Сегодня на главном фасаде этого дома с Английской набережной мы видим вывеску Московского индустриального банка, туда ввиду банковской специфики доступ весьма ограничен. Но интерьеры особняка настолько необычны и, можно сказать, уникальны, что дому необходимо быть доступным для обозрения…

В одной из гостиных, бывшей прежде зимним садом, встроен фонтан — почти копия фонтана слез в Бахчисарае. Я ничем не могла объяснить, почему он установлен именно здесь. Этот вопрос долгое время не давал мне покоя. И вот, наконец, когда мне в руки попала основанная на архивах книга Т. Фадеевой «Две Софии и Пушкин», все прояснилось. Фонтан появился здесь во время владения домом семьей Потоцких. В названной книге сказано, что о семейной легенде, находясь в Петербурге, поэту рассказала Ольга Потоцкая (в замужестве Киселева), которая в то время составляла одну из многочисленных влюбленностей великого поэта.

Согласно этой легенде, одна из предков Потоцких, красавица Мария, была продана в гарем и стала затворницей шаха. Мария, не ответив на всепоглощающую любовь хана, умерла в гареме. Хан не смог забыть Марию и в знак непроходящей скорби по прекрасной девушке велел возвести фонтан слез, олицетворяющий его горе. Пушкина тронула эта история, и он пообещал Ольге написать об этом стихи. Так родилась его поэма «Бахчисарайский фонтан».

Об этой романтической легенде было известно всем гостям дома, поскольку легенда эта напрямую связана с хозяйкой дома того времени — Софией Потоцкой. И чтобы окружающие и близкие этой семьи люди не забывали об этом, искусными руками мастеров был создан фонтан, воспроизводивший мелодию падающих капель.

Но начнем по порядку, как и положено, с истории здания.

Первым владельцем дома, возведенного на этом участке Английской набережной, был один из любимцев Петра I — князь Иван Юрьевич Трубецкой. При вступлении на престол Анны Иоанновны Трубецкой был пожалован в сенаторы, а в 1739 году, получив должность московского генерал-губернатора, покинул Петербург.

Дом он продал Дмитрию Михайловичу Голицыну (1721–1793). Скорее всего, новым хозяином дома стал сын фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына (старшего) и Татьяны Борисовны Голицыной (урожденной Куракиной). В то время Дмитрий был еще совсем молодым человеком, еще только начинавшим свою карьеру на военном, а затем дипломатическом поприще. Получив хорошее домашнее образование, он поначалу служил в лейб-гвардии Измайловского полка. Вскоре был пожалован в камергеры высочайшего двора с возведением в чин генерал-майора. В эти годы он много путешествовал по Европе, жил в Париже и даже заведовал парижским посольством. В 1761 году получил назначение чрезвычайным послом в Вену и свыше 30 лет занимал этот пост, дослужился до чина генерал-поручика, стал действительным тайным советником и в этом чине вышел в отставку.

Будучи в отставке, князь снискал всеобщую любовь окружающих. Ценитель искусства и поборник просвещения, Голицын покровительствовал ученым, художникам. Как сказал о нем Ф. Н. Голицын, «Дмитрий Михайлович… человек был почтенный, добрый, всеми любим… жил почти открытым домом и великолепнее своих сотоварищей. В нем было, между прочим, то достоинство, что он мог приобресть доверенность не токмо тамошних министров, но и самого государя. Император Иосиф, когда надобно было о чем-либо важном переговорить, давал ему знать, куда и в какое время приехать; по большей части такие свидания бывали в загородном доме у князя…». Голицын обладал большим состоянием, оказывал финансовую поддержку талантливым людям. В своем загородном доме, где, как мы знаем, он принимал императора, хозяин собрал настоящий музей редкостей произведений из бронзы, скульптуры и большую картинную галерею.

Д. М. Голицын был женат на дочери господаря Молдавии княжне Екатерине Дмитриевне Кантемир. Детей у них не было. После смерти князя в 1793 году на его средства Александром Михайловичем Голицыным — братом Дмитрия Михайловича — была открыта в 1801 году в Москве больница, получившая название Голицынской. Таковы краткие биографические сведения о человеке, владевшем домом на Английской набережной в течение сорока восьми лет, но, как мы видели, жившем в основном за границей.

Участок, согласно купчей, перешел 21 мая 1787 года к жене тайного советника, камергера и шталмейстера князя Николая Алексеевича Голицына — Марии Адамовне (урожденной Олсуфьевой). В 1797 году, когда супругам потребовались деньги, они заложили свой участок на набережной и Галерной улице Императорскому воспитательному дому за 7000 рублей. Правда, вскоре им удалось его выкупить. Особняк принадлежал Голицыным до начала XIX века.

Следующим владельцем дома с самого начала XIX века был участник кампаний 1805 и 1806–1807 годов, Бородинского сражения, служивший в лейб-гвардии Преображенского полка, генерал-майор, а позднее обер-церемониймейстер, граф Станислав Станиславович Потоцкий. В первом браке он был женат на одной из пяти племянниц Потемкина, Екатерине Ксаверьевне Браницкой, — родной сестре Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой, супруги известного новороссийского губернатора.

Итак, второй брак он заключил с весьма примечательной женщиной — Софией Витт. Заглянем в ее прошлое — мне кажется, благодаря ей и была создана легенда о Бахчисарайском фонтане.

Из многих источников известно, что, находясь в гостях у сестер Ушаковых, Пушкин набросал список своих увлечений женщинами. Впоследствии он был напечатан и вошел с историю как «Донжуанский список Пушкина». Список состоял из двух частей: в первой стояли имена женщин, к которым Пушкин испытывал более глубокие чувства. Эта часть списка заканчивалась именем жены. На четвертом месте начертаны буквы NN. По причинам, о которых вы узнаете позже, поэт не захотел раскрывать имя своей затаенной страсти. Эта загадка мучила многих пушкинистов. Они высказывали самые различные версии. Но на сегодня исторические изыскания председателя пушкинского клуба Н. А. Золотухина, специалиста по истории Крыма, кандидата исторических наук Т. М. Фадеевой, подтверждающие более раннее высказывание Л. П. Гроссмана, открыли имя красавицы, значащейся в первом списке поэта под номером четыре. Это — Ольга Станиславовна Потоцкая, в замужестве Киселева. Она была дочерью широко известной в Европе красавицы, гречанки Софии Константиновны Потоцкой, ранее Витт, урожденной Главани. Даже будучи уже в зрелом возрасте, эта женщина своей красотой произвела на Пушкина сильное впечатление, отображенное в образах Марины Мнишек в «Борисе Годунове» и Клеопатре, описанной в восьмой главе «Евгения Онегина».

Можно себе представить, какой красавицей была София Константиновна в юности! Советский коллекционер В. Магидс писал о ней: «Коллекционерский поиск привел меня однажды к этому портрету и оставил нас двоих. Из резной золоченой рамы смотрела элегантная красавица. Написанная с блеском, она буквально мерцала… Но откуда я знаю это лицо? Конечно же, я видел его у Ровинского, в „Словаре русских гравировальных портретов“. Я почувствовал аромат удачи. То была графиня София Потоцкая, называемая часто прекрасной фонариоткой, гречанка из Константинополя. Ее феерическая судьба больше похожа на вымысел, чем на подлинную жизнь».

Как писала Т. Фадеева, «судьба Софии Константиновны Главани ставит ее в один ряд с величайшими авантюристами XVIII века. Девочка из бедной греческой семьи, ставшая генеральшей Витт, затем графиней Потоцкой». Она была светской львицей в блестящей столице российских императоров — Санкт-Петербурге. Этому способствовала не только обворожительная внешность, но и знакомство с женскими тайнами гаремной жизни, куда входило ухищрение по привлечению к себе внимания мужчин.

По достижении определенного возраста она должна была попасть в гарем хана. Но ее мать воспротивилась этому и решила увезти дочь в Польшу. Но по дороге, в Каменец-Подольском, девушка красотой и кокетством покорила сердце сына коменданта крепости, в которой они останавливались, — Иосифа Витта. Он тайно обвенчался с ней, после чего молодые отправились в свадебное путешествие в Париж. В Париже необычная красота Софии и умение показать себя произвели фурор среди аристократии. Вот тогда-то для того, чтобы аристократы считали ее равной по происхождению, и была придумана легенда о Бахчисарайском фонтане.

Девушкой, впоследствии выведенной Пушкиным в поэме под именем Марии была София. Софию Витт стали называть «прекраснейшей женщиной Европы». От ее красоты и ума теряли головы окружавшие ее мужчины. Польский писатель Юлиан Немцевич писал о ней: «Не знаю, могли ли Елена, Аспазия, Лаис, славившиеся афинские красавицы, превзойти ее красотой. В жизни своей не видел более красивой женщины. Правильные черты лица и удивительной красоты глаза соединялись у нее с ангельской улыбкой и голосом, берущим за душу. Глядя на нее, хотелось сказать, что это настоящий, спустившийся с неба ангел».

Парижская публика была подготовлена к ее приезду, так как еще по пути в Париж юная супруга Витта была представлена польскому королю Станиславу Августу, который тоже был покорен ее внешностью. После этого перед ней оказались открыты все двери европейских семей. «Вид ее произвел всеобщее замешательство, — писал Немцевич, — повсюду только и говорили о прекрасной гречанке. Помню, когда она показалась на ассамблее у пани Огинской, супруги гетмана, то все как будто потеряли головы, ибо, забыв приличия, одни обступили ее кругом, другие, чтобы лучше увидеть это чудо, влезали на столы и стулья».

Не удивительно, что, когда ее познакомили с богатейшим гетманом Станиславом (Щенским) Потоцким, София Витт, несмотря на то что Виттам пришлось потратить немало средств, чтобы представить ее как гречанку благородных кровей, решила пленить богатого и знатного графа. И, несмотря на то что граф был выгодно женат, ей это с успехом удалось. София сумела развести Потоцкого с женой и, разошедшись с Виттом, она вступила в брак со Станиславом Потоцким (забегая вперед, скажу, что в дальнейшем ее поведение стало причиной смерти мужа: однажды Станислав Потоцкий обнаружил жену в постели своего сына от первого брака).

У Софии Константиновны Потоцкой (Витт) и Станислава Потоцкого было две дочери: Ольга и София, которые так же, как мать, блистали красотой. По воспоминаниям, Софии передались некоторые черты характера матери. А вот Ольга Станиславовна пошла в отца. В отличие от матери и сестры, она была чрезвычайно целомудренной и целеустремленной. С юности полюбив Киселева, она вышла за него замуж и оставалась всецело предана даже после того, как сестра София отбила его.

Но вернемся к дому. Его интерьеры поражали богатством и роскошью. О доме писали современники, бывавшие в гостях у Потоцких.

В своих воспоминаниях фрейлина императрицы, приятельница Пушкина, А. О. Смирнова-Россет писала: «Богач граф Станислав Потоцкий купил дом на Английской набережной. Парадная зала была темно-голубого цвета и по ней с верхнего до нижнего карниза был золотой герб Потоцких». Отмечая изысканность обедов, на которые иногда приглашались лишь гурманы, она описывала и стоявший в столовой орган на двенадцать регистров.

На балах и вечерах, которые давали Потоцкие, нередко присутствовал император с приближенными. «У него [Потоцкого], — продолжает Смирнова-Россет, — я в первый раз видела Елизавету Ксаверьевну Воронцову в розовом атласном платье. Тогда носили цепь из драгоценных камней, ее цепь была из самых крупных бриллиантов. Она танцевала мазурку на удивление всем с Потоцким. ‹…› На его вечерах были швейцары со шпагами, официантов можно было принять за светских франтов, ливрейные лакеи были только в большой прихожей, омеблированной как салон: было зеркало, стояли кресла и каждая шуба под номером. Все это на английскую ногу. Пушкин всегда был приглашен на эти вечера и говорил, что любителям все подавали охлажденным, и можно назвать то то, то другое, и желтенькие соленые яблоки, и морошка, брусника и брусничная вода, клюквенный морс и клюква, кофе с мороженым, печения, даже коржики, а пирожным конца не было».

На одном из таких вечеров Ольга Станиславовна рассказала Пушкину их семейную легенду. Эта легенда так поразила поэта, что он дал слово написать об этом поэму. И, как мы знаем, сдержал слово, данное О. С. Киселевой, и вскоре вышла его поэма «Бахчисарайский фонтан». А чтобы гости не забывали семейную легенду, фонтан, очень напоминающий Бахчисарайский, появился в доме Потоцких.

После смерти графа в 1831 году хозяйкой особняка стала его дочь от первого брака Александра Станиславовна Потоцкая, бывшая замужем за своим дальним родственником Артуром Потоцким.

В 1844 году перестройку помещений дома осуществил популярный среди петербургской знати архитектор Андрей Иванович Штакеншнейдер, создатель ряда дворцовых зданий в Петербурге.

В архивах сохранились проекты полной реконструкции дома с изменением фасада со стороны набережной, но по неизвестным причинам фасад остался прежним — переделкам подверглись лишь интерьеры.

Среди отделанных Штакеншнейдером помещений богатством и пышностью выделяется дубовая столовая в готическом стиле. Современники высоко ценили ее, сравнивая с коттеджем в Петергофе и фермой в Царском Селе. Ф. П. Брюллов писал своему брату, архитектору, в Италию: «В Петербурге входит в большую моду все готическое, в Петергофе маленький дворец выстроен для императрицы Александры Федоровны в готическом вкусе, в Царском Селе — ферма. Теперь граф Потоцкий уже сделал столовую готическую и все мебели…»

А в 1850-х годах домом владел генерал-фельдмаршал Иван Федорович Паскевич, граф Эриванский, светлейший князь Варшавский.

Быстрая и удачная военная карьера И. Ф. Паскевича послужила поводом для многочисленных пересудов, которые сводились к одному: ему чрезвычайно везло!

Став императором, Александр I взял Паскевича к себе штаб-офицером, но скоро он был произведен в генерал-майоры. «С 1825 г. — генерал-адъютант, с 1831-го — генерал-фельдмаршал». К этому времени Паскевич, не участвуя в боевых действиях, уже имел все ордена, какие только мог получить штаб-офицер. Таких отличий не удостаивался даже А. В. Суворов.

В войне 1812–1814 годов, будучи командиром дивизии, Паскевич зарекомендовал себя как энергичный генерал. С 1825 года он стал командиром корпуса. С 1826 года командовал войсками в Закавказье, а в 1827 году был назначен наместником на Кавказ (поездка в армию Паскевича описана Пушкиным в «Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года»). В русско-персидской и русско-турецкой войнах Паскевич одерживал небольшие победы. Был главнокомандующим во время Крымской войны и, позднее (1853–1854), на Дунае.

