу тем, что почти двухлетние открытые переговоры под патронажем США зашли в тупик. Некоторые министры иностранных дел арабских стран согласились с председателем ООП в том, что это соглашение является важным первым шагом, хотя они не все были согласны со следующим шагом или конечным пунктом.

Реализация Декларации принципов

В начале октября 1993 г. были созданы два комитета для ведения переговоров по реализации многообещающей декларации, подписанной в Вашингтоне. Первый возглавили Шимон Перес и Махмуд Аббас, лидер, подписавший декларацию от имени ООП. Этот комитет на уровне министров должен был собираться в Каире каждые две-три недели. Другой комитет, "орехово-зубчатый", состоял из экспертов, которые должны были встречаться по два-три дня в неделю на египетском курорте Таба на Красном море. Делегации на этих переговорах возглавляли Набиль Шаат и генерал-майор Амнон Липкин-Шахак, человек номер два в ЦАХАЛе и глава его военной разведки. Сторонам удалось выработать повестку дня и сформировать две группы экспертов, одна из которых занималась военными вопросами, а другая - передачей полномочий.

Офицеры ЦАХАЛа в целом заняли жесткую позицию на переговорах. Они не были допущены к секретным переговорам в норвежской столице и испытывали горечь от того, что с ними не посоветовались по поводу последствий соглашения для безопасности. Начальник штаба Эхуд Барак считал, что, торопясь занять свое место в истории, политики уступили ООП слишком много, и когда придет время выполнять соглашение, армия должна будет решать проблемы безопасности. Решение Рабина поручить генералам армии ведение детальных переговоров с ООП было вызвано отчасти желанием задобрить генералов за их прежнее отстранение, а отчасти - ограничить свободу действий Переса в отношении дальнейших уступок. Однако, как отмечали в то время некоторые коллеги Рабина по партии, его большая зависимость от генералов создавала нездоровый прецедент вмешательства военных в вопросы высокой политики.

В основе лабиринтных переговоров в Табе лежал базовый концептуальный раскол. Израильские представители хотели постепенной и строго ограниченной передачи власти при сохранении общей ответственности за безопасность на оккупированных территориях в своих руках. Они хотели не столько прекратить военную оккупацию Израиля, сколько ее переупаковать. Одним из способов достижения этой цели было перемещение основной массы войск из крупных городов в сельскую местность, где сопротивление организовать сложнее и столкновения менее вероятны. Палестинцы хотели скорейшей и широкой передачи власти, чтобы иметь возможность начать закладывать основы независимого государства. Они хотели избавиться от израильской оккупации и стремились получить все возможные символы суверенитета. В результате этого базового концептуального разрыва переговоры в Табе неоднократно срывались в кризис и заняли значительно больше времени, чем два месяца, отведенные первоначальным графиком.

После четырех месяцев препирательств было достигнуто соглашение в виде двух документов: один - об общих принципах, другой - о пересечении границы. Эти документы были парафированы Шимоном Пересом и Ясиром Арафатом в Каире 9 февраля 1994 года. Хотя Каирское соглашение было тактично представлено как компромиссное решение, оно сильно склонялось в сторону израильской позиции. ЦАХАЛу удалось навязать свою концепцию промежуточного периода: конкретные шаги по передаче ограниченных полномочий палестинцам без отказа от общей ответственности Израиля за безопасность. ЦАХАЛ обязался не выводить, а передислоцировать свои силы в секторе Газа и Иерихоне. Каирское соглашение предоставило ЦАХАЛу полную власть над тремя поселенческими блоками в Газе, четырьмя боковыми дорогами, соединяющими их с "зеленой линией", и "соответствующей территорией, выходящей за них". Таким образом, отличительной особенностью соглашения было то, что оно позволяло ЦАХАЛу сохранять военное присутствие на территории, предназначенной для палестинского самоуправления, и вокруг нее, а также сохранять полную ответственность за внешнюю безопасность и контроль над наземными пунктами пересечения границы с Египтом и Иорданией. Несмотря на эти серьезные ограничения, Каирское соглашение стало первым шагом в регулировании процесса вывода израильской гражданской администрации и секретных служб из Газы и Иерихона.

Процесс отступления был грубо поколеблен 25 февраля 1994 г., когда доктор Барух Гольдштейн, поселенец американского происхождения и член расистской партии Ках, открыл огонь из автомата Galil, выданного ЦАХАЛом, по мусульманским верующим в Гробнице Патриархов в Хевроне, убив двадцать девять человек, а затем был забит насмерть оставшимися в живых. Предварительный отчет комиссии по расследованию, назначенной правительством, выявил колоссальную некомпетентность и систематическую неспособность израильских сил безопасности обеспечить соблюдение закона в отношении вооруженных еврейских поселенцев. Однако массовое убийство в Хевроне также показало, что израильская концепция безопасности на оккупированных территориях была в принципе ошибочной, поскольку она удовлетворяла только евреев, игнорируя потребности палестинских жителей. Израильские поселенцы имели для своей защиты армию, полицию и пограничную службу, а также были хорошо вооружены. Палестинские же жители оккупированных территорий были брошены на произвол судьбы поселенцами и израильскими службами безопасности.

В ответ на это ООП в гневе приостановила свое участие в мирных переговорах и потребовала вывести из Хеврона около четырехсот воинственно настроенных поселенцев и разоружить остальных. ХАМАС, исламское движение сопротивления, с самого начала выступавшее против мирных переговоров с еврейским государством, поклялось отомстить. После этой бойни симпатии к поселенцам в Израиле резко упали как из-за их попыток сорвать мирный процесс, так и из-за угрозы вовлечь своих соотечественников в порочный круг насилия и кровопролития.

На израильское правительство было оказано сильное давление, чтобы заставить его принять меры против воинственных поселенцев. Большинство министров были готовы вывести поселенцев из Хеврона, но премьер-министр не согласился. Он отказался вывести поселенцев из Хеврона, как отказался вывести поселенцев в Газе, сославшись на то, что соглашение Осло не обязывает Израиль ликвидировать какие-либо поселения в течение промежуточного периода. Вместо этого правительство объявило "Ках" вне закона и задержало без суда и следствия некоторых его лидеров. Оно также удовлетворило требование ООП о временном международном присутствии в Хевроне для содействия стабильности и восстановлению нормальной жизни в городе. Призывы ООП и других сторон вынести вопрос о поселениях на обсуждение были отвергнуты правительством на том основании, что по первоначальному соглашению оно не обязано делать это до начала третьего года переходного периода. Однако в совместном с ООП коммюнике, опубликованном 31 марта в Каире, правительство пообещало ускорить вывод войск из Газы и Иерихона и руководствоваться сроками, установленными в Декларации принципов.

Этих уступок оказалось достаточно, чтобы склонить ООП к возобновлению участия в мирных переговорах, и очередной раунд переговоров завершился подписанием соглашения между Рабином и Арафатом в Каире 4 мая. Каирское соглашение завершило переговоры по Газе и Иерихону и определило условия распространения палестинского самоуправления на остальную часть Западного берега. Расширение должно было происходить в три этапа. Во-первых, ответственность за туризм, образование и культуру, здравоохранение, социальное обеспечение и прямое налогообложение должна была перейти от израильской гражданской администрации к Палестинской национальной администрации. Во-вторых, Израиль должен был передислоцировать свои вооруженные силы из "палестинских населенных пунктов". В-третьих, на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа должны были состояться выборы нового органа власти.

Каирский документ был представлен обеими сторонами как соглашение о разводе после двадцати семи лет несчастливого сосуществования, в котором более сильный партнер заставлял более слабого жить под его игом. Это было верно в том смысле, что Израиль обеспечил еврейским поселениям отдельную правовую систему и отдельное водоснабжение, электроснабжение и дороги. Но это не так в том смысле, что документ обеспечил более сильной стороне жесткий контроль над новыми отношениями.

В Каирском документе неоднократно подчеркивалась необходимость сотрудничества, координации и гармонизации новых отношений. Большое количество комитетов по связям, в большинстве из которых должно было быть равное число представителей обеих сторон, создавало видимость паритета. Однако этот паритет был подорван в пользу более сильного партнера тем, что израильские оккупационные законы и военные приказы должны были оставаться в силе, если не будут изменены или отменены по взаимному согласию. На практике это означало, что все вопросы, которые не могут быть решены путем переговоров, будут регулироваться нормами израильского, а не международного права. Это противоречило требованию палестинцев о том, чтобы источником законодательства и юрисдикции в переходный период было международное право, в частности Четвертая Женевская конвенция.

Через неделю после подписания Каирского документа в сектор Газа из Египта вошли символические силы из тридцати палестинских полицейских, чтобы взять на себя контроль за внутренней безопасностью отступающих израильтян. Это стало первым реальным свидетельством того, что израильская оккупация сходит на нет. До этого момента все перемещения были односторонними, поскольку израильская армия передислоцировала свои силы, чтобы обеспечить постоянную защиту крошечной общины еврейских поселенцев в секторе. Теперь же новая палестинская полиция должна была взять на себя ответственность за близлежащие палестинские населенные пункты в соответствии с заранее оговоренным разделением труда. Вывод израильских войск был встречен жителями Газы с огромной радостью и ликованием. Когда последние израильские солдаты покидали свои военные лагеря в Рафахе и Нусайрате под последний шквал камней, израильский флаг был заменен флагом Палестины. Двадцатисемилетний эксперимент по установлению израильского господства над двумя миллионами непокорных арабов символически и зримо подошел к концу.

Политика правительства по контролируемому выводу войск из Газы и Иерихона пользовалась широкой поддержкой населения. Как ни старались лидеры оппозиции, им не удалось вызвать протест народа против решений правительства. Парадокс заключался в том, что правительству нужна была сильная ООП, чтобы осуществить урегулирование в Газе и Иерихоне, но сильная ООП могла только укрепить решимость палестинцев бороться за собственное государство. Израильский премьер-министр не овладел искусством любезно уступать; председатель ООП мог быть не менее любезным и недостойным, сражаясь по каждому, пусть даже незначительному вопросу, чтобы добиться последней возможной уступки.

Долгожданный приезд Ясира Арафата в Газу 1 июля показал, какой ужас и отвращение он продолжает вызывать у израильтян даже после своего исторического рукопожатия с премьер-министром. Таким образом, визит Арафата стал моментом истины во внутренней политике Израиля. Лидеры Ликуда восприняли этот визит как повод для демонстрации силы, объединившись с лидерами ультраправых партий "Цомет" и "Моледет". Их антиарафатовская риторика достигла истерического уровня. Но митинг, организованный "национальным лагерем" на Сионской площади Иерусалима, перерос в бесчинства около десяти тысяч ультраправых против арабских прохожих и имущества в Старом городе. Последовавшая за этим оргия насилия ничем не укрепила позиции сторонников "жесткой линии" в глазах израильской общественности. Митинг не только не возбудил народ против политики правительства, но и обернулся против его организаторов, предоставив министрам желанную возможность выступить с осуждением правого экстремизма.

Правительство сохранило приверженность миру с палестинцами, несмотря на протесты правых и террористические атаки, предпринятые ХАМАС и "Исламским джихадом" с целью сорвать мирные переговоры. 28 сентября 1995 г. в Вашингтоне Ицхаком Рабином и Ясиром Арафатом в присутствии Билла Клинтона, Хосни Мубарака и короля Иордании Хусейна было подписано Временное израильско-палестинское соглашение о Западном берегу реки Иордан и секторе Газа. В народе оно получило название "Осло-2". Это соглашение, ознаменовавшее собой завершение первого этапа переговоров между Израилем и ООП, включало в себя и заменяло собой соглашения по Газе и Иерихону, а также ранние соглашения по расширению прав и возможностей. Временное соглашение было всеобъемлющим по своему характеру и вместе с различными приложениями составило более трехсот страниц. С точки зрения изменений на местах оно было весьма значимым. Оно предусматривало проведение выборов в Палестинский совет, передачу ему законодательных полномочий, вывод израильских войск из палестинских населенных пунктов и разделение Западного берега на три зоны - А, В и С. К зоне А относились палестинские города и городские районы, к зоне В - палестинские деревни и менее густонаселенные районы, к зоне С - земли, конфискованные Израилем под поселения и дороги. Территория А была передана под исключительный контроль палестинцев, а территория С - под исключительный контроль Израиля, причем в зоне В палестинцы осуществляли гражданскую власть, а Израиль продолжал отвечать за безопасность. По условиям этого соглашения Израиль уступил палестинцам гражданский контроль почти над третью Западного берега. Четыре процента территории Западного берега (включая города Дженин, Наблус, Калькилья, Тулькарем, Рамаллах, Вифлеем и Хеврон) перешли под исключительный контроль палестинцев, а еще 25% - под административно-гражданский контроль. В секторе Газа Израиль сохранил контроль над 35% территории, на которой располагались еврейские поселения и дороги, ведущие к ним, а остальная часть была передана Палестинской автономии. Таким образом, Осло II стало важным этапом в процессе прекращения принудительного контроля Израиля над палестинским народом.

5 октября Ицхак Рабин выступил в Кнессете с исчерпывающим обзором "Осло-2" и тех идей, которые лежали в его основе. Его речь неоднократно прерывалась возгласами со скамей оппозиции. Два члена Ликуда раскрыли черные зонтики - символы умиротворения Гитлера Чемберленом в Мюнхене. В ходе выступления Рабин изложил свою концепцию постоянного урегулирования: военное присутствие, но без аннексии Иорданской долины, сохранение крупных блоков поселений у границы 1967 года, сохранение единого Иерусалима при уважении прав других религий, а также палестинское образование, которое будет меньше государства и территория которого будет демилитаризована. Тот факт, что Рабин изложил принципы постоянного урегулирования на заседании, посвященном временному урегулированию, говорит о его большой заинтересованности в переходе к следующему этапу. Рабина не слишком беспокоила перспектива создания палестинского образования, обладающего большинством признаков независимого государства. Но сначала он хотел, чтобы палестинские лидеры доказали, что на них можно положиться в ответственных действиях, особенно в борьбе с исламским террором. Постепенный подход соответствовал его темпераменту. Правые оппозиционные партии, напротив, считали, что их первоначальные опасения подтвердились. Мечта о неразделенной Земле Израиля явно умирала. Кнессет ратифицировал соглашение "Осло-2" с минимальным перевесом голосов: 61 голос "за", 59 - "против".

С палестинской стороны тоже было горькое разочарование результатами "Осло-2". Соглашение было основано на предположении, что вражда между двумя враждующими племенами утихнет в течение переходного периода, что откроет путь к справедливому окончательному урегулированию. Этого не произошло. Напротив, экстремисты с обеих сторон сделали все возможное, чтобы сорвать соглашение. На Западном берегу и в секторе Газа произошло серьезное падение уровня жизни, вызванное, в частности, частыми закрытиями израильской границы. Кроме того, не было достигнуто существенного улучшения прав человека, чтобы компенсировать растущую безработицу, бедность и материальные трудности. Права человека постоянно приносились в жертву во имя "безопасности" как Израилем, так и Палестинской автономией. Хуже всего то, что на палестинских землях продолжали строиться израильские поселения, что было явным нарушением духа, если не буквы, соглашения, подписанного в Осло. В секторе Газа, где проживает всего пять тысяч еврейских поселенцев, Израиль контролирует треть территории и большую часть дефицитных водных ресурсов, в которых так нуждается миллион палестинских жителей. На Западном берегу Израиль сохранил контроль над водными ресурсами и более чем тремя четвертями территории. Продолжалось строительство поселений на Западном берегу и особенно в Восточном Иерусалиме, а сеть объездных дорог, казалось, была призвана предотвратить возможность создания палестинского государства. Во всех этих различных отношениях процесс Осло фактически ухудшил ситуацию на оккупированных территориях и поставил под сомнение стремление палестинцев к созданию собственного государства.

Сирийская трасса

Переговоры по сирийскому направлению шли параллельно с палестинским. Стратегия Рабина заключалась в том, чтобы отделить сирийское направление от палестинского, иорданского и ливанского. Он регулировал темп переговоров с Сирией в зависимости от того, что происходило на других направлениях. Придя к власти, он определил двух кандидатов на прорыв в двусторонних переговорах: палестинцев и Сирию. Он считал, что Израиль должен заключать только один мир за раз, но у него не было твердых предпочтений относительно того, кто должен быть первым партнером.

Американцы отдавали предпочтение Сирии и предлагали свои добрые услуги в попытке посредничества в урегулировании с ней. Культурная пропасть между Израилем и Сирией была гораздо глубже, чем между Израилем и палестинцами, и потребность во внешнем посреднике, соответственно, была выше. С согласия обеих сторон американские официальные лица играли активную роль в управлении переговорами на сирийском направлении. Президент Клинтон провел две встречи с президентом Асадом, а госсекретарь Уоррен Кристофер совершил несколько рабочих визитов в регион, курсируя между Иерусалимом и Дамаском. При всей своей активности американская роль не соответствовала ожиданиям Рабина. Рабин ожидал, что Америка использует свои рычаги воздействия на Сирию, чтобы продвинуть ее к урегулированию, в то время как Кристофер практически ограничился передачей сообщений туда и обратно.

В лице Хафеза аль-Асада Рабин столкнулся с грозным противником. В политической карьере Асада доминировало стремление вернуть Голанские высоты, которые Сирия уступила Израилю, когда он был министром обороны в 1967 г., а также более широкое геополитическое соперничество с Израилем за господство в регионе. Суть его стратегического мышления всегда заключалась в том, что арабы должны стремиться к созданию достаточной силы сдерживания, чтобы сдержать Израиль. В противном случае им не останется ничего другого, как подчиниться его диктату. Концепция всеобъемлющего мира выросла у Асада во многом из того же корня, что и его стремление к "стратегическому паритету". В его понимании мир был неделим. Только всеобъемлющее урегулирование могло защитить арабское окружение от израильских посягательств и помешать Израилю отбирать одну за другой слабые арабские стороны. Асад согласился участвовать в мирном процессе, начатом в Мадриде, но все время настаивал на едином арабском фронте, ведущем к заключению соответствующих мирных договоров, основанных на резолюциях ООН и принципе "земля в обмен на мир". Что касается Сирии, то он принял формулу "полный уход ради полного мира".

Когда сирийцы говорили о полном уходе Израиля с Голанских высот, они имели в виду отход к линиям перемирия от 4 июня 1967 года. Израильтяне же предпочитали в качестве точки отсчета международную границу, согласованную между Великобританией и Францией в 1923 году. Разница между этими двумя границами была невелика с точки зрения территории, но первая предполагала сирийское присутствие вдоль северо-восточного побережья Галилейского моря, а также контроль над районом Аль-Хамма к югу от озера.

Первая встреча израильских чиновников, представлявших правительство Рабина, с сирийскими официальными лицами состоялась в Вашингтоне 24 августа 1992 года. Сирийскую делегацию на переговорах возглавлял Муваффак аль-Аллаф, израильскую - Итамар Рабинович, профессор истории Ближнего Востока Тель-Авивского университета и личный друг Ицхака Рабина. Обе делегации встретились в конференц-зале Госдепартамента, и при входе не было рукопожатий. Поскольку председательствующего не было, Рабинович решил открыть дискуссию. В своей вступительной речи, одобренной Рабином, он заявил, что Израиль не только желает вести мирные переговоры, но и понимает, что за мир ему придется вернуть землю. Он объявил, что его правительство признает, что резолюция ООН 242 во всех ее частях применима к переговорам с Сирией. Это заявление явилось фундаментальным изменением позиции Израиля. Если правительство Шамира отвергало принцип обмена территории на Голанских высотах на мир, то правительство Рабина приняло его.

В 1991 г. Рабинович опубликовал книгу об арабо-израильских мирных переговорах после 1948 г. под названием "Непройденный путь". Непосредственно перед встречей Рабинович надписал экземпляр этой книги. Посвящение гласило: "Послу Аллафу в надежде, что на этот раз дорога будет выбрана". Закончив вступительную речь, Рабинович поднес книгу к Аллафу и протянул руку. Аллаф взял книгу и пожал руку Рабиновичу. Это было прекрасное начало. Бушра Канафани, представитель сирийской делегации в Вашингтоне, высоко оценила новый подход Израиля, назвав его "конструктивным" и отражающим свежий "политический менталитет". Рабин, однако, отказался вступать в территориальные дискуссии с сирийцами до того, как они примут на себя обязательства по установлению полных дипломатических отношений, открытию границ и нормализации обстановки. Делегации двух стран продолжали встречаться, но по основным вопросам - сирийскому определению мира и масштабам вывода израильских войск - они практически не продвинулись.

Когда Рабин окончательно понял, что сирийцы не будут обсуждать другие элементы мирного урегулирования, пока не убедятся в намерении Израиля осуществить полный уход, он сделал шаг навстречу. На встрече с Кристофером в Иерусалиме 3 августа 1993 г. он впервые поднял вопрос о возможности полного ухода с Голанских высот, причем без согласования с кабинетом министров и министром иностранных дел. Рабин был крайне осторожен и осмотрителен. Он опасался, что Асад воспользуется территориальными обязательствами, а затем найдет предлоги для отсрочки мирного урегулирования. Вместо того чтобы брать на себя обязательства, Рабин задал вопрос: "Готова ли Сирия подписать мирное соглашение с Израилем, если будут удовлетворены ее требования о полном выводе войск? ... Готова ли она к реальному миру, включая открытые границы и дипломатические отношения?" Ссылаясь на мирный договор с Египтом как на прецедент, Рабин заявил, что до завершения вывода войск Израилю необходимо создать определенные элементы мира: посольства, открытые границы и меры безопасности. Он добавил, что для завершения вывода войск с Голанских высот Израилю потребуется пять лет, упустив из виду, что вывод войск с Синайского полуострова был осуществлен за три года. В конце беседы Рабин сказал Кристоферу: "Это предположение, которое вы можете озвучить перед ними, но это будет ваше предположение". Короче говоря, не беря на себя никаких прямых обязательств, Рабин хотел, чтобы Кристофер изучил реакцию Сирии на предложение о полном мире с Израилем, ведущем к полному уходу Израиля с Голанских высот в течение пяти лет.

Кристофер встретился с Асадом 4 августа и на следующий день вернулся в Иерусалим, чтобы доложить Рабину об этой встрече. По мнению Кристофера, Асад положительно отреагировал на предложение Рабина, так как принял "базовое уравнение" мира в обмен на вывод войск. Однако Рабин был глубоко разочарован ответом Асада, поскольку, хотя Асад вроде бы и согласился на договорной мир в обмен на полный вывод войск, он высказал ряд существенных оговорок и условий. Он не согласился предоставить Израилю некоторые элементы мира до завершения вывода войск. Он также не согласился с предложенным графиком, предусматривающим пять лет до завершения вывода войск, предложив вместо этого шесть месяцев. Асад также сказал Кристоферу, что его не устраивает термин "нормализация", и отклонил просьбу Рабина установить прямой и секретный канал связи. Поскольку ответ Асада не оправдал его ожиданий, Рабин дал Пересу зеленый свет на завершение переговоров с палестинцами по каналу Осло.

Через три месяца, 12 ноября 1993 г., Клинтон сообщил Рабину, что сирийцы ожидают от Израиля подтверждения его готовности к полному выводу войск. Рабину не понравился термин "обязательство", и он предпочел назвать его депозитом, то есть условным обещанием, которое может быть отозвано. В ходе беседы не было ни одного конкретного упоминания о границах 4 июня 1967 года. В последующие несколько месяцев сирийцы дали понять, что полный отход означает отход к линии 4 июня 1967 г., а не к международной границе 1923 г., проходящей дальше на восток. 2 мая 1994 г. Кристофер доложил Рабину, что Асад непреклонен в отношении линий 4 июня: если это не будет согласовано, переговоры не могут быть продолжены. Решающий разговор об этих линиях состоялся 18 июля 1994 года. Кристофер сказал, что для него очень важно иметь возможность сказать Асаду, чего можно ожидать, если он выполнит условия Рабина. Рабин ответил: "Вы можете сказать ему, что у него есть все основания ожидать такого исхода, но израильтяне не будут его озвучивать до того, как будут удовлетворены все наши потребности. Вы можете сказать ему, что это ваше понимание, но что он не сможет получить это, если не выполнит наши требования". Кристофер заметил: "Я буду держать это в кармане, а не класть на стол". Исходя из этого замечания, кодом переговоров по линиям 4 июня 1967 года стал File Pocket.

Позднее сирийцы утверждали, что в июле 1994 г. они получили обязательство о полном отходе Израиля к границам, существовавшим на 4 июня 1967 г., и что это послужило основанием для возобновления переговоров на уровне послов в Вашингтоне. Итамар Рабинович, назначенный к тому времени послом в Вашингтоне, продолжал возглавлять израильскую делегацию на переговорах с Сирией. Он был протеже и близким доверенным лицом премьер-министра и докладывал ему о переговорах с Сирией напрямую, минуя МИД. Главой сирийской делегации стал Валид аль-Муалем, посол в Вашингтоне с 1990 года.

Муалем рассказал о ходе переговоров в интервью, отличающемся необычной глубиной и откровенностью для представителя жестко контролируемого сирийского режима. По словам Муалема, целый год потребовался для окончательной выработки соглашения о полном отводе войск к границам по состоянию на 4 июня 1967 г., но это соглашение позволило начать переговоры по другим элементам мирного урегулирования, которые премьер-министр Рабин называл "четырьмя ножками стола". Помимо вывода войск, к ним относятся нормализация обстановки, меры безопасности и график реализации различных мер, по которым было достигнуто соглашение.

Основным предметом разногласий в сфере безопасности стало требование Израиля сохранить на Голанах станцию раннего предупреждения после вывода войск. Сирия заявила, что это будет нарушением ее суверенитета. Во-вторых, Израиль потребовал сократить численность сирийских войск на границе. В-третьих, Израиль настаивал на том, чтобы демилитаризованная зона простиралась только на юг от Дамаска. Сирийцы отказались от всех этих требований. Они посчитали, что опасения Израиля по поводу своей безопасности сильно преувеличены, учитывая имеющиеся в его распоряжении передовые технологии, численность и качество вооруженных сил, а также ядерный арсенал.

Сирия также отвергла предложения Израиля по нормализации отношений, и Муалем объяснил причины этого: "Они хотели, чтобы мы убедили их общественность в том, что мир в их интересах. Мы подготовили нашу общественность к миру с Израилем. Многое изменилось в наших СМИ. Но они хотели, чтобы мы выступали в израильских СМИ, чтобы подготовить израильское общественное мнение. Они хотели, чтобы мы разрешили израильтянам посещать Сирию. Мы расценили такую настойчивость как негативный знак: Когда ты не готовишь свою общественность к миру с соседом, это означает, что у тебя нет намерения заключать мир". Израильтяне также хотели открытых границ и открытых рынков для своих товаров. Сирийцы боялись подвергать свою экономику и зарождающуюся промышленность израильскому проникновению, поскольку их доход на душу населения составлял 900 долл. в год, а израильтян - 15 тыс. долл. в год. Однако Муалем отрицает, что Сирия несет ответственность за медленный темп прогресса на переговорах. Израиль, по его словам, двигался очень медленно и осторожно до тех пор, пока не было заключено соглашение Осло-2 с палестинцами. "Рабин был неохотным, подозрительным, очень осторожным", - заметил Муалем. "Он двигался очень медленно, дюйм за дюймом".

В знак серьезной заинтересованности в переговорах сирийцы направили в декабре 1994 г. в Вашингтон начальника своего штаба Хикмата Шихаби для переговоров с его коллегой Эхудом Бараком. Переговоры прошли неудачно. Во-первых, сирийцы посчитали, что израильтяне не понимают, насколько важно направить на переговоры столь высокопоставленную фигуру. Сирийцев также оттолкнула высокомерная манера Барака и его склонность читать нотации. Не понравились сирийцам и жесткие меры безопасности, которые представил им Барак. Шихаби утверждал, что у Сирии гораздо больше оснований опасаться Израиля, чем наоборот, и что мир - лучшее решение всех проблем безопасности: если у вас есть мир, то вам не нужны сложные меры безопасности. Но самая серьезная проблема возникла из-за того, что Рабин не сообщил Бараку о своем условном согласии на границы 4 июня 1967 года. Напротив, Рабин дал указание ЦАХАЛу разработать планы только частичного ухода с Голанских высот. Американцы объяснили это противоречие тактикой торга Рабина и его желанием сохранить оба варианта. Однако сирийцы начали подозревать, что американцы намеренно вводят их в заблуждение относительно позиции Рабина, чтобы еще больше втянуть их в переговоры.

После провала встречи Клинтон написал Асаду два письма, направленных на возобновление переговоров между главами правительств. Асад ответил, что определение принципов и создание рамок для переговоров зависит от политиков. Соответственно, американцы взяли на себя инициативу по подготовке документа в тесной консультации с Валидом аль-Муалемом и Итамаром Рабиновичем. 22 мая 1995 года Сирия и Израиль согласовали окончательный вариант документа "Цели и принципы соглашений по безопасности" и передали его на хранение в Госдепартамент. Документ был важен тем, что в нем был закреплен принцип равенства и взаимности. В нем говорилось, что безопасность одной стороны не должна обеспечиваться за счет безопасности другой стороны.

Соглашение о принципах позволило возобновить переговоры на уровне начальников штабов. В конце июня 1995 года Хикмат Шихаби провел двухдневные переговоры в Форт МакНейр в Вашингтоне с новым начальником штаба Израиля Амноном Липкиным-Шахаком. Шахак, как и его предшественник, хотел, чтобы станция раннего предупреждения оставалась на Голанах даже после заключения мирного соглашения. Шихаби заметил, что глава израильской делегации, несомненно, знает окончательную линию отвода войск, имея в виду линию, намеченную на 4 июня 1967 года. Шахак ответил, что ему об этом ничего не известно. Один из помощников Шахака представил план ЦАХАЛа по режиму безопасности. Шихаби принципиально отверг этот план, не останавливаясь на деталях, поскольку он не основывался на предположении об отводе войск к границам, существовавшим на 4 июня. Шихаби считает, что требования Израиля в сфере безопасности завышены и необоснованны. Он повторил свою убежденность в том, что мир сам по себе является лучшей гарантией безопасности. Соглашения по конкретным пунктам достигнуто не было. Тем не менее, израильтяне оставили в Вашингтоне впечатление, что они начали реальный диалог с сирийским военным ведомством.

По мнению Муалема, Рабин все это время диктовал темпы переговоров с Сирией, исходя из своих меняющихся приоритетов по отношению к другим арабским сторонам, участвующим в мирном процессе. Например, когда в сентябре 1993 г. он перешел на палестинское направление, он послал сообщение, что не может продолжать переговоры по сирийскому направлению, поскольку израильской общественности необходимо время, чтобы переварить соглашение в Осло. Поэтому он приостановил переговоры. В 1994 г. он перешел на иорданское направление, заявив, что израильской общественности нужно время, чтобы переварить мирный договор с Иорданией. И снова переговоры с сирийцами были приостановлены. И только после подписания израильтянами соглашения "Осло-2" в конце сентября 1995 г. они обратились к сирийцам и заявили, что хотят действовать очень быстро.

Что именно обещал Рабин сирийцам, с точностью установить невозможно. Одна из причин такой неопределенности заключается в том, что Рабин общался с Асадом не напрямую, а через добрые услуги американского госсекретаря. Стремясь добиться прорыва на сирийском направлении, Уоррен Кристофер, возможно, пошел дальше, чем следовало, раскрыв нижнюю планку Рабина. Этим можно объяснить последующее заявление сирийцев о том, что Рабин однозначно согласился на отход Израиля к границам, существовавшим на 4 июня 1967 года. Однако анализ переговоров на сирийском направлении не выявил четкого обязательства Рабина отступить на эти рубежи, и уж точно ничего не было написано на этот счет. Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что Рабин сам сознательно посылал Дамаску противоречивые сигналы в рамках продуманной стратегии торга. С одной стороны, он сообщил американцам, что при определенных условиях готов рассмотреть возможность отступления к границам, существовавшим на 4 июня 1967 года. С другой стороны, через своих начальников штабов он был менее конкретен в вопросе о линии отхода и настаивал на присутствии Израиля на Голанах даже в условиях мирного урегулирования.

Поэтому утверждение о том, что во время премьерства Рабина была упущена возможность установления мира между Израилем и Сирией, выходит далеко за рамки имеющихся фактов. Сирийцы ни разу не приблизились к тому, чтобы принять условия Рабина по нормализации отношений и обеспечению безопасности. Непреклонность сирийских условий мирного урегулирования заставила Рабина скептически отнестись к шансам на достижение соглашения. Его приоритетами на двусторонних переговорах были реализация соглашения в Осло и последующая работа над мирным договором с Иорданией. Но хотя Рабин не испытывал оптимизма по поводу перспектив достижения мира с Сирией, он не хотел брать на себя ответственность за провал переговоров. На самом деле у них с Асадом было много общего. Оба они были очень жесткими и подозрительными бывшими генералами. Рабин был одержим идеей сохранения безопасности Израиля, Асад - идеей восстановления суверенитета Сирии над каждым сантиметром Голанских высот. Оба были проницательными, медлительными и упрямыми переговорщиками. Оба были тверды как гвозди.

Мир с Иорданией

Изначально Рабин не был уверен в том, с кем следует заключать первое мирное соглашение - с палестинцами или с Сирией. Но после подписания соглашения в Осло он твердо решил, что вторым мирным партнером Израиля должна стать Иордания, а не Сирия. Все это время он придерживался принципа "один мир за один раз", в отличие от Шимона Переса, который хотел двигаться одновременно по всем четырем направлениям к конечной цели - всеобъемлющему миру на Ближнем Востоке.

Иордания оказалась в большей степени, чем любая другая арабская страна, затронута соглашением между Израилем и ООП. Через день после того, как соглашение было представлено миру, на гораздо более скромной церемонии в Государственном департаменте представители Иордании и Израиля подписали общую повестку дня для детальных переговоров, направленных на заключение всеобъемлющего мирного договора. Общая повестка дня представляла собой проект мирного договора. Ее основными компонентами стали вопросы границ и территорий, водных ресурсов, безопасности и беженцев. На документе стояла личная печать короля Хусейна, который на протяжении предыдущих четверти века принимал активное участие в поисках мира на Ближнем Востоке. Иордано-израильская программа была готова к подписанию в октябре 1992 года, но король предпочел подождать, пока не будет достигнут прогресс в отношениях между Израилем и палестинцами. Поэтому он был крайне недоволен, когда стало известно, что председатель ООП ведет собственные тайные переговоры с Израилем.

Даже после того, как король ознакомился с соглашением между Израилем и ООП и публично одобрил его, его отношение к нему оставалось несколько двойственным. С одной стороны, он чувствовал себя оправданным, поскольку все время утверждал, что арабам придется примириться с Израилем. С другой стороны, новый нечестивый союз между ООП и Израилем мог поставить под угрозу традиционное положение Иордании как "лучшего из врагов" по отношению к Израилю. Если Израиль и палестинское образование станут тесными экономическими партнерами, то результатом этого может стать инфляция и безработица на Восточном берегу, что приведет к политической нестабильности. Более половины населения Иордании, составляющего 3,9 млн. человек, - палестинцы. Если по каким-либо причинам произойдет приток палестинцев с Западного берега реки Иордан на Восточный берег, может усилиться давление с целью преобразования Иорданского Хашимитского Королевства в Палестинскую Республику. Одним словом, само выживание Иордании как отдельного государства может быть поставлено под вопрос.

Соглашение между Израилем и ООП имело последствия и для продвижения Иордании к демократии. Этот процесс начался с выборов в ноябре 1989 года и стал наиболее эффективным ответом на вызов исламских фундаменталистов. Очередные выборы были назначены на 8 ноября 1993 года. Однако сделка с Арафатом означала, что некоторые палестинцы могут в итоге проголосовать за два законодательных органа - один в Аммане, другой в Иерихоне. Мустафа Хамарнех, эксперт по конституции, объяснил ситуацию иностранному журналисту: "Сейчас для Иордании наступили чрезвычайно сложные времена. Ясир Арафат вытащил из шляпы не кролика, а проклятого верблюда".