Однако современники не раз отмечали, что Паскевич мог проявлять смелость и решительность лишь выполняя указы свыше. «Этот человек, — писал военный историк Н. К. Шильдер, — от которого ожидали самых решительных действий и ведения войны в суворовском духе, выказал, напротив того, более чем осторожность — боязливую медлительность и нерешительность. ‹…› Он, конечно, сознавал, что слава, которая за ним упрочена, не была всецело им заслужена, и поэтому, не питая к себе самому непоколебимого доверия, он не чувствовал особого влечения вновь рисковать завоеванными уже раз лаврами. Он не хотел отважиться ни на что и всего охотнее ничего бы не предпринимал в своих последних кампаниях, а потому делал по возможности менее…»

И все же именно И. Ф. Паскевича следует назвать одним из столпов николаевского режима. Он был членом Верховного суда по делу декабристов, руководил подавлением польского восстания (после чего назначен наместником царства Польского), командовал войсками при подавлении Венгерской революции 1848–1849 годов.

О личных качествах И. Ф. Паскевича лучше всего свидетельствуют его слова и поступки. В музее-квартире А. С. Пушкина в Петербурге (наб. реки Мойки, 12) хранится сабля, подаренная поэту Паскевичем. Однако именно он, узнав о гибели Пушкина, писал царю: «Жаль Пушкина как литератора, когда его талант созревал, но человек он был дурной».

Жена Паскевича, Елизавета Алексеевна, урожденная Грибоедова, приходилась двоюродной сестрой автору знаменитой комедии «Горе от ума». В свете она славилась своей красотой.

Приемы Паскевичей отличались роскошью. Столы всегда поражали необыкновенными яствами. Приготовление обедов и сервировку стола осуществлял известный в те времена в Петербурге повар-виртуоз И. М. Радецкий. Именно он стал автором уникальной поваренной книги «Альманах гастронома», выпущенной в 1855 году. Книга имела успех и в 1877 году была переиздана. Не только в Петербурге, но и в Москве готовили по книгам Радецкого.

В 1850-е годы переделками здания для Паскевичей занимался архитектор Александр Христофорович Пель. По его замыслам создается зимний сад на чугунных колонках, надстраиваются две галереи внутри дома, изменяются многие интерьеры, обновляется фасад дома с Английской набережной.

После смерти Ивана Федоровича и Елизаветы Андреевны хозяином участка стал их единственный сын — генерал-лейтенант Федор Иванович Паскевич. Он был женат на дочери Ивана Илларионовича и Александры Кирилловны Воронцовых-Дашковых, Ирине Ивановне. Хорошо знавший эту семью граф Сергей Дмитриевич Шереметев писал в своих воспоминаниях: «Княгиня Ирина Ивановна Паскевич — существо несколько загадочное. В ней бездна талантов, она умна и добра, не красавица, но лучше всякой красавицы, она — верный друг своих немногих друзей, но круг их чрезмерно ограничен; от света она давно отстала и за границу не ездит, а живет летом в своем великолепном Гомеле. (Имение в Гомеле Паскевичи купили сразу после смерти Н. П. Румянцева, имевшего особняк на Английской набережной, у его наследников. — Здесь и далее — прим. авт.) Детей у нее никогда не было. Замуж она вышла не по любви, а по необходимости. У нее был большой сценический талант, на собственной сцене она чудно изображала Татьяну Пушкина. У нее тонкий художественный вкус, и она сама работает и вышивает прекрасно. Она горячо любит своего единственного брата. Наружный вид скорее сдержанный, даже холодный, но она может быть очень приветлива. Характер ее рассудительный и решительный, сила воли значительная и самостоятельность вне сомнений. Служба мужа ее, князя Паскевича, потерпела неудачу. Злопамятный государь не пощадил его при открытии памятника его отцу и при всех поносил его. Князь Паскевич ушел в себя и живет жизнью мудреца и мыслителя, находя утешение в художествах. Они живут как добрые друзья, но без любви супружеской, никогда ими не испытанной. Особенности положения отразились на образе жизни и на складе их. Может быть, князь Паскевич и не прав по форме, но царский суд был скорый, строгий и пристрастный. Это один из тех, кто затерты были царствием как не примкнувшие всецело к идеализации „Положения о крестьянах“. Несомненно, что двор и общество потеряли много, лишившись Князя и Княгини Паскевич».

Новые хозяева пожелали переделать интерьеры главного дома. Их оформлением занимался известный петербургский зодчий, мастер рисунка и акварели Роберт Андреевич Гедике. Архитектор изменил декапировку залов двух галерей, а в анфиладе комнат с окнами на Неву был сделан ремонт.

В 1870, 1872 и 1892 годах ремонт и подновление интерьеров особняка и каменных построек на участке осуществлял архитектор Эдуард-Готлиб Фридрих Крюгер. В 1911 году, при вдове Федора Ивановича Паскевича, Ирине Ивановне, архитектор Роберт Робертович Марфельд произвел изменения отдельных интерьеров. Многие помещения особняка и сегодня хорошо сохранились.

Скорее всего, потому, что вход в здание смещен в сторону, парадная мраморная лестница — одномаршевая. Стены лестничного интерьера снизу отделаны рустом. Выше — падуги и карниз поддерживают шесть пилястр в виде наяд. В ясный день вестибюль эффектно освещался солнцем через верхний световой фонарь. В вечернее время на лестнице зажигали бронзовый торшер.

На верхней площадке лестничного интерьера стоят зеркала в изящ ных рамах, украшенных сверху лепными цветочными гирляндами, переплетающими овалы. В овалах, имеющих форму морских раковин, на фоне солнечных лучей изображены книга, треугольник, свиток. Эта символика появилась, очевидно, позднее — в 1920-х годах, когда в здании разместился Музей морского торгового мореплавания и портов. (Думается, ранее в овалах были инициалы владельцев дома.) Такой же лепной рисунок — над дверью, ведущей в парадные помещения второго этажа. (Эти строки писались до реставрации особняка в конце 1990-х годов. Сегодня, после проведенной замечательной научной реставрации, в овалах вновь появились инициалы прежних владельцев.)

Прямо с лестницы открывается бирюзовый Лебединый зал (в 1980-х гг., заходя в вестибюль дома, можно было увидеть объявление: «Партийное собрание состоится в Лебедином зале»), названный так из-за лепного фриза с головками лебедей. В нем семь зеркальных дверей. Две из них ложные. Одна — входная, другая ведет в анфиладу парадных гостиных, еще две — в боковые галереи и последняя — в бывший зимний сад. Через нее можно выйти к фонтану, напоминающему фонтан слез в Эрмитаже: тот же замысел, те же пропорции, только иные раковины, — угадывается рука одного мастера — Штакеншнейдера.

За дверью, ведущей в анфиладу гостиных, находится парадная столовая, или буфетная, с окнами на Неву. Это, пожалуй, единственный дом на набережной, в котором центральное место занимает помещение такого назначения. Стены здесь отделаны светлыми дубовыми панелями. Верхняя часть стен декорирована тисненой кожей, расписанной золотом. Вся обстановка: камин с резными фигурами наяд, два буфета, стол, кресло и другая мебель (все из того же дуба) — неотъемлемая часть столовой. Дубовый потолок расчленен на прямоугольники-кессоны с красочным растительным орнаментом на золотом фоне. В одном из кессонов — под графской и княжеской коронами гербы Паскевича.

Слева и справа от столовой два помещения, где декор не сохранился. Завершает анфиладу Золотая гостиная с нишей-альковом красного цвета, которая, очевидно, служила и домашней часовней. Здесь находится мраморный камин с малахитовыми и лазуритовыми вставками. Над камином — зеркало в позолоченной оправе.

Парадные помещения продолжаются по обеим сторонам главной анфилады, уходя в глубь участка и образуя букву «П». Левая галерея начинается с длинного зала бывшей Арсенальной галереи, которая имеет арочные перекрытия с лепными розетками. Сохранились и скульптурные панно, изображающие Юпитера, Юнону, животный и растительный мир. За Арсенальной галереей следует сравнительно небольшая почти квадратная гостиная с плафоном орнаментальной росписи. Это — Охотничья комната. В ней лепной фриз сложного рисунка (маски, птицы, звери, вплетенные в растительный орнамент) оправдывает данное этому помещению название.

Необычны интерьеры правой галереи, где из античного мира можно попасть в Средневековье. Первый зал — большой, светлый, с беломраморным камином, он украшен пилястрами и тринадцатью лепными панно со сценками, изображающими Аполлона — покровителя искусств. За ним — зал в стиле английской готики.

Левая дверь Готического зала ведет в небольшой Рыцарский кабинет, где посетителей встречают шесть муляжей в рыцарских доспехах и полном вооружении. Они поставлены на тумбы высотой почти что в человеческий рост. В сравнительно небольшом помещении рыцари эти выглядят весьма грозными. Впечатление усиливает контраст массивных фигур с изящным лепным декором стен. Белоснежная (будто кружевная) лепнина особенно нарядно смотрится на малиновом фоне. Лепные веерные своды дополняют этот романтический интерьер.

Очевидно, и здесь, в этих помещениях, наравне с залами левой галереи, располагался «арсенал» Паскевича — европейски известная коллекция боевого, турнирного, охотничьего, холодного и огнестрельного оружия, различных доспехов и других аналогичных экспонатов. Ныне эта коллекция находится в Государственном Эрмитаже.

После революции в доме Паскевича был размещен основанный в 1922 году единственный в Советском Союзе Музей морского торгового мореплавания и портов.

Перед Великой Отечественной войной в музее экспонировалась уникальная коллекция, куда входили не только картины прославленных маринистов, в том числе полотна И. К. Айвазовского, но и множество моделей пароходов, плавучих доков, землечерпалок, а также сигнальных флагов, морских карт, книг по мореплаванию.

Некоторые модели судов (всего их 300) были выполнены из ценных пород дерева, кости, серебра. Выставлялся и подлинный парусный бот Петра (в 1940 году бот сгнил во дворе этого дома).

Особой гордостью музея являлись четыре макета торговых портов. Не имевший аналогов макет Ленинградского порта был представлен в масштабе 1:500 и занимал площадь 20 квадратных метров.

Музей пользовался большой популярностью у ленинградцев. Во время войны его деятельность прекратилась. В начале 1950-х годов музей ожил и стал пополняться новыми коллекциями. Когда потребовалось отремонтировать здание, все экспонаты были переданы на временное хранение в различные учреждения. В особняке же после ремонта с 1960 года разместился проектный институт (ЛенжилНИИпроект), занимавшийся реконструкцией всей исторической застройки Санкт-Петербурга.

С 1993 года особняк перешел в ведение Московского индустриального банка. В 1995 году новому владельцу здания (Московскому индустриальному банку) Управление государственной инспекции по охране памятников истории и культуры Петербурга (УГИОП) предложило восстановить интерьеры дома в том виде, какими они были при Паскевичах. В ходе работ обнаружены два, очевидно, заложенных перехода между домами 8 и 10 на уровне второго парадного этажа. Это объяснимо, если учесть, что начиная с середины XIX века оба дома принадлежали близким родственникам. Остается добавить, что научная реставрация особняка, проведенная при участии реставрационных мастерских Эрмитажа на средства Московского индустриального банка, превосходна. Она признана одной из лучших работ в Петербурге в 1990-х годах.

В преддверии 300-летия Санкт-Петербурга в этом особняке размещалась комиссия по проведению знаменательного для города праздника. Сегодня, как уже сказано, здание находится в ведении Московского индустриального банка…

Мало кто из живущих вблизи площади Труда сразу ответит на вопрос, где на Адмиралтейском канале находится дом 33. Этот дом неизвестен по номеру. Все знают его как «Дом Бобринских». И бесспорно, он является самым значительным зданием на набережной Адмиралтейского канала.

По сути — это великолепный усадебный ансамбль, где перед фасадом его главного дома со стороны канала раскинулся сад, а с другой стороны здания — мощеный дворик, открывающийся на Галерную улицу.

Весь участок, занимавший большую площадь от Адмиралтейского канала до Галерной улицы, в XVIII веке принадлежал сенатору, действительному камергеру и директору ассигнационного банка, петербургскому богачу Петру Васильевичу Мятлеву. Из справочных книг следует, что дом для него был переделан в 1792–1796 годах архитектором Луиджи Руска. (Но возможно, дом был построен заново, так как архивных сведений существования на этом месте старого дома не имеется.)

При этом владельце здание имело форму в виде буквы «П». Его фасад выходил на Галерную улицу и одноэтажными флигелями с двух сторон обрамлял мощеный дворик. Со стороны канала находился обширный сад.

В 1797 году, после смерти Екатерины II и воцарения Павла I, дворец перешел к внебрачному сыну Екатерины и графа Григория Григорьевича Орлова — Алексею Григорьевичу Бобринскому. С тех пор до 1917 года домом владела семья Бобринских. О наиболее интересных представителях этого интригующего рода стоит рассказать.

Алексей Григорьевич родился 11 апреля (22 апреля по новому стилю) 1762 года в Зимнем дворце. Сразу же после рождения он был передан гардеробмейстеру Василию Григорьевичу Шкурину, в семействе которого наравне с другими детьми Шкурина он воспитывался и проводил первые годы своей жизни. В 1775 году по распоряжению императрицы Алексей был передан И. И. Бецкому. Тогда же ребенку, носившему имя Алексей Григорьевич, была дана фамилия Бобринский (по названию села Спасское, второе название которого — Бобрики). Это село было куплено Екатериной II для «материального обеспечения» сына еще в 1763 году. По воспоминаниям Бецкого, в то время мальчик был слабого здоровья, робок, застенчив, владел французским и немецким языками и знал лишь азы арифметики.

Вскоре юноша был зачислен в Сухопутный кадетский корпус, где находился под особым наблюдением Рибаса, довольно часто посещая Бецкого.

В 1782 году Алексей окончил обучение в корпусе с Малой золотой медалью и был выпущен из него в чине поручика армии. В том же году Екатерина II пожаловала ему герб, тем самым определив в дворянство. Вскоре в звании поручика Алексей был направлен в лейб-гвардии конный полк, откуда, согласно уставу кадетского корпуса, вместе с другими лучшими воспитанниками был уволен в связи с путешествием по России и за границу. В этой компании он ознакомился с русскими городами, осмотрел лучшие европейские столицы и в 1785 году прибыл в Париж. Все его путешествие совершалось на проценты с денег, положенных на его имя императрицей. Но их ему не хватало, так как он, возможно, узнав о своем происхождении, не избежал общей увлеченности молодых людей женщинами и игрой в карты. Путешествующие с ним кадеты имели значительно меньшее денежное содержание, это вызывало их недовольство. Когда об этом узнала императрица, кадетов отослали в Петербург, а Алексей Бобринский продолжил жизнь за границей.

Екатерина, не допуская Алексея в свой круг, издалека постоянно следила за успехами и жизнью своего сына. В письме к известному Мельхиору Гримму она просила, чтобы тот взял его под свое попечительство.

При посещении Лондона он по просьбе Екатерины находился под опекой русского посла графа С. Р. Воронцова, от которого императрица знала обо всех похождениях Алексея, который в своих увлечениях без разрешения опекуна уезжал и возвращался в Париж.