Находясь в состоянии первоначального шока от соглашения между Израилем и ООП, король Хусейн дал понять, что намерен отложить выборы. Последующее решение о проведении выборов в соответствии с планом было обусловлено заверениями Израиля, полученными на секретной встрече. Личная дипломатия всегда играла решающую роль в отношениях между Иорданией и Израилем. Бесчисленное количество встреч состоялось между "маленьким и смелым королем", как называли Хусейна, и израильскими лидерами. В этот раз политический запрос на встречу на высоком уровне поступил от израильской стороны. Израильская ежедневная газета "Маарив" приводит данные разведки, согласно которым король чувствует себя "обманутым и обделенным вниманием" по отношению к этому соглашению. "Политический мир короля Хусейна рухнул вокруг него, и для его успокоения необходимы самые прямые средства", - якобы посоветовали израильскому премьер-министру. Будучи давним сторонником сотрудничества с Иорданией, Рабин прислушался к этому совету. В воскресенье, 26 сентября, он провел несколько часов в королевском дворце на курорте Акаба на Красном море, беседуя с королем и его советниками. Рабин заверил короля, что Израиль по-прежнему твердо привержен поддержанию его режима, что интересы Иордании будут защищены при решении палестинской проблемы, а будущая мирная стратегия будет тесно координироваться с Иорданией.

Всеобщие выборы, состоявшиеся 8 ноября 1993 г. и ставшие первыми многопартийными выборами с 1957 г., принесли то, что тщательно планировал король Хусейн: усиление консервативного, племенного и независимого блоков и решительный отпор Исламскому фронту действий, основной платформой которого было противодействие мирным переговорам с Израилем. В результате Хусейн получил податливый парламент для решения задачи арабо-израильского миротворчества. Это также дало повод предположить, что подписание иордано-израильского мирного соглашения неминуемо.

В переговорах, приведших к заключению мирного договора, основными участниками были король Хусейн, его младший брат, наследный принц Хасан, Ицхак Рабин и Шимон Перес. Американцы поощряли и поддерживали прогресс на иорданском направлении, но не играли активной посреднической роли, как на сирийском направлении, поскольку между лидерами существовали прямые каналы связи. На иорданском направлении главным лицом, принимающим решения, был король Хусейн. На переговоры с израильтянами он привнес богатый опыт ведения региональных и международных дел, чувство реализма и известные социальные навыки, которые помогли создать позитивную атмосферу, способствующую решению проблем. Принц Хасан сыграл важную роль и в проведении мирных переговоров. Он сочетал знания в области экономики с широким кругом интеллектуальных интересов, включая средневековую иудейскую теологию. Он удивлял и радовал израильских переговорщиков, даря им экземпляры своих эрудированных статей и книг с посвящением на иврите - языке, который он изучал в Оксфорде.

Отношение Хусейна к Пересу было двойственным. Он уважал его энергию, приверженность делу мира и постоянно генерируемые им фантастические идеи. С другой стороны, Хусейн не мог забыть, что Перес подвел его в связи с Лондонским соглашением в апреле 1987 года. Он видел в Пересе мечтателя и искателя публичности и не мог полностью доверять ему. К Рабину король относился с большим уважением, которое с течением времени только росло, поскольку тот говорил с точностью военного человека и, как правило, держал слово. Личное доверие между королем и премьер-министром стало ключом к прогрессу на иорданском направлении. "У нас были уникальные отношения", - с тоской вспоминал король после смерти Рабина. "Я чувствовал, что он много раз ставил себя на мое место. Я ставил себя в его положение. Мы не пытались набрать очки друг у друга. Мы пытались выработать что-то работоспособное, приемлемое для обоих наших народов, что-то сбалансированное, что-то разумное. И именно такой подход был у нас, и именно так нам удалось достичь результата". Рабин и Хусейн возглавили политические переговоры, в то время как Перес и Хасан отвечали в основном за экономические аспекты мирного процесса.

Трехсторонний экономический комитет Израиль-Иордания-США был создан 1 октября 1993 года на встрече в Белом доме между Биллом Клинтоном, принцем Хасаном и Шимоном Пересом. Этот форум сначала собирался в Вашингтоне, а затем периодически проводил свои заседания в регионе. Были созданы подгруппы для обсуждения конкретных вопросов, таких как торговля, финансы, банковское дело, гражданская авиация, совместные проекты в Иорданской долине. Если встреча в Белом доме была открытой, то 2 ноября Перес тайно встретился с Хусейном во дворце Хашимия на окраине Аммана, чтобы обсудить политические и экономические аспекты перспективного мирного соглашения. Перес сильно преувеличил результаты встречи с человеком, которого он когда-то называл "его королевской застенчивостью". Он вернулся в Израиль в эйфорическом настроении, делая многозначительные намеки на то, что мирный договор с Иорданией неминуем. "Запишите 3 ноября в свои календари как историческую дату", - сказал он журналистам. "Все, что нужно, - это ручка для его подписания". Иорданцы были огорчены такой неосмотрительностью Переса. Хусейн предупредил Рабина, что больше не будет никаких секретных встреч, если их не удастся сохранить в тайне. Рабин также был в ярости на Переса и решил оставить миротворчество в своих руках.

Тем временем продолжал свою работу Трехсторонний экономический комитет, и именно иорданцы предложили перенести его из Вашингтона в регион. Их целью было разъяснение общественному мнению потенциальных выгод мира. Пятое заседание комитета состоялось 18-19 июля 1994 года в Эйн-Авроне, на границе к северу от Акабы и Эйлата. На следующий день в иорданском отеле Dead Sea Spa состоялась публичная встреча Переса с премьер-министром и министром иностранных дел Иордании Абдул-Саламом Маджали. Они обсудили планы строительства канала между Красным и Мертвым морем, объединения электросетей и превращения бесплодной пустыни Вади Араба в "Долину мира" с процветающими сельскохозяйственными, промышленными и туристическими центрами. "Полет, - сказал Перес, - занял всего пятнадцать минут, но он пересек пропасть сорока шести лет ненависти и войны".

Израильтяне предложили заключить мирный договор и даже представили его проект в конце 1993 года, но иорданцы отказались его обсуждать. Вместо этого они попросили предоставить им "позиционные документы" с различными предложениями Израиля, чтобы обезопасить себя от критики со стороны арабского мира в случае утечки информации. Король Хусейн действовал осторожно и прикрывал свои фланги. Он и Рабин провели ряд встреч. Первая из них проходила 6-7 октября 1993 г. в Акабе в королевском дворце с ночевкой. Король внушил своему гостю то значение, которое он, как хашимитский монарх, придает своему положению хранителя мусульманских святынь в Иерусалиме. Именно на этой встрече лидеры двух стран начали работу над тем, что впоследствии стало Вашингтонской декларацией.

28 мая 1994 г. Рабин встретился с Хусейном в лондонском доме последнего, чтобы проанализировать прогресс, достигнутый их помощниками. На этой встрече Хусейн впервые услышал о том, что Израиль готов предоставить Иордании привилегированное положение в деле охраны мусульманских святынь в Иерусалиме в рамках любого будущего мирного урегулирования. Это стало поворотным моментом в переговорах. Хусейн согласился на совместную декларацию принципов, за которой должны были последовать детальные переговоры о заключении мирного договора. Он также согласился на публичную встречу с Рабином в Белом доме в октябре, а Рабин в ответ пообещал рекомендовать американскому президенту и Конгрессу списать долги Иордании перед США. Сам Хусейн представил решение о публичной встрече как совместное решение, которое возникло естественным образом в результате прогресса на переговорах:

То, что мы не объявляли о мирных контактах публично на протяжении всего времени, объясняется взаимной договоренностью. Сначала мы были настолько далеки друг от друга, что анонсировать встречи было бы бесполезно. Эти встречи позволили нам лучше узнать друг друга. Они позволили нам время от времени анализировать наши позиции, чтобы понять, есть ли шанс на прогресс. Они, конечно, меняли атмосферу, но мы с самого начала договорились о том, что будем молчать о них до тех пор, пока у нас не появится что-то существенное, чтобы в нужный момент все это не пропало.

Я вернулся домой, собрал парламент и сообщил им, что мы решили встретиться. Я также сделал заявление в Соединенных Штатах, что не против публичной встречи с Рабином. Именно так люди ведут дела, другого пути нет. И мы подготовили документ, который стал Вашингтонской декларацией. Сначала я хотел, чтобы первая встреча состоялась в Вади Араба. Но когда мы сообщили об этом американцам, президент Клинтон пригласил нас в Белый дом, и мы оба почувствовали, что американцы были нашими партнерами в попытках добиться чего-то в течение столь долгого времени, особенно президент Клинтон. Поэтому мы согласились. И мы пошли с документом, согласованным до мельчайших деталей, и отдали его в канцелярию президента в последний возможный момент вечером, чтобы он не попал в газеты до тех пор, пока не будет ратифицирован нами на следующее утро.

Широко разрекламированная встреча состоялась в Белом доме 25 июля 1994 года. Результатом этой встречи стала Вашингтонская декларация, подписанная премьер-министром Рабином и королем Хусейном при участии президента Клинтона в качестве церемониймейстера и свидетеля. Вашингтонская декларация положила конец военному положению между Иорданией и Израилем и обязала обе страны стремиться к достижению справедливого, прочного и всеобъемлющего мира на основе резолюций ООН 242 и 338. Израиль официально обязался уважать особую роль Иорданского Хашимитского Королевства в отношении мусульманских святынь в Иерусалиме и отдавать приоритет этой роли при проведении переговоров об окончательном статусе. Это стало серьезным ударом для Ясира Арафата, который считал контроль над святынями прерогативой палестинцев и претендовал на Иерусалим как на столицу будущего палестинского государства. Наконец, было объявлено о различных двусторонних мерах, таких как создание прямой телефонной связи, совместных электросетей, новых пограничных переходов, свободного доступа для туристов из третьих стран, а также о сотрудничестве между двумя полицейскими силами в борьбе с преступностью и контрабандой наркотиков.

В своей речи на саммите Рабин назвал всех официальных лиц, сыгравших роль в этом историческом повороте в отношениях с Иорданией. Перес не был упомянут. Это было сделано для того, чтобы подчеркнуть роль Рабина как миротворца. Поскольку это была всего лишь вторая встреча Рабина и Хусейна, Клинтон был несколько удивлен тем, насколько хорошо они были знакомы. "Скажите, как давно вы знаете друг друга?" - спросил он. "Двадцать один год, господин президент", - ответил Рабин. Хусейн с доброжелательной улыбкой поправил его: "Всего" двадцать лет.

Вашингтонская декларация, не предусматривавшая заключения мирного договора с Иорданией, получила широкую популярность во всех политических кругах Израиля. Кнессет одобрил ее 91 голосом против 3. Многие израильтяне в шутку говорили, что они бы тоже приветствовали Хусейна в качестве своего короля. Реакция населения была настолько восторженной, что даже Ликуд был вынужден отказаться от лозунга "Иордания - это Палестина", который был популяризирован Ариэлем Шароном и отражал предпочтительное для крайне правых решение палестинской проблемы: замену хашимитского режима на Восточном берегу палестинским государством. Биньямин Нетаньяху публично высоко оценил Вашингтонскую декларацию, а в частном порядке заявил наследному принцу Хасану, что позиция Шарона не разделяется ни им лично, ни его партией.

После церемонии подписания соглашения в Вашингтоне группы экспертов с обеих сторон приступили к работе над такими важными вопросами, как распределение водных ресурсов, демаркация границы и взаимная безопасность. Большинство встреч проходило в доме наследного принца Хасана в Акабе. В конце сентября израильтяне представили проект мирного договора, который стал основой для финального раунда переговоров. Для решения оставшихся проблем пришлось привлечь Рабина и Хусейна. Вечером 16 октября они встретились во дворце Хашимия со своими помощниками и работали всю ночь.

Самой сложной проблемой была демаркация границ, поскольку в конце 1960-х годов Израиль расширил свою восточную границу примерно на 360 кв. км, часть из которых превратилась в сельскохозяйственные угодья. Рабин и Хусейн встали на руки и колени, чтобы изучить огромную карту, разложенную на полу. Вместе они проработали всю линию от Эйлата и Акабы на юге до точки соприкосновения с Сирией на севере. В некоторых районах они договорились об обмене территориями. В других районах Хусейн со свойственным ему великодушием согласился разрешить израильским фермерам продолжать пользоваться землей, которую они обрабатывали, после того как она вернется под суверенитет Иордании. Что касается воды, то было решено, что иорданцы будут получать от Израиля на 50 млн. куб. м в год больше, и что обе страны будут сотрудничать в борьбе с нехваткой воды путем разработки новых водных ресурсов, предотвращения загрязнения и сокращения потерь. Важным элементом договора, с точки зрения Израиля, было обязательство Хусейна не позволять третьей стране размещать в Иордании войска, которые могли бы угрожать Израилю. В договор было включено обязательство Израиля уважать особое положение Иордании в Иерусалиме. Наконец, обе стороны договорились совместно работать над облегчением положения палестинских беженцев, нашедших убежище в Иордании.

Израильско-иорданский мирный договор был подписан премьер-министром Рабином и королем Хусейном 26 октября 1994 г. на пограничном пункте в пустыне Арава, который еще несколько дней назад был минным полем. На церемонии присутствовали президент Клинтон, министры иностранных дел США, России и Египта, а также представители ряда других арабских стран. Это событие транслировалось на огромную аудиторию по всему миру. Это был второй договор, заключенный между Израилем и арабским государством за последние пятнадцать лет, и первый, подписанный в этом регионе. Рабин, который годом ранее, пожимая руку Ясира Арафата в Белом доме, демонстрировал языком жестов такое раздражение, теперь пребывал в позитивно праздничном настроении. Он и Хусейн, казалось, наслаждались карнавальной обстановкой, когда в воздух были выпущены тысячи воздушных шаров, а высокопоставленные израильские и иорданские офицеры обменивались подарками. Рабин сказал, что настало время заставить пустыню цвести, а Хусейн пообещал теплый мир, в отличие от холодного мира с Египтом. Кнессет одобрил мирный договор с Иорданией большинством голосов 105 против 3 при 6 воздержавшихся.

Если отбросить риторику, то израильско-иорданский договор нес в себе потенциал для построения мира в полном смысле этого слова. Иордания стала второй арабской страной, подписавшей мирный договор с Израилем, но в одном отношении она была первой: до нее ни одна арабская страна не предлагала теплого мира. Профессор Шимон Шамир, который был послом Израиля и в Египте, и в Иордании, подчеркивает уникальность иорданского подхода к миру. Мир с Египтом был заключен под давлением возобновившихся военных действий, в условиях противодействия других арабских стран и в мире, где доминировала холодная война. Поэтому центральное место в мирном договоре занимали меры по обеспечению безопасности на Синае, а нормализация обстановки была для египтян лишь разменной картой. Мирный договор с Иорданией, напротив, был заключен после многих лет спокойного диалога и молчаливых договоренностей, легитимность которого обеспечили Мадрид и Осло, и в мире, маяками которого были глобализм, взаимозависимость и рынок. Соответственно, в договоре мало говорилось о безопасности и много - об экономическом сотрудничестве. Лидеры Иордании предпочитали термин "миротворчество" термину "нормализация", поскольку он обозначал совместную деятельность на благо обеих стран.

Король Хусейн считал мир венцом своего долгого правления и надеялся увидеть его плоды еще при своей жизни. Всякий раз, когда ему предлагали контролировать темпы продвижения мирного процесса, он отвечал, что, напротив, необходимо ускорить и расширить сотрудничество, чтобы укрепить мир. Он понимал, что мирный договор застал его народ врасплох, что многие из его палестинских подданных с трудом принимают его, что исламская и радикальная оппозиция сделает все возможное для его подрыва. Но он также понимал, что в конечном итоге мир будет оцениваться по его практическим результатам. Поэтому он придавал большое значение тому, чтобы превратить мир с Израилем в историю экономического успеха, выгоды от которой дошли бы до простых людей с улицы. Холодный мир, характерный для отношений между Египтом и Израилем, был чужд всему образу мышления Хусейна:

Я не могу понять термин "холодный мир". Я не понимаю, что он означает. У вас либо война, либо состояние без войны и без мира, либо мир. А мир по своей сути - это решение всех проблем. Это разрушение барьеров между людьми. Это сближение людей, познание друг друга. Это дети мучеников с обеих сторон, которые обнимаются. Это солдаты, воевавшие друг с другом, собираются вместе и обмениваются воспоминаниями о тех невозможных условиях, в которых они оказались в совершенно другой атмосфере. Это люди, которые собираются вместе и занимаются бизнесом. Настоящий мир устанавливается не между правительствами, а между людьми, которые обнаруживают, что у них одни и те же заботы, одни и те же проблемы, что они одинаково страдают, и что они оба могут что-то приложить для создания отношений, которые принесут пользу всем им.

Прогресс в миротворчестве не соответствовал этому видению. Экономические выгоды от мира для Иордании оказались незначительными. Сопротивление нормальным отношениям с Израилем оказалось гораздо глубже, чем ожидал Хусейн, и новая реальность, о которой он мечтал, не реализовалась. Король надеялся превратить мир с Израилем в мир народа, но в Иордании он был воспринят как мир короля. С израильской стороны мир с Иорданией по-прежнему пользовался огромной популярностью, как и сам король. И Рабин, и Перес понимали важность получения экономических дивидендов от мира. Но бюрократы при них действовали медленно и осторожно, и обещание, данное договором для развития реального мира, осталось в основном невыполненным.

Глава 14. Задание (1995-1996)

В процессе реализации соглашения в Осло Ицхак Рабин стал рассматривать Ясира Арафата как партнера на пути к миру. У двух лидеров было довольно разное видение соглашения в Осло. Рабин предполагал постепенное отсоединение от тех частей оккупированных территорий, которые не были необходимы для обеспечения безопасности Израиля или израильской колонизации, с последующим созданием демилитаризованного палестинского образования, которое было бы меньше, чем государство. Арафат предполагал уход Израиля практически со всех оккупированных территорий с последующим созданием суверенного палестинского государства со столицей в Восточном Иерусалиме. Политика правительства Рабина, направленная на расширение израильских поселений на Западном берегу реки Иордан в промежуточный период, усугубила трудности примирения этих двух концепций. Переговоры по определению окончательного статуса оккупированных территорий должны были начаться 4 мая 1996 года. Как повел бы себя Рабин на этих переговорах, сказать невозможно, поскольку он стал жертвой политического убийства.

Убийство премьер-министра

Три пули, выпущенные из пистолета с близкого расстояния в субботу вечером 4 ноября 1995 г., оборвали жизнь Ицхака Рабина в момент завершения митинга за мир на самой большой площади Тель-Авива. В премьер-министра стрелял еврейский фанатик правого толка. Рабин был срочно доставлен в больницу, где через час скончался от полученных ранений. Ему было семьдесят три года. В кармане его пиджака был найден аккуратно сложенный лист бумаги со словами песни, которую он пел на митинге, - "Песня мира". Он был испачкан его кровью и пробит одной из пуль убийцы.

На митинге собралось около 150 тыс. человек, которые продемонстрировали свою поддержку мирной политики правительства Рабина. Это была крупнейшая массовая демонстрация, которую Тель-Авив наблюдал с момента подписания соглашения с ООП в сентябре 1993 года. Обычно суровый и угрюмый Рабин выглядел сияющим и воодушевленным. Впервые на публике он избавился от амбивалентности, с которой относился к заключению мира с ООП. В прошлом его отношения с членами организации "Мир сейчас" были непростыми, но в этот раз он продемонстрировал свою безоговорочную благодарность за их поддержку. В тот вечер на трибуне произошла еще одна поразительная сцена: Рабин обнял Переса на глазах у ликующей толпы.

Рабин выступил с короткой и мощной речью. Он начал с личной ноты: "Я был солдатом 27 лет. Я воевал до тех пор, пока не было никаких перспектив на мир. Я верю, что сейчас есть шанс на мир, большой шанс, которым необходимо воспользоваться". Он пообещал, что его правительство исчерпает все возможности для достижения всеобъемлющего мира. Он выразил уверенность в том, что даже с Сирией можно будет заключить мир. И закончил свое выступление призывом: "Этот митинг должен стать сигналом для израильской общественности, для евреев всего мира, для множества людей в арабских странах и в мире в целом, что народ Израиля хочет мира, поддерживает мир, и за это я благодарю вас".

Израиль был потрясен известием об убийстве премьер-министра, и страна погрузилась в траур. Более миллиона человек прошли мимо гроба, установленного перед зданием Кнессета. Десятки тысяч молодых людей пришли на площадь, где был застрелен Рабин. Они зажигали свечи, возлагали цветы и пели песни в память о человеке, который закончил свою жизнь мучеником в борьбе за мир. После семи дней траура площадь была переименована в площадь Ицхака Рабина.

Рабин был похоронен с полными воинскими почестями на горе Герцля, национальном кладбище Израиля. Лидеры более восьмидесяти стран мира собрались в Иерусалиме за один день, чтобы почтить память погибшего лидера. Были представлены несколько арабских стран: Египет - президент Мубарак, Иорданию - король Хусейн, Оман, Катар, Тунис и Марокко - министры иностранных дел. Похороны показали всему миру, что Израиль больше не является страной, живущей в одиночестве, что он находится на пути к принятию в качестве части Ближнего Востока. Билл Клинтон выступил на могиле, закончив свою надгробную речь двумя словами на иврите: "Шалом, хавер" - "Прощай, друг".

Король Хусейн оплакал своего друга, произнеся красноречивую и богатую историческим резонансом надгробную речь. Как никто другой из арабских гостей, король почувствовал всю остроту момента. Впервые с 1967 года он приехал в Иерусалим, чтобы отдать дань памяти полководцу, возглавлявшему израильские войска в июньской войне. "Мы не стыдимся, - сказал король, - не боимся и полны решимости продолжить наследие, за которое пал мой друг, как и мой дед в этом городе, когда я был с ним еще мальчиком".

Единственным арабским лидером, отсутствие которого на похоронах бросалось в глаза, был другой партнер Рабина по борьбе за мир - Ясир Арафат. Арафат хотел присутствовать на похоронах, но по соображениям безопасности ему было приказано остаться дома. Тем не менее, он посетил вдову Лею Рабин в ее доме в Тель-Авиве, чтобы отдать дань уважения и выразить соболезнования. "Ицхак Рабин был героем мира", - сказал Арафат. "Я потерял друга. Это большая потеря для дела мира и для меня лично. Я потрясен и ужасаюсь этому трагическому событию". Лия Рабин в момент скорби проявила большую честность и мужество. Она отказалась пожать руку Биньямину Нетаньяху, лидеру партии "Ликуд", когда он пришел ее утешить, поскольку именно он сыграл роль в подстрекательстве, приведшем к убийству ее мужа. Лия была тронута искренностью и теплотой, которые Арафат излучал во время своего визита. "Иногда, - размышляла она, - мне кажется, что с арабами нам легче найти общий язык, чем с еврейскими экстремистами. Кажется, что мы живем в разных мирах". Рукопожатие Арафата, пояснила она, символизировало для нее надежду на мир, в то время как рукопожатие Нетаньяху такой надежды не выражало.

Убийство вывело на поверхность глубокие противоречия, возникшие в израильском обществе в связи с заключением мира с палестинцами. Убийца, Игаль Амир, был молодым мессианским сионистом, двадцати пяти лет от роду, студентом юридического факультета Бар-Иланского университета, очага правого политического и религиозного экстремизма. Амир родился в религиозной семье йеменитов после Шестидневной войны и, как и другие молодые люди его поколения, придерживающиеся мессианских взглядов, воспринимал победу Израиля как знак божественной благосклонности и постоянный залог земли.

Простую идеологию, которой руководствовался Игаль Амир, разделяли и многие другие представители религиозно-националистического лагеря. Еврейский народ, избранный народ, является законным владельцем земли обетованной, Земли Израиля. Палестинцы - пришельцы на этой земле и, как и все остальные арабы, заклятые враги. Когда палестинцы говорят о мире, им нельзя верить. Они хотят получить территории, освобожденные Израилем в 1967 г., чтобы вести свою истребительную войну против еврейского народа и государства Израиль. На выборах 1992 года Амир голосовал за расистско-националистическую партию "Моледет", которая выступала за депортацию палестинцев с территории Израиля.

На суде Амир признался, что убил Рабина, чтобы сорвать мирный процесс, и сослался на еврейский религиозный закон в поддержку убийства. Он поставил под сомнение легитимность правительства, отрицал право арабских граждан Израиля играть роль в израильской демократии и осуждал Рабина за отказ от поселенцев. Амир заявил суду, что, согласно галахе, еврей, отдающий свою землю врагу и подвергающий опасности жизнь других евреев, должен быть убит. Он назвал палестинцев нереформированными террористами и возложил на Рабина личную ответственность за убийства евреев, совершаемые ими. На руках Рабина, по его словам, кровь евреев. Комиссии по расследованию Амир сказал: "Когда я стрелял в Рабина, я чувствовал, что стреляю в террориста". Амир был приговорен к пожизненному заключению, но ни разу не выразил раскаяния в содеянном. Напротив, он гордился своим поступком и неоднократно заявлял, что исполнил волю Бога и избавил свою страну от родефа - преследователя.

Амир не был психически ненормальным. Он был вполне вменяем, но весьма экстремален в своих политических и религиозных убеждениях. Религиозный фанатизм сочетался у него с расистским национализмом в очень мощную смесь. Он также не был одиночкой. Он принадлежал к субкультуре, зараженной лихорадочным мессианизмом, порожденным Шестидневной войной. Он был, по словам писателя Зеэва Шафеца, "израильтянином, как пирог с хумусом". Он был обучен своими раввинами и, насколько я понимаю, нажимал на курок за них".

Шестидневная война оказала глубокое влияние на религиозный лагерь в Израиле и привела к возникновению "религиозного сионизма". Завоевание Западного берега реки Иордан, который как Иудея и Самария был частью библейского еврейского царства, убедило многих ортодоксальных раввинов и учителей в том, что они живут в мессианскую эпоху и что спасение уже близко. Война представляла собой действие Божественной руки и была "началом искупления". Почти сразу же эти раввины начали освящать землю своих предков и делать ее предметом религиозной страсти. Они сделали святость земли главным принципом религиозного сионизма. Отсюда следовало, что любой, кто готов был отдать часть этой священной земли, воспринимался как предатель и враг еврейского народа. В этом смысле убийство Рабина было религиозным убийством, совершенным с санкции ортодоксального раввина.

Блок "Гуш Эмуним" и созданные им поселения в Иудее и Самарии стали наиболее ярким выражением новой волны мессианизма, охватившей значительные слои израильского общества. Поселенцы "Гуш Эмуним" фактически превратили палестинцев в пришельцев на своей собственной земле. Если Партия труда спонсировала строительство поселений в надежде увеличить долю Израиля на спорной территории, то правые партии, как светские, так и религиозные, использовали идеологические причины для поддержки строительства поселений на всей территории Израиля. Зарождающееся поселенческое движение приобрело респектабельность, присовокупив свое дело к созданной Национально-религиозной партии (НРП). В НРП, крупнейшей из религиозных партий, тон стали задавать ортодоксальные раввины. В этих условиях НРП, исторический союзник Партии труда в правительстве, стала естественным союзником правых. Когда в 1977 г. к власти пришел Менахем Бегин, религиозные партии с радостью вошли в его правительство в качестве младших партнеров. Религиозные партии неуклонно двигались вправо, в то время как Ликуд становился все более религиозным; результатом стало все более тесное партнерство между ними.

Ицхак Рабин фатально недооценил страсти, обуревавшие религиозных правых, и опасность, которую они представляли для израильской демократии. Будучи глубоко светским человеком, он не понимал убеждений религиозных правых и был склонен рассматривать их как яростную, но маргинальную политическую группу. После резни в Хевроне его правительство объявило расистские партии "Ках" и "Кахане Чай" вне закона и посадило в тюрьму некоторых их активистов. Но он и его службы безопасности, очевидно, оказались не готовы к насилию со стороны других крайних представителей религиозных правых, по крайней мере, к насилию против евреев. Отношения Рабина с поселенцами всегда вызывали явную антипатию, но соглашение в Осло поставило его на путь столкновения с ними. На протяжении четверти века Израиль избегал принятия решений о будущем оккупированных территорий. В 1993 г. Рабин выбрал путь, отрицающий идею целостности родины и усилия поселенцев по ее удержанию. В 1967 г. Рабин был героем религиозных правых за участие в освобождении исторической родины, к 1993 г. он стал предателем, поскольку планировал отказаться от ее части. Подписав соглашение в Осло, Рабин подписал себе смертный приговор.

Израильская политика привычно груба, но нападки на Рабина после Осло достигли новых высот в своей ярости и злобе. Рабина обвиняли в пресмыкательстве перед иностранными государственными деятелями, в нанесении удара в спину, в готовности отступить к "границам Освенцима". Его чучело, одетое в нацистскую форму, красовалось на митингах оппозиции. Ортодоксальные раввины, в том числе два бывших главных раввина, призвали израильских солдат, руководствуясь галахой, не подчиняться любому приказу об эвакуации части территории Западного берега. Их заявления напоминали некоторые фетвы, или религиозные указы, исходящие от фундаменталистских религиозных лидеров в других странах Ближнего Востока. Ведущие представители оппозиции говорили, что Рабин не имеет мандата на проведение своей политики, поскольку его большинство в парламенте зависит от нееврейских депутатов Кнессета, получающих приказы от Ясира Арафата.

5 октября, в день, когда Кнессет большинством в один голос одобрил соглашение "Осло-2", на Сионской площади в Иерусалиме собрались тысячи демонстрантов. Лидеры оппозиции находились на трибуне, а демонстранты выставили чучело Рабина в форме СС. Биньямин Нетаньяху задал тон своей зажигательной речью. Сегодня на рассмотрение Кнессета было вынесено соглашение о капитуляции под названием "Осло-2", - сказал он. "Еврейское большинство государства Израиль не одобрило это соглашение. Мы будем бороться с ним и свергнем правительство". Нетаньяху назвал это соглашение кошмаром для безопасности и добавил: "Рабин наносит национальное унижение, соглашаясь с диктатом террориста Арафата".

За две недели до убийства писатель Моше Шамир заявил в радиопередаче: "Ицхак Рабин не является нацистским офицером, как его представили на этой картине. Но Рабин сотрудничает с тысячами нацистских офицеров, которых он привел в сердце Израиля, и передает им, под командованием их лидера Адольфа Арафата, для осуществления плана уничтожения еврейского народа".

Шимон Перес и новый Ближний Восток

В результате беспрецедентного шага 112 из 120 депутатов Кнессета рекомендовали президенту возложить на Шимона Переса задачу формирования правительства после убийства Рабина. Эта задача была решена быстро. Перес сменил Рабина и на посту премьер-министра, и на посту министра обороны. Эхуд Барак, бывший начальник штаба ЦАХАЛа, стал министром иностранных дел, а Йоси Бейлин - министром без портфеля в канцелярии премьер-министра. Перес вернулся к руководству страной на волне общественной симпатии и поддержки. Биньямина Нетаньяху многие считали политическим трупом. Опрос общественного мнения показал, что сразу после убийства Рабина только 23% избирателей поддержали бы его кандидатуру на пост премьер-министра. Но пуля, пронзившая сердце Рабина, убила и что-то внутри Переса. Блеск в его глазах исчез, и мало что осталось от его прежней жизненной силы, искры и боевого духа.

Перес представил свое правительство Кнессету 22 ноября 1995 года. В основных направлениях деятельности правительства не произошло существенных изменений по сравнению с правительством Рабина. В своей речи Перес пообещал продолжить движение по пути, проложенному покойным премьер-министром с 1992 года. Главными целями его правительства, по его словам, являются национальная безопасность и безопасность личности, сохранение демократического характера государства, продолжение мирного процесса путем реализации Временного соглашения с ООП и достижения полного мира с Сирией, Ливаном и другими арабскими странами. Перес поклялся бороться с насилием и экстремизмом. Его лозунгом было "Нет насилию, да миру". По словам Переса, от своего учителя и наставника Давида Бен-Гуриона он узнал, что быть "светом для народов" - это еврейское видение и израильская стратегия. Это была захватывающая речь, но Перес получил вотум доверия, набрав всего 61 голос - ранний признак того, что его власть нестабильна.

Тем не менее, вернувшись к власти, Перес продолжил пропагандировать свое видение мира как зари новой эры в регионе. Вариации на тему продолжали исходить из изобретательного политического ума Переса. "В прошлом, - объяснял он, - идентичность нации формировалась на основе особенностей ее народа, географии ее земли, уникальных свойств ее языка и культуры. Сегодня у науки нет национальной идентичности, у технологий нет родины, у информации нет паспорта". На "новом Ближнем Востоке", по стандартному выражению Переса, "будут доминировать банки, а не танки, бюллетени, а не пули, и единственными генералами будут General Motors и General Electric".

Большинству соседей Израиля такое видение было не по душе. По их мнению, это означало перестройку Ближнего Востока с Израилем в центре. Их главный страх заключался в том, что военное господство Израиля в регионе может смениться экономическим. Сирийцы видели в новой риторике, звучащей из Иерусалима, не более чем маскировку для извечного стремления Израиля к доминированию в Леванте. Египтяне подозревали, что Израиль хочет взять на себя их традиционную роль политического лидера на Ближнем Востоке. Мохаммед Хейкал, главный арабский политический обозреватель, предупреждал, что мирный процесс подстраивается под интересы только Израиля. По его словам, "саудовская эра" закончилась, наступает "израильская эра". Исламисты по всему Ближнему Востоку были встревожены перспективой вестернизации их стран при посредничестве Израиля. Даже арабская интеллигенция относилась к видению нового Ближнего Востока с явным недоверием.

Сирия была знаменосцем арабского национализма. После отступления Египта, ООП и Иордании Дамаск стал последним редутом арабского сопротивления, добиваясь полного ухода Израиля с Голанских высот. Будучи министром иностранных дел, Перес часто критиковал подход Рабина к переговорам с Сирией. Прежде всего, Перес считал, что сосредоточение внимания исключительно на аспектах безопасности в соглашении с Сирией, как это делал Рабин, является тактической ошибкой. Если решать все вопросы одновременно, то у Израиля будет больше возможностей для маневра, а после достижения мира договоренности по безопасности будут достигнуты без особых проблем. Во-вторых, Перес считал, что Рабин преувеличивает стратегическую ценность Голанских высот. Реальная угроза, по мнению Переса, исходила от сирийских ракет класса "земля-поверхность", неконвенционального оружия и государственного терроризма, и против всего этого израильское присутствие на Голанах не могло быть защитой. Голанские высоты были важны главным образом как разменная карта для заключения мира. В-третьих, Перес критиковал Рабина за то, что тот в своих публичных заявлениях слишком много внимания уделял болезненной цене мира с Сирией и недостаточно - перспективной выгоде: всеобъемлющему миру с арабским миром и устранению угрозы новой арабо-израильской войны.

Через час после похорон Рабина Перес встретился с Биллом Клинтоном в отеле King David. Клинтон хотел знать, и сирийцы тоже просили его выяснить, будет ли Перес соблюдать якобы достигнутое его предшественником соглашение об отводе войск к границам по состоянию на 4 июня 1967 года в обмен на полный мир с Сирией. Перес, которого держали в неведении относительно переговоров с Сирией, был удивлен, узнав, что Рабин зашел так далеко. Тем не менее, он заявил Клинтону, что выполнит любые обязательства, данные Рабином, как в устной, так и в письменной форме. После встречи Перес вызвал Итамара Рабиновича и других официальных лиц, участвовавших в переговорах с Сирией, и потребовал предъявить все соответствующие документы. Затем он заменил Рабиновича на Ури Савира в качестве главы израильской делегации на переговорах с Сирией. И самое главное - он решил приложить все усилия для достижения прорыва на сирийском направлении.

В середине декабря Перес вылетел в Вашингтон, чтобы представить свой план возобновления переговоров с Сирией после шестимесячного перерыва. План был направлен на достижение всеобъемлющего мира и вдохновлен его видением нового Ближнего Востока. Перес заявил американцам, что готов начать переговоры на самом высоком уровне, по всем вопросам одновременно и без каких-либо предварительных условий. Перес выразил надежду, что переговоры будут носить менее формальный и более практический характер и будут вестись в максимально быстром темпе. Он высказался за то, чтобы начать переговоры на встрече на высшем уровне с Асадом, но это не было предварительным условием, а лишь предложением. Перес был настроен оптимистично и торопился добиться результата. Он рассчитывал, что мирный договор с Сирией или, по крайней мере, декларация принципов и встреча на высшем уровне с Асадом помогут ему победить на следующих выборах, намеченных на октябрь 1996 года. Однако его оптимизм не разделяли ни министр иностранных дел, ни военачальники.

Первые звуки из Дамаска были обнадеживающими, но изменения жесткой линии Сирии не произошло. Хотя Асад не исключил возможности встречи с Пересом в ходе переговоров, он отказался назвать дату. Прямые переговоры на уровне официальных лиц возобновились 27 декабря на плантации Wye в штате Мэриленд. На стол переговоров были вынесены одновременно все вопросы - границы, нормализация отношений, водные ресурсы, меры безопасности, но прогресс был незначительным. 24 января 1996 г. на плантации Уай открылся второй раунд переговоров с участием военных экспертов обеих сторон, но и он не принес положительных результатов. Из доклада Ури Савира Перес сделал вывод, что шансов достичь соглашения с Сирией до октября того же года нет. Поэтому он решил провести досрочные выборы, назначив их на 29 мая. По его расчетам, он мог получить мандат еще на четыре года пребывания у власти, а затем возобновить борьбу за соглашение с Асадом и за всеобъемлющий мир на Ближнем Востоке.

Неуступчивость Асада на переговорах стала для Переса горьким разочарованием. Его разочарование было тем сильнее, что приоритет, который он отдавал Асаду, шел в ущерб прогрессу в переговорах с Арафатом. Йосси Бейлин уже разработал основные положения соглашения о "постоянном статусе" в ходе ряда секретных встреч в Стокгольме. В этих встречах участвовали четыре академика - два израильтянина и два палестинца. Израильские ученые - д-р Яир Хиршфельд и д-р Рон Пундак - были первопроходцами соглашения в Осло; палестинские - д-р Хусейн Ага и д-р Ахмед Халиди. Израильские ученые отчитывались перед Бейлиным, палестинские - перед Абу Мазеном (Махмудом Аббасом). Бейлин не информировал ни Переса, ни Рабина о стокгольмском канале. 31 октября 1995 г., за три дня до убийства Рабина, Бейлин и Абу Мазен встретились в Тель-Авиве со своими советниками и нанесли последние штрихи на соглашение о "постоянном статусе". В книге, которая так и называется "Прикосновение к миру", Бейлин описывает эту встречу с острым чувством драматизма:

Абу Мазен был очень взволнован. Когда мы обнялись, я увидел, что его глаза слегка увлажнились. Здесь мы впервые коснулись самых деликатных вопросов этого процесса. Если процесс в Осло был прорывом и рамками, в которых мы узнали друг друга, то в Стокгольме мы имели дело с самой сутью конфликта. То, что мы откладывали в Осло, стало сутью в Стокгольме. Темы, по которым мы не верили, что сможем достичь понимания, здесь были согласованы в принципе. По-видимому, по крайней мере, в наших руках оказался документ, содержащий полное или почти полное решение 28-летнего, а может быть, и 100-летнего конфликта.

Основным положением плана Бейлина и Абу Мазена было создание демилитаризованного палестинского государства. План предусматривал аннексию Израилем около 6% территории Западного берега, где проживает примерно 75% еврейских поселенцев. Остальным поселенцам будет предоставлен выбор между компенсацией и сохранением палестинского суверенитета. Израиль придерживается своих притязаний на суверенитет над всей территорией Иерусалима, однако палестинцы признают столицей Израиля только Западный Иерусалим. Мусульманские святыни в Восточном Иерусалиме должны были получить экстерриториальный статус, но столица палестинского государства должна была находиться за пределами муниципальной границы города, определенной Израилем.

С точки зрения палестинцев, Стокгольмское соглашение представляло собой гигантский шаг вперед. Они могли получить государство, 94% территории Западного берега и компенсацию за оставшиеся 6% на пустынных землях к югу от Газы, а также столицу в Иерусалиме. Хусейн Ага назвал это соглашение "сделкой века". Из разговоров с Йосси Бейлином у Ага сложилось впечатление, что Рабин с большей вероятностью примет этот план, чем Перес, поскольку Рабин смирился с неизбежностью создания палестинского государства, в то время как Перес хотел оставить все варианты открытыми. Палестинцы подозревали, что идея Переса об окончательном статусе территорий представляет собой ряд анклавов, на которых невозможно будет построить палестинское государство. Они считали Рабина гораздо более надежным, чем Переса, поскольку для Рабина "да" означало "да", а "нет" - "нет", в то время как для Переса и "да", и "нет" означали "может быть". Хотя внешне с Пересом у них были более дружеские отношения, чем с Рабином, они считали Переса неуверенным в себе, а потому неспособным принимать жесткие решения и придерживаться их.

Через неделю после убийства Рабина Бейлин представил план Пересу, разложил перед ним карты и рассказал всю историю Стокгольмского канала. Бейлин рекомендовал принять план как в качестве основы для переговоров о постоянном статусе, которые должны были начаться 4 мая, так и в качестве платформы Лейбористского блока на выборах, намеченных на 29 октября. Но Переса не удалось убедить одобрить план по трем основным причинам: он хотел, чтобы были прописаны будущие отношения между Палестиной и Иорданией, считал идеи по Иерусалиму неадекватными и хотел сохранить Иорданскую долину в качестве стратегической границы Израиля.

В начале января 1996 г. Перес столкнулся с еще одним сложным решением. Служба общей безопасности Израиля - ШАБАК - обратилась к нему за разрешением на убийство Яхьи Айяша, так называемого "Инженера", который лично организовал несколько терактов с участием смертников ХАМАС, в результате которых погибли 50 и были ранены 340 израильтян. Израильские СМИ представили его как врага народа номер один, сильно преувеличив его статус в ХАМАС и умолчав о том, что организованные им теракты стали ответом на массовое убийство, совершенное доктором Барухом Гольдштейном в Хевроне в феврале 1994 года. В середине 1995 г. Айяш скрылся в Газе, а палестинская служба превентивной безопасности сообщила ШАБАКу, что он больше не будет организовывать нападения на израильтян. Но глава ШАБАКа, которого собирались снять с должности за то, что он не смог защитить Рабина, очень хотел запомниться последним впечатляющим успехом. Перес дал добро, полагая, что, помимо свершения сурового правосудия, операция поднимет моральный дух нации и спецслужб. 5 января Айяш был убит в Газе с помощью заминированного сотового телефона. Решение убить Айяша оказалось самой большой ошибкой в политической карьере Переса.

ХАМАС объявил Айяша мучеником и пообещал отомстить. 25 февраля, в конце священного месяца Рамадан, один из учеников Айяша взорвал себя в автобусе в Иерусалиме, в результате чего погибли все пассажиры. Вслед за этим в Ашкелоне, Иерусалиме и Тель-Авиве быстро последовали еще три страшных теракта, последний из которых произошел 3 марта. В результате этих терактов погибли 60 израильтян, многие получили ранения. Эти теракты серьезно подорвали авторитет Переса и его правительства. Впервые после убийства Рабина опросы общественного мнения показали, что Биньямин Нетаньяху опережает Переса. Тысячи правых устроили демонстрацию против премьер-министра и мирного процесса. Внутри собственной партии Перес оказался под давлением, требующим показать, что он может быть жестким в обеспечении безопасности Израиля, даже более жестким, чем Рабин. Перес приостановил переговоры с Палестинской администрацией (получившей в результате выборов 21 января высокую степень демократической легитимности), закрыл границы Израиля для палестинских рабочих с Западного берега реки Иордан и из сектора Газа, объявил тотальную войну ХАМАСу и "Исламскому джихаду". Тем не менее, он продолжал терять поддержку населения. Убийство Рабина еврейским фанатиком пошло ему на пользу; убийство израильтян мусульманскими фанатиками пошло Нетаньяху на пользу.

Перес также принял решение приостановить мирные переговоры с Сирией. Это решение также было продиктовано внутриполитическими соображениями. Перес не хотел идти на уступки Сирии в предвыборный период и тем самым подвергать себя атакам со стороны своих правых оппонентов. Заняв жесткую позицию в отношении Асада, Перес надеялся защитить свой фланг внутри страны в этот критический период. Причиной приостановки переговоров стало то, что Сирия должна была выбирать между укрывательством террористических организаций и ведением реальных мирных переговоров с Израилем. Сирия по-прежнему находилась в списке государств, спонсирующих международный терроризм, составленном Госдепартаментом США. В Дамаске находились штаб-квартиры Народного фронта освобождения Палестины и Демократического фронта освобождения Палестины. Там же находятся офисы "Хизбаллы", ХАМАС и "Исламского джихада". Поскольку Асад был ему так несимпатичен, Перес воспользовался случаем и перешел в наступление, обвинив сирийского лидера в пособничестве террористическим организациям.

В отчаянной попытке поддержать правительство Переса и мирный процесс 13 марта в Шарм-эль-Шейхе был проведен антитеррористический саммит. На саммите были представлены 27 стран, в том числе несколько арабских стран и Палестинская автономия. Сирия и Ливан отказались от участия. Заседание в основном состояло из пустых слов, но в какой-то мере оно позволило создать впечатление, что арабский мир или его часть продолжают поддерживать израильского лидера, находящегося в состоянии войны, в вопросах мирного процесса. Билл Клинтон не преминул осыпать Израиль похвалами, пообещав безоговорочную поддержку в кампании по пресечению исламского насилия. Вклад самого Переса в саммит был рассчитан на его внутреннюю аудиторию. Он прочитал палестинцам лекцию о том, что они обязаны пресечь деятельность "убийственных командных центров" в своей среде, и осудил Иран как страну, которая "инициирует, поощряет и экспортирует насилие и фанатизм". Он подчеркнул ценность совместных действий против мусульманских экстремистов, но саммит не принес никаких существенных результатов, кроме демонстрации международной солидарности с Израилем в его борьбе с исламским террором.

Одной из исламских стран, налаживающих тесные оборонные связи с Израилем, была Турция. Отношения между двумя странами улучшились после начала мирного процесса, спонсируемого США, после войны в Персидском заливе. Хотя Турция является мусульманской республикой, ее светское правительство признает родство с Израилем. Это были единственные правительства западного типа на Ближнем Востоке, и оба они находились в процессе установления более тесных связей с Европейским Союзом. В конце 1950-х годов и Иран, и Турция были включены в союз периферии, который Израиль пытался создать против арабских государств, составляющих ядро Ближнего Востока. Теперь, когда Исламская Республика Иран оказывала материальную помощь "Хизбалле" и ХАМАСу, Израиль предпринял усилия по привлечению Турции в качестве противовеса Ирану и ближайшему арабскому союзнику Ирана - Сирии. Еще одно изменение коснулось американской позиции. Если в конце 1950-х годов США отказывались втягиваться в периферийный альянс, то в 1990-е годы Турция стала ключевым игроком в ближневосточном устройстве Вашингтона, и администрация Клинтона бросила все свои силы на формирование союза между двумя своими региональными протеже.

Соглашение о военном сотрудничестве было подписано двумя странами в феврале 1996 г., но объявлено о нем было лишь два месяца спустя. Турция разрешила израильским ВВС использовать свое воздушное пространство и базы. Израиль обязался поставлять военную технику и модернизировать истребители-бомбардировщики Phantom, стоящие на вооружении турецких ВВС. Одним махом Израиль значительно расширил свой оперативный радиус действия: он мог наносить удары по Сирии с двух направлений, а также размещать свои истребители у порога Ирана. Соглашение встревожило арабские и исламские страны. Сирия напомнила Турции о резолюции Организации Исламская конференция, поддержанной Анкарой, согласно которой все члены ОИК должны воздерживаться от любого военного сотрудничества с Израилем, пока он продолжает оккупировать арабские земли. Лига арабских государств назвала соглашение "актом агрессии" и прямой угрозой для своих членов. Министр иностранных дел Египта Амр Муса заявил, что оно приведет к новой напряженности на Ближнем Востоке. Иракская пресса заявила, что соглашение "поощрит сионистское образование продолжать свою политику оккупации и колонизации". Ливия заявила, что соглашение дает израильтянам "опасный и вульгарный прорыв, который будет служить их планам доминирования в регионе". Соглашение грозило поляризацией региона на "лагерь мира", состоящий из тех, кто поддерживает США и Израиль, и "лагерь войны", состоящий из тех, кто не поддерживает.

Операция "Гроздья гнева

Турецко-израильское соглашение вызвало нескрываемую тревогу в Дамаске. Сирийский режим почувствовал себя окруженным, и его ощущение изоляции усилилось. Если и существовала какая-то перспектива примирения Сирии с Израилем, то турецкое соглашение положило ей конец. Но первым объектом усиленной "антитеррористической" кампании Израиля стал Ливан. Зыбкое противостояние на израильско-ливанской границе уже давно разладилось. Хизбалла" начала обстреливать ракетами "катюша" поселения в северной Галилее и активизировала атаки на израильские части и их клиентское ополчение - Южноливанскую армию - внутри самопровозглашенной зоны безопасности Израиля на юге Ливана. ОАС потеряла желание воевать. Неписаные правила, установленные США в июле 1993 г., предусматривали, что "Хизбалла" не будет запускать ракеты по территории Израиля, а Израиль не будет наносить удары по гражданским объектам за пределами своей зоны безопасности. Эти правила нарушались обеими сторонами, причем каждая сторона утверждала, что другая сделала это первой. Хизбалла" рассматривала себя как суррогатный объект для выражения недовольства Израиля терроризмом ХАМАС и других группировок. Но главной целью ее боевых действий было изгнание Израиля с его позиций в Южном Ливане. Израиль везде видел руку Ирана, а Сирия была не склонна использовать свое влияние для обуздания "Хизбаллы", пока не было подвижек в переговорах по Голанским высотам. Все это превращалось в запутанную паутину.

Внутриполитическая ситуация в Израиле делала Ливан заманчивой целью для военного вмешательства. Израильская общественность жаждала возмездия. Атаки "катюш" дали Пересу шанс доказать, что он не уклоняется от жестких военных действий, и он воспользовался этим шансом, хотя и довольно нерешительно. Колебался потому, что на горьком опыте хорошо знал, чем чревата интервенция в Ливан, но и генералы, и партийные советники по разным причинам убеждали его перейти от дипломатии к военным действиям. Операция "Гроздья гнева" была призвана обеспечить безопасность Галилеи путем бомбардировок партизан "Хизбаллы" в Южном Ливане, но ее другой целью было превратить Переса в "жесткого человека" израильской политики в преддверии решающих всеобщих выборов. Соединенные Штаты молчаливо поддержали агрессию Израиля против беззащитного соседа.

Конечной целью операции "Гроздья гнева" была Сирия. Израильские военные планировщики и министр иностранных дел Эхуд Барак, который в качестве начальника штаба руководил израильским нападением на Ливан в июле 1993 года, хотели вытеснить основную массу гражданского населения с юга на север Ливана, чтобы расчистить территорию для массированного удара по "Хизбалле" и навязать и "Хизбалле", и Сирии изменение правил игры 1993 года. В основе этих действий лежала жесточайшая политика связей. Идея заключалась в том, чтобы оказать давление на гражданское население Южного Ливана, чтобы оно оказало давление на правительство Ливана, чтобы оно оказало давление на правительство Сирии, и, наконец, чтобы правительство Сирии обуздало "Хизбаллу" и предоставило иммунитет ЦАХАЛу в Южном Ливане. Короче говоря, план состоял в том, чтобы заставить Сирию действовать в Ливане в качестве израильского жандарма.

11 апреля, после праздника Песах, Израиль начал операцию "Виноградный гнев". Высокотехнологичные разрушения обрушились на юг Ливана, Бейрут и долину Бекаа. Около 400 тыс. ливанцев были изгнаны из своих городов и деревень и превратились в беженцев. По "Хизбалле" был нанесен комбинированный авиационный и артиллерийский удар - 2000 авианалетов и 25 000 снарядов. Хизбалла" насчитывала около 300 постоянных боевиков. Самым грозным их оружием были ракеты "Катюша", запускаемые из многочисленных пусковых установок. Они были устаревшими, неточными и имели максимальную дальность стрельбы около 12 км. Стратегия Израиля была эквивалентна использованию бульдозера для прополки огорода. Однако, несмотря на всю огневую мощь, направленную против Израиля, "Хизбалла" продолжала обстреливать границу ракетами "Катюша". 18 апреля произошла кровавая бойня. Израильские снаряды убили 102 беженца на базе ООН в Кане. Израиль признал свою ошибку, но кадры этой бойни, переданные СМИ всего мира, принесли "Хизбалле" решающую моральную победу. Израиль подвергся всеобщему осуждению, и Соединенные Штаты вмешались в ситуацию, чтобы вытащить своего союзника из трясины. Дав Израилю "зеленый свет" на разгром "Хизбаллы", США вернулись к призывам к сдержанности. И снова американские дипломаты бросились спасать Израиль от последствий военных действий, к которым США поначалу его подталкивали. 27 апреля при поддержке США было подписано соглашение о прекращении огня. Несмотря на все заявления Переса об обратном, оно не стало существенным улучшением неписаных правил июля 1993 года. Оно лишь восстановило непростое перемирие в Ливане.

В очередной раз Хафез Асад выиграл от израильской военной акции, жертвой которой он должен был стать. Смысл операции "Гроздья гнева", с точки зрения Дамаска, заключался в том, чтобы ослабить Асада, заставить его потерпеть военное поражение и ослабить контроль над Ливаном - единственной важной картой, которую он все еще держал в руках. Хотя вторжение 1982 г. и нападение на Ливан в 1996 г. значительно отличались по масштабам и продолжительности, у них было много общего. Обе операции были спланированы как операции по защите северной части Израиля, обе имели подложные названия, и в обоих случаях реальной целью был Асад. В глазах Асада эти два израильских вторжения, предпринятые поочередно Менахемом Бегиным и Шимоном Пересом, были амбициозными упражнениями в геополитической инженерии, призванными перестроить регион в интересах Израиля. Оба вторжения рассматривались Асадом как отражение интервенционистской тенденции в израильской политике, которая со времен премьерства Давида Бен-Гуриона была направлена на установление гегемонии над арабами военными средствами.

Операция "Гроздья гнева" была политическим, военным и моральным провалом. Израиль, похоже, забыл о том, что, как многие полагали с излишним оптимизмом, он уже усвоил: существуют пределы достижимого с помощью военной силы, и за слишком сильную зависимость от нее приходится платить высокую цену. Международное сообщество осудило Израиль за безжалостные расправы над мирным населением. Весь арабский мир кипел от гнева по поводу жестокого обращения Израиля с ливанским народом. Умеренные арабские правительства хотели, чтобы Перес остался у власти, но при этом резко критиковали всю операцию, и особенно убийство беженцев в Кане. Неожиданно новый Ближний Восток, о котором так много трубили, стал очень похож на старый добрый, с высокомерным Израилем, попирающим все на своем пути во имя безопасности.

В электоральном плане операция "Гроздья гнева" также оказалась безусловным провалом. Попытка Переса изменить свой имидж, превратившись из "господина мира" в "господина безопасности", только подорвала его авторитет. Израильские арабы посчитали, что военная операция показала истинное лицо Переса, и многие из них пригрозили проголосовать против него или вернуть чистый бюллетень на предстоящих всеобщих выборах. Еврейские избиратели, напротив, не были впечатлены попыткой Переса представить себя в роли "ястреба" в сфере безопасности. Биньямин Нетаньяху воспользовался возможностью заявить, что правительство лейбористов принесло мир без безопасности, в то время как Ликуд под его руководством принесет мир с безопасностью.

Физическая безопасность граждан Израиля в границах, существовавших до 1967 г., была одной из главных проблем в преддверии выборов. Самая большая ирония заключалась в том, что Нетаньяху, наиболее откровенно выступавший против ХАМАСа, стал также главным политическим бенефициаром серии взрывов, осуществленных террористами-смертниками в крупных городах Израиля. Эти теракты привели к тому, что общественное мнение изменилось в пользу жестких правых политиков, занимающих бескомпромиссную позицию в вопросах безопасности, против правительства, возглавляемого лейбористами, и в определенной степени против мирного процесса с палестинцами. Убийство Рабина нанесло серьезный удар по Нетаньяху и обеспечило Пересу значительный перевес в опросах общественного мнения. Когда в середине февраля 1996 г. были назначены выборы, Перес опережал в опросах общественного мнения, казалось бы, неоспоримые 20%. Но последовавшая за убийством Яхьи Айяша волна взрывов террористов-смертников свела на нет это преимущество. Исламский террор сработал в пользу Нетаньяху.

В определении результатов всеобщих выборов, состоявшихся 29 мая 1996 года, большую роль сыграли личные качества. Это были первые выборы, на которых вступил в силу новый закон, предусматривающий прямые выборы премьер-министра Израиля. Таким образом, каждый гражданин Израиля, достигший восемнадцатилетнего возраста, имел возможность отдать два голоса: один - за партию, другой - за премьер-министра. Список политических партий, претендующих на преференции, был, как обычно, длинным, но кандидатов на пост премьер-министра было всего два: Шимон Перес и Биньямин Нетаньяху.

Перес вел неубедительную кампанию. Он отклонил предложение сделать убийство Рабина и ту двойную опасность религиозного фанатизма и политического экстремизма, на которую оно указывало, одним из вопросов предвыборной кампании. Но он также не стал заострять внимание на фундаментальных политических различиях между "Лейбористским блоком" и "Ликудом". Несмотря на теракты, большинство израильтян по-прежнему хотели продолжать реализацию соглашений в Осло. Перес должен был представить избирателям четкий выбор между мирной политикой своей партии и политикой "Большого Израиля", проводимой "Ликудом". Но он ничего подобного не сделал, предоставив всю эту работу Нетаньяху. В ходе избирательной кампании Перес вел себя как еврей из еврейского анекдота, который, будучи вызванным на дуэль, послал телеграмму своему противнику: "Я опоздаю. Начинайте стрелять без меня". Дебаты на телевидении в ночь перед выборами помогли склонить чашу весов в пользу Нетаньяху. Нетаньяху выглядел хорошо подготовленным, энергичным и язвительным: Перес выглядел старым, усталым и бессвязным. По опросам общественного мнения, они шли вровень, но когда стали известны результаты, Нетаньяху победил с перевесом в 30 тыс. голосов. Он получил 50,4% голосов, а Перес - 49,6%. Лейбористы получили 34 места в Кнессете, а Ликуд - только 32. Но по новому избирательному закону задача формирования следующего правительства должна была быть возложена на Нетаньяху.

Для Шимона Переса в возрасте семидесяти трех лет выборы стали вопросом политической жизни и смерти. Перес, постоянно проигрывающий в израильской политике, имел самый большой шанс воплотить в жизнь свое видение всеобъемлющего мира и нового ближневосточного порядка с Израилем в центре. В эпилоге к своей книге "Борьба за мир" Перес назвал себя "неоплаченным мечтателем". Именно мечта Шимона Переса была поставлена на карту на всеобщих выборах 31 мая 1996 года, и ей был нанесен тяжелый удар в результате его катастрофического поражения на избирательных участках.

Глава 15. Назад к железной стене (1996-1999)

Приход к власти Биньямина Нетаньяху ознаменовал собой отказ от прагматизма, характерного для подхода Лейбористской партии к арабскому миру, и утверждение идеологической жесткой линии, уходящей своими корнями в ревизионистский сионизм. Сам Нетаньяху происходил из выдающейся и яростной националистической семьи ревизионистов-сионистов. Его отец, Бенцион, был историком испанского еврейства, советником Зеэва Жаботинского и редактором ежедневной газеты ревизионистов "Ха-Ярден". В 1962 г., не сумев получить должность в Еврейском университете, Бенцион Нетаниягу вместе с семьей отправился в США, где стал профессором еврейской истории в Корнельском университете. Дома Биньямин, второй сын, впитал в себя и учение Жаботинского, и горечь отца. Суть унаследованной от отца догмы заключалась в том, что евреи всегда были и будут гонимы всеми, кто их окружает.

Биньямин родился в 1949 году, когда Израилю был один год. Получив среднее образование в Америке, он вернулся в Израиль, пошел в армию и в течение пяти лет служил в элитном подразделении "Сайерет Маткаль", дослужившись до звания капитана. Он участвовал в рейде на аэропорт Бейрута в 1968 году и в штурме захваченного самолета Sabena в 1972 году. Но именно его старший брат, Йонатан ("Йони"), вошел в легенду как единственный израильский коммандос, погибший в 1976 г. во время рейда по спасению заложников в аэропорту Энтеббе. В память о Йони семья создала Институт Йонатана, целью которого является мобилизация правительств и общественного мнения на Западе для борьбы с терроризмом. После демобилизации из армии Биньямин снова учился в США, получив степень бакалавра архитектуры и магистра делового администрирования в Массачусетском технологическом институте. Получив высшее образование, он занялся бизнесом, сначала в США, а затем в Израиле.

В 1982 г. Биньямин Нетаньяху был назначен заместителем посла Израиля в Вашингтоне, а через два года - постоянным представителем в ООН и успешно работал на обоих постах. Во время работы в США он также приобрел репутацию ведущего эксперта по международному терроризму и стал частым участником ток-шоу, посвященных этой теме. В 1988 г. Нетаньяху вернулся в Израиль и был избран в Кнессет по списку "Ликуда". В правительстве Ицхака Шамира он занимал пост заместителя министра иностранных дел и активно выступал в СМИ, особенно во время войны в Персидском заливе и Мадридской мирной конференции. В борьбе за пост лидера партии Шамир пользовался финансовой поддержкой богатых американских евреев и внедрил американский стиль проведения выборов. Другими претендентами были Давид Леви и Бенни Бегин, сын Менахема Бегина. Других молодых "принцев" Ликуда, таких как Дан Меридор и Эхуд Ольмерт, удержал от броска шапки на ринг рейтинг популярности Нетаньяху. На праймериз Бенни Бегин назвал Нетаньяху "человеком трюков и уловок", человеком, которому не хватает политической гравитации. Другие члены Ликуда также считали Нетаньяху интеллектуальным легковесом, неглубоким и поверхностным, не более чем распространителем звуковых фрагментов для американского телевидения. Но на его стороне были молодость, энергичность, привлекательная внешность и сила общения.

Возрождение ревизионистского сионизма

Биньямин Нетаньяху был избран лидером партии "Ликуд" в марте 1993 года. В том же году он опубликовал большую книгу под названием "Место среди народов: Израиль и мир. Книга была написана под влиянием учения Зеэва Жаботинского и Бенциона Нетаньяху. Ее центральной темой стало право еврейского народа на всю Землю Израиля. История была переписана с ревизионистской точки зрения, чтобы показать, что не евреи узурпировали землю у арабов, а арабы узурпировали ее у евреев. Британия была представлена как не друг евреев, а глава, посвященная британскому мандату в Палестине, была названа просто "Предательство". Весь мир воспринимался как враждебный государству Израиль, а в основе этой враждебности лежал антисемитизм.

Нетаньяху рассматривал отношения Израиля с арабским миром как постоянный конфликт, как бесконечную борьбу между силами света и силами тьмы. Его образ арабов был последовательно и всесторонне негативным и не допускал возможности разнообразия или перемен. В его книге нет ни одного положительного отзыва об арабах, их истории или культуре. Арабские режимы изображались как готовые применить насилие против граждан своих стран и за их пределами: "Насилие повсеместно присутствует в политической жизни всех арабских стран. Оно является основным методом борьбы с оппонентами, как иностранными, так и внутренними, как арабскими, так и неарабскими". Кроме того, Нетаньяху заявил, что "международный терроризм - это квинтэссенция ближневосточного экспорта" и что "его методы повсюду принадлежат арабским режимам и организациям, которые его изобрели". Арабский мир был описан как глубоко враждебный Западу. Нетаньяху признал, что некоторые арабские правители дружелюбно относятся к США, но предостерег от заблуждения, что это отражает реальные настроения арабских масс. Такие правители, по его мнению, "часто представляют собой лишь тонкую корку, лежащую над нестабильным арабским и исламским обществом".

Большая часть ярости и злобы Нетаньяху была направлена на палестинцев. Он обрушился с яростной критикой на идею о том, что палестинская проблема составляет суть ближневосточного конфликта. По его мнению, палестинская проблема - это не настоящая, а искусственно созданная проблема. Он отрицал наличие у палестинцев права на национальное самоопределение и утверждал, что главной причиной напряженности на Ближнем Востоке является межарабское соперничество. Для Нетаньяху о компромиссе с ООП не могло быть и речи, поскольку ее целью было уничтожение государства Израиль, и эта цель якобы определяла саму ее суть. Именно это, по его мнению, отличало ООП от арабских государств, даже самых радикальных. Хотя эти государства явно предпочли бы, чтобы Израиль исчез, их национальная жизнь не зависела от его уничтожения: "Но ООП была другой. Она была конституционно привязана к идее ликвидации Израиля. Уберите эту идею, и у вас не будет ООП".

Книга "Место среди народов" была опубликована до того, как соглашение в Осло увидело свет. Возможность того, что израильское правительство может пойти на сделку с ООП, похоже, не приходила Нетаньяху в голову. Его беспокоила мысль о том, что арабские "террористы и тоталитаристы" будут манипулировать западными демократиями, чтобы те осадили Израиль от их имени. Больше всего он боялся "троянского коня": "Ведь ООП - это панарабский троянский конь, подарок, который арабы уже более двадцати лет пытаются заставить Запад принять, чтобы Запад, в свою очередь, заставил Израиль впустить его в ворота". И если непосвященным западным людям трудно представить, что арабы разрушат Израиль, как греки разрушили Трою, предупредил Нетаньяху, то "любому человеку, знакомому с местностью Израиля, слишком легко представить, как обещает Арафат, что государство ООП, созданное в десяти милях от пляжей Тель-Авива, будет представлять смертельную опасность для еврейского государства".

Глава 7 книги Нетаньяху называется "Стена". Это аллюзия на знаменитую статью Зеэва Жаботинского 1923 года, в которой он призывал евреев построить железную стену, которая заставит арабов принять их. В этой главе Нетаньяху подробно остановился на военной ценности господствующих высот Голан и гор Самарии и Иудеи. Свои аргументы он подкреплял картами, подчеркивающими геостратегическую уязвимость Израиля. Снова и снова он цитировал документ Пентагона от 18 июня 1967 г. в подтверждение своих слов о том, что для защиты своих городов Израиль должен сохранить военный контроль практически над всей территорией к западу от реки Иордан. При этом он не упомянул о многих израильских генералах, которые считали, что контроль над Западным берегом реки Иордан не является военной необходимостью. Его вывод заключался в том, что вся западная часть Палестины представляет собой единую целостную территориальную единицу: "Разделять эту землю на две нестабильные, небезопасные нации, пытаться защищать то, что невозможно защитить, - значит навлекать на себя катастрофу. Выделение Иудеи и Самарии из состава Израиля означает расчленение Израиля".

Соглашение в Осло было подписано вскоре после публикации книги Нетаньяху. Соглашение сделало именно то, от чего предостерегал Нетаньяху: оно признало ООП, признало, что палестинский народ имеет законное право на самоуправление, и начало процесс раздела западной Палестины. В своей книге Нетаньяху подробно остановился на уроках умиротворения нацистской Германии и предательства Чехословакии западными державами для современного Ближнего Востока. Он сравнил арабов с нацистской Германией, палестинцев - с судетскими немцами, а Израиль - с маленькой демократической Чехословакией, ставшей жертвой мюнхенского соглашения Чемберлена с Гитлером в 1938 году. В своей аналитической статье в газете New York Times от 5 сентября 1993 г. под заголовком "Мир в наше время?" Нетаньяху воскресил эту аналогию. Он изобразил Израиль в виде маленькой и уязвимой демократии, которую вынуждают уступить жизненно важный участок территории, без которого она не сможет защитить себя от неизбежного будущего нападения.

Нетаньяху был неумолим в своих нападках на соглашение в Осло. В своей книге "Борьба с терроризмом", вышедшей в 1995 г., он писал: "В Осло Израиль фактически принял первый этап поэтапного плана ООП: постепенный отход к границам, существовавшим до 1967 г., и создание условий для создания независимого государства ООП на своих границах. Однако в преддверии майских выборов 1996 года опросы общественного мнения показали, что большинство израильтян по-прежнему поддерживают мирный процесс с палестинцами и политику постепенного и контролируемого ухода с оккупированных территорий, и что перспектива создания палестинского государства рядом с Израилем беспокоит их гораздо меньше, чем правых политиков. Соответственно, Нетаньяху начал подстраивать свои паруса под преобладающий ветер общественного мнения. "Соглашение Осло ставит Израиль под угрозу, - говорил он, - но нельзя игнорировать реальность". В случае избрания он обещал не отказываться ни от каких международных обязательств страны, но подразумевал, что заморозит процесс Осло. Реальная разница, по его словам, заключается в том, что лидеры лейбористов купили мир без безопасности, в то время как он принесет мир с безопасностью. Однако он не объяснил, каким образом он добьется мира без уступок или безопасности без мира.

Объявление войны мирному процессу

Хотя Биньямин Нетаньяху был избран с перевесом менее чем в 1%, его преимущество заключается в том, что он стал первым в истории Израиля премьер-министром, избранным прямым голосованием. Прямые выборы премьер-министра были призваны ограничить власть малых партий, однако они привели к обратному эффекту - увеличению представительства этих партий за счет двух крупных партий, а также значительно усилили независимость и влияние премьер-министра. В результате, несмотря на то, что Ликуд получил всего 32 места в 120-местном Кнессете, этот относительно неопытный сорокашестилетний политик был наделен огромными полномочиями при формировании внешней и оборонной политики Израиля, а также при формировании его отношений с арабским миром.

В коалицию под руководством Нетаньяху вошли пять партнеров: Национально-религиозная партия, Объединенная партия Торы, религиозная партия ШАС, состоящая в основном из восточных евреев, "Третий путь", отколовшаяся от Лейбористской партии и призывающая к большей осторожности в миротворчестве, и партия русских эмигрантов "Исраэль БаАлия", возглавляемая Натаном Щаранским. Партии, входящие в коалицию, получили 66 мест в Кнессете, что обеспечило правительству комфортное большинство.

Все ключевые посты в новом правительстве были отданы лидерам "Ликуда". Давид Леви стал министром иностранных дел, Ицхак Мордехай - министром обороны, а Ариэль Шарон получил специально созданный портфель национальной инфраструктуры. Однако с самого начала было ясно, что из-за личного соперничества и политических разногласий эти люди не смогут составить счастливую и гармоничную команду. Нетаньяху был заместителем Леви в конце 1980-х годов, и отношения между ними были настолько напряженными, что Ицхак Шамир в конце концов перевел первого из министерства иностранных дел в канцелярию премьер-министра. Шарон и Леви были далеки друг от друга политически, но близки лично. Шарон представлял наиболее ястребиное крыло Ликуда, а Леви - умеренное, но им все же удалось заключить предвыборный пакт против Нетаньяху. Леви занял свое место на первой скамье правительства в Кнессете только после того, как были удовлетворены требования Шарона о предоставлении ему дополнительных полномочий. Ицхак Мордехай был единственным высокопоставленным министром, который остался в стороне от междоусобицы. Это был бывший генерал ЦАХАЛа иракско-курдского происхождения, пользовавшийся уважением в оборонном ведомстве и популярностью в партии.

Тот факт, что он был избран непосредственно израильским народом, был воспринят Нетаньяху как мандат на введение президентского правления по американскому образцу. Кабинет министров, реальные полномочия которого редко совпадали с формальными, серьезно подорвал свой авторитет. Нетаньяху не прислушивался к советам коллег по кабинету, предпринял шаги по ограничению участия кабинета в мирном процессе, снизил роль МИДа и Министерства обороны в формировании политики. Нетаньяху не был восприимчив и к советам руководителей служб безопасности. Он видел в них сторонников мягкой линии Партии труда по отношению к арабам и ожидал, что они будут сопротивляться его планам по изменению этой линии. В свою очередь, руководители спецслужб испытывали серьезные сомнения в компетентности, рассудительности и пригодности Нетаниягу на посту премьер-министра. Не случайно в кабинете начальника Генштаба висела фотография Ицхака Рабина, но не было фотографии Биньямина Нетаниягу. Даже Бенцион Нетаньяху публично усомнился в пригодности своего сына к высшей должности, заявив, что он мог бы справиться с ролью министра иностранных дел.