Во время нахождения за границей он был произведен в секунд-ротмистры. По приказу императрицы прибыл в Ригу, и оттуда отправлен в Ревель. Все это время за ним следил и направлял «на путь истинный» Завадовский. Через своего опекуна Бобринский неднократно просил Екатерину разрешить ему вернуться в Петербург и поступить на службу.

Но императрица не спешила возвращать его. Однако Алексей стал взрослым, ему надоело переезжать с места на место. Он хотел завести семью и иметь постоянное место жительства. И, так как ему не разрешалось проживание в Петербурге, он с «высочайшего разрешения» купил замок Обер-Пален близ города Юрьева (Дерпта) и женился на баронессе Анне Владимировне Унгерн-Штернберг.

Узнав об этом, Екатерина пожелала познакомиться с избранницей сына. Наконец-то Алексей со своей супругой был приглашен в Петербург, где ласково принят Екатериной. В то же время ему дали понять, что проживание в Петербурге неугодно для императрицы. Он вынужден был вернуться в свое имение и жил там до кончины матери.

После смерти Екатерины II его сводный брат, император Павел I, зная о желании Алексея жить в столице, через прокурора графа Самойлова сообщил ему свое желание видеть его в Петербурге «и из оного выезжать он может, когда ему заблагорассудится». По-видимому, Павел, не допускавшийся до «большого двора» и вынужденный довольствоваться жить в Гатчине и Павловске, как нельзя лучше понимал своего сводного брата.

А. Г. Бобринский тотчас же направился в Петербург и сразу явился к Павлу. В тот же день, 12 ноября 1796 года, Павел назначил его командиром эскадрона конной гвардии, произвел в генерал-майоры и возвел в графское достоинство Российской империи. Одновременно император подарил ему бывший огромный дом графа Орлова, так называемый Штегельманский дом. Но немного позднее этот дом был куплен у Бобринского для Александровского сиротского института, а на эти деньги у Мятлевых был приобретен дом-дворец на Галерной.

В этом доме А. Г. Бобринский останавливался по прибытии в Санкт-Петербург. Здесь, отдавая дань моде и своему увлечению астрономией, он устроил башенку, служившую обсерваторией. Но большую часть жизни он проводил в полюбившемся ему местечке Тульской губернии Богородицке, где занимался сельским хозяйством и минералогией.

Он умер в 1813 году, оставив жену, дочь и трех сыновей. После смерти Алексея Григорьевича его жена с детьми избрала постоянным местом жительства петербургский дом на Галерной улице.

По свидетельству современников, его жена, графиня Анна Владимировна, отличалась «веселым характером, добротою в намерениях и простотою в обычаях». Возможно, это и привлекало Пушкина в дом Бобринских, где он неоднократно обедал. «Праздники ее (Анны Владимировны) были не только блистательны, но и носили отпечаток вкуса и художественности», — писал В. Вересаев. Ее ценили и уважали при дворе. По высказываниям современников, «не имея никакого придворного звания, она и в интимном придворном кругу, и на придворных торжествах шла в уровень со статс-дамами».

Сохранились воспоминания о том, что Бобринская очень тепло относилась к Пушкину и не раз, по словам поэта, «выводила его из беды, когда он делал промахи против придворного этикета». Так, например, 18 декабря 1834 года Пушкин записал в своем дневнике: «Придворный лакей явился ко мне с приглашением быть в Аничковом дворце. В девять часов мы с женой приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжет и выводит из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами). Граф Бобринский (сын) велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели».

Молодой человек, граф Алексей Алексеевич Бобринский, велевший подать новую шляпу поэту в Аничковом дворце, был старшим сыном Бобринских. Как и мать, он очень ценил поэта. Алексей Алексеевич был, как сегодня бы сказали, талантливым «предпринимателем». Его, как и отца, интересовало сельское хозяйство. Он изобрел новый вид сеялок, усовершенствовал плуги и другие сельскохозяйственные орудия, стал основателем нескольких сахарных заводов.

При А. А. Бобринском архитектором Михайловым была произведена крупнейшая переделка дома на Галерной, где его жена, Софья Александровна, по моде того времени, устроила свой салон. Графиня Софья Александровна, урожденная Самойлова, была фрейлиной императрицы Марии Федоровны.

Бракосочетание Бобринского с Самойловой вызвало много толков, так как молодые плохо знали друг друга, их союз произошел по сговору родителей. Но, вопреки ожиданиям, брак их оказался счастливым. Чувство любви и привязанности они пронесли через всю жизнь.

Отцом Софьи был граф Александр Николаевич Самойлов. По этой, отцовской линии, она приходилась внучатой племянницей известному князю Г. А. Потемкину (дочерью его старшей сестры). Став фрейлиной императрицы Марии Федоровны, она во дворце близко сошлась и стала подругой другой, будущей императрицы, Александры Федоровны.

Как отмечал П. А. Вяземский, «она была кроткой, миловидной, пленительной наружности. В глазах и улыбке ее было чувство, мысль и доброжелательная приветливость». А. Я. Булгаков, сообщая в 1818 году Вяземскому о поездке императрицы, писал: «А едут с Марией Федоровной: Александр Львович Нарышкин — для шуток, Альбедиль — для денег, Туркестанова — для ума, графиня Самойлова — для рожицы». Она обладала даром привлекать к себе окружающих. Так, узнав о свадьбе Софьи Александровны, увлеченный ею граф Перовский прострелил себе указательный палец правой руки.

Внешность Софьи Александровны воспринималась по-разному. Если мужчинам она казалась красивой, то графиня Фикельмон, навестившая Бобринских в их доме на Галерной в октябре 1831 года, написала: «Вчера я нанесла визит Софье Бобринской… она пользуется репутацией любезной и остроумной женщины. Я совсем не нахожу ее красивой…»

Бобринские были хорошо приняты в высшем свете. Уже говорилось, что Софья Александровна стала близкой подругой жены Николая I. Дочь Александры Федоровны, великая княгиня Ольга, вспоминая мать, отмечала, что Бобринская «была одной из тех ее подруг, которая внутренне более всех ей подходила. Софью Бобринскую знали немногие ввиду того, что она редко бывала в обществе, но эти немногие ценили ее. Я никогда не слышала от нее ни одного пустого слова, и если я, будучи ребенком, не могла следить за тем, о чем они говорили с мама, то все же я чувствовала что-то необыкновенное в ее разговорах и мыслях. Если мама брала нас с собой, чтобы навестить ее, это было для нас всегда большой радостью. Когда она приезжала в Зимний дворец, мама запиралась с ней в красном кабинете».

«Графиня Софья Александровна Бобринская, — писал П. Вяземский, — была женщиной редкой любознательности, спокойной, но неотразимой очаровательности. Графиня мало показывалась в многолюдных обществах. Она среди общества, среди столиц, жила какою-то отдельной жизнью — домашнею, келейною; занималась воспитанием сыновей своих, чтением, умственной деятельностью; она, так сказать, издали и заочно следила с участием и проницательностью. Салон ее был ежедневно открыт по вечерам. Тут находились немногие, но избранные».

Она была знакома со многими писателями того времени, приходивших в ее салон, чтобы «отдохнуть от умственных трудов». Известно, что ею еще в 1819 году был увлечен В. А. Жуковский и даже думал на ней жениться. В ее салоне бывал Вяземский, братья Виельгорские, Пушкин… Приходили мадам Хитрово с дочерью. Как писала графиня мужу, с ними она говорила только о Пушкине… Но в салоне Бобринской были приняты и недоброжелатели поэта — граф Нессельроде с супругой, Геккерн, Дантес. По воспоминаниям Жуковского, «прелестнейшая из графинь на свете» во время интриг против Пушкина активно обсуждала ситуацию с императрицей Александрой Федоровной.

Долгое время шел спор о том, причислять ли С. А. Бобринскую к друзьям Пушкина из-за того, что она и после дуэли поддерживала добрые отношения с Геккерном. Но, в конце концов, спор решился положительно. Тщательный анализ архива Бобринских в отношении Бобринская — Пушкин убедительно показал, что «Софья Александровна относилась к Пушкину отнюдь не враждебно».

Следующий владелец дома, их старший сын — Александр Алексеевич стал юристом. После успешного окончания Санкт-Петербургского университета в 1840 году служил в губернском правлении, занимаясь там хозяйственными делами города. Позднее, будучи «ратником петербургского ополчения», участвовал в Русско-турецкой войне 1853–1855 годов.

В 1861 году был назначен гражданским губернатором Петербурга и членом попечительского совета учреждений императрицы Марии Федоровны. За три года его губернаторства, помимо множества текущих дел, в Петербурге была учреждена Охтинская богадельня, произведено освещение улиц керосиновыми лампами, устроено движение конки по Невскому проспекту, по Садовой улице и от Дворцовой площади на Васильевский остров.

С 1869 по 1872 год Бобринского избрали предводителем дворянства Санкт-Петербургской губернии, с 1896 года — членом Государственного совета.

Помимо служебных обязанностей он серьезно занимался генеалогией. В 1890 году составил и издал справочник «Дворянские роды, внесенные в Общий гербовник Российской империи». Этот справочник состоял из двух томов и включал краткие сведения о всех родах начиная с XVI века и до 1885 года. Причем эти роды были систематизированы не в алфавитном порядке, а располагались по мере появления в исторических документах. Стоит отметить, что этот документ и поныне пользуется спросом у историков.

Женой Александра Алексеевича была Софья Андреевна Шувалова, дочь Андрея Петровича Шувалова и Феклы Игнатьевны Зубовой, урожденной Валентинович.

Софья Андреевна обладала яркой и необычной внешностью, которая неизменно привлекала художников. Сохранилось много ее портретов. В 1878 году по ее ходатайству был открыт Мариинский приют, который она возглавляла до 1903 года. У них родилось пятеро сыновей.

Их старший сын, главный и последний хозяин родового дома на Галерной улице, Алексей Александрович был, пожалуй, одним из самых ярких представителей фамилии. Он стал не только выдающимся государственным и общественным деятелем, но и известным ученым.

В 1870–1872 годах он учился на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Но, не окончив его, по предложению правительства поступил на государственную службу в канцелярию Комитета министров и уверенно продвигался по иерархической лестнице. Был председателем «Совета объединенного дворянства», предводителем дворянства Петербургской губернии, сенатором, с 1912 года — членом Государственного совета. Был избран депутатом от правых Третьей Государственной думы. Накануне Первой мировой войны 1914–1918 годов был председателем Совета Русско-английского банка. Во время войны — товарищем министра внутренних дел и с 1916 года — министром земледелия.

Еще в молодости он увлекся историей и археологией, лично проводил археологические раскопки близ Керчи и в Киевской губернии, обследовал более тысячи курганов. В результате собрал богатейшую коллекцию старинной бронзы, которую передал Киевскому музею древностей и Московскому обществу естествознания. В кругу исследователей известно, что именно Бобринский нашел уникальный золотой скифский гребень, находящийся ныне в Золотых кладовых Эрмитажа. Результаты раскопок были опубликованы им в доисторической, классической и русской археологии. Эти научные труды содержат богатейший археологический материал и до сих пор являются настольными книгами археологов.

Кроме того, А. А. Бобринский вел большую общественную работу. Он состоял в Комитете по созданию Исторического музея в Москве, был вице-президентом комитета по устройству Музея изящных искусств (ныне ГМИИ имени А. С. Пушкина), являлся президентом археологической комиссии, членом различных зарубежных археологических обществ, членом Комитета по изучению Средней и Восточной Азии.

В 1889 году Алексей Александрович Бобринский был избран вице-президентом Российской академии художеств.

К 1912 году он стал одним из самых богатых и влиятельных людей России. Ему принадлежали 52 тысячи десятин родовой земли в Киевской, Курской, Орловской, Симбирской, Таврической и Тульской губерниях, дома в Санкт-Петербурге и Москве, пять сахарных, два винокуренных завода и две мельницы.

Будучи членом Государственного совета в группе правых сил он, наблюдая за деятельностью Совета, написал такую эпиграмму:

Алексей Александрович не принял переворота 1917 года, был на стороне Колчака. После революции жил в Киеве, где некоторое время состоял в монархическом «Совете государственного объединения России». В 1919 году эмигрировал.

Алексей Александрович был женат на Надежде Половцовой, дочери организатора Русского исторического общества, бывшего Государственного секретаря А. А. Половцова и Надежды Юньевны, внебрачной дочери великого князя Михаила Николаевича, которая была «подброшена» в дом барона Штиглица и стала его приемной дочерью.

Хочется отметить, что союз Алексея и Надежды связывает и два замечательных особняка, находящихся неподалеку друг от друга: особняк Бобринского, стоящий от Адмиралтейского канала до Галерной улицы и особняк Штиглица, стоящий от Английской набережной до Галерной улицы. Здесь они находятся почти напротив друг друга.

У Алексея и Надежды Бобринских в России родились дочери Екатерина, Домна и Софья и сын Алексей. Все они умерли за границей. Необычна судьба их двоих детей: Софьи и Алексея, а также их внука Николая.

Софья, 1887 года рождения, вошла в историю как одна из первых в России женщин автомобилисток и летчиц. Она была членом Императорского Российского автомобильного общества (ИРАО) и единственной женщиной среди участников автопробега протяженностью 3200 км в 1910 году по маршруту Санкт-Петербург — Псков — Киев — Гомель — Москва — Тверь — Санкт-Петербург. Летную подготовку прошла в Париже в 1911 году, а в 1914 году получила удостоверение летчицы. В нем она значилась как «авиатриса» — так в то время называли летчиц. После этого Софья подала заявление о зачислении ее в авиацию и отправке в действующие войска. Получив отказ, ушла на фронт сестрой милосердия. В эмиграции работала шофером такси.

Пожалуй, самым необычным представителем рода Бобринских стал Николай Алексеевич Бобринский, который признал советскую власть и стал в СССР выдающимся зоологом. Он закончил Московский университет, преподавал там, уже будучи профессором, зоологию позвоночных. Одновременно читал лекции по этой науке в Ташкентском университете и Московском областном педагогическом институте, работал в Дарвиновском музее. Стал автором трудов по зоогеографии и фауне СССР. Написал и издавал учебники по зоологии. Умер в 1964 году в Москве.

Наиболее известные Бобринские, не жившие в доме на Галерной: Алексей Павлович — внук Екатерины II.

Старший сын Алексея Павловича — Владимир Алексеевич, являлся депутатом Второй, Третьей, Четвертой Государственных дум. Во Второй думе он был одним из лидеров умеренных правых, в Третьей — активным сторонником реформатора П. А. Столыпина. Являлся рьяным проводником политики русификации национальных районов России. После 1917 года, как и его брат, входил в монархический «Совет государственного объединения России». В 1919 году эмигрировал.