В своем собственном сознании Нетаньяху не смог четко разграничить проведение внешней политики и ее презентацию. По сути, он был специалистом по связям с общественностью. Его предыдущие должности давали ему широкие возможности для оттачивания навыков связей с общественностью, но практически не давали опыта в разработке политики. На протяжении всей своей карьеры он подчеркивал важность хасбары, разъяснения позиции и политики Израиля внешнему миру. Став премьер-министром, он продолжал проявлять больше интереса к представлению политики Израиля в СМИ, чем к руководству процессом консультаций и обсуждения вариантов внешней политики. Он окружил себя избранной группой советников, которые, как и он сам, провели большую часть своей жизни за пределами Израиля и практически не имели опыта работы в правительстве. У Нетаньяху было больше советников, чем у любого предыдущего премьер-министра Израиля, но подавляющее большинство из них были экспертами в области СМИ и связей с общественностью, не имеющими опыта общения с арабами и слабо разбирающимися в региональных делах. Давид Бар-Иллан, бывший редактор газеты Jerusalem Post, стал директором по политическому планированию и коммуникациям в канцелярии премьер-министра. Поручение обычно раздельных задач по планированию и представлению политики одному и тому же человеку было типичным для Нетаньяху. Доктор Доре Голд, академик, родившийся и получивший образование в США, стал главным переговорщиком с Палестинской автономией.

Среди израильских комментаторов преобладало мнение, что Нетаньяху будет придерживаться прагматичного курса и не станет пытаться переломить ход событий, начатых его предшественниками-лейбористами при подписании соглашения в Осло. Западные СМИ также отнеслись к Нетаньяху с пониманием. Приход к власти, по мнению многих комментаторов, превратит его из идеологического ястреба в прагматичного и практичного политика. По мнению некоторых, именно его безупречный авторитет правого крыла позволит ему продолжить политику уступчивости в отношениях с арабами.

В своем первом крупном выступлении после победы на выборах Нетаньяху стремился создать впечатление преемственности во внешней политике. Однако его первоочередной задачей, по его словам, является объединение израильского общества. Он подчеркнул, что будет лидером всех израильтян, евреев и арабов, религиозных и светских. "Прежде всего, мир должен быть достигнут внутри страны - мир между нами, мир между нами", - сказал он своим ликующим сторонникам 2 июня 1996 года. Но при этом он взял примирительный тон и протянул "руку мира" арабским соседям Израиля: "Я сказал, что мир начинается дома, но он должен быть продолжен за границей", - заявил он. "Мы намерены продолжать диалог со всеми нашими соседями, чтобы достичь стабильного мира, реального мира, мира с безопасностью". Не было и намека на его жесткую оппозицию уходящему правительству, которое заключило с ООП сделку "земля в обмен на мир".

Однако основные направления политики правительства, представленные Нетаньяху в Кнессете 18 июня, свидетельствовали о явном намерении отойти от курса уходящего правительства как внутри страны, так и в отношениях с арабами. Те, кто ожидал, что после избрания лидер Ликуда начнет притуплять остроту своей оппозиции мирному процессу, не нашли утешения в этом документе. Это были установки этноцентричного религиозно-националистического правительства. Глава об образовании обещала культивировать еврейские ценности и поставить Библию, еврейский язык и историю еврейского народа в центр школьной программы. Во внешнеполитическом руководстве выражалось решительное неприятие создания палестинского государства, права палестинцев на возвращение и демонтажа еврейских поселений. Они оставили за собой право использовать израильские силы безопасности против террористических угроз на территориях, находящихся под палестинским самоуправлением. Они призвали Сирию возобновить мирные переговоры без предварительных условий, но в то же время исключили возможность отступления от израильского суверенитета на Голанских высотах. Утверждение суверенитета Израиля над всем Иерусалимом было явным и исчерпывающим. Как и обязательство продолжать развитие поселений как "выражение сионистской самореализации". При этом в руководящих принципах не было ни одной прямой ссылки на соглашения в Осло или Каире.

В своей инаугурационной речи в Кнессете Нетаньяху отметил смену руководства Государства Израиль, передачу власти от отцов-основателей к молодому поколению, родившемуся после обретения независимости. Он пообещал, что его правительство будет стремиться к национальному возрождению и пойдет по новому пути, который поведет Израиль вперед. Отношения с Палестинской автономией и возобновление переговоров о постоянном статусе Нетаньяху поставил в зависимость от неукоснительного выполнения ею всех своих обязательств и сотрудничества с Израилем в борьбе с исламским террором. Его призыв к Сирии вести переговоры без предварительных условий был воспринят многими как попытка отмежеваться от устных обещаний, данных его предшественниками. Но при этом прозвучало и косвенное предупреждение о том, что Израиль будет действовать не только против террористов, но и против спонсоров террора. Наконец, Нетаньяху заявил, что внешняя политика Израиля будет по-прежнему проводиться в тесном сотрудничестве с США. Однако он добавил, что США, как и Россия и Евросоюз, могут играть лишь ограниченную роль в переговорах между арабами и Израилем, поскольку только те стороны, которые несут последствия, имеют право принимать решения.

После того как Нетаньяху закончил свою инаугурационную речь, на трибуну поднялся Шимон Перес и произнес свою первую речь в качестве лидера оппозиции. "Время не нейтрально, оно имеет решающее значение", - сказал он. "В регионе много боевых коней, и было бы ошибкой вести политику подобно черепахе, которая движется медленно и полагается на броню, которую несет на спине". Глядя на Нетаньяху, Перес продолжил: "Мой друг, премьер-министр, я боюсь, что вы быстро поймете, что платформа, на которой вы были избраны, не может служить рецептом прогресса в мирном процессе. Вам придется разочаровать многих своих избирателей и партнеров, если вы хотите добиться каких-либо результатов. Красивые лозунги не могут заменить политику, а коалиционные формулы не избавят от необходимости принимать мужественные решения и делать трудный выбор".

Арабский мир, все еще не оправившийся от шока, вызванного избранием Биньямина Нетаньяху, с еще большим ужасом отреагировал на формирование его правительства и на его инаугурационное выступление в Кнессете. Одна из дамасских газет заявила, что новое правительство, в котором "преобладают раввины, генералы, расисты, массовые убийцы и сторонники трансфера", можно охарактеризовать одной фразой: "Разрушение основ мира". По мнению газеты, Нетаньяху стремится создать "библейский Великий Израиль от Нила до Евфрата с помощью террора, репрессий и войны". Радио Дамаска заявило, что Нетаньяху не оставил арабам ничего, о чем можно было бы вести переговоры. Соединенные Штаты также попали под обстрел. В то время как американские официальные лица приветствовали заявленную Нетаньяху готовность вести переговоры без каких-либо предварительных условий, арабы утверждали, что его политика превращает в насмешку попытки США убедить их в том, что он является человеком, с которым можно иметь дело. Его программа - это "рецепт разрушения мирного процесса", - писала саудовская газета "Аль-Хаят". Король Саудовской Аравии Фахд направил президенту Клинтону послание, в котором предупредил, что замораживание мирного процесса правительством Нетаньяху приведет к тому, что страны Персидского залива заморозят процесс нормализации отношений с Израилем.

Нетаньяху внес один вклад в дело единства арабских стран: он вызвал такую тревогу, что на двухдневный саммит в Каире 22 июня собралось больше их лидеров, чем когда-либо после августовского саммита 1990 г., состоявшегося после вторжения Ирака в Кувейт. Египет, Сирия и Саудовская Аравия были главными организаторами саммита Лиги арабских государств, в котором приняли участие тринадцать из двадцати одного главы государств. Цель саммита состояла в том, чтобы восстановить единство арабских стран и дать понять Израилю и США, что если новый премьер-министр Израиля не вернется к основным правилам "земля в обмен на мир", на которых строились арабо-израильские переговоры с Мадрида, то мирный процесс рухнет, а регион скатится в цикл напряженности и насилия.

Сирия, главный сторонник панарабских действий, предложила, чтобы, подтвердив статус мира как стратегического выбора арабов, участники саммита предусмотрели и другие варианты развития событий, включая войну. Сирия призвала участников сформировать единый фронт против "агрессивной и антимирной" политики нового израильского правительства. Представители Палестинской автономии присоединились к президенту Асаду, своему злейшему противнику, назвав политическую платформу израильского правительства равносильной объявлению войны мирному процессу. Президент Мубарак заявил, что арабские государства пересмотрят свою позицию, если Израиль займет жесткую позицию. Он призвал Израиль продолжать выполнять все, о чем он договорился, и возобновить переговоры без проволочек и предварительных условий. Только Иордания настаивала на том, что нормализация должна продолжаться независимо от любых сбоев в мирном процессе, поскольку только так можно побудить Израиль к каким-либо действиям.

В своем итоговом коммюнике главы государств вновь заявили, что справедливый и всеобъемлющий мир остается их стратегическим выбором. Но для этого необходимо "твердое, недвусмысленное и взаимное участие Израиля". Они призвали Израиль уйти с Голанских высот, из Ливана, с Западного берега реки Иордан и из Восточного Иерусалима. Напомнив о Мадридской конференции 1991 года и закрепленном на ней принципе "земля в обмен на мир", они заявили: "Любой отход Израиля от принятых обязательств, обязанностей или договоренностей... или любая задержка в их выполнении поставит под угрозу мирный процесс". Они не уточнили, какие действия будут предприняты, если Израиль отступит от своих обязательств, но намекнули, что результатом станет замораживание дальнейшей нормализации, оставив Израилю право самому решать, возобновлять или нет значимый прогресс. Если соседи Израиля могли позволить себе роскошь выжидательной политики, то палестинцы - нет.

В первые месяцы пребывания Нетаньяху у власти не наблюдалось никаких признаков предсказываемой всеми гибкости в его отношении к арабам. Напротив, официальная политика была точным отражением взглядов, которые Нетаньяху излагал в своих выступлениях и публикациях до избрания. В большом интервью независимой газете Ha'aretz он вновь заявил о своем детерминистском мировоззрении и убежденности в том, что Израиль обречен на жизнь мечом. Основная причина конфликта, как объяснил Нетаньяху, заключалась в том, что арабский мир воспринимал еврейское государство как чужеродный элемент, не имеющий права на существование на Ближнем Востоке. Палестинская проблема была скорее следствием, чем основной причиной этого столкновения. Многие израильтяне полагали, что, решив палестинскую проблему, они решат и арабо-израильский конфликт. Нетаньяху поставил под сомнение это предположение, заявив, что даже если удастся достичь стабильного соглашения с палестинцами, это не решит арабо-израильский конфликт полностью. Конфликт прекратится только тогда, когда весь арабский мир убедится в том, что Израиль - это свершившийся факт.

На вопрос о том, разделяет ли он видение нового Ближнего Востока, выдвинутое Шимоном Пересом, Нетаньяху ответил, что это понятие характерно для людей, живущих в условиях постоянной осады и желающих изменить происходящее за стенами своего дома, представляя себе другую реальность. "Я не поддерживаю эту психологию осажденных", - сказал он. "Я объективно смотрю на то, что происходит снаружи, и знаю, что в обозримом будущем готовность арабов принять государство Израиль и жить с ним в мире зависит от нашей способности дать им понять, что мы - не мимолетный эпизод". На вопрос, означает ли это, что Израиль должен продолжать политику "железной стены", Нетаньяху ответил: "До дальнейшего уведомления мы находимся на Ближнем Востоке в условиях "железных стен". Что делают железные стены, так это дают нам время. Есть надежда, что за это время в арабском мире произойдут позитивные внутренние изменения, которые позволят нам снизить оборонительные стены и, возможно, даже сбросить их в один прекрасный день. Этот процесс идет постепенно, но для его завершения мы должны создать в арабском мире необратимое понимание того, что мы не исчезнем".

Нетаньяху заявил, что за последние годы произошла эрозия силы сдерживания Израиля. "Это была концептуальная ошибка предыдущего правительства", - сказал он. "Оно полагало, что только мир обеспечит безопасность, и поэтому позволило себе не развивать нашу мощь". Нетаньяху обвинил предыдущее правительство в том, что оно пошло на дипломатический и военный риск, допустив снижение национальной мощи, сопровождавшееся территориальным сокращением. Он намерен изменить эту тенденцию, поскольку считает, что если Израиль будет восприниматься как слабый на переговорах об окончательном статусе, то всегда найдется предлог для нападения на него. "Мы должны понимать, что мирные договоры действительно помогают безопасности, - нехотя признал он, - но они не могут служить заменой сдерживанию. Верно и обратное. Военная мощь - это условие мира. Только сильный профиль сдерживания может сохранить и стабилизировать мир".

Очевидным намерением Нетаньяху было переориентировать мирные переговоры на обеспечение безопасности Израиля, а не на концепцию "земля в обмен на мир", которая была основным направлением деятельности правительства, возглавляемого лейбористами. Первой его мишенью стали соглашения Осло, которые, хотя и не обязывали Израиль к созданию независимого палестинского государства, но указывали на это направление. Дав понять, что он по-прежнему категорически против создания палестинского государства, он практически вырвал краеугольный камень из арки мира. Соглашения в Осло стали шагом в сторону от прежней израильской доктрины сохранения контроля над палестинцами на оккупированных территориях. Приняв с самого начала жесткие позиции, существовавшие до Осло, Нетаньяху вновь утверждал эту доктрину. Его целью было сохранение прямого и косвенного израильского господства над палестинскими территориями всеми доступными ему средствами. В своем неприятии палестинской государственности он был столь же бескомпромиссен, как Ицхак Шамир и Менахем Бегин. Но, как он считал, его предшественники по лейбористской партии продали палестинскую территорию, поэтому он должен был более творчески подойти к попыткам вернуть утраченные позиции. Основными элементами его стратегии были снижение ожиданий палестинцев, ослабление Ясира Арафата и его Палестинской администрации, приостановка дальнейшей передислокации, предусмотренной соглашениями в Осло, и использование положений о безопасности в этих соглашениях для восстановления доминирующего положения Израиля.

В отношении арабских стран Нетаньяху также не хотел идти дальше по пути "земля в обмен на мир". Он понимал, что распад Советского Союза и поражение Ирака в войне в Персидском заливе не оставили арабским странам никаких военных возможностей. Они могли пыхтеть и отдуваться, но ни одно из них не могло оказать военного давления на палестинцев. Более того, Нетаньяху полагал, что его жесткая позиция вынудит сами арабские государства пойти на дальнейший компромисс в отношении своих прав и позволит ему, претендуя на второй срок, утверждать, что, в отличие от правительства лейбористов, он не рискует безопасностью страны. Однако такая стратегия была чревата опасностями и свидетельствовала о неполном понимании реальной позиции Израиля. Предположение о том, что арабы вдруг откажутся от своей многолетней борьбы за возвращение оккупированных земель, было не просто наивным, но и провокационным. Оно создавало опасный прилив сил в отношениях между Израилем и арабским миром.

Хевронский протокол

За первые сто дней пребывания у власти Биньямин Нетаньяху рассорился практически со всеми, с кем только мог. Он ссорился со своими союзниками в правительстве, с профсоюзами, с израильским бизнес-классом. Но самый роковой разрыв произошел между ним и твердолобыми людьми, возглавлявшими израильские службы безопасности, поскольку он не прислушался к их предупреждениям и неоднократно пренебрегал их советами. Соглашения в Осло определили новую роль израильских сил безопасности и их палестинских коллег в качестве хранителей мирного процесса. Если раньше проблема заключалась в их способности воевать друг с другом, то теперь - в способности контролировать конфликт низкой интенсивности, который неизбежно будет продолжаться в противовес мирному процессу. Премьер-министр, в отличие от руководителей служб безопасности, не принял палестинцев в качестве партнеров и не выполнил многие обязательства, доставшиеся ему в наследство от предыдущего правительства.

Серьезное ухудшение отношений Израиля с палестинцами стало следствием того, что Нетаньяху пошел на попятную. Он принял подход "работать по правилам", направленный на подрыв процесса Осло. Не было ни вывода израильских войск из Хеврона, ни открытия "безопасного прохода" из Газы на Западный берег, ни обсуждения дальнейшей передислокации на Западный берег, которую Израиль обещал провести в начале сентября. Вместо этого в Восточном Иерусалиме были снесены палестинские дома без разрешения Израиля и утверждены планы строительства новых израильских поселений. Качество жизни палестинцев постепенно ухудшалось, а надежды на лучшее будущее практически исчезли. Оккупированные территории были похожи на растопку. Для ее разжигания нужна была лишь искра.

Искрой послужил приказ Нетаньяху о взрыве в ночь на 25 сентября археологического тоннеля вблизи мечети Аль-Акса в Старом городе Иерусалима. Идея заключалась в том, чтобы открыть второй вход в туннель, который использовался хасмонеями II века до н.э. для подачи воды в иудейский храм. Особое назначение этого тоннеля, как утверждалось, заключалось в том, чтобы облегчить поток туристов через популярный археологический объект. Новые ворота появились у Стены Плача и у основания Купола Скалы - священного мусульманского объекта, расположенного прямо над ним. Не имея большого значения сами по себе, новые ворота стали символическим и психологическим ударом по палестинцам и вопиющим нарушением Израилем обещания решить спор об Иерусалиме путем переговоров, а не через свершившийся факт. Таким образом, отдав приказ открыть новый вход в 2000-летний тоннель, Нетаньяху разрушил последние слабые надежды на мирный диалог с палестинцами.

Эта акция вызвала массовую вспышку гнева палестинцев и разожгла пламя противостояния. Масштабные протесты и беспорядки вышли из-под контроля и спровоцировали палестинскую полицию направить оружие на израильских солдат. Насилие усилилось и охватило весь Западный берег реки Иордан и сектор Газа. За три дня кровавых столкновений погибли пятнадцать израильских солдат и восемьдесят палестинцев. Это было самое ожесточенное противостояние со времен самых страшных дней интифады. Израильская общественность была потрясена сценами, когда палестинские полицейские открывали огонь по своим израильским коллегам. Однако большинство сторонних наблюдателей считают, что основной причиной этого дорогостоящего и кровавого конфликта стала политика Нетаньяху, направленная на торможение мирного процесса.

Президент Клинтон в спешном порядке созвал встречу на высшем уровне в Вашингтоне, чтобы успокоить ситуацию и не допустить полного срыва прогресса в урегулировании. Президент Мубарак отклонил приглашение. Король Хусейн, Ясир Арафат и Биньямин Нетаньяху откликнулись на приглашение, но встреча закончилась, так и не достигнув никаких договоренностей. Все арабские лидеры выразили свое разочарование израильским лидером, но разочарование короля Хусейна было наиболее ощутимым, поскольку он был единственным арабом, не присоединившимся к хору осуждения после победы Нетаньяху на выборах. Разочарование короля имело как личный, так и политический аспект. Его отношения с Ицхаком Рабином были основаны на взаимном доверии, и он надеялся, что такие же отношения сложатся и с Нетаньяху. Но доверие короля подверглось серьезному испытанию, когда Нетаньяху незадолго до открытия тоннеля направил к нему Доре Голда, создав ложное впечатление, что король заранее знал о плане. Более серьезной была угроза, которую Нетаньяху представлял для усилий короля по установлению мира между арабским миром и Израилем. Хотя король не был поклонником Арафата, мир Арафата с Израилем заложил основу для мира короля с Израилем, и теперь Нетаньяху разрушает эту основу. Поэтому король очень жестко поговорил с Нетаньяху в Белом доме, как сообщала тогда пресса и как он подтвердил позже: "Я говорил о высокомерии власти. Я говорил о необходимости одинакового отношения к людям. Я говорил о необходимости добиваться прогресса". Нетаньяху ничего не ответил, но, когда они уходили, он подошел к Хусейну и сказал: "Я намерен удивить вас".

После кровопролитных столкновений король Хусейн был не так готов выступить в защиту нормализации отношений с Израилем. Практически все политические партии королевства призывали к прекращению любых форм нормализации отношений с "сионистским врагом". Чувства, направленные против Израиля, были очень высоки во всем арабском мире - от Северной Африки до Персидского залива. В ноябре в Каире должна была открыться Третья экономическая конференция по Ближнему Востоку и Северной Африке "Мена III". Некоторое время казалось, что Mena III вообще не состоится. Президент Мубарак угрожал отменить саммит, если Израиль продолжит отказываться от своих мирных обязательств. Он сдался только под сильным давлением США.

Мена III" открылась в Каире 13 ноября в атмосфере ощутимой враждебности к мухарвалун. Мухарвалун - те, кто "спешит" или "бежит" - стал ключевым понятием в арабском политическом дискурсе. Сирийский поэт Низар Каббани ввел этот термин после рукопожатия на лужайке Белого дома между Ицхаком Рабином и Ясиром Арафатом, которое он воспринял как унизительный акт капитуляции всей арабской нации. Свой гнев Каббани излил в стихотворении, которое он назвал "Аль-Мухарвалун":

Мы стояли в колоннах

как овцы перед закланием

мы бежали, затаив дыхание

Мы бросились целоваться

обувь убийц.

Спешка в нормализации отношений с сионистским врагом теперь вызывала насмешки со стороны тех, кто считал ее проявлением слабости арабов. В основе этой нормализации лежал бизнес, о чем свидетельствуют ежегодные конференции. Изначально целью было создание регионального экономического порядка, неотъемлемой частью которого должен был стать Израиль, а экономическое сотрудничество должно было способствовать укреплению мира на Ближнем Востоке. На конференциях в Касабланке в 1994 г. и в Аммане в 1995 г. Израиль играл ведущую роль в продвижении концепции Шимона Переса о новом Ближнем Востоке, включающем еврейское государство.

Король Хусейн говорил своему народу, что нормализация приведет к процветанию. Арафат говорил, что при наличии благоприятного экономического климата он превратит Палестину в новый Сингапур. Еще один важный аргумент "скуристов" заключался в том, что примирение арабских стран побудит Израиль завершить мирный процесс на палестинском, сирийском и ливанском фронтах. Арабские страны, не вовлеченные непосредственно в конфликт, также приняли эту логику. Марокко, Тунис и Катар решили открыть в Израиле бюро по связям. Катар даже согласился поставлять в Израиль природный газ.

С другой стороны, критики "шкурников" утверждали, что арабы должны удерживать экономические выгоды от нормализации как последнее оставшееся средство давления. Саудовская Аравия отказалась отменить бойкот Израиля до тех пор, пока не будет достигнут всеобъемлющий мир. Избрание Нетаньяху склонило чашу весов в пользу критиков. Он стал олицетворением того, насколько неправы были "скуристы". Критики спрашивали: "Зачем нам участвовать в международной экономической встрече, которая якобы призвана подкрепить региональный мир и безопасность экономическим сотрудничеством, если Израиль отвергает мир?". Иордания и Палестинская автономия прислали лишь делегации среднего уровня. Катар отложил открытие своего офиса по связям в Тель-Авиве и приостановил сделку по продаже природного газа. Правительства других стран приказали своим делегациям не заключать никаких сделок с израильтянами. Египтяне дали понять, что раз Израиль отступил от мирного процесса, то и арабы должны вернуться к основным целям Мены I и II, а Мена III превратить в форум только для межарабского бизнеса.

Реакция арабских и американских стран на "восстание в тоннелях" вынудила Нетаньяху уступить палестинцам в отношении другого крупного очага напряженности на Западном берегу - Хеврона. В сентябре 1995 г. лейбористское правительство заключило соглашение о передислокации войск в Хевроне, но через полгода оно было приостановлено из-за взрывов террористов-смертников. После победы на выборах Нетаньяху пытался рассматривать Хеврон как отдельный вопрос, в то время как палестинцы пытались связать его с процессом Осло. Нетаньяху также пытался ограничить роль Америки, но кризис вокруг тоннеля заставил президента Клинтона вмешаться, чтобы предотвратить полный крах мирного процесса. По окончании вашингтонского саммита Клинтон приказал своему специальному посланнику Деннису Россу отправиться в регион, чтобы помочь сторонам выработать договоренности о выводе израильских войск из Хеврона. Сторонам потребовалось три с половиной месяца, чтобы достичь соглашения. Сам процесс был примечателен как активной ролью США, так и тем, что впервые правительство Ликуда вело переговоры с палестинцами на основе Декларации принципов и Временного соглашения.

Хевронский протокол был подписан 15 января 1997 года. Он стал важной вехой в мирном процессе на Ближнем Востоке, первым соглашением, подписанным правительством Ликуда и палестинцами. В соответствии с протоколом Хеврон был разделен на две зоны, в которых действовали различные механизмы обеспечения безопасности. Палестинская зона (H1) охватывала около 80% территории Хеврона, а еврейская зона (H2) - остальные 20%. В еврейской зоне Израиль должен был сохранять полный контроль над безопасностью в течение переходного периода. Палестинские критики отмечали, что в соответствии с этой формулой сосуществования 450 еврейских поселенцев (составлявших 0,3% населения) получили в свое распоряжение 20 % коммерческого центра города, в то время как 160 тыс. палестинцев получили 80 % с многочисленными ограничениями и запретами. Хевронский протокол также обязывал Израиль провести еще три передислокации на Западном берегу в течение следующих восемнадцати месяцев.

Хевронский протокол был вынесен на специальное заседание израильского кабинета министров 14 января. Заседание проходило в напряженной обстановке и продолжалось тринадцать часов. Основным спорным вопросом было положение о дальнейшей передислокации войск. В конце заседания министры одобрили соглашение большинством голосов - одиннадцать против семи. Министр науки и технологий Бенни Бегин вышел из состава правительства в знак протеста против этого решения, заявив, что даже небольшая уступка в Хевроне является опасным прецедентом и что он не может совместить положение о дальнейшей передислокации с клятвой добросовестно выполнять свой долг. Министр обороны Ицхак Мордехай помог Нетаньяху убедить кабинет одобрить Хевронский протокол. В частных беседах Мордехай объяснял, что, подписывая протокол, правительство пошло на просчитанный риск, чтобы предотвратить полный крах процесса Осло и снизить напряженность на Ближнем Востоке.

16 января Нетаньяху выступил в Кнессете с заявлением по поводу Хевронского протокола. "Мы не уходим из Хеврона, - сказал он, - мы передислоцируемся из Хеврона. В Хевроне мы касаемся самой основы нашего национального самосознания, основы нашего существования". Он заявил, что данное соглашение предоставляет Израилю лучшие условия, чем соглашение, доставшееся ему в наследство, подчеркнув два момента. Во-первых, осуществление трех дальнейших передислокаций будет определяться Израилем и не будет являться предметом переговоров с палестинцами. Во-вторых, временные рамки были гораздо более удобными и расширяли свободу маневра Израиля. Короче говоря, сказал Нетаньяху, Хевронский протокол дает Израилю мир с безопасностью. По окончании дебатов, которые продолжались одиннадцать часов подряд и в которых приняли участие 90 депутатов, Кнессет одобрил Хевронский протокол 87 голосами против 17 при 15 воздержавшихся. Большинство противников принадлежали к коалиции, а многие сторонники были выходцами из рядов оппозиции.

Голосование в Кнессете отразило очень широкий национальный консенсус в пользу продолжения процесса Осло. Хевронский протокол был воспринят многими как конец мечты сионистов-ревизионистов о всей Земле Израиля, предрешенной в Декларации принципов в сентябре 1993 года. Однако после передислокации из Хеврона Израиль сохранил исключительный контроль над 61% территории Западного берега (зона С) и продолжал осуществлять контроль за безопасностью еще над 28% (зона В), в то время как Палестинская автономия осуществляла исключительный контроль только над 11% (зона А). Принцип целостности исторической родины, возможно, и был нарушен, но объявление о смерти идеологии Большого Израиля было несколько преждевременным.

Битва за Иерусалим

Вынужденный занять относительно примирительную позицию по Хеврону и оттолкнувший при этом многих своих сторонников, Нетаньяху занял конфронтационную позицию по Иерусалиму. Подписав Хевронский протокол, Нетаньяху нарушил табу Ликуда на передачу земли в обмен на мир. Поэтому он поклялся укрепить израильский контроль над Иерусалимом и не поддаваться никаким компромиссам или даже конструктивным переговорам с палестинцами по поводу будущего Святого города. Он знал, что ни один араб не согласится на меньшее, чем требовал Арафат, - на общий суверенитет. Но он полагал, что силовое одностороннее установление Израилем контроля над городом развеет иллюзии арабов о восстановлении контроля над восточной частью, которые, как он утверждал, поощряли его предшественники-лейбористы.

Нетаньяху произвел первый выстрел в битве за Иерусалим 19 февраля 1997 г., представив план строительства 6500 единиц жилья для 30 тыс. израильтян в Хар-Хома, в аннексированном Восточном Иерусалиме. "Битва за Иерусалим началась", - заявил он в середине марта, когда израильские бульдозеры приступили к расчистке площадки для строительства еврейского квартала вблизи арабской деревни Сур-Бахир. "Сейчас мы находимся в самой гуще событий, и я не намерен проигрывать". Хар Хома - это поросший сосновым лесом холм, расположенный к югу от города, на дороге в Вифлеем. Его арабское название - Джабаль Абу Гунаим. Это место было выбрано для того, чтобы завершить цепь еврейских поселений вокруг Иерусалима и прервать связь между арабской частью города и его внутренними районами на Западном берегу. Это был вопиющий пример сионистской тактики создания фактов на местах для упреждения переговоров.

Проект "Хар Хома" был заморожен на два года, поскольку палестинцы предупреждали, что он нанесет ущерб ближневосточному мирному процессу, а Рабин и Перес знали, насколько взрывоопасным он будет. Но это была часть политики, проводимой всеми израильскими правительствами после 1967 года, будь то Лейбористское или Ликудское, по окружению огромной территории Большого Иерусалима двумя концентрическими кругами поселений, с подъездными дорогами и военными позициями. Эти валы окружали 10% площади Западного берега, и в них проживало до половины всех израильских поселенцев на этой территории. Поэтому очевидно, что проект "Хар Хома" наносит ущерб не только переговорам о будущем Иерусалима, но и переговорам об окончательном урегулировании на Западном берегу в целом.

Израильские бульдозеры должны были получить вооруженную охрану для разравнивания склона горы под строительство спорного поселения. Палестинцы устроили всеобщую забастовку в знак протеста против этого проекта и экспроприации арабских земель. Солдаты вступали в стычки с демонстрантами; Вифлеем и Хеврон, расположенные в нескольких милях от него, были объявлены закрытыми военными зонами, а совместное патрулирование было приостановлено. Арафат заморозил все контакты с Израилем и отказался ответить на два телефонных звонка Нетаньяху. Ахмед Курей ("Абу Ала"), спикер палестинского законодательного совета, заявил: "Бульдозеры Нетаньяху уничтожили все шансы на мир".

Великобритания во главе с западными правительствами осудила этот шаг на фоне растущей озабоченности по поводу затухающего мирного процесса на Ближнем Востоке. "Начало строительства не может принести ничего, кроме вреда мирному процессу", - заявил министр иностранных дел Малькольм Рифкинд. "Как и все другие поселения, это будет незаконным и противоречащим духу соглашения Осло". Соединенные Штаты дважды использовали свое право вето, чтобы заблокировать резолюции Совета Безопасности, критикующие решение Израиля о строительстве поселения в Хар Хома. На чрезвычайной специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН была принята резолюция, призывающая остановить строительство в Хар-Хоме и прекратить всю поселенческую деятельность на оккупированных территориях. Только три страны проголосовали против: Израиль, США и Микронезия. Изоляция Израиля была практически полной.

Внутри страны "Лейбористский блок" дистанцировался от правящей партии и осуждал ее за неспособность достичь ни мира, ни безопасности. После поражения на выборах Эхуд Барак сменил Шимона Переса на посту лидера "Альянса". Барак был бывшим начальником Генштаба и "ястребом" в области безопасности, обещавшим пойти по стопам Ицхака Рабина. Однако под его руководством "Альянс" продолжал двигаться по курсу, намеченному Пересом. На ежегодном съезде партии в мае 1997 г. была принята резолюция, исключающая из предвыборного манифеста партии давнее несогласие с созданием палестинского государства. Новая политика заключалась не в поддержке создания палестинского государства, а лишь в признании того, что право на государственность подразумевает право палестинцев на самоопределение. Опросы общественного мнения показали, что большинство израильтян смирились с появлением независимого палестинского государства как неизбежного результата процесса Осло.

Лидеры Ликуда осудили это изменение как еще один пример умиротворяющей политики Альянса по отношению к палестинцам. Однако в ходе последовавшей дискуссии именно "Ликуд" был поставлен перед необходимостью показать, как он планирует достичь мира и безопасности без продолжения процесса примирения с палестинцами. "Израиль не может позволить себе и не должен пытаться управлять другим народом", - заявил Барак. "Я считаю, что мы должны отделить себя от палестинцев. Нам не нужен здесь ни апартеид, ни Босния, а при Нетаньяху мы можем достичь и того, и другого".

Пытаясь обойти Барака, который был его командиром в элитном подразделении ЦАХАЛа "Сайерет Маткаль", Нетаньяху представил внутреннему кабинету план передачи палестинцам около 40% территории Западного берега в рамках окончательного урегулирования. В плане, изначально подготовленном армией, были указаны интересы безопасности Израиля на Западном берегу. Нетаньяху не приложил к своему предложению точной карты, но указал территории, которые останутся под израильским суверенитетом: Большой Иерусалим, который должен был быть расширен; холмы к востоку от Иерусалима; Иорданская долина; густонаселенные районы вблизи границы 1967 г.; основные коридоры и дороги; источники воды. Нетаньяху назвал свой план "Аллон плюс", надеясь, что он привлечет поддержку левых избирателей. Однако между этими двумя планами было существенное различие. План Аллона предполагал сохранение примерно 30% территории Западного берега и возвращение остальной части под власть Иордании. План Нетаньяху претендовал на около 60% территории Западного берега за Израилем и предлагал передать оставшиеся 40% Палестинской автономии.

План Нетаньяху был рассчитан скорее на израильскую общественность, чем на палестинцев. У палестинцев не было шансов принять это предложение, поскольку они рассчитывали вернуть себе большую часть Западного берега по условиям Временного соглашения от сентября 1995 г. (Осло-2). План Нетаньяху ограничивал палестинский контроль двумя кантонами к северу и югу от Иерусалима, с центром в Наблусе и Хевроне, но без территориальной связи между ними. Палестинцы, проживающие в Иерусалиме и его окрестностях, должны были быть изолированы от этих двух кантонов. Саиб Эрекат, главный переговорщик от Палестинской автономии, заявил: "Это неприемлемо. Нетаньяху ведет переговоры с самим собой, точнее, с самим собой и другими экстремистами в его правительстве. Он забыл, что у него есть партнер".

Хотя план Нетаньяху соответствовал принятому в Осло уравнению "земля в обмен на мир", его политика на местах работала в обратном направлении. С каждым днем палестинцы получали все меньше земли, а израильтяне - все меньше мира. Его видение будущего обретало физические очертания на холмах Западного берега. За первые семь месяцев 1997 г. продажи новых домов выросли более чем на 50%, до 1560, благодаря государственным льготам. Численность еврейских поселенцев на Западном берегу и в секторе Газа к 1997 году достигла 161 157 человек - на девять процентов больше, чем в 1996 году. ХАМАС вновь перешел в наступление, совершив два теракта в Иерусалиме - 30 июля и 4 сентября. Нетаньяху возложил на Палестинскую автономию ответственность за все теракты, происходящие с подконтрольных ей территорий, и потребовал массовых арестов активистов ХАМАС. Он заявил, что Израиль не передаст больше ни одной территории Палестинской автономии, если эти территории будут использоваться в качестве плацдармов для атак исламских террористов.

Может ли Израиль сделать что-нибудь, чтобы предотвратить или хотя бы ограничить вспышку насилия в отношении своих граждан? Нетаньяху все время своего пребывания у власти избегал этого вопроса. Его руководители службы безопасности не уклонялись от ответа. Вопрос был в том, существует ли связь между отступлением Израиля от соглашений в Осло и нежеланием Арафата действовать более решительно против ХАМАСа и "Исламского джихада". И глава Службы общей безопасности, и директор военной разведки высказали мнение, что у Арафата нет стимула сотрудничать с Израилем в борьбе с исламским террором, пока он считает, что Израиль не соблюдает соглашения Осло. Нетаньяху отверг их мнение. Он рассматривал террористические атаки экстремистских палестинских группировок как стратегическую угрозу государству Израиль и использовал их для оправдания замораживания политического процесса, который должен был изменить все положение Израиля в арабском мире.

Взрывы террористов-смертников заставили администрацию Клинтона обратить внимание на опасность того, что весь ближневосточный процесс может быть сметен новой волной насилия. Мадлен Олбрайт, сменившая Уоррена Кристофера на посту госсекретаря после переизбрания Клинтона, отказалась от своей политики благодушного игнорирования ближневосточного мирного процесса, посетив регион в начале сентября. Американцы уже давно вынашивали подозрения, что реальная цель Нетаньяху - пустить под откос мирный поезд, начатый в Осло. Они также подозревали Арафата в том, что он намеренно сохраняет террористическую ветвь исламского фронта сопротивления как средство давления на Израиль. Цель визита Олбрайт заключалась в том, чтобы развеять дымовую завесу, созданную двумя лидерами, и оказать давление на них, чтобы вернуть мирный поезд на прежний путь.

Это был первый визит Олбрайт на Ближний Восток, и она привела в восторг израильских официальных лиц, возложив непосредственную ответственность за спасение мира на Ясира Арафата. Она полностью поддержала требование Израиля о том, чтобы Палестинская администрация подавила воинствующие исламские организации в качестве предварительного условия для возобновления мирного процесса в Осло. Безопасность, по ее словам, занимает центральное место в ее повестке дня. На совместной пресс-конференции Арафат неоднократно осуждал применение насилия и выразил соболезнования жертвам двух недавних взрывов, совершенных террористами-смертниками в Иерусалиме. Однако Олбрайт дала понять, что ее не впечатляют его попытки поймать организаторов насилия. Как и Нетаньяху, она призвала к согласованным и последовательным действиям против терроризма, а не к "вращающейся двери" арестов и освобождений.

В отношении Израиля Олбрайт высказала лишь самую мягкую критику. Она упомянула о конфискации арабских земель, сносе арабских домов и изъятии палестинских удостоверений личности как о действиях, которые палестинцы считают провокационными. Только накануне своего отъезда она предложила Израилю взять "тайм-аут" в строительстве еврейских домов на палестинских землях. Но даже тогда она настаивала: "Нет никакой моральной эквивалентности между убийством людей и строительством домов". Пренебрежительная ссылка на "строительство домов", хотя и была само собой разумеющейся, показала слабое понимание глубины палестинского ожесточения, вызванного непрекращающимся ростом новых еврейских кварталов. Эзер Вейцман, президент Израиля, как сообщается, сказал Олбрайт, что на Нетаньяху оказывается недостаточное давление с целью заставить его придерживаться духа соглашений, достигнутых в Осло. Он призвал ее потребовать дальнейшего вывода войск с Западного берега и ограничения строительства еврейских поселений. Он также сказал ей, что она должна "стукнуть по головам Арафата и Нетаньяху". Олбрайт не прислушалась к этому совету.

Следующий крупный кризис на Ближнем Востоке произошел всего через три недели после возвращения американского госсекретаря на родину, и, несомненно, по вине Израиля. Израиль подготовил план убийства Халида Мешала, одного из лидеров ХАМАС среднего звена, путем введения медленно действующего яда в его ухо, когда он входил в свой офис в Аммане. План катастрофически провалился. Мешал был введен, но не убит, а его телохранитель захватил двух агентов Моссада, переодетых в канадских туристов. Эта акция явилась грубым нарушением записанного в мирном договоре обязательства уважать суверенитет Иордании. Иордания была единственной арабской страной, активно заинтересованной в существовании Израиля. Она была единственной арабской страной, способной мыслить категориями партнерства и теплого, а не холодного мира с Израилем. Израильтяне, в своей интровертной манере, сосредоточились на технических аспектах, а не на вопиющей политической глупости операции. Политическая борьба разгорелась по поводу того, кто виноват в провале покушения. Начальник штаба ЦАХАЛа и директор военной разведки не знали об этой операции, пока не получили сообщение о том, что два агента "Моссада" были задержаны иорданскими властями. По имеющимся данным, представитель Моссада в Аммане выступал против этой миссии, опасаясь испортить отношения между Израилем и Иорданией. Но премьер-министр дал добро. Тем самым он заслужил сомнительную честь стать первым со времен дяди Гамлета Клавдия премьер-министром, который попытался убить соперника, положив ему в ухо яд.

Король Хусейн, лучший друг Израиля в арабском мире, после покушения сказал, что ему показалось, будто кто-то "плюнул ему в лицо". За три дня до покушения израильские и иорданские официальные лица вместе рассматривали проблему исламского террора. Встреча состоялась в Аммане в рамках стратегического диалога между двумя сторонами. На ней иорданские представители подтвердили свою готовность тесно сотрудничать с "Моссадом" в борьбе с террором. Король Хусейн лично вмешался в диалог, чтобы сообщить о поступившем от ХАМАСа предложении прекратить огонь. Он попросил, чтобы это предложение было передано непосредственно премьер-министру. Велико же было его удивление и гнев, когда он узнал, что Нетаньяху сам отдал приказ о проведении странной операции в столице Иордании. Нетаньяху не оставил Хусейну иного выбора, кроме как понизить уровень отношений с Израилем с теплого мира до очень холодного.

Один из высокопоставленных иорданских чиновников заметил, что легче предсказать ход загадочной погодной системы Эль-Ниньо, чем поведение израильского премьер-министра. Иорданские официальные лица связали неудавшееся покушение с мирным процессом. Они напомнили, что ХАМАС до сих пор воздерживался от проведения терактов за пределами Израиля и оккупированных территорий. По их мнению, пытаясь убить Мешала за пределами этих границ, Израиль намеревался устроить невыносимую провокацию. Это заставило бы ХАМАС отреагировать и распространить свои действия на новые территории. Израиль обвинил бы Арафата в новой волне насилия, и мирный процесс вновь был бы приостановлен. Некоторые иорданские чиновники подозревали еще более зловещий мотив: дискредитировать режим в глазах иорданцев и арабов, создав впечатление, что он является партнером в заговоре против ХАМАС. Реализация этого плана была настолько нехарактерно неуклюжей, что некоторые чиновники пошли дальше, заподозрив преднамеренный израильский заговор с целью свержения монархии.

Отдав приказ о проведении операции в Аммане, Нетаньяху показал себя безыдейным, безответственным и ошеломляюще недальновидным. Последствия оказались очень серьезными. Операция ослабила короля Хусейна, чей мирный договор с Израилем оставался столь же непопулярным среди его собственного народа, сколь и популярным среди израильтян. Чтобы добиться освобождения агентов "Моссада", Нетаньяху пришлось выдать шейха Ахмеда Ясина, духовного лидера ХАМАС, томившегося в израильской тюрьме. Освобождение шейха Ясина и его триумфальное возвращение в Газу через Амман осложнило Арафату выполнение требований Израиля о массовом аресте активистов ХАМАС. То, что Израиль был вынужден освободить Ясина, повысило его престиж и престиж основанной им организации. Таким образом, неустанно концентрируя внимание на ХАМАСе, Нетаньяху в итоге поднял его на ключевую позицию. Своими непродуманными действиями он приблизился к разрушению одного из центральных пунктов своей политики в отношении палестинцев - отказу от переговоров до прекращения насилия. Подобно тому, как открытие тоннеля в Старом городе Иерусалима заставило его отказаться от политики "земля в обмен на мир", фиаско в Аммане подорвало его аргументы в пользу отказа от выполнения соглашений Осло до тех пор, пока Палестинская администрация не ликвидирует инфраструктуру ХАМАС. В ближневосточный конфликт добавились новые ингредиенты и новые неопределенности.

Однако самым главным препятствием на пути возобновления мирных переговоров была политика правительства Ликуда, оказывавшего политическую и финансовую поддержку расширению еврейских поселений на палестинской территории за "зеленой чертой". Палестинцы опасались, что аннексия земель поселениями на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа призвана подорвать их притязания на национальную родину. Внутри Израиля официальная политика расширения поселений также подверглась нападкам. В начале марта 1998 г. более 1500 офицеров запаса израильской армии и полиции, включая 12 генерал-майоров в отставке, обратились к премьер-министру с призывом отказаться от политики расширения еврейских поселений в палестинских районах и выбрать мир. В опубликованном ими письме говорится, что продолжение израильского правления над 2,5 млн. палестинцев может нанести ущерб демократическому и еврейскому характеру израильского государства и затруднить идентификацию с тем путем, по которому оно идет. Правительство, которое предпочитает сохранение поселений за "зеленой линией" решению исторического конфликта и установлению нормальных отношений в нашем регионе, заставит нас усомниться в правильности нашего пути", - говорится в письме.

Внешнее давление было сосредоточено на необходимости соблюдения обязательств по второй передислокации после передислокации в Хевроне. Нетаньяху отреагировал на это давление, договорившись о присоединении к своей коалиции наиболее яростной партии, выступающей против мира, - "Моледет". Лидером "Моледета" стал Рехавам Зеэви, крайне правый бывший генерал, исповедующий идеологию "всей Земли Израиля" и выступающий за переселение палестинцев с территорий, "освобожденных" Израилем в 1967 году, на восточный берег Иордана. После заключения Хевронского протокола Зеэви обвинил Нетаниягу в нарушении целостности исторической родины и призвал его к отставке. Два места "Моледета" в Кнессете увеличили общее число мест в правительстве с 61 до 63 и, по мнению Нетаньяху, расширили возможности правительства идти на уступки палестинцам. Этот аргумент был нелепым. Платформа "Моледета" призывала к отказу от соглашений Осло и изгнанию палестинцев, с которыми правительство должно было вести переговоры. Принятие этой расистской партии в качестве партнера сделало правительство более жестким, а не более гибким в отношениях с палестинцами.

Концепция стратегических интересов Израиля в ЦАХАЛе не изменилась в результате политических изменений в верхах. Карта безопасности, которую Генеральный штаб представил Ицхаку Рабину, не сильно отличалась от той, что была представлена Ицхаку Мордехаю. Согласно этой карте, Израиль должен был сохранить за собой полосу земли вдоль реки Иордан, вдоль "зеленой линии" и вокруг Иерусалима. К этой карте основных стратегических требований правительство добавило карту "национальных интересов". Этот новый термин был придуман Ариэлем Шароном для того, чтобы включить в него все еврейские поселения на оккупированных территориях. Правительство использовало его для того, чтобы размыть в общественном сознании различия между жизненно важными потребностями безопасности, определяемыми Генеральным штабом, и собственной идеологией, которая рассматривает каждое еврейское поселение в Иудее и Самарии как священное.

Отсутствие доверия между Палестинской автономией и правительством Ликуда сделало процесс Осло неработоспособным. В начале мая 1998 г. Тони Блэр, премьер-министр Великобритании, пригласил палестинских и израильских лидеров на переговоры в Лондон, чтобы попытаться выйти из тупика. Арафат был убежден, что британско-европейское участие за столом переговоров наряду с американцами является хорошей идеей. Однако именно Нетаньяху привлек внимание общественности заявлениями о том, что в Лондоне он сделал все возможное для достижения мира. Но он не был настроен на достижение прорыва. Напротив, он упорно отвергал американское предложение об уступке Израилем 13% территории Западного берега в качестве второй "дальнейшей передислокации" в соответствии с условиями соглашений Осло. Лондонская встреча закончилась провалом, а израильско-палестинские мирные переговоры так и остались в подвешенном состоянии. Во всяком случае, для палестинцев было совершенно очевидно, что лидер, заявивший, что вывод 13% войск представляет угрозу безопасности его страны, вряд ли согласится на больший вывод войск в ходе переговоров об окончательном статусе оккупированных территорий. Эти переговоры, согласно взаимно согласованному графику, должны были завершиться к 4 мая 1999 года. Но к тому времени, когда 14 мая 1998 года Израиль отмечал свое пятидесятилетие, переговоры еще даже не начались.

Тупик на Северном фронте

В отношении Сирии израильские политики уже давно разделились на две школы. Одна школа выступала за заключение сделки с Хафезом Асадом, даже если его условия будут жесткими, исходя из того, что он является сильным правителем и на него можно положиться. Другая школа выступала за то, чтобы переждать эпоху после Асада, рассчитывая на то, что к власти в Дамаске придет более слабое и, следовательно, более уступчивое руководство. Когда Нетаньяху был в оппозиции, он причислял себя ко второй школе, но, придя к власти, склонился к первой. Ему и его коллегам по "Ликуду" казалось, что Сирию можно "зажать" и изолировать, а цели Израиля на северном фронте могут быть достигнуты еще до исчезновения Асада со сцены. Нетаньяху критиковал Ицхака Рабина и Шимона Переса за то, что они слишком сильно уступали Асаду, и утверждал, что Сирию можно заставить согласиться на договоренности, которые укрепят безопасность Израиля, без необходимости возвращать какую-либо территорию на Голанах. Таким образом, была подготовлена почва для дипломатического противостояния между старым дамасским львом и его наглым молодым израильским соперником.

Основные направления деятельности правительства Ликуда предусматривают возобновление мирных переговоров с Сирией, но исключают уход Израиля с Голанских высот. Они заявили, что "сохранение израильского суверенитета над Голанами будет основой для договоренности с Сирией". Это означало отказ от принципа "земля в обмен на мир", который лежал в основе всех ближневосточных мирных переговоров со времен Мадридской конференции. Нетаньяху поспешил дать понять, что его правительство не будет выполнять условные обязательства Рабина и Переса по отводу войск до линии 4 июня 1967 года. По его мнению, эти так называемые обязательства были не более чем "гипотетическими заявлениями" необязательного характера, которые никогда не были зафиксированы в официальном документе и не были подписаны. "Заявления, - сказал он, - сделанные в ходе переговоров, которые не записаны, не являются частью официального обязательства, не являются официальными обязательствами. . . . Я буду выполнять только официальные обязательства".

По мнению сирийцев, хотя обязательство Рабина и Переса по отводу войск до линии 1967 г. было обусловлено выполнением Сирией требований Израиля по безопасности и нормализации обстановки, это было официальное обязательство, взятое на себя израильским правительством, и поэтому оно было обязательным для его преемников. Соответственно, сирийцы настаивали на том, что для возобновления переговоров необходимо начать их с того места, где они закончились. В июле 1996 г. Деннис Росс, посланник Госдепартамента по Ближнему Востоку, попытался возобновить израильско-сирийские переговоры на основе сирийской формулы, которая предполагала продолжение "мирных переговоров с Израилем на основе ранее достигнутых обязательств". Но Нетаньяху решительно отверг эту формулу. "Нет, - сказал он, - я готов возобновить мирные переговоры только без каких-либо предварительных условий".

Не ограничившись публичным отказом от обязательств своих предшественников, Нетаньяху развернул активную закулисную кампанию, направленную на полную отмену единственного ощутимого результата американского посредничества в израильско-сирийском конфликте. Речь идет о документе под названием "Цели и принципы соглашений по безопасности", который израильские и сирийские переговорщики передали в Госдепартамент 22 мая 1995 года. В документе излагались основные принципы договоренностей по безопасности между двумя сторонами в рамках мирного договора. В нем были сформулированы принципы сокращения численности войск и демилитаризации по обе стороны границы, но не была проведена граница и не определены размеры демилитаризованных территорий. Документ стал результатом пяти месяцев интенсивных переговоров, последовавших за встречей начальников штабов Израиля и Сирии в Вашингтоне в декабре 1994 года. Поскольку документ не был подписан, критики назвали его "не-документом".

Нетаньяху и его советники начали тотальную атаку на этот документ. Документ включал в себя принципы равенства, взаимности и обоюдности, и они считали, что эти принципы ослабят жизненно важные для Израиля механизмы обеспечения безопасности. В частности, они считали ошибочным принятие принципа демилитаризации на израильской стороне границы после ухода с Голан. Поэтому Нетаньяху попросил американцев письменно подтвердить, что "неофициальный документ" не имеет силы в международном праве и поэтому не является обязательным для Израиля. Уоррен Кристофер согласился. 18 сентября 1996 г. он направил Нетаньяху личное конфиденциальное письмо, в котором говорилось, что данный документ не является обязательным с точки зрения международного права, но США оставляют за собой право вновь поднять вопросы, обсуждаемые в этом документе. Ответ Кристофера отражал узкий подход юриста к проблеме. В нем игнорировался тот факт, что документ не предназначался для подписания, поскольку являлся частью большого пакета документов, по которому еще предстояло провести переговоры. В результате были выброшены на ветер плоды четырехлетней американской дипломатии. И это осложнило возобновление официальных переговоров между Сирией и Израилем.

Сложность возобновления переговоров с Сирией усугубилась тем, что в июле 1997 года в Кнессете состоялось голосование по частному законопроекту о подтверждении закона 1981 года об аннексии Голан. Правительство приняло решение не вносить новых законопроектов. Но когда частный законопроект был внесен в повестку дня Кнессета для первого чтения, премьер-министр и большинство его коллег по кабинету проголосовали за него. Министр иностранных дел и министр обороны не присутствовали на голосовании и позже выступили против этого предложения, назвав его ненужным и вредным. Волюнтаризм Нетаньяху еще больше подорвал его авторитет, тем более что он обещал Давиду Леви исключить законопроект из порядка дня. Сирийская пресса осудила законопроект как очередной акт агрессии, направленный на предотвращение возобновления мирных переговоров.

Во время своего визита в регион в сентябре 1997 г. Мадлен Олбрайт предприняла полусерьезную попытку вернуть израильтян и сирийцев в зал заседаний. Нетаньяху сказал ей, что он, возможно, готов "принять к сведению" сказанное лидерами лейбористов, не беря на себя никаких обязательств. Он попросил ее опробовать эту формулу на Асаде. Олбрайт попыталась убедить Асада принять предложение Нетаньяху начать переговоры "без предварительных условий". Начните говорить и посмотрите, что получится, - посоветовала она Асаду. Асад не был впечатлен. "Я не хочу переговоров ради переговоров", - сказал он Олбрайт. Для него это был вопрос принципа, а не процедуры.

В конце лета и осенью 1997 г. напряженность в отношениях между Израилем и Сирией настолько обострилась, что военное столкновение между ними стало выглядеть возможным, если не вероятным. Напряженность подпитывалась целым рядом шагов, предпринятых обеими сторонами в ответ на ощущаемую угрозу. Непосредственной причиной напряженности, с точки зрения Израиля, стала передислокация Сирией примерно трети своих сил, базирующихся в Ливане, на расстояние удара от израильских позиций на горе Хермон. Израильские эксперты в области обороны полагали, что Сирия может планировать "захват земли" в районе Голанских высот, контролируемых Израилем. Особое беспокойство вызывало то, что Сирия может попытаться захватить израильский сложный коммуникационный комплекс на горе Хермон и удерживать его до тех пор, пока Совет Безопасности ООН не потребует прекращения огня, оставив сирийские войска на месте. В один из моментов кабинет министров рассматривал возможность мобилизации армейских резервов.

Позже выяснилось, что на оценку Израилем намерений Сирии в ходе этого и предыдущих кризисов повлияла ложная информация, предоставленная сотрудником Моссада по имени Иегуда Гиль. В ходе судебного процесса над Гилем в тель-авивском суде по обвинению в шпионаже и воровстве выяснилось, что в сентябре 1996 г. он сфабриковал разведданные, согласно которым президент Асад принял решение о начале войны с Израилем. В докладе Гиля, якобы полученном от сирийского собеседника, утверждалось, что Асад потерял надежду добиться каких-либо уступок от правительства Нетаньяху и поэтому принял решение о военных действиях. Переброска сирийских войск на Голанские высоты и в долину Бекаа была представлена как прелюдия к внезапному нападению. У Гиля мог быть идеологический мотив для фабрикации ложной информации, поскольку после ухода из Моссада он стал секретарем джингоистической партии "Моледет", выступающей за выселение арабов с территории Израиля. Он был категорически против любых договоренностей с арабами вообще и с Сирией в частности. Он был предан Земле Израиля, а не государству Израиль. Но каковы бы ни были его мотивы, его ложные сообщения в сентябре 1996 г. значительно усилили напряженность в отношениях между Израилем и Сирией и поставили обе страны на грань войны.

Начальником Гиля был Ури Нееман, директор разведки Моссада. Нееман считал, что ключевой сирийский источник Гиля под кодовым названием Redbreast ненадежен. Неемана сменил Узи Арад, и новый руководитель исследований отменил оценку Неемана, что позволило недостоверному отчету попасть к политикам. Арад принадлежал к правой разведывательной сети, которая стремилась уравновесить якобы "голубиные" тенденции военной разведки. Когда Нетаньяху стал премьер-министром, он назначил Арада своим политическим советником. В 1996 г. Арад сопровождал Нетаньяху в поездке в Вашингтон, где он поразил американских чиновников сообщением о том, что у Ирака достаточно материалов для создания первой ядерной бомбы. Сообщение оказалось ложным, и американцы были в ярости. Однако, по словам израильского журналиста Акивы Эльдара, "Нетаньяху был невозмутим. Для него было важно умение Арада убеждать. Содержание его слов было второстепенным". Из источников американской разведки стало известно, что получение Ираком ядерного оружия не было столь неминуемым, как утверждал премьер-министр. Моссад попал под подозрение в том, что претендовал на получение достоверной информации из несуществующих источников в Багдаде. Израильские комментаторы отмечали, что, если бы не столь решительное вмешательство ЦРУ, ложный доклад Моссада мог бы спровоцировать военные действия по аналогии с атакой ВВС Израиля на реактор в Осираке в 1981 году. Авторитет Моссада был еще больше подорван, когда окружной суд Тель-Авива отменил ранее наложенный запрет и разрешил израильским газетам сообщать, что Иегуда Гиль продолжал обманывать агентство даже после своей отставки и что он якобы прикарманил около 200 тыс. долл. наличными для оплаты своих несуществующих источников. В то время как Моссад был публично унижен, военная разведка была оправдана. Генерал-майор Ури Саги, глава военной разведки, утверждал, что сирийцы сделали стратегический выбор в пользу мира с Израилем.

Жесткая позиция Нетаньяху в отношении Сирии имела свой аналог в его политике в отношении Ливана. Здесь он также отказался соблюдать неписаные договоренности. Он приказал ЦАХАЛу перейти от пассивной обороны приграничной зоны к более агрессивной тактике и жестким ударам по своим ливанским шиитским противникам. Он провозгласил политику массированного возмездия за атаки "Хизбаллы" и дал понять, что сирийская армия не останется безнаказанной за свою причастность к поддержке "Хизбаллы". В то же время он стремился отделить диалог с Сирией от диалога с ливанским премьером-миллиардером Рафиком Харири, целью которого было восстановление Ливана как делового центра и игровой площадки арабского мира.

Как и предыдущие израильские правительства, правительство Нетаньяху подчеркивало, что у него нет территориальных амбиций в Ливане. Вскоре после прихода к власти Нетаньяху выдвинул предложение под названием "Ливан прежде всего". Согласно этому предложению, Израиль должен был вывести войска из Южного Ливана в обмен на обязательство ливанского правительства ликвидировать боевиков "Хизбаллы" и гарантировать безопасность северной границы Израиля. Это был отход от позиции предыдущих правительств Лейбористской партии и Ликуда, поскольку Израиль больше не настаивал на заключении мирного договора с Ливаном в качестве предварительного условия для вывода войск. Однако, выступая с широко обсуждаемым предложением свернуть самопровозглашенную зону безопасности Израиля в Южном Ливане, Нетаньяху не предлагал выполнить резолюцию ООН № 425 от 1978 года, которая призывала к немедленному и безоговорочному отводу израильских войск на свою сторону международной границы. Предложенный им вывод войск не был ни немедленным, ни безусловным. Он имел в виду поэтапный вывод войск, осуществляемый в условиях разоружения ливанского сопротивления. В его предложении намеренно не упоминался параллельный вывод войск на Голаны. Сирии предлагалось согласиться на переговоры по Ливану без учета ее собственных территориальных претензий.

Предложение "Ливан превыше всего" было призвано оттеснить Сирию на второй план, но Сирия отказалась от такой маргинализации, а ливанское правительство, вопреки мнению Сирии, отказалось вступать в сепаратные переговоры с Израилем. В итоге Израиль остался в Ливане, где его положение все больше напоминало положение Америки во Вьетнаме: рост потерь в результате участия в безрезультатной и бесперспективной войне с партизанскими силами местного населения. Как и американцы во Вьетнаме, израильтяне приступили к проведению крупных военных операций, которые требовали больших затрат средств и крови, но не привели к каким-либо долгосрочным результатам. С момента окончания Ливанской войны до конца 1996 года потери Израиля в Ливане составили около 400 человек убитыми и 1420 ранеными. К ним добавились 73 военнослужащих, погибших при столкновении двух вертолетов после взлета по пути в Ливан. Израильские обозреватели стали называть Ливан "нашим маленьким Вьетнамом", "проклятым местом", "долиной смерти", "Молохом", жестоко и планомерно пожирающим их молодых людей.

В Ливане у Израиля были проблемы как с союзниками, так и с врагами. Южноливанская армия численностью 2500 человек, служившая "мешком с песком" между "Хизбаллой" и северным Израилем, становилась все более деморализованной и неэффективной. Некоторые солдаты дезертировали, чтобы присоединиться к исламскому сопротивлению израильской оккупации. Успехи "Хизбаллы" в завоевании сердец и умов в шиитских деревнях на юге страны поставили под сомнение всю целесообразность создания зоны безопасности. Самое странное в этой зоне было то, что "врага" редко можно было заметить, но сама его невидимость была показателем эффективности "Хизбаллы". Особенно эффективна ее тактика "удар-бегство" была против ОАС. Поэтому израильтянам пришлось сделать то, что их протеже уже не могли сделать за них. Они удвоили свои силы в зоне до 2 тыс. человек, захватив некоторые позиции ОАС. Они потратили 10 млн. долл. на их улучшение, но не смогли остановить кровопускание, вызванное более совершенным оружием и более смелой тактикой "Хизбаллы". По оценкам, численность "Хизбаллы" составляла всего 400 бойцов, но она пользовалась мощной поддержкой Ирана, ее боевой дух был высок, и она была уверена в своей способности вытеснить израильских захватчиков из Ливана.

Израиль разрывался между тремя вариантами: односторонним выводом войск, новым наступлением к северу от зоны безопасности с целью уничтожить партизан и преподать урок Сирии, и просто остаться на месте, продолжая использовать своих молодых бойцов в качестве подсадных уток "Хизбаллы". В прошлом представители оборонного ведомства выступали против одностороннего вывода войск из зоны безопасности, утверждая, что если этот вывод не будет частью общего урегулирования с Сирией или Ливаном, то в арабском мире он будет воспринят как поражение Израиля. Другим аргументом было то, что вывод войск позволит "Хизбалле" разместить своих бойцов вдоль северной границы Израиля и продолжить свои атаки через границу.

Однако способность "Хизбаллы" действовать внутри зоны безопасности, устраивать там засады и убивать израильских солдат и солдат ОАС ослабляла аргументы в пользу того, что лучшая защита - внутри Ливана. Некоторые старшие офицеры считали, что ЦАХАЛ зашел в Ливане в тупик и что единственным выходом является политическое урегулирование. Но поскольку правительство было не в состоянии добиться политического урегулирования, формирование политики волей-неволей перешло к военному эшелону. Амирам Левин, командующий северным фронтом, стал инициатором одностороннего, но поэтапного вывода израильских войск из Ливана. По его мнению, если Израиль уйдет из Ливана, то "Хизбалла" и Сирия станут соперниками, а сила "Хизбаллы" уменьшится. Он был уверен, что ЦАХАЛ сможет продолжать проводить необходимые военные операции со своей стороны границы. И он пришел к выводу, что выгоды от ухода из Ливана перевешивают выгоды от пребывания там. Короче говоря, он пришел к выводу, что Ливан - это ловушка и что ЦАХАЛ следует вытащить из этой ловушки. Однако другие старшие офицеры продолжали считать, что вывод войск из Ливана в одностороннем порядке был бы ошибкой. Начальник штаба не стал вставать ни на одну из сторон: он прочно прикрепил свои цвета к забору.

Никто не оспаривает, что вывод войск в сочетании с достижением взаимопонимания с Ливаном или Сирией предпочтительнее одностороннего ухода. Но варианта взаимопонимания с Ливаном не существовало, а ожидание взаимопонимания с Сирией на условиях Нетаньяху фактически обрекало ЦАХАЛ на пребывание в Ливане на неопределенный срок. Пока Нетаньяху исключал уход с Голан и предлагал Сирии только "мир в обмен на мир", он не мог найти сирийцев, готовых вести с ним переговоры. Его хваленая идея "Ливан превыше всего" оказалась несостоятельной, поскольку Сирия обладала реальной возможностью блокировать любое неугодное ей урегулирование в Ливане. Нетаньяху пробовал различные варианты своей идеи "Ливан превыше всего", чтобы сделать ее более привлекательной для ливанцев, но все они были наложены вето Сирией и отвергнуты Ливаном. В декабре 1996 г. Израиль предложил создать многонациональные силы, состоящие из египетских, иорданских и, возможно, французских военнослужащих, для замены войск ЦАХАЛа на юге Ливана. Ливан отверг эту идею, заявив, что Израиль должен вывести войска без всяких условий. В марте 1998 г. Израиль вновь предложил вывести войска при условии, что ливанское правительство возьмет на себя ответственность за эвакуированную буферную зону и будет предотвращать нападения на северную границу Израиля. Это предложение также было отвергнуто. Одним словом, жесткая политика Нетаньяху по отношению к Сирии привела к сохранению тупиковой ситуации как на сирийском, так и на ливанском фронтах.

Секретный канал в Дамаск

Отказ Сирии возобновить официальные переговоры без предварительных условий в конечном итоге заставил Нетаньяху искать тайный неофициальный канал связи с Дамаском. Сирия настаивала на том, что Израиль должен сначала согласиться с принципом полного восстановления Голанских высот, а затем уже дело технических экспертов - определить точную границу. Послав на переговоры в Дамаск своего американского друга и доверенное лицо, Нетаньяху попытался уклониться от требования предварительных обязательств. Другом, которого он выбрал для этой деликатной миссии, стал Рональд Лаудер, сын производителя косметики Estée Lauder. Рональд Лаудер входил в число богатейших людей мира: в 2011 году журнал Forbes оценил его состояние в 3,3 млрд. долларов. Он был влиятельной фигурой в еврейской общине, убежденным республиканцем и ярым ликудником по всем вопросам, связанным с Израилем. Он также был одним из основных сторонников и финансовых спонсоров Нетаньяху с тех пор, как последний в 1980-х годах занимал пост посла Израиля в ООН. Но он очень мало знал об арабском мире и почти ничего - о Сирии. В течение нескольких месяцев летом 1998 г. этот энергичный магнат курсировал между Иерусалимом и Дамаском. То, что стало известно как миссия Лаудера, было одним из самых любопытных эпизодов в истории израильской дипломатии.

Обратиться к Лаудеру с просьбой выполнить эту миссию от его имени Нетаньяху побудили смешанные мотивы. Ему нужен был прорыв на сирийском фронте, чтобы предотвратить американское давление на него в вопросе выполнения соглашений в Осло. Мирный договор с Сирией также помог бы ему остановить падение популярности и авторитета лидера внутри страны. Еще одним преимуществом такой сделки, с его точки зрения, было бы то, что она оставила бы палестинцев в изолированном положении и заставила бы их снизить цену за урегулирование. Преимущество дипломатии второго трека - неформальность, возможность отрицания и большее пространство для маневра. Переговоры должны были вестись в глубокой тайне: Нетаньяху поставил условие, чтобы ни одна из сторон не информировала президента Клинтона. В переговорах участвовало лишь небольшое число высокопоставленных чиновников, и некоторые из их встреч проходили вне кабинета премьер-министра, чтобы сохранить секретность. В состав группы вошли Узи Арад, политический советник премьер-министра, бригадный генерал Шимон Шапира, его военный секретарь, Ицхак Мордехай, министр обороны, Яков Амидрор, старший помощник Мордехая, и Данни Навех, секретарь кабинета министров. В состав сирийской команды входили президент Асад, министр иностранных дел Фарук аш-Шара, посол в Вашингтоне Валид аль-Муалем и переводчик и советник Асада по внешней политике Бутайна Шаабан.

Лаудер обратился к Муалему с просьбой предоставить ему секретный, личный канал связи с Асадом и предложить, чтобы эти переговоры были очень интенсивными и неофициальными. Просьба была удовлетворена, и в результате была проведена серия из девяти встреч между Лаудером и Асадом. Лаудер прибыл в Дамаск 7 августа 1998 г. и уже на следующее утро получил аудиенцию у президента. Теплый характер и живое чувство юмора Лаудера расположили к нему сурового сирийского лидера, но не повлияли на исход переговоров. Встречи проходили в президентском дворце. Лаудер сказал Асаду: "Вопреки вашему мнению, Нетаньяху может заключить мир и заинтересован в мире с Сирией". Асад улыбнулся, потому что он уже много раз слышал это утверждение - о Шамире, Рабине, Пересе, а теперь и о Нетаньяху. "Клинтон искренне стремится к миру, - сказал он, - но вокруг него есть люди, которые не хотят прорывов на Ближнем Востоке". "Это демократы", - шутливо ответил Лаудер. "Они не могут добиться мира. Только республиканцы могут добиться мира". Остальную часть беседы описала Бутайна Шаабан в своем "Дамасском дневнике":

Лаудер заявил, что израильтяне готовы уйти "со всех сирийских земель", не уточняя границ 4 июня 1967 года. Президент Асад объяснил очевидное, еще раз указав на разницу между международными границами 1923 года и границами 1967 года. Лаудер явно не понимал, почему сирийцы так суетятся из-за двух границ, ведь граница 1967 года дает Сирии всего 25 дополнительных квадратных миль земли. Он не понял, что для Хафеза Асада земля была священна с националистической точки зрения. Кроме того, как с военной, так и с политической точки зрения эти дополнительные мили имели не только символическое значение, но и давали Сирии доступ к рекам Баниас, Ярмук и Иордан, а также к Тивериадскому озеру, на которое приходилась почти половина израильских запасов воды. "Это наша земля", - добавил президент. Нельзя навязывать условия, а потом подразумевать, что это уступка Израиля". Я хочу напомнить вам, господин Лаудер, что Голаны принадлежат Сирии, а не Израилю".

Затем Лаудер заговорил о выводе израильских войск из Ливана, заявив, что теоретически это должно начаться за три месяца до ухода ЦАХАЛа с Голанских высот. Взамен он хотел, чтобы Асад взял на себя обязательства по разоружению "Хизбаллы" и предотвращению дальнейших атак на север Израиля из Южного Ливана. Лаудер был явно очень взволнован и хотел прыгнуть на десять шагов дальше, чем все его американские предшественники, заявив: "Мы можем договориться о декларации принципов в течение одной недели: это должно быть легко. Затем Вы и Нетаньяху можете отправиться в Вашингтон, чтобы подписать декларацию в Белом доме. Как только это будет сделано, мы сможем обсудить все детали".

Идея его появления в Вашингтоне для вольной и бессмысленной декларации принципов была президенту Асаду неприятна: абсурдна, возмутительна и совершенно неприемлема. "Посмотрите, что они сделали с Арафатом", - жестко сказал он, напомнив Лаудеру, что Арафат подписал соглашение с американцами и израильтянами, которое спустя пять лет так и осталось лишь отдаленной реальностью в отношении палестинской государственности. "Если вы хотите достичь мира, почему бы нам просто не сесть и не поговорить о том, что важно в отношении ухода и сроков? Почему бы не ограничиться декларацией принципов, а не мирным соглашением?" Асад, конечно же, почувствовал, что Лаудеру нужен высокий драматизм, а не устойчивый мир между Сирией и Израилем. Лаудер не пытался умничать или блефовать перед сирийцами. Он просто слишком мало знал о мирном процессе и ничего не знал о Сирии.

На второй встрече Асад пошел на две уступки, способствующие прогрессу, но только после того, как Нетаньяху взял на себя обязательство отступить к границе 1967 года, а не к границе 1923 года. Первая уступка заключалась в том, что Израилю разрешалось сохранить станцию раннего предупреждения на горе Хермон при условии, что она будет укомплектована американским персоналом. Другой - продлить сроки вывода войск с Голанских высот. Лаудер понял, что ему сказали что-то стоящее, и попросил передать этот вопрос непосредственно Нетаньяху. Перед уходом Лаудер повернулся к Асаду и добавил: "Кстати, господин президент, Вам когда-нибудь говорили, что Вы менее сложный человек, чем Нетаньяху? За два дня я много раз видел, как Вы улыбаетесь и смеетесь, а его я видел смеющимся только один раз - когда он победил на последних выборах". Асад оценил шутку и сказал: "Это значит, что он смеется только раз в четыре года!". Затем Лаудер сказал: "Если это провалится, то виноват будет Биби, а не ты!"