Но вернемся к родовому петербургскому гнезду Бобринских на Галерной и набережной Адмиралтейского канала. Этот дом-дворец занимает большой участок. Его границы, соседствуя с жилым домом, проходят по набережной Адмиралтейского канала, набережной Ново-Адмиралтейского канала и Галерной улице. Он находится в глубине от набережной Адмиралтейского канала и Галерной улицы. Главный вход и фасад этого дома-дворца с Галерной улицы, на которой находятся кованые монументальные ворота с бюстами на пилонах. За воротами — парадный двор, с двух сторон обрамляемый служебными флигелями. Здесь главный дом-дворец акцентирован выступающим ризалитом, оформленным в виде ионического портика. Портик украшен аллегорической скульптурой. Этот фасад сохранил вид, приданный ему еще архитектором Л. Руска.

Со стороны Адмиралтейского канала перед дворцом оформлен небольшой сад. В саду сегодня, как и прежде, растут уникальные для города породы деревьев: клен, пихта, ясень, липа. Эти деревья были посажены Бобринскими. Садовый фасад дворца оформлен значительно нарядней, чем со двора. Он имеет два полуциркульных ризалита по краям и четырехколонный коринфский портик с фронтоном в центре. Металлическая ограда с Адмиралтейского канала завершалась на углу небольшим круглым двухэтажным садовым павильоном-беседкой. Эта беседка в сторону Галерной улицы продолжается закрывающим участок со стороны Ново-Адмиралтейского канала высоким каменным забором, украшенным скульптурными головками.

Сохранились предания, что именно в этой беседке был установлен телескоп и пристрастившийся к астрономии А. Г. Бобринский отсюда наблюдал за звездами. Далее, со стороны Ново-Адмиралтейского канала, по одной линии с забором стоит выходящая торцовой частью двухэтажная часть главного дома. Сюда выходят балконы одной из парадных гостиных. До Галерной улицы дворец-усадьбу продолжают служебные флигели.

Этот фасад со стороны канала, как и внутренние помещения, в 1822–1825 годах по желанию владельцев дворца был переделан архитектором А. А. Михайловым. Здесь, со стороны сада, Михайлов создал замечательную анфиладу парадных гостиных, которые начинаются с Синей, где установлено огромное зеркало, и заканчиваются Танцевальным залом. Весьма интересны ротонда, которая примыкает к Синей гостиной, Красная гостиная, отделанная уникальной штофной тканью, и Парадная лестница с небольшой обходной галереей. Все гостиные имеют превосходную роспись, по предположению А. Н. Петрова, исполненную замечательным мастером конца XVIII — начала XIX веков Джованни Скотти. Изысканные двери с золоченой лепниной и лепными десюдепортами хорошо дополняют украшение анфилады.

Парадные залы были исполнены с таким мастерством и вкусом, что некоторые богатые аристократы пожелали иметь в своих домах похожие анфилады. Сегодня мы можем видеть хорошо сохранившуюся парадную анфиладу залов в Юсуповском дворце на Мойке, исполненную позднее тем же архитектором, Михайловым, но расписанную уже не Скотти, а учениками его школы. К счастью, залы анфилады в большей части сохранены и отреставрированы.

Как известно, находившийся в дружеских отношениях с хозяевами дома великий Пушкин восхищался этой анфиладой.

Мы знаем, что у Екатерины II была прихоть: хоронить своих любимых собачек в садах. Могилы их сохранились в Царскосельском саду вблизи Екатерининского дворца, целое кладбище домашних животных находится у стены Гатчинского дворца. Бобринские, очевидно, следовали примеру императрицы, так как, по преданию, на возвышении у стены соседнего дома было небольшое кладбище домашних животных. Так предполагалось согласно существовавшей легенде, но последняя реставрация сада этого не выявила.

На месте нынешнего большого дома 68 на Английской набережной в XVIII веке находилось три здания. Одно из них принадлежало Василию Артемьевичу Волынскому, сыну Артемия Петровича Волынского, кабинет-министра императрицы Анны Иоанновны. После трагической смерти отца В. А. Волынский продал дом в царскую казну. Вскоре особняк купил артиллерийский подпоручик Петр Иванович Ивановский, от которого тот перешел к Иоганну Матвеевичу Булкелею, в свою очередь продавшему его жене голландского купца Логина Петровича Бетлинга, Софье Петровне. Соседнее здание, расположенное ближе к устью Невы, принадлежало купцу Михаилу Сердюкову, строителю Вышневолоцкой системы каналов, который продал дом английскому купцу Тимофею Рексу.

Дальнейшая судьба двух домов связана с семьей баронов Штиглицев: согласно справочной книге 1822 года, перестроенные в единое здание дома числились под одним номером и принадлежали придворному банкиру, барону Людвигу (Лазарю) Ивановичу Штиглицу.

Звание придворных банкиров появилось в Петербурге во второй половине XVIII века. В обязанности банкиров входило поддержание деловых отношений с банкирскими домами Европы, помощь в получении русских займов, участие в торговых операциях, покупка оружия, отслеживание состояния вексельных курсов…

Интересно, что почти все придворные банкиры были иностранцами и имели свои дома на Английской набережной. Так, здесь жил один из первых известных банкиров, выходец из Голландии, Иоганн (Иван) Фредерикс. После его смерти должность придворного банкира получил английский купец Ричард Сутерленд, также имевший дом на Английской набережной. Придворными банкирами были хозяева домов на Английской набережной Н. С. Роговиков и А. А. Ралль. Последний одно время являлся основным конкурентом Штиглица в банкирской деятельности.

«Банкирский дом» Штиглицев в жизни Петербурга и России играл довольно значительную роль. Появление Штиглицев в России относится к концу XVIII века; именно тогда из Западной Германии приехали братья Николай и Бернгард. Николай стал основателем Петербургского торгового дома, а Бернгард занялся винным откупом в Кременчуге. Третий брат, Людвиг, прибывший в Петербург позже, унаследовал позже дело Николая, сам же разбогател во время войны России с Наполеоном. После того как в 1817 году пошатнулись дела придворного банкира Ралля и он был вынужден прекратить платежи, «все торговое сословие указало на Штиглица как на достойного занять первенство на Петербургской бирже. В 1820-е годы богатство и кредит Штиглица принесли ему европейскую славу. В 1828 году Штиглиц получил от Николая I баронский титул, значение его на всемирной бирже ‹…› увеличилось, а в 1830-е годы он уже мог равняться богатством с известным гамбургским банкиром Соломоном Гейне. В 1841 году Л. Штиглиц заключил русский государственный заем на 50 миллионов рублей серебром на постройку железной дороги из Петербурга в Москву. В 1843 году он скончался, оставив состояние в 18 миллионов рублей серебром своему сыну Александру».

Александр Людвигович был умен, обладал широким кругозором. Получив хорошее домашнее образование в Петербурге, он продолжил его в Дерптском университете, а затем путешествовал по Европе. Вернувшись в Россию, А. Л. Штиглиц занялся коммерческой деятельностью. Он намного увеличил доставшееся по наследству огромное состояние. В делах ему помогала безукоризненная репутация отца, вексель которого, по отзывам современников, являлся как бы наличными деньгами, а слово его ценилось выше всякого векселя.

По сведениям Б. В. Ананьича, «до самого конца 1850-х гг. А. Л. Штиглиц, пылкий поклонник Шиллера и Гете, придворный банкир, принадлежавший по характеру своих торговых оборотов к старой школе капиталистов-спекулянтов, был признанным королем Петербургской биржи и непременным участником всех крупных операций русского правительства на внутреннем и иностранных рынках. Через банкирский дом барона Штиглица русское правительство поддерживало отношения с банкирскими домами Амстердама, Лондона и Парижа. В 1857 году А. Л. Штиглиц выступил в качестве одного из учредителей Главного общества российских железных дорог, ‹…› которые должны были связать земледельческие дороги России с Петербургом, Москвой, Варшавой, а также побережьем Балтийского и Черного морей. В числе его учредителей были также С. А. Френкель (Варшава), Ф. Беринг (Лондон), банкирские дома „Гопе и К^о“ (Амстердам), „Готтингер и Ко“ (Париж), директор французской компании западных железных дорог А. Турнейсен…»

А. Л. Штиглиц занимал должность председателя Петербургского биржевого комитета в течение тринадцати лет. «Имя его пользуется такой же всемирной известностью, как имя Ротшильда, — писал в 1859 году „Вестник промышленности“, — с векселями его, как с чистыми деньгами, можно было объехать всю Европу, побывать в Америке и в Азии. Нет городка в Европе, где бы не приняли его векселя, и с ними можно было ездить везде, как с наличными деньгами…»

К концу 1850-х годов влияние А. Л. Штиглица стало падать, чему в немалой степени способствовал международный финансовый кризис и инфляция в России. Тем не менее в это время Александр Людвигович задумал переделать и увеличить свой дом на Английской набережной. Он приобрел у действительного статского советника А. И. Бека соседствующий с его домом участок вместе со строением. Первым хозяином участка был корабельный мастер Иван Немцов. После смерти Немцова дом перешел к его зятю, известному архитектору Савве Ивановичу Чевакинскому, автору Никольского морского собора, дворца Шереметева (наб. реки Фонтанки, 34), дворца Шувалова (Итальянская ул., 25), здания Кунсткамеры и многих других сооружений. Вслед за Чевакинским домом владели камергер двора С. С. Зиновьев, генерал-майор Плещеев, именитый гражданин Петербурга Бланда и, наконец, А. И. Бек, от которого участок и перешел в конце 1850-х годов к А. Л. Штиглицу.

Для возведения нового здания А. Л. Штиглиц пригласил архитектора Александра Ивановича Кракау, автора здания Балтийского вокзала, дома Общества взаимного поземельного кредита (Адмиралтейская наб., 14), зданий Образцового детского приюта (Мастерская ул., 4), Общества сестер милосердия (ул. Чайковского, 73) и многих других.

Кракау завершил проект в 1859 году, и сразу же после его утверждения императором началось строительство, закончившееся в 1862 году. Особняк выполнен в стиле историзма. Он начинается от набережной и уходит в глубь участка, составляя в плане прямоугольник с внутренним двориком. Далее, ближе к Галерной улице, расположен второй двор — с хозяйственными постройками. На Галерной улице Штиглиц имел целый комплекс зданий, построенных Кракау: контора А. Л. Штиглица находилась в доме 71, служительский дом 54 и дом 69 сдавались внаем.

Главный дом — на Английской набережной — двухэтажный. Оба его фасада, как со стороны набережной, так и со двора, богато декорированы лепниной. Стены фасада с набережной обработаны рустом, окна первого этажа завершены замковыми камнями в виде женских головок и прямоугольными наличниками на кронштейнах. Овальные окна второго этажа находятся в обрамлении двух полуколонн и завершаются сандриком. Первый этаж отделен от второго нешироким орнаментальным фризом. Вход в здание украшен колоннами коринфского ордера, установленными на высоком постаменте, сверху балкон. Фасад на уровне второго этажа декорирован широким фризом с цветочным орнаментом, выступающим карнизом с модульными и лепными украшениями.

Здание выглядело величественно и помпезно. Но еще большее впечатление оставляли тогда его интерьеры.

Огромную беломраморную двухмаршевую лестницу украшали четыре скульптуры, установленные в нишах. Это женские фигуры, держащие в вытянутой руке светильники в виде масляных ламп. Днем лестница освещалась за счет света, проникавшего через стеклянный потолок.

Парадные помещения второго этажа располагались прямоугольником вокруг лестницы и парадного двора. Они особенно выделялись богатством отделки. Все декоративно-прикладное убранство залов — мебель, осветительные приборы, рамы у картин, ткани, даже ручки дверей, — выполнялось по эскизам А. И. Кракау. Неотъемлемой частью декорировки являлись живописные полотна. Их заказывали через художника В. Д. Сверчкова. (Сведения о живописных полотнах, находившихся в особняке Штиглица, получены от старшего научного сотрудника Эрмитажа Б. И. Асварища.)

Анфиладу парадных помещений с окнами на Неву открывала Белая гостиная. Это был огромный зал с кариатидами, поддерживающими балки перекрытий. Центральную часть зала украшал карниз с модульонами. В падугах — четыре живописных панно с аллегорическими изображениями искусств (музыки, живописи, скульптуры), а также архитектуры. Автор этих панно не установлен. Известно, однако, что четыре декоративные картины, аллегорически изображающие времена года, которые украшали кабинет барона, написал Ф. А. Бруни. Б. И. Асварищ предположил, что и панно в Белой гостиной также принадлежат кисти этого художника. Тем более что монументальностью форм, характерной для художника академического направления, уравновешенностью горизонтальной композиции и рядом деталей они сходны с панно, созданным Бруни в 1859–1862 годах для одного из залов Старого Эрмитажа.

Хрустальные люстры, мебель и гармонирующие с ее обивкой портьеры с золочеными карнизами, а также ковры дополняли убранство Белой гостиной.

Второй зал анфилады — Парадная приемная. Ее стены были декорированы двумя большими вертикальными живописными полотнами, расположенными по обеим сторонам центральной двери (работа мюнхенских пейзажистов братьев Альберта и Рихарда Циммерманов). При входе в зал стояли светильники из китайского фарфора. Богатые резные карнизы хорошо сочетались с мебелью из карельской березы, а портьеры — с ее обивкой.

В небольшой проходной гостиной мебель была обита той же тканью, что использовалась для портьер. Картины и светильники на стенах делали комнату еще более нарядной. Она, продолжая анфиладу, вела в Голубую гостиную. Гостиная выделялась чрезмерной роскошью отделки. Стены ее были декорированы нарядной штофной тканью синего цвета с орнаментальным рисунком и отделялись друг от друга гермами-пилястрами. Камин из белого мрамора украшали фигуры девушек и большое надкаминное зеркало в золоченой раме. Фриз, карниз с модульонами, падуги были также позолочены. Мебель в стиле рококо имела обивку из той же штофной ткани, что и стены. Богатое убранство гостиной дополняли четыре хрустальные люстры работы русских мастеров. Плафон «Амур ведет Психею на Олимп» выполнен немецким художником Хансом фон Маре.

Проходная гостиная соединялась со столовой, главным украшением которой являлись три больших живописных полотна. Одно из них принадлежит кисти того же Маре — «Двор с гротом в мюнхенской королевской резиденции». Ныне оно выставлено в постоянной экспозиции искусства Германии XIX века в Эрмитаже. Картина эта, как и плафон в Голубой гостиной, не относится к шедеврам художника. Однако, если учесть, что работ Маре за пределами Германии практически нет, эти образцы декоративной живописи, не обычные для художника, представляют определенный интерес. Судя по старым фотографиям и акварелям Луиджи Премацци, над камином висели еще два полотна. Одно можно видеть здесь и сегодня. Это «Диана на охоте», написанная, вероятнее всего, известным австрийским художником Морицом фон Швиндом. В наших музеях его творчество вообще не представлено, поэтому полотно особенно ценно. Третья картина не сохранилась.