Лаудер привез с собой в президентский дворец документ из десяти пунктов под названием "Договор о мире между Израилем и Сирией", который был подготовлен им совместно с Нетаньяху в Израиле. В преамбуле документа говорилось, что обе страны решили установить мир на основе "безопасности, равенства и уважения суверенитета, территориальной целостности и политической независимости друг друга". Статья 1 обещала "прекращение состояния войны" после подписания сирийско-израильского мирного договора. Статья 2 гласила, что Израиль уйдет с сирийских земель, захваченных в 1967 году. Однако позже, представляя этот документ президенту Клинтону, Лаудер изменил его на "общепринятую границу, основанную на международной линии 1923 года". Эта поправка должна была создать серьезные проблемы, поскольку Сирия никогда не соглашалась основывать границу на линии 1923 года. Статья 3 предусматривала, что вывод войск будет осуществляться в три этапа в соответствии с установленным Асадом сроком в восемнадцать месяцев. Статья 4 гласила, что "одновременно с израильско-сирийским соглашением Ливан подпишет соглашение с Израилем, а сирийцы приложат все усилия для того, чтобы из Ливана больше не велась военизированная или враждебная деятельность против Израиля". Были бы созданы три зоны, ограничивающие развертывание сил: демилитаризованная зона, зона ограниченного вооружения и зона, свободная от наступательных вооружений". Наконец, на Голанах останутся существующие станции раннего предупреждения и мониторинга, но управлять ими будут многонациональные силы, состоящие из американского, французского и сирийского персонала. После подписания соглашения должны были последовать "нормальные отношения", а "водные права будут решаться в соответствии с международными нормами". Процесс предусматривал обмен послами в начале вывода войск и полную нормализацию отношений в конце. Асад согласился на все эти условия при условии, что Лаудер поедет в Израиль и вернется с картой, подписанной Нетаньяху, на которой будет указана точная граница между Сирией и Израилем. Если Лаудер не сможет предоставить такой документ, то все, о чем договаривались, станет "недействительным".

Теперь мяч был полностью в руках Нетаньяху. Асад не оставил ему никаких возможностей для маневра. Он ловко использовал налаженный Нетаньяху "черный канал", чтобы закрепить его в письменном документе о границе 1967 года. Устное согласие Нетаньяху не стоило бы той бумаги, на которой оно было написано. Соглашение же, закрепленное в документе, требовало консультаций с кабинетом министров и ЦАХАЛом. По словам Мартина Индика, американского посла в Тель-Авиве, Нетаньяху "хотел провести линию толстым фломастером на небольшой карте, чтобы оставить место для переговоров о точном расположении границы. Однако он не мог сделать это без участия ЦАХАЛа, на что требовалось согласие Ицхака Мордехая, его министра обороны." Мордехай, бывший командующий Северным командованием, не был удовлетворен предложенными мерами безопасности. Он также не одобрял попытку премьер-министра вести переговоры за спиной американского президента. Мордехай посоветовался с министром иностранных дел Ариэлем Шароном, которого также держали в неведении. Шарон поддержал возражения Мордехая: он не будет участвовать в предложении о полном отводе войск на Голанах, которое уступит Сирии "высокую позицию". Как отмечает Индик, "Нетаньяху был поставлен в тупик. Если бы он передал карту Лаудеру без одобрения Мордехая и Шарона, это, вероятно, привело бы к падению его правительства. Без карты Лаудер не мог вернуться в Дамаск, и его миссия закончилась". Нетаньяху не сдался. Индик дает продолжение этой странной истории:

Биби попытался воскресить ее месяц спустя. Направляясь на саммит с Клинтоном и Арафатом в октябре 1998 г., он встретился в Вашингтоне с Лаудером и попросил его передать Асаду через сирийского посла Валида Муаллема свою готовность приехать из Уай в Дамаск, чтобы лично передать карту, которую требовал Асад. По-видимому, это была попытка Нетаньяху в последний момент подготовить выход из соглашения с Арафатом, которое он рассчитывал заключить в Уайе. Однако Асад не согласился с еретической идеей принять израильского премьер-министра в Дамаске на основании карты, которую он еще не видел.

Хотя миссия Лаудера не принесла положительных результатов, она позволяет сделать ряд выводов. Во-первых, само существование этого "черного канала" говорит о том, что обе стороны хотели договориться, несмотря на тупиковую ситуацию на официальном уровне. Во-вторых, Нетаньяху, судя по всему, был лично склонен заплатить за сделку - возобновление депозита Рабина, но не имел поддержки со стороны самых высокопоставленных членов своего кабинета. Позже, когда информация о миссии Лаудера попала в прессу, Нетаньяху отрицал, что когда-либо соглашался на отход к линии 4 июня 1967 года. Он даже хвастался, что миссия Лаудера была его достижением, что она позволила ему добиться уступок от Сирии по ряду вопросов, ничего не дав взамен. Но это был характерный для него самодовольный лоск. Генерал-майор Ури Саги, бывший директор военной разведки и один из ведущих экспертов по Сирии, опроверг версию Нетаньяху. Соглашение с Асадом, по мнению Саги, позволило бы предотвратить все войны последующего десятилетия и коренным образом изменило бы положение Израиля в регионе. Переговоры Нетаньяху с Сирией, по мнению Саги, представляли собой "стратегический и дипломатический провал первого порядка".

Конец иллюзий

Поведение Нетаньяху также испытывает терпение друзей Израиля на Западе. Их внимание было сосредоточено на дипломатии миротворчества. Он же сосредоточился на борьбе с террором и исламским экстремизмом. И у него было мало понимания того, как добиться результата. Один из европейских послов охарактеризовал поведение премьер-министра как "пьяного, шатающегося от фонарного столба к фонарному столбу". Президент Клинтон уже в самом начале своего правления пришел к выводу, что единственный способ добиться чего-либо - это работать с Нетаньяху, а не против него. Тем не менее, Клинтон и все его официальные лица рассматривали Нетаньяху как "своего рода тормоз, с которым придется вести переговоры до тех пор, пока не появится новый израильский премьер-министр, более серьезно настроенный на мир". Но они также чувствовали, что любой небольшой прогресс, которого можно достичь, требует сотрудничества со стороны премьер-министра.

На палестинском направлении личные предпочтения Нетаньяху в пользу затягивания процесса совпадали с мнением его высокопоставленных министров. Все вместе они рассматривали израильско-палестинский мирный процесс как угрозу самому существованию Израиля, а компромисс - как равносильный капитуляции. Логика мирного процесса основывалась на постепенном продвижении к созданию палестинского государства. Об этом не говорилось открыто, но основной посыл Декларации принципов заключался в том, что урегулирование израильско-палестинского конфликта должно происходить постепенно. Наиболее сложные вопросы, такие как права палестинских беженцев, будущее еврейских поселений, границы и Иерусалим, оставлялись на последний этап процесса, на переговоры о постоянном статусе территорий. Постепенные изменения должны были позволить двум общинам преодолеть свои страхи и подозрения и научиться мирно сосуществовать друг с другом. Предполагалось, что нормализация отношений между Израилем и палестинцами проложит путь к нормализации отношений между Израилем и арабскими государствами.

Соглашение в Осло оказало глубокое воздействие. Через год после рукопожатия с председателем ООП в Вашингтоне Ицхак Рабин подписал мирный договор с королем Иордании Хусейном на красочной церемонии в пустыне Арава. Это был второй мирный договор Израиля с арабским государством и первый, подписанный в этом регионе. Причем, в отличие от холодного мира с Египтом, король Хусейн выбрал теплый мир. К моменту выборов в мае 1996 года Израиль установил прямые дипломатические контакты с пятнадцатью арабскими государствами, среди которых лидируют Марокко и Тунис. В регионе Персидского залива первыми начали вести бизнес с Израилем Оман и Катар. В январе 1994 года Лига арабских государств начала отменять экономический бойкот, который был столь же древним, как и само государство Израиль. Была учреждена ежегодная Экономическая конференция стран Ближнего Востока и Северной Африки, в которой Израиль принимает активное участие. Первый саммит MENA состоялся в Касабланке 30 октября 1994 года. Казалось, что Израиль взял курс на интеграцию в политику и экономику Ближнего Востока. До полной реализации идеи Шимона Переса о новом Ближнем Востоке еще далеко, но в отношениях между Израилем и остальным арабским миром происходят значительные изменения.

Если Шимон Перес был мечтателем, то Биньямин Нетаньяху - разрушитель мечты. Нетаньяху был сторонником ревизионистской сионистской программы неразделенной Земли Израиля, а не мирного сосуществования с палестинцами на этой земле. Он отверг соглашения Осло и способствовал подстрекательству против демократически избранного правительства, которое завершилось убийством Ицхака Рабина. В преддверии выборов в мае 1996 г., как мы видели, Нетаньяху смягчил свою оппозицию соглашениям Осло из соображений чистой политической целесообразности: опросы общественного мнения показывали, что две трети населения поддерживают продолжение процесса Осло. Он выиграл конкурс у Шимона Переса с перевесом менее 1%. Однако вскоре после избрания он вернулся к своей позиции отказника.

Будучи самопровозглашенным учеником Зеэва Жаботинского, Нетаньяху выдвинул свой вариант доктрины "железной стены", более жесткий, пессимистичный, чем у ее создателя. По его мнению, подлинный мир невозможен с недемократическими государствами, поэтому Израиль должен продолжать наращивать свою военную мощь как единственный надежный инструмент сдерживания. Посещая Освенцим во время празднования пятидесятилетия Израиля, он заявил, что "еврейский суверенитет и еврейская сила - единственные сдерживающие факторы и единственные гарантии против истребления евреев". Это было типично воинственное заявление лидера, чья одержимость военной мощью не позволяла ему замечать изменений, происходящих в региональной обстановке.

В отношении палестинцев Нетаньяху испытывал острую враждебность, которая резко контрастировала с "вежливым безразличием" Жаботинского. Жаботинский верил в мир через силу, Нетаньяху же стремился к военному господству. Как мы уже отмечали в прологе, стратегия "железной стены" Жаботинского включала в себя сложную теорию перемен, когда неудача порождала сдержанность арабской стороны; Нетаньяху же был приверженцем политического и территориального статус-кво. Жаботинский понимал важность военной мощи, Нетаньяху постоянно твердил о ней, но не понимал ее ограниченности. Жаботинский рассматривал еврейскую военную мощь как средство достижения цели, а Нетаньяху - иногда как средство достижения безопасности, а иногда как самоцель. Его видение исторической роли Израиля сводилось к накоплению все большей военной мощи с целью покорения все большего числа арабов как внутри, так и за пределами Земли Израиля.

Взгляды Нетаньяху на палестинцев были гораздо более грубыми, а его враждебность к Осло - гораздо глубже, чем было бы благоразумно признать публично. Выступая в 2001 г. перед семьей, понесшей тяжелую утрату в поселении Офра на Западном берегу реки Иордан, и не подозревая, что его тайно снимают на видео, гражданин Нетаньяху заявил, что, когда дело касается палестинцев, необходимо "бить их, и не один раз, а многократно; бить так, чтобы было очень больно, пока не станет невыносимо". Если американское правительство выступает против политики Израиля, то, по его словам, он знает, как манипулировать американским общественным мнением, направленным против его правительства. Его мандат как премьер-министра, по его словам, заключался в том, чтобы остановить мирный процесс. Что касается будущего: "Я собираюсь интерпретировать соглашения таким образом, чтобы положить конец этому галопирующему движению к границам 67-го года". Двуличность Нетаньяху была совершенно шокирующей, но вполне характерной для этого человека. Своим хозяевам в Офре он открыл чистую правду: он сам сознательно сорвал соглашение в Осло и даже гордился этим. Израильские пропагандисты пытались свалить всю вину за срыв "Осло" на палестинцев. Но правда имеет обыкновение в конце концов всплывать, и в данном случае она прозвучала прямо из уст лошади.

С первого дня своего пребывания на посту президента Нетаньяху тайно, но систематически работал над подрывом соглашений Осло. За исключением ограниченного отвода войск в Хевроне, он приостановил все дальнейшие передислокации, которые Израиль обязался осуществить в рамках последующих действий по этим соглашениям. Построив новые еврейские поселения на Западном берегу реки Иордан и увеличив количество еврейского жилья на арабских землях в Восточном Иерусалиме, он нарушил дух соглашений. Под его руководством продолжалась конфискация арабских земель, а правые поселенцы получили свободу действий, чтобы причинять вред, преследовать и унижать многострадальное население оккупированных территорий. Что касается Палестинской автономии, то она рассматривалась премьер-министром не как равноправный партнер на пути к миру, а как неполноценный инструмент израильской безопасности. Сотрудничество в борьбе с терроризмом было важным, хотя и не афишируемым элементом процесса Осло. Нетаньяху поставил это сотрудничество под угрозу, требуя от Палестинской автономии все более жестких мер по борьбе с исламскими боевиками, в то время как Израиль отказывался от выполнения своей части сделки.

Под жестким давлением правительства Ликуда весь процесс Осло начал разваливаться. Опыт совместной работы израильтян и палестинцев привел лишь к углублению конфликта и обострению недоверия между двумя сторонами. Каждая уступка Израиля, какой бы незначительной она ни была, делалась только после изнурительных переговоров, умышленных задержек и язвительных споров; каждый маленький шаг вперед был связан с балансированием на грани войны и усиливал горечь, которую испытывали обе стороны. Если лейбористское правительство пыталось найти в отношениях с Палестинской автономией игру с положительной суммой, то правительство Ликуда вернулось к игре с нулевой суммой, в которой выигрыш одной стороны неизбежно влечет за собой соответствующий проигрыш другой стороны. Переговоры об окончательном статусе территорий, к которым правительство лейбористов приступило 4 мая 1996 года, незадолго до выборов в Израиле, не были возобновлены правительством Ликуда в течение двух лет после его победы. Переговоры об окончательном статусе должны были завершиться к 4 мая 1999 года. В отсутствие какого-либо прогресса отчаявшийся Ясир Арафат стал угрожать односторонним провозглашением независимости Палестины в намеченный срок.

Ущерб, нанесенный Нетаньяху, не ограничился двусторонними израильско-палестинскими отношениями, а распространился на всю сферу внешних связей страны. Сильно обострились отношения с Египтом и Иорданией. Была остановлена тенденция к нормализации отношений между Израилем и остальным арабским миром. Из государств "второго круга", начавших этот процесс с Израилем, наиболее заметными были Марокко и Тунис в Магрибе, Катар и Оман в Персидском заливе. Марокко и Тунис тихо отозвали своих представителей из Тель-Авива. Катар и Оман заморозили зарождающиеся деловые связи с Израилем. На ежегодных заседаниях Экономической конференции стран Ближнего Востока и Северной Африки Израиль стал нежелательным и нежеланным участником. Только сильное американское давление заставило принимающие страны вообще пригласить Израиль.

Правительство Ликуда, похоже, не понимало, что мир, который для многих израильтян был воплощением мечты, для арабов означал признание своего бессилия и поражения. Мир, который арабские страны заключили с Израилем, был не идеологическим, а прагматическим. Такой мир по своей природе был хрупким и мог сорваться, если не оправдал бы ожиданий арабов, главным из которых было возвращение оккупированных земель. Таким образом, между палестинской проблемой и коллективной позицией арабских стран в отношении Израиля с самого начала существовала важнейшая связь. Нормализация была обусловлена прогрессом в мирном процессе между Израилем и палестинцами.

Опыт одного израильского дипломата иллюстрирует влияние палестинской проблемы на отношения Израиля со странами Персидского залива. В 1996 году, вскоре после убийства Ицхака Рабина, Сэмми Ревель был направлен Министерством иностранных дел для открытия первого представительства в Дохе, столице Катара. Он проработал там три года, после чего опубликовал книгу на иврите под названием "Израиль на переднем крае Персидского залива: История израильской миссии в Катаре. Контакты между представителями Израиля и Катара на экономическом саммите стран Ближнего Востока и Северной Африки в Касабланке в октябре 1994 г. привели к тому, что катарцы согласились на открытие израильского офиса связи в Дохе. Саммит в Касабланке породил надежды на наступление новой эры экономического сотрудничества на Ближнем Востоке, в которую впервые вошел Израиль. Однако саммит в Дохе в ноябре 1997 года разрушил надежды на то, что контакты между Израилем и несколькими арабскими государствами заложат экономические и политические основы новой реальности в регионе. Оставшуюся часть пути, вплоть до окончания своего срока летом 1999 года, Ревель описывает как американские горки, взлеты и падения которых совпадали с развитием мирного процесса между израильтянами и палестинцами.

Приход к власти правительства Ликуда в мае 1996 г. предстает в изложении Ревеля как один из основных факторов, препятствующих развитию дипломатических отношений между Израилем и богатыми нефтью эмиратами Персидского залива. Эти государства всегда находились на периферии арабо-израильского конфликта. Традиционно они придерживались пассивной политики выжидания, полагая, что все проблемы между Израилем и палестинцами должны быть решены до того, как им самим придется рассматривать вопрос об установлении дипломатических отношений с Израилем. Однако после заключения соглашения в Осло их осенило, что они могут сыграть более активную роль в изменении региональных реалий еще до окончательного разрешения центрального конфликта. Переход к более активной внешней политике со стороны государств "второго круга" предоставил Израилю беспрецедентную возможность улучшить свои позиции в регионе и создать условия, способствующие продвижению мирного процесса в Осло. Психологические и практические барьеры, отделявшие Израиль от этих государств, постепенно начали сниматься. Устанавливались прямые каналы связи, налаживались коммерческие отношения. В основе этой деятельности лежала мысль о том, что совместные экономические проекты будут способствовать укреплению взаимного доверия и общих интересов с арабским миром, что в свою очередь будет способствовать достижению мира и стабильности в регионе. Министерство иностранных дел в Иерусалиме было мобилизовано, чтобы воспользоваться этой возможностью. Заместитель министра иностранных дел Йосси Бейлин и генеральный директор Ури Савир, ветераны Осло, активно поощряли контакты с широким кругом арабских стран и генерировали идеи регионального сотрудничества в экономической, энергетической и культурной областях. Все изменилось после поражения Партии труда на выборах в мае 1996 года.

Катарские официальные лица пошли дальше всех стран Магриба и Персидского залива, публично продемонстрировав свою готовность к налаживанию отношений с Израилем. Они также хотели активно участвовать в продвижении мирного процесса между Израилем и палестинцами и в расширении этого процесса на Сирию и Ливан. По их мнению, политика бойкота и вооруженной конфронтации с Израилем не отвечала интересам арабских стран, и поэтому они были готовы применить другой подход. По их мнению, Израиль должен получить стимул для заключения мира со своими соседями - перспективу нормальных отношений со всем арабским миром. Но первые надежды вскоре сменились разочарованием и унынием. Отношения с Катаром начали ухудшаться уже через несколько дней после саммита в Дохе. Оказавшись в изоляции из-за своей открытости по отношению к Израилю, катарцы отступили назад в рамки арабского и исламского консенсуса.

Изменение политики нашло отражение в официальных заявлениях. Официальный представитель МИД Катара Фаваз аль-Атийех подчеркнул, что Катар полностью поддерживает палестинцев, и посоветовал израильтянам прекратить строительство поселений и возобновить серьезные переговоры с ними. Министр иностранных дел Катара Хамад бен Джасим бен Мухаммад Аль Тани, сыгравший большую роль в убеждении эмира открыть отношения с Израилем, также изменил свою позицию. В интервью местной газете 19 марта 1998 г. он заявил, что, поскольку Израиль несет ответственность за блокирование мирного процесса и игнорирует мнение арабских стран, Катар принимает меры по ограничению деятельности израильского бюро в Дохе и пересматривает свой план открытия коммерческого бюро в Израиле. Спустя месяц после встречи с президентом Асадом в Дамаске министр предупредил, что политика Израиля и тупик в мирном процессе могут привести к полному разрыву отношений и закрытию израильского представительства в Дохе. На приеме, устроенном в Дохе по случаю Дня независимости Израиля в середине мая, несколько гостей подчеркнули необходимость работы над взаимопониманием и выразили надежду, что отношения между Катаром и Израилем послужат примером мира, но таких людей было меньшинство. Подавляющее большинство простых людей в Катаре, как и в других арабских странах, считают, что нормализация отношений противоречит интересам арабского мира. Напряженность усилилась после того, как в начале 1998 г. было объявлено о начале реализации крупного проекта строительства еврейского жилья в Хар-Хоме в аннексированном Иерусалиме. В арабском мире это было воспринято как решающее доказательство отхода Израиля от мирного процесса с палестинцами.

На фоне нарастающего народного гнева против израильтян ведущие арабские государства усилили давление на менее крупные государства с целью заставить их воздержаться от нормализации отношений с Израилем. В результате некоторые государства заморозили свои отношения с Израилем, а другие фактически отступили от соглашений, заключенных на оптимистическом этапе мирного процесса в Осло. В начале июля Тунис отозвал последнего дипломата из своей миссии в Тель-Авиве. В конце месяца глава марокканского представительства в Тель-Авиве объявил, что уходит в отпуск. Иерусалимский комитет Лиги арабских государств, организованный королем Хасаном II в Касабланке в июле 1998 года, призвал все исламские страны, предпринявшие шаги по нормализации отношений с Израилем, прекратить их до тех пор, пока Израиль не будет соблюдать международную законность. Эта серия неудач привела Ревеля к мысли, что газета "Маарив" не ошиблась, когда сообщила своим читателям, что в Иерусалиме опасаются, что "Марокко, Тунис, Оман и Катар готовятся разорвать свои дипломатические отношения с Израилем".

Катар был типичным представителем "второго круга" арабских государств - тех, что находятся за пределами ближайших соседей. Все дальние соседи подумывают о закрытии своих представительств в Тель-Авиве из-за тупика в израильско-палестинском мирном процессе. Тон вновь задал министр иностранных дел Катара. В интервью газете "Аль-Хаят" от 2 октября 1998 г. он заявил, что отношения с Израилем заморожены и останутся таковыми до тех пор, пока не будет достигнуто продвижение в мирных переговорах. В другом интервью он предупредил, что в случае срыва мирного процесса Катар будет вынужден пересмотреть вопрос о размещении израильской миссии в Дохе. Такое ужесточение официальной линии в отношении Израиля дало возможность катарским СМИ выразить крайние антисионистские настроения. Статья в арабской газете "Аль-Райя" на тему "Сионисты в странах Персидского залива" призывала закрыть коммерческие представительства "сионистского образования" в Маскате и Дохе. Ревель счел невозможным отмахнуться от этой статьи, сочтя ее выражением мнения лишь экстремистского меньшинства. Аналогичные статьи, в которых израильское присутствие описывалось как опасность для региона, появлялись в катарской прессе и отражали широко распространенные в обществе настроения. Хотя власти контролировали СМИ, они разрешили публикацию этих яростных антисионистских статей, чтобы умиротворить противников нормализации.

В этой враждебной атмосфере оказалось непросто арендовать офисы для израильской миссии в Дохе. Адвокат одного из арендодателей, отказавшего израильтянам в аренде помещений, обосновал свои действия тем, что они соответствуют оппозиции катарцев к нормализации отношений с сионистами. В поддержку этого утверждения адвокат сослался на проведенный в 1997 году опрос, согласно которому 80% жителей эмирата выступают против любого израильского присутствия. В катарской прессе некоторые авторы сравнивали израильскую виллу в своей столице с еврейскими поселениями на оккупированных палестинских территориях. Таким образом, простой вопрос о недвижимости неожиданно стал источником подстрекательства населения против нормальных отношений с Израилем. Пока вагон мира буксовал, сторонники нормализации держались в тени, в то время как их противники могли свободно высказывать свое мнение. Контакты, для налаживания которых потребовалось несколько лет упорных усилий, стали разрываться. Израиль предупредили, чтобы он не воспринимал свое присутствие в Дохе как должное. В декабре 1998 г. в интервью телеканалу Al Jazeera министр иностранных дел Хамад бен Джасим бен Мухаммад Аль Тани вновь заявил, что двусторонние отношения не могут развиваться без прогресса на мирном фронте. В Израиле такой поворот событий усилил голоса тех, кто с самого начала сомневался в целесообразности усилий по установлению дипломатического присутствия в Персидском заливе. Следуя своей естественной предрасположенности, правые политики объясняли неудачи на фронте Персидского залива не поведением Израиля, а якобы непреодолимой враждебностью арабов.

Мутные маневры

С точки зрения палестинцев, возвращение земли было тесно связано со стремлением к политической независимости и государственности. Соглашения в Осло несли в себе ядро понимания того, что Израиль не сможет достичь мира, если не признает право палестинцев на национальное самоопределение. При всех своих недостатках эти соглашения заложили основу для исторического компромисса между двумя главными сторонами в вековой борьбе за Палестину. Подписанная в 1993 году Декларация принципов могла привести к всеобъемлющему урегулированию конфликта между Израилем и палестинцами при условии ее честной и справедливой реализации и учета законных интересов обеих сторон. К пятидесятилетию Израиля, через пять лет после подписания Декларации принципов, этот потенциал так и не был реализован.

События, связанные с меморандумом на реке Уай, еще раз продемонстрировали, что правительство Ликуда предпочитает землю миру. Под сильным давлением администрации Клинтона Биньямин Нетаньяху согласился на встречу на высшем уровне с Ясиром Арафатом в октябре 1998 г. на плантации Уай в штате Мэриленд. В ходе двадцатисемичасового переговорного марафона президенту Клинтону удалось заключить эпохальное соглашение об обмене оккупированной Израилем территории на Западном берегу на антитеррористические меры палестинцев под контролем ЦРУ. Король Хусейн прибыл на плантацию Уай из клиники Майо в Рочестере (штат Миннесота), где он проходил курс лечения от рака лимфатической системы, чтобы внести свой вклад в урегулирование. Выглядя исхудавшим и немощным, он использовал весь свой моральный авторитет для того, чтобы Нетаньяху и Арафат достигли соглашения ради всех своих детей. Это был последний вклад короля в дело мира на Ближнем Востоке: через три месяца он скончался в борьбе с раком.

Меморандум, достигнутый в Уайе, был подписан в Вашингтоне 23 октября 1998 года. Он обещал восстановить динамику израильско-палестинского мирного процесса после девятнадцати месяцев стагнации и нарастания напряженности и открывал путь к всеобъемлющим переговорам, направленным на окончательное мирное урегулирование. Израиль обязался вывести свои войска еще с 13% территории Западного берега реки Иордан в три этапа в течение трех месяцев, передав Палестинской автономии полный или частичный контроль над примерно 40% территории. Взамен палестинцы согласились на подробный "план работы", согласно которому они должны были сотрудничать с ЦРУ в выслеживании и аресте экстремистов из группировок ХАМАС и "Исламский джихад". Арафат также обязался созвать широкое собрание палестинских делегатов для пересмотра Палестинской национальной хартии 1968 года и исключения из нее пунктов, призывающих к уничтожению Израиля.

Вернувшись на родину, Нетаньяху мог бы превратить меморандум по Уай-Риверу в личное достижение и политический успех, который мог бы сохранить его у власти до конца четырехлетнего срока полномочий. Согласно опросу общественного мнения, проведенному крупнейшей израильской газетой "Едиот Ахаронот", соглашение получило 74% одобрения. Лейбористская партия опасалась, что Нетаньяху, взяв на себя роль миротворца, получит большую поддержку населения, но вряд ли она могла выступить против сделки. Реальная оппозиция сделке исходила от религиозных и националистических партнеров Ликуда по коалиции в партиях и отколовшихся от них групп, расположенных гораздо правее.

11 ноября, более чем через две недели после подписания премьер-министром в Белом доме, израильский кабинет министров нехотя ратифицировал соглашение "земля в обмен на безопасность", заключенное на саммите в Уайе. Ратификация прошла в результате бурных дебатов, продолжавшихся семь часов. Для того чтобы соглашение было принято правым коалиционным правительством, Нетаньяху согласился объявить публичные тендеры на проведение работ в Хар Хома, известном на арабском языке как Джабаль Абу Гунаим, новом еврейском районе в южной части Восточного Иерусалима, вызывающем споры. Несмотря на дальнейшие уступки, которые Нетаньяху выжал из Вашингтона и палестинцев, чтобы успокоить правых, ему все же удалось получить от министров только восемь голосов в поддержку Вайе. В семнадцатичленном кабинете министров было пять воздержавшихся (все - министры Ликуда) и четыре голоса против.

Кнессет одобрил соглашение в Уйе 15 ноября 75 голосами против 19 при 9 воздержавшихся, что еще раз подчеркнуло непредставительный характер правительства в вопросе о земле в обмен на мир. Выявив раскол в правительстве, голосование в то же время продемонстрировало наличие широкого национального консенсуса в пользу продолжения процесса Осло. Однако Нетаньяху решил попытаться спасти свое правительство, сделав крен вправо и лишив подписанное им недавно соглашение всякого реального смысла. В Уайе обе стороны обязались не предпринимать "односторонних действий" по изменению статуса Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Но 15 ноября 1998 г. Ариэль Шарон, министр иностранных дел, публично призвал еврейских поселенцев захватить еще больше вершин Западного берега, чтобы они не достались палестинцам. "Все, - сказал он, - должны двигаться, бежать и захватывать как можно больше вершин, чтобы расширить поселения, потому что все, что мы возьмем, останется нашим". . . . Все, что мы не захватим, достанется им". Таким образом, первый этап вывода израильских войск сопровождался новым витком конфискации земель с целью строительства еврейских поселений и сети дорог между ними. Эти меры дискредитировали Арафата в глазах его собственного народа и испортили отношения между израильским правительством и администрацией Клинтона.

В отличие от израильтян, палестинцы неукоснительно придерживались курса, намеченного в Уайе. Несмотря на все горькие разочарования предыдущих лет, более 70% палестинцев, согласно опросу, проведенному в начале декабря 1998 г., заявили, что они по-прежнему поддерживают мирный процесс. 14 декабря Арафат созвал в Газе заседание Палестинского национального совета. Поднятием рук была поставлена цель ООП - уничтожить Израиль, и этот жест, свидетелем которого стал президент Клинтон, был назван историческим моментом в деле установления мира на Ближнем Востоке. В своем обращении к участникам встречи Клинтон поблагодарил членов КНП за то, что они подняли руки и отвергли "полностью, окончательно и навсегда" идеологическую основу арабо-израильского конфликта. Израиль добился повторной отмены оскорбительных пунктов Палестинской национальной хартии, но реальными бенефициарами визита Клинтона стали палестинцы. Этот визит означал значительный крен американской позиции в сторону признания стремления палестинцев к государственности.

20 декабря израильское правительство приняло крайне важное решение - приостановить осуществление второго отвода войск, предусмотренного Уай-Риверским меморандумом, до выполнения Палестинской автономией пяти условий. Большинство из этих условий были новыми и были рассчитаны на то, чтобы торпедировать мирный процесс и переложить вину на палестинцев. На самом деле палестинцы выполнили свои обязательства по второму этапу Уайского соглашения: ПНС ратифицировал поправки к уставу 1968 года, Палестинская администрация издала приказ о запрете разжигания ненависти и продолжала сотрудничать с Израилем в вопросах безопасности. Израиль же не выполнил своего единственного обязательства по второму этапу соглашения Wye: передача 5% территории Западного берега из-под исключительного израильского контроля под совместный израильско-палестинский контроль.

Отказавшись от соглашения в Уайе, Нетаньяху отказался от основного принципа, которым он должен был руководствоваться в своей политике, по крайней мере, на декларативном уровне, а именно - от соблюдения всех международных соглашений своей страны. В прошлом он отказывался от международных соглашений, заключенных его предшественниками, но в данном случае он отказался от соглашения, которое подписал сам. Представитель Госдепартамента высоко оценил усилия палестинцев по выполнению соглашения в Уайе и заявил, что Израиль должен выполнять свою часть сделки, невзирая на внутриполитические трудности.

Мутные маневры Нетаньяху в конечном итоге привели к падению его правительства. 23 декабря Кнессет 80 голосами против 30 принял решение о самороспуске и проведении новых выборов, хотя правительство проработало всего два с половиной года из отведенного ему четырехлетнего срока. За эти два с половиной года Нетаньяху потерял доверие своих коллег по партии, партнеров по коалиции, израильской общественности, Палестинской автономии, арабского мира и США. Решение о проведении новых выборов означало признание Ликудом того факта, что Нетаньяху потерпел неудачу как национальный лидер и как премьер-министр. Падение его правительства было, вероятно, неизбежным, учитывая основное противоречие между провозглашенной им целью достижения мира с арабским миром и его идеологической структурой, которая выступала против обмена земли на мир; это противоречие делало правительство Нетаньяху неспособным честно и эффективно вести дела с палестинцами. Внешнему миру казалось, что правительство Нетаньяху сознательно и намеренно упускает шанс достичь мирного соглашения с палестинцами. Самого Нетаньяху израильские комментаторы называли "эндемическим отказником", который раздражал арабский мир и вызывал опасения новых войн и интифад у простых израильтян внутри страны.

Одна из ироний сионистской истории заключается в том, что Биньямин Нетаньяху, гордый знаменосец ревизионистского сионизма, предал наследие основателя движения, отвергнув перспективу мира с палестинцами. Стратегия "железной стены" Зеэва Жаботинского была разработана для того, чтобы заставить палестинцев отчаяться в перспективе изгнания евреев из Палестины и вынудить их вести переговоры с еврейским государством с позиции слабости. Во время трагически короткого премьерства Ицхака Рабина Партия труда реализовала вторую часть этой стратегии и добилась прорыва на палестинском направлении. Нетаньяху же зациклился на первой части стратегии своего идеологического наставника и, как следствие, свел на нет многое из того, что было сделано его предшественниками. Под руководством Нетаньяху израильское общество погрузилось в состояние растерянности и беспорядка, не имеющее аналогов в истории страны.

Всеобщие выборы, состоявшиеся 17 мая 1999 г., стали самыми ожесточенными за всю историю Израиля. Пять месяцев предвыборной кампании высветили ожесточенные внутренние противоречия в стране, в том числе растущую вражду между светскими и религиозными израильтянами, между евреями и арабами, между иммигрантами и ветеранами, между евреями-сефардами и евреями-ашкенази. Выборы имели решающее значение как для будущего отношений Израиля с арабами, так и для будущей формы хронически расколотого общества страны. При этом основное внимание в ходе кампании уделялось личности Нетаньяху, которого многие израильтяне обвиняли в том, что он усугубляет раскол страны своим параноидальным стилем поведения, двуличностью, плутовством и неумением ладить со своими коллегами. Три самых высокопоставленных министра, покинувших кабинет в разное время, - Дан Меридор, Давид Леви и Ицхак Мордехай - поддержали его соперника по партии Труда Эхуда Барака в борьбе за пост премьера.

В некотором смысле кампания мая 1999 года была обратной кампании мая 1996 года. Если в 1996 году правые были едины, то в 1999 году они оказались жестко расколоты. За короткий период своего пребывания у власти Нетаньяху существенно отдалил от себя своих коллег и ослабил свою партию. В обеих кампаниях правящая партия была слишком самоуверенна и обнаружила, что почва уходит из-под ног. Узкая победа Нетаньяху над Шимоном Пересом в 1996 г. показала, что страна разделилась поровну между отказом от земли в пользу мира и сохранением статус-кво. С тех пор настроения значительно изменились в пользу достижения постоянного мирного урегулирования с палестинцами и создания для них государства на большей части территории, оккупированной Израилем с 1967 года; доля израильтян, считающих палестинское государство неизбежным и не рассматривающих его как угрозу безопасности Израиля, выросла с 50% до более чем 70%. Таким образом, история, возможно, оценит годы правления Нетаньяху как необходимое зло: время, когда многие израильтяне были вынуждены примириться с решением конфликта с палестинцами на основе сосуществования двух государств и отказаться от мечты о Великом Израиле.

Нетаньяху вызвал гнев правых за компромисс с идеологией "Большого Израиля", а также разочарование центра и левых тем, что, как оказалось, он продолжает придерживаться ее, несмотря на ощутимые изменения, происходящие в отношении арабов к Израилю. Под руководством Нетаньяху мирный процесс остановился, экономическая ситуация ухудшилась, страну все больше раздирали межнациональные противоречия. Подход Эхуда Барака был более прагматичным и примирительным: его целью было вернуть среднюю позицию в израильской политике и объединить страну. Он преобразовал Партию труда в "Единый Израиль", отказавшись от социалистической идеологии и обратившись к группам, традиционно игнорируемым израильской политической элитой.

В ходе предвыборной кампании Барак подчеркивал, что Израилю предстоит принять ряд судьбоносных решений, но он уверен, что правильные решения приведут к безопасности и миру. Сам он позиционировал себя как "ястреба", занимающего центральное место в политическом спектре, и это было то, чего хотела израильская общественность. Будучи бывшим начальником Генштаба и самым титулованным солдатом Израиля, Барак пользовался доверием как лидер, который не продаст свою страну в отношениях с арабами. Барак не представлял "Мир сейчас" - левую организацию, выступавшую за возвращение к границам 1967 года. Он представлял себя как наследника Ицхака Рабина, солдата, который потратил годы своей жизни на борьбу с арабами, а затем переключился на заключение мира. Он обещал следовать за Рабином по пути Осло, но с осторожностью и не забывая о предстоящих трудностях.

В соответствии с реформированной избирательной системой Израиля, каждый избиратель мог отдать два голоса - за премьер-министра и за партии, которые должны быть представлены в Кнессете. На прямых выборах премьер-министра Барак одержал убедительную победу над Нетаньяху. Барак набрал 56% голосов против 44% у Нетаньяху. Еще до объявления окончательных результатов выборов Нетаньяху бросил полотенце, пожелал удачи своему преемнику и ушел с поста лидера партии "Ликуд". Изгнание Нетаньяху стало огромным облегчением для Вашингтона и арабских столиц, поскольку открыло перспективу возобновления застопорившихся арабо-израильских мирных переговоров. Таким образом, выборы в мае 1999 года стали важной вехой в истории еврейского государства, которая имела самые далеко идущие последствия для отношений между Израилем и палестинцами. Мир между Израилем и палестинцами стал не просто благочестивой надеждой или далекой мечтой. Израильтяне реально прикоснулись к нему. Ицхак Рабин заложил основы этого мира, подписав соглашение в Осло в 1993 году и Осло-2 в 1995 году. Его преемник Шимон Перес потерпел поражение в 1996 г. не потому, что мирный проект потерял свою привлекательность, а в основном благодаря вмешательству террористов-смертников из ХАМАСа. Будучи премьер-министром, Нетаньяху использовал все свои разрушительные возможности, чтобы похоронить соглашения Осло, но лишь меньшинство желало ему успеха.

В 1999 г. израильские избиратели вынесли суровый приговор Нетаньяху и дали Бараку четкий мандат на то, чтобы он пошел по стопам своего погибшего наставника по вымощенной дороге к миру. Победа Барака привела к крупнейшим политическим переменам со времен потрясений 1977 года, когда к власти пришел Ликуд под руководством Менахема Бегина. Неудивительно, что результаты выборов 1999 года сравнивали с политическим землетрясением. В то время это казалось даже больше, чем землетрясение. Для многих левых и либеральных израильтян он выглядел как восход солнца после трех мрачных и страшных лет, в течение которых Израилем руководили несокрушимые сторонники "железной стены".

Глава 16. Тупиковая ситуация в отношениях с Сирией (1999-2000)

Победа Эхуда Барака на всеобщих выборах 17 мая 1999 г. ознаменовала начало новой эры в израильской политике. Выборы имели решающее значение для будущего устройства хронически расколотого общества страны, а также для ее отношений с арабским миром. Победа Барака в борьбе за пост премьер-министра была встречена большинством израильтян со вздохом облегчения. Для писателя Амоса Оза затмение Нетаниягу было подобно пневматической дрели, которая внезапно умолкает за окном, позволяя воцариться миру и тишине в округе. Сам Барак в своей победной речи с большим драматизмом заявил: "Это рассвет нового дня".

Восхождение Эхуда Барака

Нетаньяху значительно усугубил многочисленные внутренние разногласия в стране. Барак, напротив, поставил перед собой задачу залечить раны, преодолеть разрыв между различными субкультурами и объединить нацию. Его основной целью было завоевание "золотой середины", и именно с этой целью он переименовал Партию труда в "Единый Израиль". Смена названия была не просто маркетинговым ходом, а частью серьезной попытки реформировать и модернизировать старомодную социалистическую партию. Сознательно созданная по образцу "Нового лейборизма" Тони Блэра, "Единый Израиль" намеревалась наметить "третий путь" в израильской политике. Но если в Великобритании речь шла о полюсах социализма и капитализма, то в Израиле дихотомия, которую необходимо было преодолеть, была совсем иной. Здесь основной вопрос заключался в том, будет ли Израиль либеральным, просвещенным, ориентированным на Запад обществом, или же он попадет под растущее влияние фундаменталистских партий. В первый момент победы было соблазнительно рассматривать результаты выборов как триумф светских левых над реакционными и религиозными силами правых. При этом не учитывалось резкое увеличение числа мест, полученных ШАС - ультраортодоксальной партией бедных евреев-сефардов. Многие светские израильтяне были глубоко обеспокоены ростом влияния ШАС, лидер которой Арье Дери недавно был приговорен к четырем годам тюремного заключения по обвинению во взяточничестве и коррупции.

Прямые выборы премьер-министра были впервые введены в 1996 году с целью усиления власти премьер-министра и уменьшения власти малых партий. Однако фактическим результатом реформы стало заметное снижение влияния двух основных партий и увеличение числа партий, представляющих интересы сектантов. В 1999 году пятнадцать партий получили представительство в Кнессете. Партия труда Барака, входящая в зонтичную группу "Единый Израиль", потеряла несколько мест, но в итоге получила 26, став крупнейшей партией. Партия Ликуд сократила число мест в Кнессете с 32 до 19. Партия ШАС, представляющая религиозных евреев с корнями на Ближнем Востоке и в Северной Африке, получила 17 мест, что на 10 мест больше, чем в Кнессете предыдущего созыва. Левая светская партия Мерец, естественный союзник Лейбористской партии в правительстве, получила 10 мест. Партия русских иммигрантов "Исраэль ба-Алия" (буквально "Израиль на подъеме"), возглавляемая Натаном Щаранским, получила 6 мест. Шинуй", активная светская либеральная партия, получила 6 мест по антиортодоксальному билету. Новая партия Центра, возглавляемая Ицхаком Мордехаем, перебежчиком из Ликуда, также получила 6 мест. Кроме того, в новом составе Кнессета были представлены три небольшие несионистские партии: Объединенный арабский список получил 5 мест, Демократический фронт за мир и равенство (Хадаш) - 3, Национальный демократический альянс (Балад) - 2. Расколотый Кнессет осложнил задачу формирования правящей коалиции. Однако сильный личный мандат на перемены, полученный Бараком, позволил ему занять относительно сильную позицию и сформировать коалицию в соответствии со своей программой.

Для относительного новичка в политике Эхуд Барак пришел к власти удивительно быстро. Его имя в переводе с иврита означает "молния", "яркий", "сверкающий", "искрящийся", и его карьера в определенной степени подтверждает эти качества. Барак родился в 1942 г. в кибуце Мишмар Хашарон. В семнадцать лет он поступил на службу в Армию обороны Израиля и дослужился до командира "Сайерет Маткаль" - легендарного элитного подразделения коммандос, израильского аналога британской Специальной авиационной службы. Будучи командиром спецназа, он проявил оригинальность и творческий подход, а также физическую смелость. Он планировал и проводил специальные операции, включая убийства и освобождение заложников, что способствовало формированию мифа о непобедимости ЦАХАЛа. Во время службы в "Сайерет Маткаль" Барак руководил несколькими получившими широкую известность операциями, среди которых следует отметить спасательную операцию по освобождению заложников, находившихся на борту захваченного в 1972 г. в аэропорту Лода самолета авиакомпании Sabena, и тайную операцию по убийству членов ООП в Бейруте в 1973 г., в ходе которой он был переодет в женскую форму. Барак был одним из ключевых организаторов операции "Энтеббе" в июле 1976 г. по освобождению заложников самолета Air France, захваченного террористами и вынужденного приземлиться в Уганде. Он же, как считается, был организатором рейда в Тунис 16 апреля 1988 года, в ходе которого был убит лидер ООП Абу Джихад. Барак быстро продвигался по армейской лестнице, став командиром бронетанковой дивизии, начальником центрального командования, директором военной разведки, заместителем начальника штаба, а в 1991 г. - начальником Генерального штаба.

В перерывах между военной карьерой Барак находил время для получения степени бакалавра физики и математики в Еврейском университете и степени магистра инженерно-экономических систем в Стэнфордском университете. В качестве релаксации он играл на фортепиано классическую музыку, особенно "Лунную сонату" Бетховена. В 1995 г. он уволился из армии и до убийства Ицхака Рабина недолго занимал пост министра внутренних дел, а затем до мая 1996 г. был министром иностранных дел при Шимоне Пересе. Через полгода после поражения Переса на выборах Барак оттеснил его с дороги, а затем привел Партию труда к победе в кампании, которая имела все признаки успешной военной операции.

В ходе своей долгой и выдающейся военной карьеры Эхуд Барак приобрел и некоторые привычки, которые не очень хорошо приживаются в условиях парламентской демократии. Он был иерархичен и авторитарен, нетерпим к инакомыслию, скрытен и высокомерен. В элитной армейской части его называли Наполеончиком, или Маленьким Наполеоном. Коллегам по партии было нетрудно понять, почему, и кличка прижилась. Популярная сатирическая телепередача, в которой видных политиков играли марионетки, высмеяла его, нарядив Наполеоном. Физическое сходство между двумя генералами просто поразительно. Барак тоже невысок и коренаст, но крепко сложен, как сжатый кулак. Глаза у него темные и яркие, а взгляд пронзительный. Он говорит с большой точностью и излучает уверенность.

Однако по своей сути Эхуд Барак был образцом несочетаемого, скрещиванием ястреба и голубя. Он находился в середине израильского политического спектра. Основное различие между Ликудом и Лейбористской партией после июньской войны 1967 года, как мы уже неоднократно отмечали, заключалось в их отношении к Западному берегу. Отношение Ликуда определялось, прежде всего, идеологией, которая рассматривала Западный берег - Иудею и Самарию в своем лексиконе - как неотъемлемую часть Земли Израиля. Отношение лейбористов в гораздо большей степени определялось прагматическими соображениями безопасности, что давало больше возможностей для территориального компромисса. Однако правительство Нетаньяху нарушило свою доктринальную чистоту, передав Палестинской автономии небольшие участки территории, в частности, в Хевроне. А в рядах Партии труда всегда было много сторонников, идейно и эмоционально привязанных к земле своих библейских предков. К их числу относился и Эхуд Барак.

Масштабы личной победы Барака превзошли все ожидания. Не последнюю роль в этом сыграла надежда на окончательное мирное урегулирование с палестинцами. Двуличная политика, проводившаяся Ликудом в течение трех предыдущих лет, когда он делал вид, что принимает соглашения Осло, но при этом делал все, чтобы их подорвать, была отвергнута избирателями. В ходе предвыборной кампании Барак обещал соблюдать все предыдущие соглашения с Палестинской автономией, но при этом настаивал на том, что Израиль не будет отходить до границ 1967 г., что Иерусалим останется под израильским суверенитетом, что крупные блоки еврейских поселений на Западном берегу и в секторе Газа не будут оставлены, и что ни одной арабской армии не будет позволено продвинуться к западу от реки Иордан. Это были его "красные линии". Барак также пообещал возобновить зашедшие в тупик переговоры с Сирией и в течение года достичь мирного соглашения, включающего вывод израильских войск из Ливана. Разница между Бараком и Нетаньяху была разницей между жестким переговорщиком и непереговорщиком. Большинство израильтян проголосовало за жесткого переговорщика.

Несмотря на убедительную победу Барака в борьбе за высший пост, ему потребовалось около пятидесяти дней, чтобы сформировать правительство, которое получило бы большинство в Кнессете. Он мог бы упростить задачу и снизить стоимость уступок потенциальным партнерам по коалиции, согласившись на узкое большинство. Но он рассчитывал на широкое правительство, которое было бы более представительным, более стабильным и давало бы ему большую свободу действий при проведении внешней политики. Из опыта Ицхака Рабина, своего наставника, и Нетаньяху, своего политического оппонента, Барак понял, что страной нельзя управлять, имея на своей стороне только половину народа. Поэтому, помимо "Мерец" и "Исраэль БаАлия", он привлек на свою сторону три ортодоксальные партии. Для этого пришлось пожертвовать частью внутренней программы Лейбористской партии ради миротворчества.

Однако в стремлении Барака к национальному единству не участвовал миллион арабов, составляющих пятую часть населения Израиля. Получив 94% голосов арабов в борьбе с Нетаньяху, Барак старательно игнорировал три арабские партии, когда речь зашла о формировании правительства. Эти партии стремились войти в правительство, ознаменовать новую главу в отношениях с евреями и объединить усилия с демократическим лагерем в борьбе с националистическим лагерем. Имея в совокупности десять мест в Кнессете, они могли бы безоговорочно поддержать программу равенства внутри страны и мира за рубежом. Однако Барак отверг их предложения, поскольку, как и Рабин, хотел иметь в парламенте "еврейское большинство". Этот отказ имел вдвойне печальные последствия: он углубил чувство отчуждения, испытываемое арабскими гражданами, и снизил их коллективный вес в израильской политике. 6 июля Барак вышел на трибуну Кнессета и объявил, что заручился поддержкой не менее 75 из 120 парламентариев.

Размер и состав кабинета Барака отражали его намерение сохранить бразды правления в своих руках. По закону число министров не должно было превышать восемнадцати, но Барак получил специальное разрешение законодателей на назначение еще пяти министров. Он гордился тем, что является меритократом, но в его кабинете была своя доля посредственностей и временщиков, что и вызвало идишскую поговорку "меритократия-шмеритократия". Помимо премьерства, Барак забрал себе важнейший оборонный портфель. Портфель по иностранным делам он передал Давиду Леви, который откололся от Ликуда и присоединился к избирательному альянсу "Единый Израиль". Бывший строительный рабочий марокканского происхождения, Леви не говорил по-английски, а его пресловутая леность, несомненно, должна была дать Бараку свободу действий, чтобы он мог сам командовать внешней политикой. Старшие коллеги по партии были назначены в министерства, которые ограничивали их возможности для самостоятельных дипломатических инициатив. Шимон Перес стал министром регионального сотрудничества. Министром юстиции стал Йоси Бейлин, еще один ведущий "голубь" Партии труда и архитектор соглашения в Осло. Общий баланс внутри кабинета между "ястребами" и "голубями", между представителями религиозных партий и светскими либералами еще больше расширил свободу действий премьер-министра. Как язвительно заметил один из наблюдателей, Барак сформировал большой кабинет именно потому, что ему вообще не нужен был кабинет.

Безопасность превыше всего

В своем выступлении перед студентами в поселении Офра на Западном берегу реки Иордан 12 мая 1998 г. Барак с полной ясностью сформулировал свое националистическое мировоззрение:

Я живу в Кохав-Яире, в пятидесяти метрах от "зеленой линии" [граница с Иорданией до 1967 года]. Когда утром я открываю глаза и смотрю на восток, я вижу холмы и горы. Это Земля Израиля. У нас нет разногласий по поводу связи с Землей Израиля, или со святыми местами, в которых возник народ Израиля, или с местами, где зародился дух нашего народа. . . . Вопрос не в связи. Разногласия касаются необходимых политических действий, того, что нужно сделать для обеспечения существования, безопасности и духовного благополучия народа.

Барак был готов отказаться от части Западного берега не потому, что сомневался в том, что народ Израиля имеет историческое право на всю Землю Израиля, а потому, что хотел "увеличить шансы на создание стабильного равновесия между нами и палестинцами, которое будет защищать оба наших жизненных интереса".

Кроме того, Барак считал, что Израиль имеет все возможности для достижения равновесия в отношениях с палестинцами, которое обеспечит его безопасность. Он прекрасно понимал военную мощь своей страны и те преимущества, которые она может дать в переговорах с арабскими соседями. В отличие от Нетаньяху, Барак не зацикливался на мысли о том, что Израиль окружен хищниками. В интервью, опубликованном в газете Ha'aretz 18 июня 1999 г., он сказал: "Нетаньяху сравнил нас с карпом среди барракуд в аквариуме. Я же говорю, что мы похожи на просвещенного кита-убийцу - если его не разозлить, он не станет нападать и пожирать без причины".

По сути, Барак был тем, кого израильтяне называют битхонистами, сторонниками безопасности. Он рекламировал себя как Мар Битахон, господин Безопасность. Следствием этого стала его склонность рассматривать внешние отношения, как внутри региона, так и за его пределами, через призму потребностей Израиля в безопасности. Всеобъемлющий мир на Ближнем Востоке был его конечной целью, но безопасность для него превалировала над миром. Хотя Ицхак Рабин, его наставник и пример для подражания, рассматривал его в качестве возможного преемника, у Рабина были сомнения на этот счет, особенно после того, как он не поддержал соглашения в Осло. На самом деле Рабин предпочитал Амнона Липкина-Шахака, который сменил Барака на посту главы администрации. Однако в ходе предвыборной кампании Барак смог представить себя как наследника Рабина, как солдата и миротворца. После победы Барак намеревался управлять страной так, как он это делал в ходе предвыборной кампании, - как наследник солдата-государственника Ицхака Рабина, а не провидца Шимона Переса. Видение Пересом нового Ближнего Востока по образцу Европейского Союза было отвергнуто холодным и расчетливым военным планировщиком, как и Рабином. Рабин был практиком, а не провидцем. Он верил в мир разделения, в отличие от Переса, который верил в мир интеграции.

Вопрос заключался в том, удастся ли Бараку заключить мир с арабами с таким же успехом, с каким он воевал с ними. Его сомнения в отношении соглашений в Осло были хорошо известны. Будучи начальником штаба, он критически относился к положениям о безопасности первоначального соглашения в Осло, подписанного в Белом доме 13 сентября 1993 г. и скрепленного культовым рукопожатием Рабина и Арафата. Будучи министром внутренних дел в кабинете Рабина, Барак в сентябре 1995 г. воздержался при голосовании по "Осло-2" на том основании, что оно передаст в руки палестинцев слишком большую территорию до начала переговоров об окончательном статусе. В первую очередь его беспокоило то, что постепенный и контролируемый уход Израиля с Западного берега реки Иордан и из сектора Газа вынуждал его последовательно расставаться с реальными активами, особенно с землей, в обмен на простые обещания мирных отношений с палестинцами.

Сразу после прихода к власти Барак не стал заниматься решением острых социально-экономических проблем Израиля. Рассчитывая проработать полный четырехлетний срок, он решил сначала сосредоточиться на поисках мира с Сирией и палестинцами, на выводе войск из Ливана, а к внутренним проблемам обратиться позже. В своей инаугурационной речи перед Кнессетом 6 июля 1999 г. Барак был немногословен, но обещал одновременно добиваться мира со всеми арабскими соседями Израиля. Он заявил, что мирные соглашения с сирийцами, египтянами, иорданцами и палестинцами одинаково важны. "Если мы не поставим мир на все четыре столпа, - пояснил он, - мир будет нестабильным". Мирный договор с Египтом был подписан еще в 1979 году, а с Иорданией - в 1994 году. Оставались Сирия, Ливан и палестинцы, которые должны были завершить мирный круг. Неоднократно, как до, так и после того, как он сменил украшенную медалями форму на серый костюм политика, Барак, как и Рабин, отдавал предпочтение Сирии. Причина такого предпочтения заключалась в том, что Сирия была военной державой, а палестинцы - нет. В интервью газете Ha'aretz Барак уточнил:

Сирийцы располагают 700 боевыми самолетами, 4 тыс. танков, 2,5 тыс. артиллерийских орудий и ракетами класса "земля-поверхность", которые аккуратно расставлены и могут покрыть страну нервно-паралитическим газом.

Палестинцы - источник легитимности для продолжения конфликта, но они - самый слабый из всех наших противников. Как военная угроза они смехотворны. Они не представляют никакой военной угрозы для Израиля.

Шломо Бен-Ами, выдающийся профессор истории Тель-Авивского университета, который в новом правительстве был назначен министром внутренней безопасности, а в следующем году - министром иностранных дел, отмечает, что для Барака Сирия была не просто дипломатическим приоритетом, а навязчивой идеей. Бен-Ами был другом и близким политическим союзником премьер-министра, но он не разделял его взглядов на пути урегулирования арабо-израильского конфликта. Барак, по мнению Бен-Ами, ничем не отличался от трех предшествующих ему премьер-министров. Все они считали, что соглашение с Сирией не только нейтрализует стратегическую угрозу на северной границе Израиля, но и приведет, в конечном счете, к "более дешевому" соглашению с палестинцами. Мир со всеми арабскими государствами, по их мнению, также лишит палестинцев возможности накалять обстановку в регионе в случае провала их собственных переговоров с Израилем. Бен-Ами оспаривал такой подход. Он считал, что именно палестинский, а не сирийский вопрос является ключевым для изменения регионального и международного положения Израиля. Поэтому, по его мнению, их правительство должно подчеркивать центральную роль палестинского вопроса, чтобы подготовить общественность к болезненным жертвам, которые повлечет за собой мир. Некоторые другие министры разделяли взгляды Бен-Ами, но им не удалось переубедить премьер-министра в его зацикленности на Сирии.

Из публичных заявлений нового израильского премьер-министра палестинцы могли сделать вывод, что он, скорее всего, будет зайцем на сирийском направлении, но улиткой на палестинском. На самом деле Барак стремился встретиться с президентом Биллом Клинтоном прежде, чем с кем-либо из арабских лидеров, и именно Клинтон убедил его изменить этот порядок. Результатом стали визиты вежливости к президенту Египта Хосни Мубараку и королю Иордании Абдалле II, а также встреча с председателем партии Ясиром Арафатом, состоявшаяся 11 июля на КПП Эрез, на северной границе сектора Газа и Израиля. После обмена подарками Арафат представил подробный список обязательств, которые Израиль взял на себя, но еще не выполнил. В этот список входили дальнейший вывод израильских войск с оккупированной территории, освобождение палестинских заключенных, обеспечение безопасного проезда между сектором Газа и Западным берегом реки Иордан, разрешение на строительство глубоководного порта в Газе. Барак отверг большинство пунктов этого списка. Его план состоял в том, чтобы сохранить все оккупированные земли в качестве рычага в переговорах с палестинцами и увязать любые уступки Израиля с окончательным и официальным завершением конфликта. Этот план не устраивал Арафата, который настаивал на полной реализации меморандума, подписанного в Уай-Ривере, прежде чем идти дальше. Таким образом, первая встреча на высшем уровне между двумя лидерами стала диалогом глухих, который закончился тупиком.

Установив предварительные контакты с местными лидерами, Барак в середине июля вылетел в Вашингтон для проведения недельных интенсивных переговоров, включавших две встречи с президентом Клинтоном. Целью Барака было укрепление особых американо-израильских отношений, которые были изрядно потрепаны его предшественником. Победа Барака над Нетаньяху вызвала большие ожидания как в администрации Клинтона, так и в Израиле. В то время как Нетаньяху только набирал очки, Барак обещал решать проблемы. По словам Клинтона, он ждал приезда Барака в Вашингтон, как ребенок ждет новую игрушку. Барак произвел на хозяев впечатление смелого и решительного человека с амбициозной программой мира и аналитическим умом, который, по словам одного из них, работал как компьютер. Барак считал себя человеком, на которого история возложила миссию: подобно Черчиллю и Бен-Гуриону, он хотел вести за собой. Американские сторонники мира снова были в деле, или, по крайней мере, они так думали. Клинтону очень понравился этот военный герой, "который любил говорить, но не очень-то слушал". После этого визита Барак общался только с президентом, которому он звонил часто, иногда ежедневно. Американцы не помогли, установив в доме премьер-министра защищенный телефон для облегчения контактов.

В Вашингтоне Барак добился своего первого крупного дипломатического успеха. Ему удалось убедить американцев в том, что он серьезно настроен на продвижение мирного процесса и на тесное сотрудничество с ними. Президент Клинтон повторил обещание, данное им Ицхаку Рабину: свести к минимуму риски, которые Израиль должен взять на себя, чтобы достичь "исторического примирения на Ближнем Востоке". Клинтон также подтвердил твердую приверженность Соединенных Штатов безопасности Израиля, сохранению его качественного военного превосходства, повышению его способности сдерживать и защищать себя от любой угрозы или комбинации угроз. Американская военная помощь Израилю будет постепенно увеличиваться, причем дополнительные средства будут направлены главным образом на борьбу с терроризмом и предотвращение распространения оружия массового уничтожения. Специальный грант в размере 1,2 млрд. долл. был выделен для того, чтобы помочь Израилю покрыть расходы на реализацию соглашения Wye River, которое Клинтон помог заключить Нетаньяху и Арафату в октябре 1998 года.

Сирийский и палестинский пути

Объявление об увеличении объемов американской помощи Израилю Клинтон сопроводил призывом к президенту Сирии Хафезу Асаду воспользоваться "золотой возможностью" возобновить мирный процесс с Израилем. Асад далеко не безразлично отнесся к возможности, открывшейся в связи с появлением нового правительства в Иерусалиме. Он был министром обороны в июне 1967 года, когда Сирия потеряла Голанские высоты, и оставался неизменным сторонником полного возвращения этой стратегически и символически важной территории. После октябрьской войны 1973 года Сирия постепенно смягчила свою позицию в отношении Израиля. На Мадридской мирной конференции в октябре 1991 года официальная позиция Сирии была сформулирована четко - мир в обмен на полный уход с Голанских высот. Переговоры на сирийском направлении были на грани прорыва, когда 4 ноября 1995 года был застрелен Ицхак Рабин. Рабин был готов принять принцип полного суверенитета Сирии над Голанскими высотами, но по двум другим основным спорным вопросам - нормализации обстановки и обеспечению безопасности - договориться не удалось. Его условное предложение о выводе войск, "задаток", должно было оставаться в кармане американцев до тех пор, пока не будут удовлетворены его собственные требования. Шимон Перес во время своего недолгого пребывания у власти после убийства Рабина пытался быстро договориться с Сирией, но в марте 1996 г. был вынужден приостановить переговоры в связи со вспышкой взрывов, совершенных террористами-смертниками на территории Израиля. Во время правления Биньямина Нетаньяху обмен сообщениями происходил по частному каналу, но мирные переговоры на официальном уровне не проводились. Все это время сирийцы сохраняли готовность возобновить переговоры на том этапе, на котором они были прерваны.

По разным причинам и Асаду, и Бараку было необходимо выйти из затянувшегося тупика. Асад, которому исполнилось 69 лет и у которого ухудшилось здоровье, готовил своего младшего сына Башара к престолонаследию и не хотел оставлять после себя этот кусок незавершенного дела. Барак нуждался в Сирии для того, чтобы выполнить обещание, лежавшее в основе его предвыборной кампании: вывести ЦАХАЛ из Южного Ливана. Ведь без согласия Дамаска правительство в Бейруте не могло дать Израилю никаких гарантий безопасности границ. Оба лидера занимали политическое положение в своих странах, оба были осторожными и прагматичными военными, оба знали все тонкости предыдущих переговоров, но оба публично заявили, что окно для урегулирования открыто.

Сигналы, поступающие как из Иерусалима, так и из Дамаска, давали основания для оптимизма. Каждый из лидеров положительно отзывался о другом. Патрик Сил, ведущий западный эксперт по Сирии, взял интервью у Асада и Барака и сообщил об их высказываниях в лондонской газете Times от 24 июня 1999 года. Для израильского лидера восхвалять сирийского лидера как человека, который сделал его страну сильной, независимой и уверенной в себе, было достаточно странно. А вот то, что президент Асад назвал израильского премьер-министра "сильным и честным" человеком, способным обеспечить мир с Сирией, было необычным. На встрече с Бараком Сил с удовольствием отметил, что бывший генерал любит рисовать карандашом во время речи, иллюстрируя свои мысли маленькими рисунками. Например, он нарисовал арку, чтобы проиллюстрировать свое представление о мире с сирийской опорой. Возможность для "мира храбрых", как любил называть его Асад, явно существовала. Однако у каждого лидера были свои жесткие условия, и дорога к миру с самого начала должна была быть каменистой.

Одним из результатов мирных переговоров Барака с Сирией стало усиление опасений палестинцев, что они окажутся в роли проигравших в грандиозной сделке между государствами. Ясир Арафат и его коллеги в прошлом упорно пытались убедить правительства Рабина и Переса в том, что палестинская проблема является сердцевиной арабо-израильского конфликта и что без урегулирования с палестинцами мирный процесс с арабским миром не может быть продолжен. Барак был воспринят как значительное улучшение по сравнению со своим непосредственным предшественником, но палестинцы, тем не менее, питали к нему серьезные опасения. В прошлом Барак всегда держался на расстоянии от Арафата и отказывался рассматривать его как подлинного партнера на пути к миру. Будучи избранным премьер-министром, Барак ничего не сделал для того, чтобы остановить захват земель еврейскими поселенцами на Западном берегу при активном содействии уходящего правительства. Он также не остановил жестокую политику сноса арабских домов, построенных без разрешения израильских властей в Иерусалиме, в то время как ЦАХАЛ защищал незаконные постройки воинствующих правых поселенцев.

Барак не отрицал, что палестинская проблема лежит в основе арабо-израильского конфликта, но ее решение предполагает, по его собственным словам, сложнейшую и опасную операцию на открытом сердце, на которую он не решается пойти. Хотя в долгосрочной перспективе он был готов рассмотреть вопрос о создании независимого палестинского государства, его предпочтение отдавалось конфедерации Палестины с Иорданией. "Абсолютно суверенное палестинское государство очень сильно осложнит шансы на достижение соглашения", - утверждал Барак. Оно не создаст экзистенциальной угрозы Израилю, а скорее создаст угрозу ирредентизма и другие проблемы". Вопрос о двух государствах для двух народов не прост. Два реальных государства к западу от реки Иордан - это проблема. На мой взгляд, мы должны требовать создания палестинского образования, которое будет меньше, чем государство, и надеяться, что со временем, естественным путем, это образование образует конфедерацию с Иорданией".

Этот сценарий далеко не соответствовал стремлению палестинцев к полной независимости и государственности. Именно по этой причине, в частности, первое конкретное предложение Барака по возобновлению мирного процесса не имело успеха. Барак хотел пропустить Меморандум Уай-Ривер, подписанный Нетаньяху и Арафатом 23 октября 1998 г., и перейти непосредственно к переговорам об окончательном статусе. В рамках этого соглашения, которое было приостановлено Нетаньяху в одностороннем порядке из-за противодействия его религиозно-националистических партнеров, Израиль должен был передать под контроль палестинцев еще 13% территории Западного берега и открыть маршрут "безопасного прохода" для передвижения между сектором Газа и Западным берегом. Барак был обеспокоен тем, что дальнейший вывод войск приведет к тому, что еврейские поселения на Западном берегу окажутся изолированными на территории, контролируемой палестинцами, и будут подвержены террористическим атакам, которые дестабилизируют его правительство. Он попытался убедить Арафата в том, что передача всех земель одним махом будет отвечать интересам обеих сторон. Однако Арафат придерживался мнения, что прежде чем переходить к заключительному этапу переговоров, необходимо выполнить все невыполненные обязательства по соглашению в Уай-Ривер.

Барак с неохотой уступил некоторые позиции. Соглашение, положившее конец десятимесячному тупику, было подписано Бараком и Арафатом в ходе блестящей церемонии на египетском курорте Шарм-эль-Шейх 4 сентября 1999 г. в присутствии президента Мубарака, короля Абдаллы II и американского госсекретаря Мадлен Олбрайт. Новое соглашение, получившее название "Уай II", давало отсрочку до 20 января 2000 г. на проведение согласованной в Уае передислокации войск на Западный берег и устанавливало совершенно новый график переговоров об окончательном статусе. Израиль и Палестинская автономия согласились приложить "решительные усилия" для достижения "рамочного соглашения" по вопросам окончательного статуса к февралю, а полноценного мирного договора - к сентябрю 2000 года.

Как и все предыдущие израильско-палестинские соглашения, Wye II отражает сложившееся соотношение сил между двумя сторонами. Израиль в полной мере использовал свою сильную позицию на переговорах, сначала при заключении последовательных соглашений, а затем при их модификации после достижения. Нетаньяху не понравились соглашения Осло, и он переделал их по своему усмотрению, результатом чего стал Меморандум Уай-Ривер. У Барака были сомнения по поводу этого меморандума, поэтому он тоже переделал его, и в результате получился "Уай II".

В ходе переговоров, приведших к Wye II, Барак оказывал сильное давление на палестинцев. Его метод можно охарактеризовать как "мир на основе ультиматума" в противовес прогрессу на основе уступчивости. Этот метод был успешным в краткосрочной перспективе. Он позволил ему задать темп и условия переговоров об окончательном статусе. Именно Барак настоял на том, чтобы разбить переговоры по окончательному статусу на два этапа и установить февраль 2000 года в качестве конечной даты заключения Рамочного соглашения о постоянном статусе (РСПС). Он полагал, что к этому времени будет ясно, возможно ли заключение соглашения об окончательном статусе, а если нет, то можно будет вести переговоры о долгосрочных временных договоренностях. Некоторые палестинцы подозревали, что Барак хотел, чтобы ФАПС создавал иллюзию прогресса и был достаточно расплывчатым, чтобы Израиль мог навязать свою интерпретацию вопросов окончательного статуса. Сам Арафат рассматривал ФАПС не как цель, а как препятствие, которое необходимо преодолеть на пути к окончательному урегулированию.

Израиль и палестинцы начали переговоры об окончательном статусе 12 сентября в приподнятом настроении, несмотря на сложный ряд установленных ими сроков и жесткие стартовые позиции. На этот раунд переговоров были вынесены все наиболее сложные и вызывающие разногласия вопросы. Это и будущее Иерусалима, и статус еврейских поселений на оккупированных палестинских территориях, и право палестинских беженцев на возвращение, и границы палестинского образования. Для Израиля наиболее чувствительным вопросом на переговорах об окончательном статусе был вопрос о будущем Иерусалима. Официальная позиция утверждала исключительный еврейский политический суверенитет над всем Большим Иерусалимом. Эта позиция опиралась на очень широкий национальный консенсус, включавший почти все еврейские партии, и поэтому Барак не хотел проявлять гибкость в этом вопросе. Для палестинцев наиболее чувствительным вопросом было право на возвращение беженцев 1948 года. Резолюция 194 Генеральной Ассамблеи ООН от 11 декабря 1948 г. подтвердила право беженцев на выбор между возвращением в родные места и компенсацией, но Израиль с яростью отверг это положение, отрицая свою ответственность за возникновение проблемы беженцев. Тем не менее беженцы, число которых за прошедший период достигло почти четырех миллионов человек, по-прежнему страстно отстаивали право на возвращение. Многие из них сохранили документы и ключи от своих старых домов. Отказ Израиля от выполнения резолюции 194, разумеется, не умаляет ее юридической силы с точки зрения международного права. Однако Израиль не принял международное право в качестве основы для мирного процесса в Осло, а палестинцы не имели возможности обеспечить его соблюдение.

В глазах израильтян право на возвращение всегда было кодовым словом для уничтожения еврейского государства. Ни один еврейский лидер не признавал права палестинских беженцев на возвращение, и не было ни малейшей вероятности того, что Барак изменит эту позицию. Максимум, на что можно было надеяться, - это на то, что, придерживаясь своих ритуальных позиций, израильское правительство и Палестинская автономия будут искать творческие решения проблемы беженцев в контексте общего урегулирования. Одним из указателей в этом направлении стало соглашение, достигнутое в 1995 году, незадолго до убийства Рабина, между Йосси Бейлиным и Махмудом Аббасом (Абу Мазеном), заместителем Арафата. Основным положением плана Бейлина и Абу Мазена было создание демилитаризованного палестинского государства со столицей в Абу-Дисе, расположенном за пределами городской черты Иерусалима. План предусматривал аннексию Израилем около 10% территории Западного берега, где проживает основная масса поселенцев, а остальным предоставлялся выбор между компенсацией и сохранением палестинского суверенитета. Барак не принял план Бейлина и Абу Мазена, но, по некоторым данным, он готов отказаться от некоторых наиболее изолированных еврейских поселений. Они могли бы послужить жильем для переселения некоторых палестинских беженцев. Это было бы небольшим началом, но весьма символичным, учитывая, что некоторые арабские дома, захваченные новорожденным еврейским государством в 1948 г., использовались для размещения выживших после Холокоста и других новых иммигрантов.