Две картины для особняка Штиглица В. Д. Сверчков заказал мюнхенскому художнику Карлу фон Пилотти, для которого 1850–1860-е годы явились вершиной популярности. Прославленный мэтр поставил условие: картины напишут в его мастерской и под его наблюдением лучшие из его учеников. Картины были закончены в 1864 году и сразу отправлены в Петербург. И «Возвращение с охоты», и «Полуденная беседа знатного венецианского общества» — интересные примеры академического искусства, отражающие вкусы середины XIX века. Документально подтверждено, что в художественном собрании Штиглица была работа известного немецкого живописца Ансельма Фейербаха. Картина «Крестьянский двор» Альберта Генриха Бренделя ныне хранится в Эрмитаже. Она была приобретена Штиглицем в 1868 году на академической выставке в Берлине.

Живописные полотна, находившиеся в особняке Штиглица, гармонично вписались в интерьеры. Причем это не просто более или менее удачно подобранные картины, что было явлением частым для петербургских особняков, а полотна огромных размеров, специально исполненные для конкретных залов. Коллекция картин при советской власти была передана во Всесоюзное объединение «Антиквариат», и, за немногим исключением, о их судьбе ничего не известно.

Однако продолжим своеобразную экскурсию по когда-то существовавшим залам и комнатам особняка Штиглица. В числе прочих находилась гостиная, декорированная двумя живописными медальонами, которые обрамляла лепнина в виде цветочных гирлянд. Лепной потолок был исполнен под дерево. Здесь стояла такая же мебель, как и в проходной гостиной, о которой речь шла ранее.

Из Белой гостиной двери вели в самый большой зал дворца — танцевальный. По всему его периметру на постаментах были установлены каннелированные колонны, стены украшала золоченая лепнина, а люнеты — овалы с горельефами танцующих путти. Хрустальные люстры работы французских мастеров, жирандоли, консоли, выполненные русскими мастерами, дополняли убранство зала.

Среди парадных помещений второго этажа необычным оформлением выделялась Черная гостиная, название которой связано с тем, что в ней стояла мебель, обитая черной тканью с желтым рисунком, и такого же цвета портьеры висели на окнах. Гостиная была обильно декорирована лепными позолоченными украшениями, зеркалами в резных рамах, хрустальными светильниками. Далее дверь вела в Мавританскую гостиную, стены которой покрывал сплошной резной орнамент растительного рисунка. Он был выполнен из мастики и расписан сусальным золотом и масляными красками яркого синего и красного цветов. Гармонично сочетались с убранством гостиной хрустальные люстры и такие же светильники на стенах. Дополняли интерьер восточные, наборного дерева банкетки и стулья.

Не менее богато выглядели, судя по акварелям Премацци, жилые покои хозяев, расположенные на первом этаже.

Журнал «Зодчий» писал: «Кто в Петербурге не знает это великолепное и грандиозное здание, украшающее Английскую набережную, этот несомненный перл в целом ряде оригинальных творений А. И. Кракау. Как много вкуса и художественной меры вложил он в обработку деталей и как талантливо сохранил целостность общего впечатления. Внутренность дворца, отделанная в стилях итальянского барокко, мавританском и эпохи французского ренессанса, говорит за тонкий вкус художника, его умение счастливо пользоваться местными условиями и добиваться значительных успехов полезной простотой».

До настоящего времени в доме сохранилось пять помещений, исполненных Кракау: столовая, концертный зал, Желтая гостиная, библиотека и приемная. В столовой в стиле ренессанса, отделанной светлыми резными дубовыми панелями, имеется камин из черного мрамора с малахитовыми вставками, декорированный живописью. На акварелях Премацци мы видим дубовый мебельный гарнитур с желтой сафьяновой обивкой. Два резных буфета из гарнитура и сейчас составляют убранство этого помещения. В концертном зале лепные украшения обрамляют четыре овальных портретных медальона; лица, изображенные на портретах, до сих пор не установлены. Желтая гостиная отделана золоченой лепниной и расписными панно из штофной ткани. Над дверными проемами — живописные десюдепорты с пасторальными сценами. Мебельный гарнитур, стоявший здесь ранее, был обит желтым шелком. В библиотеке находится двенадцать шкафов. Они имеют ту же резную отделку, что и три тамбура с дверями, ведущие в эту комнату. Дубовые резные панели стен и потолка библиотеки составляют единую композицию. И наконец, последнее помещение — приемная, скромный интерьер которой резко контрастирует с соседними комнатами, в частности с кабинетом, перестроенным в конце XIX века архитектором Максимилианом Егоровичем Месмахером.

Мысленно перенесемся в 1862 год. Александр Людвигович Штиглиц поселился в своем новом дворце на Английской набережной сразу после завершения отделочных работ. В это время он уже отошел от дел и жил на ренту с трех миллионов годового дохода, широко покровительствуя наукам и искусству. Обладая огромным капиталом, все состояние хранил только в русских банках, чего не делали многие его соотечественники. В ответ на замечание одного из банкиров о ненадежности такого капиталовложения Штиглиц заметил: «Отец мой и я нажили свое состояние в России, и если она окажется несостоятельной, то и я готов вместе с нею потерять все свое состояние».

Когда государству потребовалась помощь в постройке железных дорог, А. Л. Штиглиц, как мы знаем, первым субсидировал это строительство. Во время Крымской войны он помог правительству получить иностранный заем. Когда же остро встал вопрос о нехватке в России квалифицированных мастеров в художественной отрасли, А. Л. Штиглиц основал Училище технического рисования (ныне Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия, Соляной пер., 13), а затем филиалы в других городах России. Училище готовило живописцев, графиков и скульпторов для художественной промышленности, а также учителей рисования и черчения для средних общеобразовательных и профессиональных учебных заведений. Учащимся выплачивалась хорошая стипендия. Здание для Технического училища было также возведено по проекту А. И. Кракау при участии Р. А. Гедике.

Штиглиц передал в училище в качестве экспонатов с большим вкусом подобранные предметы декоративно-прикладного искусства, которые ранее находились в доме на Английской набережной. Кроме коллекции живописи, в особняке Штиглица имелось уникальное собрание шпалер и гобеленов. В своем завещании барон отписал училищу множество предметов декоративно-прикладного убранства и денежную субсидию. В качестве обоснования он писал: «Не имея потомков и желая навсегда связать свое имя с общеполезным для Российской империи учреждением». Сумма завещания составляла приблизительно 8 миллионов золотом.

Средства расходовались на перестройку училища, его содержание, оплату труда преподавателей, служащих, стипендии студентам, создание и пополнение библиотеки и коллекций. На средства Штиглица в Петербурге были открыты рисовальные классы для детей и взрослых — рабочих Нарвской мануфактуры, рисовальные классы в Ярославле для рабочих, Рисовальная школа в Иваново-Вознесенске, Рисовальное училище в Саратове. В Костромской губернии была создана художественно-ремесленная мастерская золотосеребряного дела. После смерти Александра Людвиговича в училище была установлена белая мраморная статуя, изображающая его сидящим в кресле.

Не имея своих детей, Штиглиц взял на воспитание, а затем удочерил девочку, вероятно, внебрачную дочь великого князя Михаила Павловича, — Надежду Михайловну Июневу. Когда она выходила замуж за члена Государственного совета Александра Александровича Половцова, Штиглиц подарил ей миллион деньгами и особняк на Большой Морской улице (ныне дом 52). После смерти А. Л. Штиглица в 1884 году дворец на Английской набережной унаследовала Надежда Михайловна, которая продала его в 1887 году великому князю Павлу Александровичу.

Впервые Павел Александрович увидел дом 5 ноября 1886 года. Он приехал смотреть его со своим братом, великим князем Сергеем Александровичем. Братья были приятно поражены не только пышностью отделки, но и размерами здания, его удобной планировкой. Половцов, зная о денежных делах великого князя, сомневался, имеет ли Павел Александрович средства купить этот дом. Хозяева желали продать особняк только в хорошие руки и хотя бы за два миллиона рублей, так как А. Л. Штиглицу дом обошелся более чем в три с половиной миллиона. Великий князь вел переговоры с Половцовым через свое доверенное лицо — вице-адмирала Дмитрия Сергеевича Арсеньева, который сразу заявил, что Павел Александрович может дать не более полутора миллионов. Половцов настаивал на большей сумме, но благодаря вмешательству Надежды Михайловны, которой Павел Александрович импонировал в качестве хозяина дома, вопрос был решен — дом продали за один миллион шестьсот тысяч рублей золотом.

Великий князь купил этот дом перед своей первой женитьбой — на великой княгине Александре Георгиевне. «Этой симпатичной чете было легко занять выдающееся положение в Петербурге», — писал один из современников. Брак был очень счастливым, но после вторых родов Александра Георгиевна скончалась. Через какое-то время Павел Александрович увлекся женой одного из адъютантов великого князя Владимира Александровича, Ольгой Валериановной Пистолькорс. Она развелась с мужем, но, ввиду близости Павла Александровича к престолу, ему не было дано разрешения на морганатический брак. Павел Александрович уехал за границу и тайно обвенчался. Николай II запретил ему въезд в Россию и лишил всех чинов. После убийства великого князя Сергея Александровича император вернул Павлу Александровичу генерал-адъютантский мундир и разрешил присутствовать на похоронах любимого брата. Вскоре было дано разрешение на въезд в Россию и морганатической супруге великого князя, которая после бракосочетания с ним получила титул и фамилию графини Гогенфельзен, а в 1915 году — титул и фамилию Палей. Павел Александрович с семьей вновь поселился в доме на Английской набережной. Здание поддерживалось в хорошем состоянии даже в то время, когда великий князь жил за границей.

Продавая дом, Половцов убедительно советовал Павлу Александровичу не делать каких-либо изменений сразу, а пожить здесь какой-то срок. Но реставрация интерьеров в главном корпусе, выходившем фасадом на набережную, началась сразу же после покупки. Переделками занимался архитектор М. Е. Месмахер. Он заново отделал жилые комнаты в восточной части первого этажа. До недавнего времени сохранялось одно из самых интересных помещений — кабинет с резным дубовым потолком и камином, имеющим сложное скульптурное обрамление.

Позднее по проекту архитектора Николая Владимировича Султанова во втором этаже дворового флигеля была устроена домовая церковь во имя Святой мученицы Царицы Александры с двухъярусным иконостасом из золоченого цинка, Царские Врата которого были привезены из Саввино-Сторожевого монастыря.

Последняя значительная перестройка особняка относится к 1898–1899 годам, когда английская фирма «Майпл и К^о» по собственному проекту отделала личные комнаты великого князя в западной части первого этажа. Кабинет и бильярдная были оформлены панелями из красного дерева, а библиотека декорирована светлым дубом. Тогда же известная в Петербурге фирма Ф. Мельцера выполнила наборные паркеты в приемной и концертном зале.

В феврале 1918 года особняк был продан Русскому обществу заготовления снарядов и воинских припасов. Находившаяся здесь церковь была перенесена в Царскосельский особняк великого князя в Пашковском переулке (современный адрес — Советский пер., 2).

Павел Александрович Романов в 1919 году был расстрелян, а княгиня Палей с двумя дочерьми уехала во Францию. Особняк национализировали, долгие годы в нем размещались различные учреждения. С 1968 года особняк взят под охрану государства. В 1988 году началась плановая научная реставрация здания. Его предполагалось использовать как музейно-выставочный комплекс. С переменой власти реставрация прекратилась и более десяти лет пустующий особняк продолжал разрушаться. В настоящее время, по слухам, так как вход полностью закрыт для исследователей, идут реставрационные работы.

Первым хозяином участка, на котором он был построен, по документам значится капитан морского флота Валларант. Второй владелец, Ричард Козенс — весьма заметная фигура среди близких Петру I людей. В течение двадцати лет он жил в Петербурге, возглавляя на Адмиралтейских верфях работы по постройке девяти кораблей, и в 1723 году был произведен царем в звание капитан-командора. В Англии его сына, известного пейзажиста Александра Козенса, родившегося в России, даже считали сыном Петра I.

Выделяя этот участок Р. Козенсу, Петр I обещал ему возвести дом за казенный счет, но царь умер, а дом так и не был тогда построен — владелец участка успел лишь заложить для него фундамент.

Когда же в 1733 году императрица Анна Иоанновна потребовала по этому поводу объяснений от Р. Козенса, тот, напомнив ей об обещании царя, ответил, что у него нет средств на возведение здания. Участок после выплаты Козенсу суммы, затраченной на фундамент, был отобран.

В 1735 году императрица отдала этот участок Александру Львовичу Нарышкину — двоюродному брату Петра I.

Сохранившиеся планы и рисунки говорят о том, что к 1738 году А. Л. Нарышкин уже выстроил каменный дом, обращенный фасадом на набережную. Архитектор не установлен. Известно лишь, что в доме жили сам Александр Львович, его жена Елена Александровна, их сыновья Александр и Лев, дочь Аграфена.

После смерти Александра Львовича хозяйкой участка стала его вдова, а затем старший сын Александр Александрович, камергер великого князя Петра Федоровича (будущего императора Петра III), позже обер-гофмейстер императорских высочеств. Его жена, Анна Никитична (урожденная Румянцева), была близкой подругой Екатерины II, наперстницей в ее сердечных делах. Привязанность императрицы к ней была столь велика, что с этим приходилось считаться даже фаворитам. Так, поговаривали, что Платон Зубов занял место фаворита Мамонова не без участия Анны Никитичны. Екатерина II не раз отмечала ее «особые заслуги»: была она пожалована в статс-дамы, награждена орденом Святой Елены. Сумела Нарышкина снискать расположение и Павла I, который назначил ее гофмейстериной Высочайшего двора…

При Нарышкиных в 1770-х годах производились крупные ремонтные работы. Главный дом был перестроен. А. Н. Петров высказал предположение, что автором проекта перестройки был Ж.-Б. Валлен-Деламот, но документально это не подтверждено.

В 1790-х годах Анна Никитична переселилась к своему двоюродному племяннику, графу Н. П. Румянцеву, а особняк в начале XIX века продала генералу от инфантерии, шефу лейб-гвардии Павловского полка, командиру гренадерского корпуса, герою Отечественной войны 1812 года, графу Александру Ивановичу Остерману-Толстому.

Новый хозяин дома принадлежал к одной из самых старых русских фамилий — Толстым. Его отец — генерал-поручик и директор Кадетского корпуса Иван Матвеевич Толстой. Двойная фамилия сына объясняется тем, что в 1796 году с высочайшего разрешения ему передали свой титул и имущественные права бездетные родственники — братья Федор и Иван Андреевичи Остерманы.

Слава «неустрашимого» прочно утвердилась за А. И. Остерманом-Толстым. Он был награжден многими орденами и медалями, удостоен золотой, украшенной алмазами шпаги с надписью: «За храбрость». Орден Святого Александра Невского он получил за Бородинское сражение. Современники вспоминали, как «граф Остерман-Толстой со своим Четвертым корпусом сменил Раевского. ‹…› Он сам несколько раз водил полки отбивать атаки французов и до тех пор находился в передовых линиях центра, пока, сильно контуженный, не принужден был оставить поле сражения». На военном совете в Филях Остерман-Толстой произнес слова, вошедшие в историю: «Москва не составляет России: наша цель не в одном защищении столицы, но всего Отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии».

После ранения А. И. Остерман-Толстой некоторое время жил в своем доме на Английской набережной. Он задумал его существенно перестроить. Работы, которыми руководил сам хозяин, производились с таким размахом, что о них заговорили в Петербурге. Однако быстрому завершению помешала продолжавшаяся война. Граф не мог оставаться дома, когда страна была еще в опасности. Он вновь вернулся в действующую армию. В мае 1813 года в сражении под Бау ценом Остерман-Толстой получил ранение, но продолжал руководить войсками, пока не лишился сознания. В августе под Кульмом был тяжело ранен в левую руку. Прямо на поле боя руку ампутировали. По рассказам очевидцев, боясь, что не сможет превозмочь боль и сдержать стонов, граф приказал во время операции играть походному оркестру.

Только в августе 1817 года А. И. Остерман-Толстой возобновил работы по реконструкции своего петербургского дома. Из воспоминаний декабриста Д. И. Завалишина мы знаем, как выглядел этот особняк: «Дом графа в Петербурге на Английской набережной был отделан тогда едва ли не великолепней всех зданий столицы. Отделка только белой залы стоила 46 тысяч рублей. Надо сказать, что Остерман в Александре I чтил не только государя, но и полководца, и эта зала, где находился бюст Александра I, походила скорее на храм, чем на комнату. Зала была двухсветная. В глухих боковых стенах с одной стороны стояла 3,3-метровая статуя Александра I работы Кановы. Перед ней — две курильницы, в четырех углах на высоких постаментах стояли бюсты Петра I (как полководца), П. А. Румянцева, А. В. Суворова, М. И. Кутузова. Стены искусственного белого мрамора с золотой арматурой, пол ясеневый. Зала освещалась большими люстрами. Имелись хоры для музыки и певчих и огромный камин. Хоры были закрыты двумя транспарантными картинами, изображавшими два решительных момента войны России с Наполеоном: Лейпцигское сражение и вступление союзников в Париж. На огромной мраморной плите у камина стояли фарфоровая ваза, подаренная Остерману Александром I, и золотой кубок, осыпанный дорогими каменьями, поднесенный победителю за Кульмское сражение богемскими и венгерскими магнатами, имения которых были, благодаря этой победе, спасены от разграбления. Мраморную плиту поддерживали две статуи с портретными лицами. Они изображали тех двух гренадеров Павловского полка, которые подобрали и унесли из боя Остермана-Толстого, когда его ранило в руку».

Трагический момент из жизни графа нашел и иное воплощение. В одной из комнат дома был установлен надгробный памятник самому хозяину работы А. Кановы. Скульптор запечатлел его лежащим, левая рука покоится на барабане, который стал в свое время операционным столом, а в корпус барабана вставлены часы, показывающие время ранения. На них надпись по-латыни: «Видит час, но не знает час того часа, в который человека постигнет известная участь».

В другой комнате находилось скульптурное изображение супруги графа, Елизаветы Алексеевны (урожденной Голицыной), работы того же Кановы.

Каждая из комнат особняка была чем-нибудь да примечательна. Так, всеобщее внимание привлекала гостиная, стены которой были выложены распиленными бревнами, придававшими ей вид русской избы. Причем стены дома имели такую толщину, что в них свободно размещались диваны.

Надо отметить, что граф Александр Иванович был известным шутником и охотником до всяких розыгрышей и мистификаций. В столовой на специальных подставках сидели у него живые орлы, а во время обедов за спинами гостей нередко стояли выдрессированные медведи с алебардами. Очевидцы рассказывали, что однажды А. И. Остерман-Толстой, разгневавшись на чиновников и дворянство одной из губерний, приказал нарядить медведей в мундиры, которые принято было носить в той самой губернии…

Удивляли в доме даже окна — цельные, из богемского стекла. Каждое стекло стоило 700 рублей. Зеркальные эти окна отражали свет и придавали особняку загадочный вид.

Вот какую зарисовку знаменитого дома оставил А. С. Пушкин в романе «Евгений Онегин»:

На пышных приемах у Остермана собирался весь светский Петербург. Частыми гостями бывали здесь писатели, художники, артисты.

Есть еще один любопытный эпизод, связанный с данным домом. В те годы жил во дворовом флигеле адъютант А. И. Остермана-Толстого (шефа лейб-гвардии Павловского полка), будущий известный писатель Иван Иванович Лажечников. Он вспоминал позднее:

— Квартира моя в доме графа Остермана-Толстого выходила на Галерную. Я занимал в нижнем этаже две комнаты, но первую от входа уступил приехавшему за несколько дней до того времени, которое описываю, майору (Денисевичу), служившему в штабе одной из дивизий корпуса, которым командовал граф.

В одно прекрасное (помнится, зимнее) утро — было ровно три четверти восьмого, — только что успев окончить свой военный туалет, я вошел в соседнюю комнату, где обитал мой майор, чтоб приказать подавать чай. Денисевича не было в это время дома; он уходил смотреть, все ли исправно на графской конюшне. Только что я ступил в комнату, из передней вошли в нее три незнакомых лица. Один был очень молодой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем, во фраке. За ним выступали два молодца-красавца, кавалерийские гвардейские офицеры, погромыхивая своими шпорами и саблями.

При взгляде на воинственных ассистентов статского посетителя Денисевич видимо смутился, но вскоре оправился и принял также марциальную осанку. «Что вам угодно?» — сказал он статскому довольно сухо. «Вы это должны хорошо знать, — сказал статский. — Вы назначили мне быть у вас в восемь часов (тут он вынул часы), до восьми остается еще четверть часа. Мы имеем время выбрать оружие и назначить место…» Все это было сказано тихим, спокойным голосом, как будто дело шло о назначении приятельской пирушки. Денисевич мой покраснел как рак и, запутываясь в словах, отвечал: «Я не затем звал вас к себе… я хотел вам сказать, что молодому человеку, как вы, нехорошо кричать в театре, мешать своим соседям слушать пьесу, что это неприлично…» — «Вы эти наставления читали мне вчера при многих слушателях, — сказал более энергичным голосом статский, — я уж не школьник и пришел переговорить с вами иначе. Для этого не нужно много слов: вот мои два секунданта; этот господин военный (тут указал он на меня), он не откажется, конечно, быть вашим свидетелем. Если вам угодно…» Денисевич не дал ему договорить: «Я не могу с вами драться, — сказал он, — вы молодой человек, неизвестный, а я штаб-офицер…» При этом оба офицера засмеялись, я побледнел и затрясся от негодования, видя глупое и униженное положение, в которое поставил себя мой товарищ, хотя вся эта сцена была для меня загадкой. Статский продолжал твердым голосом: «Я русский дворянин, Пушкин: это засвидетельствуют мои спутники, и потому вам не стыдно иметь будет со мною дело».

При имени Пушкин блеснула в голове моей мысль, что передо мною стоит молодой поэт, таланту которого уж сам Жуковский поклонялся, корифей всей образованной молодежи Петербурга, и я спешил спросить его: «Не Александра ли Сергеевича имею честь видеть перед собою?» — «Меня так зовут», — сказал он улыбаясь.

«Пушкину, — подумал я, — Пушкину, автору Руслана и Людмилы, автору стольких прекрасных мелких стихотворений, которые мы так восторженно затвердили, будущей надежде России, погибнуть от руки какого-нибудь Денисевича; или убить какого-нибудь Денисевича и жестоко пострадать… нет, этому не быть! Во что б ни стало, устрою мировую, хотя б пришлось немного покривить душой. ‹…› Признаюсь, я потратил ораторского пороху довольно, и недаром. Денисевич убедился, что он виноват, и согласился просить извинения. Тут, не дав опомниться майору, я ввел его в комнату, где дожидались нас Пушкин и его ассистенты, и сказал ему: „Господин Денисевич считает себя виноватым перед вами, Александр Сергеевич, и в опрометчивом движении, и в необдуманных словах при выходе из театра; он не имел намерения ими оскорбить вас“. — „Надеюсь, это подтвердит сам господин Денисевич“, — сказал Пушкин. Денисевич извинился… и протянул было Пушкину руку, но тот не подал ему своей, сказав только: „Извиняю“, — и удалился со своими спутниками, которые очень любезно простились со мною».

В доме Остермана-Толстого происходили и другие интересные и важные события. Александр Иванович был на редкость колоритной личностью, вызывавшей разноречивые толки. Человек чрезвычайно богатый, жестокий крепостник, он, однако, ненавидел Николая I — «палкина» и был связан с декабристами. В его доме жил декабрист Д. И. Завалишин.

Остерман-Толстой всячески старался смягчить участь декабристов. И это ему удалось в отношении своего внучатого племянника Александра Голицына, однако брата его, Валериана, отстоять так и не смог. Это настолько подействовало на графа, что он, уже немолодой больной человек, решил покинуть Россию и в 1830-х годах уехал за границу.

П. А. Вяземский так отзывался об А. И. Остермане-Толстом: «Нравственные качества его, более других выступавшие, были: прямодушие, откровенность, благородство и глубоковрезанное чувство народности, впрочем, не враждебной иноплеменным народностям».

Но, пожалуй, лучше всего Александра Ивановича характеризуют слова, сказанные им маркизу Паулуччи: «Для вас Россия — мундир ваш, вы его надели и снимете, когда хотите. Для меня Россия — кожа моя». Жизнь распорядилась по-своему: умер граф за границей, в Швейцарии, в 1857 году.

Но дом на Английской набережной был продан еще при жизни А. И. Остермана-Толстого — 29 октября 1837 года. Его купила за 400 тысяч рублей графиня Варвара Александровна Полье. В 1867 году дом официально перешел к Воронцовым-Дашковым. Но, по воспоминаниям современников, уже в 1840-х годах эта семья давала в нем балы.

В публикациях 1990-х годов появились сведения о другом местожительстве Воронцовых-Дашковых в 1830–1840-е годы. Однако в конце XIX — начале XX века, когда еще имелись свидетели тех событий, проживание Воронцовых-Дашковых на Английской набережной не вызывало сомнений. В книгах М. И. Пыляева, П. И. Столпянского, В. А. Соллогуба говорится, что балы Воронцовых-Дашковых проходили в доме 10 по Английской набережной.

Новая же версия скорее всего основана на справочных материалах, по которым особняк под номером 30 на Дворцовой набережной был собственностью Ирины Ивановны Воронцовой, матери Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова, а затем перешел к сыну. Согласно тем же источникам, дом 10 на Английской набережной принадлежал тогда княгине В. П. Бутер ди Радали. Однако по многочисленным свидетельствам современников, она в эти годы проживала в большом парголовском доме, где и устраивала приемы. Известно, что Бутер ди Радали подарила особняк на Английской набережной Андрею Павловичу Шувалову, который, в свою очередь, жил с супругой, Софьей Михайловной (урожденной Воронцовой), совсем в другом доме.

В XVIII–XIX веках были нередки случаи, когда дома сдавались владельцами без оформления документов, особенно если речь шла об известных лицах, да к тому же близких родственниках. С. М. Шувалова приходилась троюродной сестрой И. И. Воронцову-Дашкову.

Так почему бы Воронцовым-Дашковым — богатой супружеской паре, занимавшей видное положение в обществе, — не жить «своим домом», снимая здание на Английской набережной?

К тому же представляется весьма проблематичной возможность проведения роскошных балов в доме 30 на Дворцовой набережной, находящемся в непосредственной близости от Зимнего дворца. Ведь недаром это здание уже в середине XIX века стало числиться как «Запасной дом Его Императорского Величества».

Итак, балы у Воронцовых-Дашковых. «В день бала, или, скорее, в вечер торжества, дом графа представлял собой великолепное зрелище, — вспоминал литератор В. А. Соллогуб, — на каждой ступени роскошной лестницы стояло по два ливрейных лакея: внизу в белых кафтанах — ливрея Дашковых, на второй половине лестницы в красных кафтанах — ливрея Воронцовых… Мажордом ‹…› в черном бархатном фраке, коротких бархатных панталонах, чулках и башмаках, со шпагою сбоку и треуголкой под локтем».

Дом блистал богатством. Все было обставлено изысканно и со вкусом. Ужин для императрицы сервировался на отдельном небольшом столе на посуде из чистого золота. Все приемы Воронцовых-Дашковых отличались великолепием и врожденным барством.

Иван Илларионович Воронцов в 1807 году, в возрасте семнадцати лет, унаследовал после кончины Екатерины Романовны Дашковой ее имения, а с ними и право именоваться графом Воронцовым-Дашковым. В жизни он добился многого: стал действительным тайным советником, обер-церемониймейстером, членом Государственного совета, вице-канцлером Российской империи и царских орденов. Воронцов-Дашков был фигурой заметной при дворе, как говорили современники, обладал внешностью дипломата. Не случайно в 1822–1827 годах он был посланником в Мюнхене (Бавария), а затем в Турине (Сардиния). К тому же граф имел прелестную жену — Александру Кирилловну, урожденную Нарышкину.

Юную супругу царедворца по праву называли «самой блистательной звездой» на столичном небосклоне. В. А. Соллогуб писал о ней: «Много случалось встречать мне на моем веку женщин гораздо более красивых, может быть даже более умных, хотя графиня Воронцова-Дашкова отличалась необыкновенным остроумием, но никогда не встречал я ни в одной из них такого соединения самого тонкого вкуса, изящества, грации с такой неподдельной веселостью, живостью, почти мальчишеской проказливостью. Живым ключом била в ней жизнь и оживляла, скрашивала все ее окружающее».

Александра Кирилловна была в числе немногих женщин, которые посещали сугубо мужской салон В. А. Соллогуба (в салон, кроме А. К. Нарышкиной, были допущены Е. П. Ростопчина, Э. К. Мусина-Пушкина и А. К. Демидова). Правда, дабы не отвлекать мужчин от умных бесед, дамам предписывалось появляться там в самых простых и скромных нарядах.

Пушкин не раз бывал у Воронцовых. Именно там произошло событие, о котором С. Н. Карамзина, дочь историка, в письме от 30 января 1837 года сообщала мужу: «…считают, что на балу у Воронцовых в прошлую субботу раздражение Пушкина дошло до предела, когда он увидел, что его жена беседовала, смеялась и вальсировала с Дантесом». Уезжая от них, Пушкин сказал тетушке: «Он не знает, что его ожидает дома». То было письмо Геккерну — оскорбительное вне всякой меры и послужившее поводом к дуэли.