Никто не питал иллюзий, что решение этих проблем будет легким. С течением времени трудности не уменьшались, а возрастали. Семидесятилетний и больной Арафат, выполнивший свою часть соглашения в Осло и продолжавший тесно сотрудничать с израильскими спецслужбами и ЦРУ в борьбе с исламскими экстремистами, оказался под растущим давлением необходимости добиться ощутимых результатов для своего разочарованного народа. Барак, однако, продолжал тянуть время. Он упорно боролся за израильские интересы, определяемые внутренним консенсусом, но слабо понимал психологическое состояние палестинской стороны. Его военный склад ума заставлял его концентрироваться на деталях, а не на необходимости завоевать доверие оппонентов и создать атмосферу, способствующую успеху переговоров. Он получал хорошие советы, но не всегда прислушивался к ним: Шабак или Шин-Бет, Служба общей безопасности Израиля, в секретном пятистраничном меморандуме под названием "Палестинцы: Пространство для маневра в отношении окончательного статуса". Согласно лондонскому информационному бюллетеню Foreign Report, получившему копию этого меморандума, его авторы утверждали, что достижение соглашения, которое "лучше, чем это необходимо для нас... может сыграть против нас в будущем. . . . Соглашение может выглядеть хорошо для Израиля, но оно не будет долговечным и прочным". Сообщалось, что Барак одобрил содержащиеся в меморандуме секретные рекомендации по ведению переговоров об окончательном статусе.

На пути к миру с палестинцами стояли как физические, так и психологические барьеры. Некоторые из этих барьеров возникли сами собой. Самым серьезным препятствием было расширение еврейских поселений на Западном берегу реки Иордан. Поселенческая деятельность не противоречила букве соглашения Осло, но она противоречила его духу. Правда, поселенческая деятельность продолжалась при всех предыдущих премьер-министрах, как при лейбористах, так и при Ликуде. Но при Бараке она набирала обороты: строилось все больше домов, конфисковывалось все больше арабских земель, строилось все больше подъездных путей к изолированным еврейским поселениям. Для палестинского населения эти поселения стали не только символом ненавистной оккупации, но и источником ежедневных трений и постоянным напоминанием об угрозе территориальной целостности его будущего государства.

Сирия первая

Еще одной причиной торможения на палестинском направлении стало явное предпочтение, высказанное Бараком в пользу заключения соглашения с Сирией на том основании, что Сирия является серьезной военной державой, а палестинцы - нет. В первые месяцы своего пребывания у власти Барак сосредоточился почти исключительно на сирийском направлении, оставив палестинцев остывать. Американцы оказали Бараку полную поддержку в его стремлении договориться с Сирией. Первоначально Билл Клинтон надеялся, что Барак выполнит все невыполненные Израилем обязательства по дальнейшему выводу войск с Западного берега реки Иордан и затем без промедления приступит к переговорам с палестинцами по соглашению о постоянном статусе. У него были сомнения по поводу того, что палестинское направление может оказаться в глубокой заморозке. Но он без боя уступил настойчивому требованию Барака о том, что Сирия должна быть на первом месте.

Барак и Асад были реалистами. Они понимали, что для сирийцев важна земля, а для израильтян - безопасность и вода. Таким образом, существовала основа для заключения сделки, для "мира смелых". Однако первоначальный подход Барака к сирийцам основывался на ошибочной предпосылке: ему не нужно было подтверждать условное обязательство Рабина о выводе войск на линию 4 июня 1967 г., в соответствии с которой Сирия находилась на северо-восточном берегу Галилейского моря. Барак хотел получить израильский суверенитет над озером и полосой примерно в 400 м к востоку от него. Он настаивал на полном контроле над важнейшим израильским водоемом и хотел, чтобы израильские граждане могли ездить по всему озеру, не будучи остановленными сирийскими пограничниками. Поэтому он не хотел брать на себя обязательства по депозиту, который Рабин положил в карман американского президента. Барак хотел, чтобы мирное соглашение основывалось на международной границе между Сирией и Израилем, а не на границе 1967 года, которой, по его словам, не существовало. Ничто за всю историю израильско-сирийских переговоров не давало оснований думать, что сирийцы уступят в этом принципиальном вопросе. Но в этом вопросе, как и в большинстве других, Барак был абсолютно уверен, что сможет добиться своего.

К своему большому удивлению, после вступления в должность он обнаружил, что его предшественник, придерживавшийся жесткой линии, был близок к тому, чтобы подтвердить условное обязательство Рабина отступить на рубежи 4 июня 1967 года. Сирийцы отказались вести прямые переговоры, пока не получат заверения в этом вопросе. Как выяснилось, Нетаньяху передал эти заверения Асаду через "черный канал", который ему помог организовать его друг Рональд Лаудер. При передаче дел Нетаньяху бегло проинформировал Барака о секретных контактах Лаудера, не вдаваясь в подробности и не предоставляя никаких документов. Правда об этих контактах была раскрыта лишь несколько месяцев спустя Деннисом Россом, главным американским переговорщиком по мирному урегулированию, Бараку и Данни Ятому, главе его штаба по обеспечению политической безопасности. Дополняют картину два документа, найденные в сейфе в кабинете премьер-министра. Один из них, написанный Лаудером 25 августа 1998 года, содержал пункты для обсуждения на встрече с Хафезом Асадом. Другой, датированный 29 сентября 1998 года, содержал документ из десяти пунктов под названием "Мирное соглашение между Израилем и Сирией". Из всех этих источников стало ясно, что Нетаньяху всерьез рассматривал возможность полного отхода к границам 4 июня 1967 года в рамках мирного урегулирования.

Документы подтвердили все, что Патрик Сил рассказал Бараку и Ятому во время встречи 25 августа 1999 года. Сил не был официальным посланником, но он был автором сочувственной биографии сирийского лидера и оставался близким к нему и его окружению. 8 На протяжении всей своей выдающейся карьеры журналиста и писателя Сил открыто критиковал политику Израиля в отношении арабов в целом и Сирии в частности. Однако глубокое знание истории региона, понимание спорных вопросов и доступ к центру власти в Дамаске сделали его ценным собеседником для израильтян. После встречи с Хафезом Асадом в Дамаске Сил отправился в дом отдыха Барака в Бейт-Хиллеле. Он сообщил, что Лаудер сказал Асаду, что хотя Нетаньяху и готов отступить на рубежи 4 июня, он не может сказать об этом громко, поскольку это противоречит предвыборному манифесту его партии. Асад также рассказал Силу, что слышал от Лаудера, что Нетаньяху считает, что соглашение может быть достигнуто за пятнадцать дней, и что он хочет объявить о полном соглашении как можно скорее, чтобы удивить мир. Асад попросил у Лаудера карту с точным определением израильской границы. От Лаудера он узнал, что Нетаньяху дал принципиальное согласие, но никаких последующих действий не последовало, поскольку карта так и не была доставлена.

После появления этих документов президент Клинтон пригласил Рональда Лаудера на встречу и попросил его предоставить отчет о контактах с сирийцами в период премьерства Нетаньяху. 12 ноября 1999 г., просмотрев свои записи, Лаудер направил Клинтону подробный отчет о контактах, которые он проводил летом и осенью 1998 года. В письме он писал, что хотя на переговорах был достигнут значительный прогресс, они не были завершены: зоны безопасности между двумя странами не могли быть окончательно определены до тех пор, пока Израиль не предоставил Сирии карту с точным расположением накануне Шестидневной войны. К своему письму Лаудер приложил документ, состоящий из восьми пунктов, по которым, как он утверждал, было достигнуто соглашение. Документ был озаглавлен "Мирный договор между Израилем и Сирией" и датирован 12 сентября 1998 года. По взвешенному мнению Денниса Росса, Нетаньяху пошел даже дальше Ицхака Рабина: Нетаньяху дал четкое обязательство, в то время как Рабин сказал, что только при выполнении всех его условий он согласится на полный уход.

Осенью 1999 г. была проведена серия секретных встреч между израильскими и сирийскими официальными лицами с целью подготовить почву для возобновления официальных переговоров. Первоначальный импульс исходил от Барака, Клинтон получил согласие Асада на секретные переговоры в течение нескольких телефонных разговоров, а Росс организовал и принял участие во встречах, сначала в Берне (Швейцария), а затем в Вашингтоне. С израильской стороны ключевым участником переговоров был Ури Саги, генерал в отставке и бывший директор военной разведки, которого Барак выбрал в качестве главы делегации на переговорах с сирийцами. Саги считал, что Асад действительно готов к миру с Израилем, если Израиль уйдет с Голанских высот, и был убежденным сторонником заключения такой сделки. После многих лет, когда на сирийцев смотрели через прицел пистолета, Саги включился в проект миротворчества с убежденностью и приверженностью.

Более широкое мировоззрение определяло и его подход к сирийскому направлению. По мнению Саги, Израиль должен иметь четкие, согласованные и международно признанные границы, что является абсолютно жизненно важным национальным интересом. Соглашение с Сирией представлялось ему и более насущно необходимым, и более легко достижимым, чем соглашение с палестинцами: спор с Сирией был более сфокусирован на границах и менее запутан с понятиями справедливости, истории, идентичности и религии. Саги также был убежден, что ключом к соглашению с Сирией является договоренность по двум вопросам: границы и вода, а не безопасность и нормализация отношений. Поначалу Барак отвергал идею о том, что границы и вода являются сутью проблемы и должны быть приоритетными, но когда он пришел в себя, эта идея стала определять израильское планирование переговоров.

Тайные встречи, созванные Деннисом Россом, проходили в резиденции американского посла в Берне и продолжались три дня, начиная с 26 августа 1999 года. Генерал Саги отправился на эту встречу один. Барак сказал ему, что его задача - найти формулу для возобновления переговоров на сирийском направлении как можно скорее, но без упоминания слов "4 июня" или "залог Рабина". Барак добавил, что хотел бы, чтобы эту формулу предложили американцы, так как это повысит вероятность того, что сирийцы ее примут. Противоположным номером Саги был Риад Дауди, юридический советник Министерства иностранных дел Сирии. Асад поручил Дауди выработать согласованную формулу возобновления официальных переговоров, которая должна была признать обязательство Рабина отступить к границам 1967 года. Согласившись на секретную встречу, Асад ожидал прямого израильского подтверждения "кармана Рабина". Он также требовал активной роли Америки, чтобы переговоры стали не двусторонними, а трехсторонними. Несмотря на противоречивые поручения своих начальников, переговоры между профессионалами прошли в спокойной и конструктивной манере. Оба человека приехали по делу и достигли значительного прогресса в переговорах. По оценкам Саги, они нашли решения примерно по 80% вопросов, стоявших на повестке дня. Главным достижением стал поиск формулы для начала официальных трехсторонних переговоров.

Следующая встреча состоялась 15-16 сентября 1999 г. в Вашингтоне в Блэр-хаусе, официальном гостевом доме американского президента. Председательствовал Билл Клинтон, израильскую делегацию возглавлял Эхуд Барак, а сирийскую - министр иностранных дел Фарук аш-Шара. Хотя встреча носила в основном церемониальный характер, она ознаменовала начало официальных переговоров по урегулированию израильско-сирийского конфликта. Шара произнес длинную и воинственную речь, которая не понравилась ни израильской делегации, ни американским хозяевам. Барак не стал отвечать добром на добро, а воспользовался случаем, чтобы изложить свое видение будущего. Он заявил, что цель встречи - определить место проведения, график, повестку дня и роль США в этих переговорах. Он также упомянул о палестинском направлении и пообещал не использовать это направление для давления на сирийцев и не использовать сирийское направление для давления на палестинцев.

Когда 7 декабря 1999 г. Деннис Росс в сопровождении госсекретаря Мадлен Олбрайт прибыл в Дамаск, стало ясно, что что-то изменилось. Асад выдвигал идеи, но не ставил никаких условий для возобновления переговоров с Израилем. Это открыло путь к встрече Барака и министра иностранных дел Фарука аш-Шара в Шепердстауне (штат Западная Вирджиния) в следующем месяце. Генерал Саги считал, что встреча на уровне лидеров преждевременна, что для сокращения разрыва между двумя сторонами необходимо провести большую работу на уровне экспертов. Он напомнил, что подобная методика уже применялась в ходе мирных переговоров с Египтом и Иорданией, и хотел бы применить ее в сирийском случае. В ходе секретных переговоров в Берне и Вашингтоне он гораздо лучше понял позицию сирийской стороны и, как ему казалось, знал, что нужно сделать для достижения соглашения. Он посоветовал Бараку направить в Шепердстаун делегацию, состоящую только из профессиональных экспертов, но Барак настоял на том, чтобы возглавить ее самому. Нетерпение Барака сыграло свою роль в окончательном провале переговоров, равно как и его высокомерие и безграничная уверенность в своей способности определять региональные реалии. Однажды Барак заявил, что если бы ему удалось провести две недели с Асадом, то он превратил бы его в сиониста, как Герцля! Нет сомнений в том, что Барак действительно хотел успеха переговоров, но, игнорируя рекомендованную процедуру и ища кратчайшие пути там, где их не было, он упустил возможность.

Сирийские саммиты: От Шепердстауна до Женевы

Сирийцы отказались от Кэмп-Дэвида, поскольку для них это место было местом капитуляции Анвара Садата перед Менахемом Бегином, а также от Уай-Ривер, поскольку не хотели идти по стопам Ясира Арафата. Поэтому было найдено альтернативное место - учебный центр Управления по работе с персоналом США (U.S. Fish and Wildlife Center) в окрестностях Шепердстауна. Переговоры начались 3 января 2000 г. и продолжались семь дней. Для больших израильской, сирийской и американской делегаций были выделены отдельные крылья с отдельными часами приема пищи.

Мартин Индик, помощник госсекретаря США по делам Ближнего Востока, отправился встречать премьер-министра по прибытии на базу ВВС Эндрюс. Он испытывал огромное чувство предвкушения: после семи лет фальстартов казалось, что они наконец-то стоят на пороге израильско-сирийского мирного соглашения. Обычно, когда открываются люки, первым из них выходит глава государства. Однако в данном случае к нему спустился помощник и пригласил Индика присоединиться к премьер-министру в самолете. Барак застыл в своем кресле в стареющем "Боинге-747", и Индыку пришлось уговаривать его выйти к очереди встречающих и кортежу, ожидавшему на асфальте. "Я не могу этого сделать, потому что мои политические обстоятельства изменились", - сказал Барак своему недоверчивому хозяину. Это была отсылка к обсуждавшемуся в Кнессете закону о референдуме на Голанах, согласно которому для одобрения любых территориальных уступок на Голанах требовалось абсолютное большинство зарегистрированных израильских избирателей, а не простое большинство тех, кто действительно проголосовал на референдуме. Опросчики предупредили Барака, что он не располагает большинством голосов и должен что-то предпринять, чтобы переломить негативные настроения. Барак объяснил Индику свое затруднительное положение: "Если я сейчас возьму на себя обязательства по полному выводу войск, то израильский народ решит, что я отказываюсь от всего, прежде чем я узнаю, что получу взамен. . . . Я не могу выглядеть фрайером перед своим народом". Фриер - это разговорное ивритское слово, означающее "лох", слабый, наивный и жалкий человек. Таким образом, желание создать у себя дома образ жесткого человека стало ключевым моментом в поведении Барака во время конференции в Шепердстауне. Не подозревая о том, что американцы получили результаты опроса, Барак решил, что полный уход Израиля с Голанских высот вызовет широкую оппозицию внутри страны. Наиболее ожесточенную оппозицию вызвал отказ Израиля от контроля над водной линией вокруг Галилейского моря.

Вопреки всем предыдущим договоренностям, Барак настаивал на том, чтобы в первые дни обсуждались только два основных вопроса - безопасность и нормализация отношений, а границы и водные ресурсы были оставлены на второй этап. Фарук аш-Шара, напротив, проявил несвойственную ему гибкость по всем вопросам. Он подтвердил слова Риада Дауди, сказанные генералу Саги во время их тайных встреч, а именно, что как только Израиль согласится с принципом границ 1967 года, Сирия будет готова вести переговоры о деталях нового размещения. Он также подтвердил, что Сирия признает суверенитет Израиля над водой в озере. Но это было похоже на разговор с кирпичной стеной. Барак не уполномочил никого из своей команды принять границы 1967 года, что бы ни предлагали сирийцы. Как будто отказ от прежних договоренностей был недостаточен, Барак выдвинул новое требование, которое не стояло на повестке дня: согласие Сирии на возобновление мирных переговоров между Израилем и Ливаном. Уклончивость Барака напрягала терпение самого терпеливого из американских президентов. В своих мемуарах президент Клинтон так описывает первые несколько дней:

Сирийцы приехали в Шепердстаун в позитивном и гибком настроении, стремясь к достижению соглашения. В отличие от них Барак, упорно настаивавший на переговорах, решил, видимо, на основании данных опросов, что ему необходимо несколько дней притормозить процесс, чтобы убедить израильскую общественность в том, что он является жестким переговорщиком. Он хотел, чтобы я использовал свои хорошие отношения с Шарой и Асадом для того, чтобы сирийцы были довольны, а он в это время говорил как можно меньше во время навязанного ему периода ожидания.

Я был, мягко говоря, разочарован.

Барак до конца оставался надменным и высокомерным. Все первые переговоры он вел самостоятельно, практически не обращаясь к команде экспертов, которых он привез с собой. К четвертому дню первоначальный оптимизм испарился. Комитеты по безопасности и нормализации встречались три или четыре раза, чтобы обсудить общие принципы и попытаться продвинуться вперед, но времени не хватало. Комитеты по границам и водным ресурсам собрались только один раз, когда Барак пошел на уступки. На этих заседаниях обсуждались общие принципы и юридические вопросы, но существенного прогресса достичь не удалось. Серьезной неудачей стала утечка в Израиль документа, подготовленного Деннисом Россом, который должен был помочь двум сторонам преодолеть разногласия. Документ назывался "Американский проект мирного договора между Государством Израиль и Сирийской Арабской Республикой". Когда переговоры только начинались, информация об этом документе попала в газету Ha'aretz и была широко освещена в арабской газете Al-Hayat. Президент Клинтон пылал от гнева, а сирийская делегация была глубоко обеспокоена. Утечка информации вызвала сомнения в надежности Израиля как партнера по переговорам, а также усилила подозрения в том, что это не нейтральный документ честного посредника, а результат совместных израильско-американских усилий. Хотя в проекте не было обязательств ни для одной из сторон, он предусматривал согласие Сирии с принципами мира без каких-либо оговорок, но не предусматривал обязательства Израиля по полному выводу войск. Это означало, что сирийцы пошли на серьезные уступки и ничего не получили взамен. Неудивительно, что сирийцы покидали Шепердстаун с чувством обманутости и предательства.

Сирийцы подозревали, что к утечке проекта мирного договора причастен сам Барак, и их подозрения были не совсем беспочвенны. Журналист Акива Эльдар, получивший копию договора из неизвестного источника, поначалу решил, что это фальшивка. Поэтому он направил документ в канцелярию премьер-министра для проверки подлинности. Если это правда, то он ожидал, что Барак позвонит ему и попросит не публиковать договор, чтобы не ставить сирийцев в неловкое положение и не срывать мирные переговоры. Барак не позвонил, но вечером того же дня кто-то из аппарата премьер-министра связался с Эльдаром и сообщил ему, что документ подлинный, и даже предложил сделать его новостью на первой полосе. На следующий день статья появилась на первой полосе газеты Ha'aretz, и о ней много писали международные СМИ. Данни Ятом хотел заставить Шин-Бет расследовать утечку, но Барак отклонил это предложение. У Эльдара сложилось впечатление, что Барак не был недоволен утечкой. Через некоторое время Эльдар спросил Барака, почему тот не связался с ним и не попросил не публиковать информацию. Барак ответил: "Я не помню".

Шепердстаун стал катастрофой: столько усилий приложено, а достигнуто так мало. На последнем ужине перед всеми участниками Фарук аль-Шара произнес горькую речь, в которой выразил сожаление по поводу упущенной возможности и справедливо возложил ответственность на плечи Барака. Обращаясь к американскому президенту, Шара сказал, что, приехав в Шепердстаун, сирийцы сделали стратегический выбор; они готовы и хотят возобновить мирные переговоры; их вдохновляют заявления премьер-министра; они считают его человеком, который хочет мира и знает, как за него бороться. После многообещающей встречи в Блэр-Хаусе, продолжал Шара, он приехал в Шепердстаун с делегацией экспертов, чтобы обсудить все вопросы согласованной повестки дня, но тут стало очевидно, что премьер-министр изменил свое мнение. Используя дипломатические выражения, Шара приблизился к тому, чтобы обвинить израильского премьер-министра во лжи, в отсутствии доверия, в том, что он не является человеком слова. Глубоко смущенный этой лекцией о хорошей гражданской позиции, генерал Саги был достаточно честен, чтобы признать в своих мемуарах, что эти претензии были небезосновательны. Он тоже считал проблемное поведение своего начальника во время конференции главным фактором ее провала.

Клинтон, вечный оптимист, не отказался от Барака даже после слишком очевидного провала конференции. Вот последний причудливый поворот в этой истории, рассказанный Клинтоном:

На последнем ужине я снова попытался заставить Барака сказать что-нибудь позитивное, что Шара могла бы передать в Сирию. Он отказался, сказав мне наедине, что я могу позвонить Асаду после того, как мы покинем Шепердстаун, и сказать, что он согласится на линию 4 июня, как только возобновятся или начнутся ливанские переговоры. Это означало, что Шара вернется домой с пустыми руками после переговоров, которые, как его убеждали, будут решающими, настолько, что сирийцы были готовы остаться до конца Рамадана и праздника Ид.

Еще хуже было то, что в израильскую прессу просочился последний текст нашего договора, заключенный в скобки, в котором были показаны уступки, которые Сирия предлагала, не получая ничего взамен. Шара подвергся резкой критике на родине. По понятным причинам это смущало и его, и Асада. Даже авторитарные правительства не застрахованы от влияния общественного мнения и влиятельных групп интересов.

Когда я позвонил Асаду с предложением Барака подтвердить обязательства Рабина и провести демаркацию границы на их основе при условии, что переговоры по Ливану также начнутся, он выслушал меня без комментариев. Через несколько дней Шара позвонил Мадлен Олбрайт и отклонил предложение Барака, заявив, что сирийцы начнут переговоры по Ливану только после согласования демаркации границы. Они уже однажды обожглись, проявив гибкость и уступчивость, и не собирались повторять ту же ошибку.

Совершенно очевидно, что Барак использовал американского президента и злоупотреблял им. Нет сомнений и в том, что его личный стиль способствовал провалу переговоров. Барак был навязчиво скрытен и не способен установить доверительные отношения даже со своими ближайшими советниками, не говоря уже о пресловутых подозрительных сирийцах; он был микроменеджером и помешанным на контроле человеком с резкими манерами и скудными дипломатическими способностями. Непонятно только, почему, сосредоточившись на сирийском направлении и упустив из виду другие насущные вопросы внутренней и внешней политики, Барак удержался на грани прорыва. Один из тезисов, выдвигавшихся впоследствии в Израиле, утверждал, что Барак на самом деле не хотел мира с Сирией и манипулировал своей командой экспертов, чтобы раскрыть истинное лицо сирийцев или, наоборот, использовать провал переговоров для оправдания своего решения удерживать Голанские высоты. Глава израильской делегации на мирных переговорах с Сирией отверг это макиавеллистское объяснение. Лично участвуя в планировании и подготовке саммита, Саги был убежден, что Барак изначально имел благие намерения, но ему не хватило мужества не отступать от намеченного курса. Используя метафору из своего военного прошлого, он сравнил Барака с десантником, который ночью стоит у двери самолета "Геркулес". Он не видит земли. Видя только темноту и неизвестность, он боится сломать ноги при падении на землю. По мнению Саги, Барак выглядел целеустремленным, когда садился на метафорический "Геркулес", направляющийся в Шепердстаун, но затем струсил и не смог набраться смелости, чтобы выпрыгнуть.

Хотя Барак был ответственен за неудачу в Шепердстауне, он убедил Клинтона предпринять еще одну попытку стать посредником в заключении соглашения, пригласив президента Асада на встречу в верхах в Женеве 26 марта 2000 года. Идея заключалась в том, чтобы Клинтон стал рупором Барака на решающем или решающем саммите с Асадом. Клинтон убедил Асада приехать в Женеву, сказав ему, что Барак обещает сделать новое серьезное предложение. Барак предложил лично приехать в Женеву, чтобы Клинтон смог организовать челночный обмен между ним и Асадом, а затем свести их вместе для заключения сделки. Предложение о трехсторонней встрече было вежливо отклонено Клинтоном. Барак сообщил Клинтону о своих итогах только за час до президентской встречи, и они оказались невероятно разочаровывающими. Помощники Клинтона были в шоке, да и сам он был весьма расстроен, чувствуя, что его подвел Барак, который возлагал на него столь большие надежды перед встречей. Проявив гибкость по таким незначительным вопросам, как сокращение числа людей на станции раннего предупреждения на горе Хермон и уход с Голанских высот за два с половиной года вместо трех, Барак, тем не менее, согласился на то, чтобы граница проходила в 400 м от береговой линии, как это было показано на фотокарте 1967 года. Иными словами, Барак не одобрил "залог Рабина", который для Асада был непременным условием урегулирования. Будучи микроменеджером, Барак также пошел на то, чтобы подготовить полный сценарий для использования Клинтоном на встрече с Асадом. В манере, которую американский госсекретарь расценил как довольно покровительственную, Барак заявил, что президент может импровизировать во вступительных словах, но описание потребностей Израиля должно быть процитировано слово в слово.

Клинтона сопровождали Мадлен Олбрайт, Деннис Росс и Мартин Индик, Асада - Фарук аш-Шара и его переводчица Бутайна Шаабан. На встрече Клинтон напустил на себя мужественный вид и с большим драматизмом объявил, что Барак, на основе "общепринятой границы", готов уйти с Голанских высот в рамках мирного соглашения. Асад тут же заявил, что это создает проблему. В чем же заключалась проблема? Проблема в том, что граница должна быть "общепринятой". Клинтон неубедительно объяснила, что любое соглашение должно основываться на общепринятой границе, но Асад повторил, что это проблема. Через восемь минут встреча была фактически закончена. Хотя Росс предупреждал Барака, что Асад не согласится с его "нижними строчками", он был ошеломлен таким категоричным отказом. Он пришел к выводу, что Асад просто не заинтересован в заключении сделки. Клинтон спросил, может ли он пройтись по всем пунктам, и Асад кивнул. Следующим пунктом Клинтона было то, что 4 июня устраивает Барака, но он хотел бы убедиться, что Израиль сохраняет суверенитет над водой Галилейского моря и реки Иордан и что поэтому линия границы не должна касаться ни одной из них. Асад ответил, что в таком случае израильтяне не хотят мира. Клинтон сказал, что речь идет только об узкой полоске земли вокруг озера, и попросил Росса показать Асаду фотокарту Голанских высот 1967 года. На карте была изображена линия, проходящая по восточному берегу Иордана и Галилейскому морю, а полоса земли, которую Барак предлагал сохранить, была четко очерчена. Асад заявил, что это невозможно. Он также отклонил израильское предложение о предоставлении участка внутренней территории в Хаме, на южной стороне озера, в обмен на сохранение полосы земли на северо-восточной береговой линии. "Озеро всегда было нашим, - воскликнул Асад, - оно никогда не принадлежало им. . . . К востоку от озера не было евреев". По словам Асада, он не продержится у власти и одного дня, если согласится на то, о чем просит Барак. В течение двух часов Клинтон пытался найти общий язык с сирийским президентом, но безуспешно. Клинтону казалось, что отказ Израиля в Шепердстауне и утечка рабочего документа в израильскую прессу смутили Асада и разрушили его хрупкое доверие. Хотя отсутствие доверия было одним из факторов, способствовавших этому, основной причиной разрыва стали предложенные условия: Асад отправился в Женеву, чтобы подтвердить старую границу в соответствии с залогом Рабина; Барак предложил провести новую границу.

В своем "Дамасском дневнике" Бутайна Шаабан рассказывает о Женевских переговорах с точки зрения сирийской стороны. Одним из основных моментов, который можно выделить из ее рассказа, является недоверие Асада к американским официальным лицам из-за их пристрастного отношения к Израилю. Наибольшее недоверие он испытывал к Деннису Россу, американскому еврею, страстно привязанному к Израилю. Начальный гамбит Клинтон подтвердил подозрения Асада, что американцы действуют не как посредники в достижении мира, а как представители Израиля. Клинтон сказала, что Барак "ограничил свои требования жизненно важными потребностями своей страны" и что он готов отступить к "общепринятой границе, основанной на линиях по состоянию на 4 июня 1967 года". Асад немедленно остановил перевод, спросив: "Что это за слова - "общепринятые границы"? Я их не принимаю!" Асад в ярости повернулся к своему переводчику и сказал: "О чем они говорят? Об обмене территориями? Эта часть озера наша и всегда была нашей. Я сам купался в нем со своими коллегами до войны. Как мы можем от этого отказаться?" Затем он поднял глаза на Клинтона и обратился к нему на арабском языке, что было быстро переведено как "Это собственность моего народа!". Мадлен Олбрайт сказала Асаду, что Барак предлагает ему 90 процентов Голан, и что он может больше никогда не получить такого предложения, поэтому стоит подумать. Асад окинул взглядом всех присутствующих и подчеркнул, что даже если они не смогут вернуть Голаны в тот момент, они оставят их будущим поколениям, но никогда не откажутся от них. Клинтон мягко вмешался: "Израильтяне знают, что они ваши, господин президент. Они просто считают, что это нужно им для безопасности". На это Асад огрызнулся: "Если каждый будет думать, что, просто захотев чего-то, он сможет это получить, то будет действовать только закон джунглей". После получаса бесплодной дискуссии было решено объявить перерыв. Когда оба лидера выходили из зала заседаний, Клинтон улыбнулся и сказал: "Мы, конечно, должны продолжать наши усилия, потому что если мы этого не сделаем, Деннис не будет знать, что делать со своей жизнью". Росс шел позади них вместе с Мартином Индиком. Асад оглянулся на него, а затем сказал Клинтону: "Пока Деннис работает над миром, мы никогда не достигнем мира!"

Хафез Асад сошел в могилу, так и не озвучив публично свою версию того, что на саммите пошло не так, но есть близкий источник информации о том, что это могло быть. Его сын и преемник, Башар Асад, передал Дэвиду Лешу, ведущему американскому эксперту по Сирии, рассказ о том, как воспринимался саммит с сирийской стороны. Этот рассказ, сделанный в интервью в мае 2004 года, стоит привести полностью, поскольку он проливает свет на предпосылки саммита, восприятие его участников и причины срыва:

В последний раз мой отец встречался с Клинтоном в апреле 2000 года, Клинтон позвонил моему отцу, и в разговоре участвовал [наследный принц Саудовской Аравии] Абдулла. Между моим отцом и Клинтоном были хорошие отношения. Мой отец спросил Клинтона, что он хочет обсудить, почему именно саммит, так как мой отец не считал это целесообразным. Но потом Клинтон позвонил ему и предложил встретиться, потому что он возвращался из Азии, по-моему, из Пакистана, и остановился в Омане, а потом поехал в Женеву. Он позвонил моему отцу и сказал, что едет в Женеву и что хотел бы встретиться там, потому что у него есть хорошие новости: Барак принял линию на 4 июня. Однако в Женеве моему отцу сказали, что Барак согласился на отказ от 95 процентов территории, поэтому мой отец был в ярости и хотел уехать. Он был удивлен, и Клинтон был удивлен; Клинтон был удивлен, что он [Хафез аль-Асад] отказался, и кто-то сказал ему, что мы примем это предложение. Когда он остановился в Омане, Клинтон встретился с некоторыми оманскими чиновниками вместе с [советником по национальной безопасности США] Сэнди Бергером и [послом США в Сирии] Крисом Россом - они тогда сказали Клинтону, что, поскольку мой отец болен, он хочет заключить мир перед смертью, чтобы помочь своему сыну стать президентом. ...поэтому он [Хафез Асад] согласится на все. И они намекнули Клинтону, что спросили моего отца и что он сказал "хорошо". Поэтому Клинтон предположил, что мой отец согласился на это предложение. Произошло следующее: Барак был немного слаб в Израиле, и он хотел разыграть две карты - одну за мир, другую против. Тем, кто хотел мира, он говорил, что он миротворец, а экстремистам в Израиле - что он согласен на мир, но не отдаст всю землю, и так все и провалилось. Это была не вина Клинтона или сирийцев, но тогда израильтяне сказали, что мой отец не заинтересован в мире. Таким образом, Барак мог сказать, что мой отец хотел мира только на его условиях, и поэтому арабы несут ответственность [за срыв].

Независимо от того, описывает ли это мнение Хафеза Асада, не вызывает сомнений тот факт, что встреча в Женеве неожиданно закончилась громким провалом. Повторяя модель Шепердстауна, Барак завысил ожидания, чтобы в решающий момент разрушить их. Наиболее милосердным объяснением этого провала является то, что произошло недопонимание: Асад ожидал, что его потребности будут удовлетворены так, как он их определил, и просто замолчал, когда увидел, что американский президент не предоставил ему того, чего он ожидал от Барака. Деннис Росс, однако, предлагает иное объяснение. Он полагает, что Асад, осознавая ухудшение своего здоровья, был озабочен тем, чтобы обеспечить беспрепятственную передачу власти своему сыну Башару. Сделка с Израилем больше не стояла в его повестке дня. Однако такое объяснение не учитывает двух фактов: Асад подготовил свою общественность дома к неизбежному соглашению и собрал в Женеве делегацию из ста экспертов, включая военных, чтобы они могли остаться и проработать детали в случае прорыва. Чтобы сказать "нет", Асаду не нужно было бронировать 135 номеров в женевском отеле Intercontinental - он мог сказать это по телефону. Когда они покидали конференц-зал, Асад подошел к Россу и взял его за верхнюю руку. Росс ответил взаимностью на этот молчаливый жест дружбы. Хотя Асад не выглядел слабым, Росс, взяв его за руку, заметил, что в ней ничего нет - ни мышц, ни жира, ни тканей, только кости. Это, казалось, подтверждало сообщения о смертельной болезни сирийского диктатора.

Сирийские официальные лица оспаривают это объяснение. По их словам, Асад принял решение о поездке в Женеву, несмотря на стремительно ухудшающееся здоровье, потому что считал, что мирное соглашение достижимо. Основываясь на интервью с ведущими членами сирийской делегации на мирных переговорах, Марва Дауди дала следующее резюме позиции Асада:

Хотя он был готов поступиться своим видением полного мира между арабами и израильтянами, он твердо придерживался принципа полного отхода к границам 1967 г., претендуя тем самым на восстановленный доступ к Тивериадскому озеру и его водным ресурсам. Хотя он был готов обсуждать конкретные детали израильского ухода, включая поэтапный вывод войск со спорной территории, и даже некую форму взаимных гарантий, основная сделка о суверенитете, территориальной целостности и земле/воде в обмен на мир не подлежала обсуждению. Короче говоря, Асад был убежден, что согласие на мир на любых других условиях означало бы согласие с гегемонией Израиля в регионе, которую он воспринимал как гегемонию.

Какова бы ни была причина отказа Асада от предложенных Бараком Голанских высот минус 400 метров, сирийский путь был пройден.

Аарон Дэвид Миллер, заместитель Росса, также был евреем, но он не разделял глубокой эмоциональной приверженности Росса к Израилю и его склонности обвинять арабов во всех упущенных возможностях. Миллер был более взвешенным и более открытым для арабских точек зрения. Он знал, что с Хафезом Асадом невозможно сладить. Он был гораздо менее снисходителен, чем Росс, к тому, как Барак вел переговоры с Сирией, и считал, что эти переговоры отвлекают от действительно важного палестинского направления. Если израильский премьер-министр хочет торговаться - хорошо, но не с американским президентом, который пользуется доверием и репутацией. Однако именно это и произошло. С января по март 2000 г., в основном по настоянию Барака, Клинтон и его помощники добивались заключения соглашения между Израилем и Сирией практически без шансов на успех. Женева стала "шокирующей катастрофой". На аргумент, что последнее предложение Барака стоило попробовать, Миллер ответил так: не за наш счет. По мнению Миллера, "предложение Барака не только не имело шансов на успех, но и привело к потере драгоценного времени и вновь подорвало доверие к Америке. Еще одна неудачная встреча - теперь уже две подряд - может только выставить президента в плохом и слабом свете". Миллеру никогда не нравилось, когда Америка терпит неудачу, но этот конкретный провал казался ему и неизбежным, и ненужным.