Об этом же бале у Воронцовых-Дашковых записала в своем дневнике и Д. Ф. Фикельмон: «…на одном балу Дантес так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намеками, что все ужаснулись, а решение Пушкина было с тех пор принято окончательно. Чаша переполнилась, больше не было никакого средства остановить несчастье».

Этот злополучный бал, на котором А. С. Пушкин принял бесповоротное роковое решение, состоялся 23 января 1837 года, а спустя четыре года, в феврале 1841 года, появление на балу у Воронцовых-Дашковых М. Ю. Лермонтова стало важным звеном в цепи событий, которые привели его к трагической гибели.

Лермонтов приехал в Петербург из кавказской ссылки 6 февраля 1841 года, а бал, куда он был приглашен, состоялся 9 февраля. Соскучившийся на Кавказе по светским беседам, поэт не мог отказать себе в удовольствии увидеть петербургское общество, друзей, полюбоваться очаровательной хозяйкой дома, которой он незадолго до этого посвятил такие строки:

К несчастью Лермонтова, на балу присутствовали члены императорской семьи, посчитавшие «неприличным и дерзким» появление в их кругу опального поэта. Лермонтова поспешили отправить обратно на Кавказ. Правда, ему на какое-то время все же удалось задержаться в Петербурге, и произошло это только благодаря усилиям А. К. Воронцовой-Дашковой, хлопотавшей перед самим императором.

С именем графини связано еще одно событие, взбудоражившее литературный Петербург. Речь идет о несостоявшейся дуэли Н. А. Некрасова…

После смерти Воронцова-Дашкова в 1854 году Александра Кирилловна стала женой француза, барона де Пуальи, уехала с ним в Париж, а через два года неожиданно умерла. Ее кончина вызвала немало толков в России. Ходили даже слухи, будто бы муж тиранил ее и в конце концов отравил медленно действующим ядом.

Поэтическую версию судьбы русской аристократки, угасшей на чужбине в нищете и безвестности, представил Н. А. Некрасов в стихотворении «Княгиня».

В действительности все обстояло иначе. Второй муж А. К. Воронцовой-Дашковой вовсе не был извергом, и умирала она совсем не в больнице, а среди роскоши в собственном доме. Дочь графини, жена Ф. И. Паскевича-Эриванского, жила тогда в Париже и присутствовала при кончине матери. Таким образом, судьба Воронцовой-Дашковой никак не совпадала с судьбой «Княгини» у Некрасова.

Однако барон де Пуальи, не то прочитав перевод некрасовского стихотворения в путевых заметках А. Дюма, не то узнав о нем от самого писателя, с которым был лично знаком, счел себя глубоко оскорбленным. Он приехал со своими секундантами в Петербург, чтобы вызвать Некрасова на дуэль. Поэт вызов принял и даже, по свидетельству А. Я. Панаевой, ездил в тир — поупражняться в стрельбе из пистолета.

Друзья были встревожены не на шутку. Никто не хотел допустить того, чтобы еще один русский поэт был убит на дуэли французом. Наконец им удалось убедить де Пуальи отказаться от вызова.

Надо отметить, что отдельные черты А. К. Воронцовой-Дашковой легли в основу образа княгини Р. в романе И. С. Тургенева «Отцы и дети».

Но вернемся к судьбе дома. В 1858–1864 годах в нем была реконструирована парадная лестница, и к западному дворовому флигелю пристроено новое полуциркульное помещение для алтаря домовой церкви. Работы велись под руководством архитектора Людвига Петровича Феррацини. Участие в них принимала фирма братьев Ботта, известная своими работами в крупнейших дворцовых сооружениях. Тогда же подвергся переделкам самый большой зал в особняке — Белый, где лепку осуществил итальянский скульптор А. Молирани. Плафон расписывал А. Висконти, а Ф. Денисов выполнил резьбу по дереву.

В ноябре 1868 года произошел пожар и выгорела половина главного трехэтажного дома. Пострадали многие помещения, среди которых оказался и Белый зал. Восстановлением утраченных после пожара интерьеров занимался архитектор Людвиг Фонтана.

Сегодня, как и в XVIII–XIX веках, главный фасад здания имеет центральный подъезд, завершающийся большим балконом. Подъезд декорирован колоннами и пилястрами ионического ордера и хорошо гармонирует с общим обликом всего дома, построенного в стиле раннего классицизма.

При входе в дом открывается большой вестибюль, откуда видна беломраморная лестница. Вестибюль сохранил композицию и отделку XVIII века: два ряда дорических колонн делят его на три части. Прямоугольные лепные сандрики над дверьми со сценками на сюжеты античной мифологии, ниши, завершенные раковинами, в которых ранее находилась скульптура, да и общий серовато-бежевый тон вестибюля придают ему определенную изысканность. Установленные при входе на лестницу два бронзовых торшера с гербами бывших владельцев прекрасно дополняют убранство этого помещения. Лестничный интерьер хорошо освещен. Напротив трех больших окон на верхней площадке расположены такого же размера зеркальные двери. Это противостояние окон и зеркал еще более усиливает освещенность помещения, особенно в солнечный день.

На верхней площадке четыре двери. Две из них ведут в парадные залы, две другие — в боковые анфилады. Через центральные двери — проход в зал, декоративные элементы которого можно отнести к XVIII веку. Почти квадратный, он имеет дверные и оконные проемы с арочными завершениями, украшенными орнаментальной лепниной. Его трем окнам также «противостоят» зеркала. Помещение это граничит с уже известным нам Белым залом. В нем же, огромном, двухсветном, есть ложа для оркестра, что говорит о его назначении. Зал перенасыщен лепниной: здесь фигуры путти, панно, медальоны и цветочный орнамент. Завершает богатое оформление зала огромная бронзовая с позолотой люстра XIX века.

Из других помещений дома наиболее привлекает внимание небольшой кабинет с окнами во двор. Стены его облицованы серым мрамором, украшены лепниной и пятью живописными вставками. А. Н. Петров высказал предположение, что автором этих панно мог быть известный мастер декоративной живописи А. И. Бельский. Петров писал: «Автор панно, как и десюдепортов в комнатах первого этажа, неизвестен. ‹…› Панно на стенах замечательны не только по композиции, изысканности замысла, декоративному изяществу, роднящему их с панно Бельского, а также с живописными панно в помещениях Китайского дворца в Ораниенбауме, но и своей хорошей сохранностью. Они не пострадали от неумелой реставрации и подновлений».

Бесспорный интерес представляют вытянутая в длину гостиная из темно-розового искусственного мрамора и помещения, ведущие в домашнюю церковь.

В детских комнатах на первом этаже имеются живописные десюдепорты, исполненные в технике гризайль, с сюжетами из жизни амуров. Эти комнаты облицованы искусственным мрамором и частично сохранили отделку.

Особняк принадлежал семье Воронцовых-Дашковых до 1917 года. После революции здание было национализировано. Долгое время оно не имело постоянного съемщика, одно учреждение сменяло другое. В 1934 году особняк передали Ленинградскому отделению Всесоюзной торговой палаты, которое и располагалось в нем более пятидесяти лет. С 1988 года в здании находилось акционерное объединение «Технохим». В 2002 году было принято решение о передаче его в ведение Правительства Российской Федерации.

Сегодня на Английской набережной сохранилась та же планировка участков, что и в XVIII–XIX веках. Главное здание находится на набережной, параллельно ему на Галерной улице расположен бывший доходный дом, имеющий свою собственную нумерацию. Между ними целый комплекс зданий — флигеля и самостоятельные дворовые строения. Все они числятся под номерами с Галерной улицы.

В этом рассказе, как и в других рассказах о домах на Английской набережной, речь идет не только о главном доме, но и обо всем комплексе примыкающих к нему строений, поэтому в заглавии указан двойной адрес.

Величественное здание Сената было построено по проекту Карла Ивановича Росси в 1829–1834 годах, и с тех пор его внешний облик не менялся. Участок, на котором расположен Сенат, имеет довольно сложную историю.

Первое появившееся здесь строение принадлежало князю Александру Даниловичу Меншикову, который, переезжая с Васильевского острова на Адмиралтейский, останавливался в богато убранных комнатах собственного дома.

Существуют различные версии приобретения Меншиковым этого участка: П. Н. Петров считает, что князь построил дом после указа Петра I от 1714 года о застройке набережной; П. Н. Столпянский, М. П. Устинов и другие утверждали, что Александр Данилович самовольно захватил участок и построил дом до петровского указа; С. М. Троицкий писал, что этот участок с домом был взят Меншиковым за долги у генерал-майора Григория Петровича Чернышева. Так или иначе, но во всех перечнях домов (начиная с 1714 года) участок, ближе всего находящийся к Адмиралтейству, до 1727 года принадлежал А. Д. Меншикову.

Светлейший князь сдавал дом внаем, выручая немалые по тем временам деньги.

Сохранился интереснейший документ Н. И. Струнина, служителя домовой канцелярии князя, из которого мы узнаем, кто и какие помещения занимал в этом доме в 1724 году. «В одних каморках» — «иноземка» Софья Григорьевна, с которой брали по четыре рубля в месяц, в двух «больших каморках» — «адмиралтейского ведения прапорщик Лукьян Сергеев Пушкин». В верхнем этаже снимал две «палаты и три каморки» служитель голштинского герцога Липман. В «деревянных хоромах» этого же дома в одной «малой комнате» жил кухмистр вице-адмирала Корнелиуса Крюйса Ф. К. Барабанов, отдельные «светлицы» занимали француз Рус, некто Петров, Симон Яганов. В маленькой каморке ютился денщик доктора Палия — Г. Л. Соколов. В июле 1724 года конюх генерала Бассевича нанял у Меншикова за пять рублей в месяц конюшню и «каморку».

Перечень показывает довольно пестрый по социальному положению состав жильцов доходного дома Меншикова.

Из описаний П. Н. Петрова и П. Н. Столпянского известно, что стоявшие позади дома мазанки использовались для размещения здесь первой школы лепки и художественной резьбы (в начале XVIII века было открыто девятнадцать подобных школ в Петербурге), в которой преподавал французский архитектор Жан-Батист Леблон.

После ссылки Меншикова в 1727 году его дом какое-то время находился в ведении конторы конфискаций. В 1732 году участок «со всякими каменными и прочими строениями и со всеми приготовленными к тем домам наличными припасами» был пожалован в вечное потомственное владение Генриху-Иоганну Фридриху (Андрею Ивановичу) Остерману — графу, генерал-адмиралу, вице-канцлеру, члену Верховного тайного совета, влиятельнейшему сановнику при дворе Анны Иоанновны.

Когда же в 1741 году Остерман был сослан в Сибирь Елизаветой Петровной, она подарила дом графу Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину, поддержавшему ее при восшествии на российский престол. В 1740-е годы граф был пожалован вице-канцлером, стал сенатором, затем канцлером. А. П. Бестужев-Рюмин во времена правления Елизаветы Петровны практически руководил внешней политикой России.

В 1744–1747 годах он полностью перестроил подаренный ему дом, превратив его в особняк, соперничавший с лучшими образцами петербургского зодчества той поры. Со стороны Старо-Исаакиевской (Галерной) улицы служебные корпуса здания соединяла возвышавшаяся над въездом во двор трехъярусная башня с часами. Эти часы, привезенные канцлером из-за границы, своими размерами и богатым оформлением славились на весь Петербург. В новом особняке Бестужев торжественно справил свадьбу одного из своих сыновей с фрейлиной, графиней Разумовской.

Участие канцлера в дворцовых интригах привело к тому, что он был в 1758 году обвинен в заговоре (в пользу будущей императрицы Екатерины II), приговорен к смертной казни, которую заменили ссылкой в его можайскую вотчину, село Горетово. Екатерина II, вступив на престол, поспешила в 1762 году оправдать и возвратить из ссылки Бестужева-Рюмина. Однако его дом на Английской набережной уже был занят Сенатом.

Вероятно, еще при Бестужеве-Рюмине в постройках со стороны Галерной улицы располагалась канцелярия Сената, а после ссылки владельца Сенат занял свободные помещения и в главном доме. Особняк оценили и бывшему хозяину за него уплатили денежную компенсацию.

Экзекутором первого департамента, затем статс-секретарем «у принятия прошений», а с 1793 года сенатором служил в Сенате поэт Гавриил Романович Державин.

Благодаря запискам, составленным Державиным в период службы в Сенате, мы знаем, что в 1779 году поэт наблюдал за перестройками дома и украшением зала общих собраний Сената, которые производились под руководством архитектора П. Патона. Тогда зал общих собраний был украшен лепными барельефами и медальонами, исполненными скульптором Ж. Д. Рашеттом по рисункам Г. И. Козлова. Замысел же аллегорических изображений и композиций принадлежал другу и родственнику Державина — архитектору, скульптору, художнику, поэту Николаю Александровичу Львову.

Изображение здания на гравюре Б. Патерсена «Сенатская (Петровская) площадь и памятник Петру I» ничего общего с нарядным домом Бестужева не имеет. Судя по всему, в 1780-х годах здание переделали (предположительно по проекту архитектора И. Е. Старова). И хотя фасад был оформлен в стиле классицизма, он не отвечал требованиям, предъявляемым к облику высшего государственного учреждения. Здание порядочно обветшало и изнутри. Старые его стены в 1808 году укреплялись «железными связями», а в большом зале были поставлены подпоры в виде колонн. В это же время заменялись перекрытия, устанавливались новые балки и стропила. За работами наблюдал архитектор Андрей Никифорович Воронихин.

В 1810-х годах по проекту архитектора Людвига Ивановича Шарлеманя со стороны Галерной улицы к зданию Сената был пристроен новый флигель в три этажа и изменено крыло здания, занятое сенатской типографией. Новый флигель украшали десять колонн и выносной карниз с медальонами. Эти архитектурные элементы Карл Росси позже использовал при создании нового фасада, выходившего на Галерную улицу.

В 1820-е годы стала всем очевидна необходимость коренной реконструкции здания. После победы над Наполеоном за Россией прочно утвердилась слава одной из сильнейших держав Европы, и высший орган государственной власти — Сенат — требовал соответствующего помещения. Число служащих этого учреждения значительно увеличилось: тесные кабинеты, коридоры, присутственные места были переполнены. В августе 1827 года император Николай I посетил Сенат и отдал распоряжение о немедленной перестройке его здания (П. Н. Столпянский считал главной причиной, побудившей Николая I потребовать перестройки здания Сената, желание уничтожить еще одного «участника» событий 14 декабря 1825 года, так как артиллерией был значительно разбит угол дома). С этой целью был создан специальный комитет под председательством министра юстиции князя Д. И. Лобанова-Ростовского.

Архитектор инженерного департамента Сената Александр Егорович Штауберт осмотрел старые корпуса и высказал соображение о возможности их использования. Он составил перечень предполагаемых работ. Но комитет сделал заключение о необходимости постройки нового здания.

В сентябре 1827 года по распоряжению Николая I комитет объявил конкурс на проект нового здания Сената. В нем приняли участие восемь архитекторов, четверым из которых приказал участвовать лично император — К. И. Росси, А. Е. Штауберту, В. И. Стасову и С. Л. Шустову. Конкурсные проекты представили также В. А. Глинка, П. Жако, А. А. Михайлов и французский архитектор, пожелавший остаться неизвестным.

Каждый из представленных проектов был тщательно изучен, работа К. И. Росси признана лучшей. Росси предполагал сохранить часть старых построек. Так, здание Шарлеманя (со стороны Галерной) зодчий сохранил полностью, лишь надстроив его. Здание Сената у Росси было самым вместительным, а расходы по переделке — значительно ниже, чем требовались для осуществления иных проектов.

В связи с тем, что Росси должен был в кратчайшие сроки завершить сооружение здания Императорской публичной библиотеки, Александринского театра и домов на Театральной площади, главным архитектором на новом строительстве комитет утвердил А. Е. Штауберта, назначив ему в помощники архитектора Сената Т. А. Угрюмова. Закладка здания состоялась 29 августа 1829 года. На работах ежедневно были заняты до 800 человек, что позволяло вести строительство быстрыми темпами.

В первой половине 1832 года здание было возведено, и сразу же началась его наружная, а затем и внутренняя отделка. Лепными работами по фасаду руководили подрядчики В. А. Зайцев и М. А. Александров; наиболее ответственные из них выполнил лепщик Ф. Торичелли. Работы по облицовке гранитом, в том числе и сооружение цоколей, взяли на себя купцы В. и Ф. Черныгины. Купец Е. Новинский занимался отделкой гранитного подъезда.

Созданный Росси ансамбль состоит из двух монументальных зданий Сената и Синода, разделенных аркой, перекинутой через Галерную улицу, и замыкает с запада площадь Декабристов.

Четырехугольный в плане Сенат выходит фасадами на Галерную улицу, площадь Декабристов и набережную. Скругленная его часть ориентирована на Неву.

Скульптурное убранство зданий Сената и Синода отображает торжество гражданских идей Российского государства. Широко использованы аллегории и символы как средство выражения общих понятий: Правосудия, Закона, Веры, Гражданственности, отвечающих назначению учреждения. Симметричное расположение скульптурного убранства и его монументально-декоративный характер соответствуют классическому архитектурному облику зданий. Рисунки для скульптур были предложены комитету Академией художеств. Ее президент А. Н. Оленин писал: «Мы общими силами отыскали приличествующие тем статуям аллегорические изображения, что по числу оных (22 статуи и 19 барельефов) нелегко было сделать».

Весь комплекс К. И. Росси прочен и величествен, и только закруг ленный угол Сената при повороте на набережную дает ощущение движения, усиливающееся течением полноводной широкой реки. Угол никак не вписывается в строгие рамки спокойного классицизма. И, как считала Н. Н. Ковалевская, этот угол «в полной мере несет на себе печать благородного стиля мастера ‹…›. Он [Росси] нарушил симметрию, округлив фасад и украсив его колоннадой: тем самым было подчеркнуто особое значение этого угла — ответственнейшего места во всей постройке, поскольку он виден и с площади и с набережной Невы». Здание создавалось в то время, когда классицизм достиг своего завершения в так называемом ампире.

Сенат стал одним из последних произведений великого русского зодчего Росси, о котором И. А. Грабарь писал: «Какой размах, какая ширь архитектурных помыслов! Этот человек рвался строить целые площади и улицы. Римляне — вот кто были его учителями, и с ними он хотел сравняться в своей архитектуре. Грандиоз и роскошь римских сооружений времен Агриппы, Адриана, Каракаллы манили его воображение. Большому кораблю — большое и плавание. Лишь большие, грандиозные задачи увлекали Росси, и чем грандиознее она, тем больше огня он вкладывает в свою композицию».

При оформлении интерьеров штукатурными работами руководили подрядчики П. Зайцев, Ф. Сидоров, И. Дылев, М. Зиновьев, М. Андреев. Работы по мрамору возглавил К. Трискорни, мебель по чертежам А. Е. Штауберта выполнялась лучшими мастерами того времени — П. Гамбсом, А. Туром, К. Гудом и некоторыми другими. Металлические лестницы создавались на чугунолитейных заводах России. Наиболее сложные лепные элементы внутренней отделки выполнил Торичелли. Залы расписывали пользовавшиеся популярностью Б. Медичи, Ф. Рихтер, В. Соловьев и иные художники. Особенно богатой отделкой выделялся зал, где проводились богослужения. Он находился в угловой части здания (зал сохранился, однако декор его в катастрофическом состоянии!). Его двухсветное помещение завершается куполом со стеклянным фонарем. Центральная, подкупольная возвышенная часть отделяется от остального помещения колоннами искусственного мрамора. Резной дубовый иконостас с золочением исполнил по рисункам А. Е. Штауберта известный мастер столярных работ А. Тарасов.

Новое здание Сената приняло служащих в свои стены сразу же после завершения внутренних работ, в 1834 году.

Как высший орган государственной власти Сенат был создан по воле Петра I в 1711 году вместо Боярской думы. Первоначально он размещался на территории Петропавловской крепости, затем в здании Двенадцати коллегий и, как уже сказано, переведен в дом Бестужева-Рюмина.

Петр I во время своих частых отлучек поручал ведение государственных дел доверенным лицам. Царь требовал, чтобы они не обращались к нему за советами, а «вершили дела как им дать ответ в день судный». Распоряжение Петра I от 2 марта 1711 года гласило: «Мы определили управительный Сенат, которому всяк и их указам да послушен, как нам самому, под жестоким наказанием смертью, смотря по вине».

Спустя несколько дней царь в другом указе так изложил обязанности нового ведомства: «Суд иметь нелицемерный; расходы напрасные отставить; денег как можно больше собрать; дворян собрать молодых; вексели исправить, а соли стараться отдать на откуп; торг китайский и персидский умножить». Та же инструкция предписывала «учредить фискалов», своего рода государственных контролеров, которые должны были «над всеми делами тайно присматривать», проведывая и обличая на службе всякие преступления, взятки, кражу казны и прочее.

В Сенате решались все важнейшие вопросы управления, судопроизводства и законодательства. С учреждением коллегий, куда отошла масса мелких текущих дел, его значение еще более возросло. Однако в 1726 году, уже после смерти Петра I, был основан Верховный тайный совет, поставленный над Сенатом, подчинявшимся ранее только царю. Екатерина II упразднила Совет, но и Сенату, где заседали еще елизаветинские вельможи, она доверяла мало, ограничивая его деятельность служебными функциями. Структура учреждения несколько раз менялась, закрывались и открывались отдельные департаменты.

С первой половины XIX века Сенат — высший судебный орган государства, осуществлявший надзор за деятельностью всех учреждений и чиновников. С 1864 года он стал и высшей кассационной инстанцией по всем судебным делам.

К 1909 году количество чиновников канцелярии Сената возросло настолько, что их размещение потребовало значительного расширения служебной площади. С этой целью правительство купило соседний особняк на набережной (дом Лавалей).

После 1917 года оба здания национализировали и передали архивному управлению. Все имущество и бумаги Сената были взяты под государственную охрану и переданы в музеи и архивы. В 1924 году разобрали иконостас, а церковное помещение приспособили под книжное хранилище.

Во время Великой Отечественной войны в здание бывшего Сената попало пять снарядов, что вызвало серьезные разрушения. Ремонт начался еще до окончания войны — в 1944 году, в 1951 году проводилась реставрация лестницы. В настоящее время на главной лестнице с литыми чугунными перилами сохранились с двух сторон цилиндрические калориферы, завершенные алебастровыми вазами, созданными в 1882 году скульптором Д. Т. Иенсеном.

Служебные помещения и залы переоборудованы под хранилища документов. Во всю высоту рядами в них установлены стеллажи, которые закрывают плафоны с остатками росписи. Эти залы, в основном фисташкового цвета, украшает монументальная живопись, типичная для ампира. Главным ее мотивом является растительный орнамент и немногочисленные аллегорические фигуры. В помещении бывшей церкви сохранились лепной карниз и фрагменты росписи гризайль. Некогда богатый интерьер сильно пострадал от пожара в сентябре 1941 года. В хорошем состоянии после реставрации 1950-х годов зал общих собраний, расположенный на втором этаже, прямоугольной формы с двойным рядом окон, выходящих на площадь.

До 2002 года здесь работали сотрудники Российского государственного исторического архива (РГИА), а все другие помещения были приспособлены под одно из крупнейших хранилищ документов у нас в стране.

В 2002 году было принято решение о передаче этого здания в ведение Правительства Российской Федерации. В 2006 году Российский государственный архив окончательно освободил это здание, где по решению Президента и Правительства Российской Федерации расместился Конституционный суд. Так вернулись зданию предназначенные ему исторические функции.

Пожалуй, дом 4 на Английской набережной — самый знаменитый здесь. О нем много писали, и сегодня он неизменно привлекает к себе внимание ценителей красоты и почитателей русской культуры и истории. Особняк находится сразу за зданием Сената и служит как бы переходом от монументального официального сооружения к рядовой застройке набережной.

В петровское время участок, на котором расположен дом (так же как и участок, где был построен Сенат), принадлежал Александру Даниловичу Меншикову. В 1719 году на его месте князем были возведены каменные палаты.

После ссылки Меншикова в 1727 году этот участок со всеми строениями поступил в ведение конторы конфискаций, а затем в 1732 году был пожалован Андрею Ивановичу Остерману «взамен взятых у него дворов его на Васильевском и Адмиралтейском островах для помещения кадетского корпуса почты». Остерман являлся хозяином дома до 1741 года, а в 1743 году здание уже стало принадлежать генерал-полицмейстеру Петербурга Василию Федоровичу Салтыкову.

В 1751 году хозяйкой числилась его вдова (М. А. Салтыкова), а после ее смерти участок перешел к их сыну — Сергею Васильевичу Салтыкову. Из архивных документов известно, что здание тогда имело двадцать четыре жилых помещения.

В 1760-х годах дом принадлежал сенатору, генерал-поручику и рижскому генерал-губернатору Николаю Ерофеевичу Муравьеву. Новый хозяин окончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус — привилегированное учебное заведение для дворян, и как лучший ученик был оставлен там преподавателем фортификаций. Стал автором одного из первых учебников по математике. В 1764 году назначен руководить строительством государственных дорог. Лифляндское дворянство приняло его род в число родов ливонского рыцарства.

В 1770 году Николай Ерофеевич уехал для лечения за границу и там скончался. В этом же году Анна Андреевна, вдова Н. Е. Муравьева, сдала дом внаем английскому трактирщику Фразеру.

В газете тех лет можно было прочесть следующее сообщение: «У английского трактирщика Фразера, близ Галерного двора, продаются привезенные сюда из Англии в 12 дней устерсы [устрицы]. Оные находятся в гальоне, который стоит у берега против его дому…»

Анна Андреевна вышла замуж за князя Александра Васильевича Урусова и в 1779 году продала дом генерал-поручику барону Александру Николаевичу Строганову. С этого времени наступил новый период в жизни особняка, связанный с творчеством замечательного русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина.

Выходцы из купцов древнего Новгорода, Строгановы, оказались среди самых известных фамилий России. Началось их возвышение, когда один из Строгановых выкупил из казанского плена великого князя Василия Васильевича Темного. С той поры московские князья ценили Строгановых и предоставляли им невиданные преимущества в торговле и промышленности. При Петре I основное богатство рода сосредоточилось в руках Григория Ивановича Строганова. У него было три сына: Александр, Николай и Сергей. Николай, крестник Петра I, имел сына Александра, с которым подолгу жил в Сибири. Как писал В. П. Старк, «в Соликамске в 1760 году у Александра Николаевича и пермячки Марфы Федоровны Чароевой родился сын Андрей, приписанный вскоре за конторским служителем Никифором Степановичем Воронихиным. Таковым считается происхождение великого русского зодчего Андрея Никифоровича Воронихина».

Известно, что Строгановы принимали самое непосредственное участие в воспитании и образовании А. Н. Воронихина, поддерживали его как художника и архитектора. Выбор Воронихина в качестве архитектора своего дома был для А. Н. Строганова естествен.

Андрей Никифорович взялся за работу весьма основательно: полностью переделал фасад дома и осуществил внутренние перестройки в главном здании. На втором этаже он создал анфиладу парадных гостиных окнами на Неву, на первом, как и полагалось, расположил жилые покои хозяев.

По каким-то причинам Александр Николаевич Строганов не стал жить в обновленном доме. В июле 1800 года он продал особняк Александре Григорьевне Лаваль.

От матери, происходившей из семьи богатейших купцов Мясниковых, Александра Григорьевна унаследовала природный ум и твердую волю. К тому же она получила прекрасное образование и воспитание. Ее отец, Григорий Васильевич Козицкий, был в числе самых образованных людей XVIII века: окончил академию в Киеве, затем Лейпцигский университет, в совершенстве владел древними языками. Он стоял у истоков университетского образования в России: по приглашению М. В. Ломоносова с 1756 года читал курс лекций по философии, латинскому и греческому языкам в Академии наук. В 1766 году Г. В. Козицкий избран ее почетным членом. Ему поручили разбор, описание и систематизацию архива умершего Ломоносова. С 1768 года он фактически возглавлял «Собрание, старающееся о переводе иностранных книг» при Академии наук. За шесть лет Собранием было переведено 112 книг, среди которых произведения Вольтера, Руссо, Монтескье. Самим Козицким осуществлены переводы Овидия, Лукиана, Мосха, Свифта и других авторов. Исполняя при Екатерине II роль статс-секретаря по приему челобитных, Козицкий неоднократно пытался доказать императрице необходимость реформ, которые облегчили бы тяжелое положение крестьян в России, чем и вызывал ее раздражение. Она стала искать повод для удаления неугодного секретаря. И вскоре такой повод нашелся — Г. В. Козицкий написал стихи в честь создания Чесменской колонны в Царском Селе и не упомянул в них Екатерину II. Стихи, конечно же, не понравились, и Козицкий был уволен. Не выдержав обрушившихся на него невзгод, он впал в тяжелую депрессию и покончил жизнь самоубийством.

Дочь Козицкого — Александра Григорьевна — унаследовала от отца-просветителя интерес к знаниям. Часто и подолгу путешествуя за границей, она встречалась со многими выдающимися людьми. Познакомилась и подружилась она с баронессой Сталь фон Гольштейн — известной французской писательницей госпожой де Сталь. Ум, энергия, взгляды этой незаурядной женщины, ее талант покорили Александру Григорьевну.

Свою же независимость и решительность характера Александра Козицкая проявила, когда, полюбив учителя Морского кадетского корпуса, француза Лаваля, решила выйти за него замуж. Мать восстала против этого брака. Однако Александра Григорьевна не отступила: она подала Павлу I челобитную на свою мать. Павел потребовал объяснений. Старшая Козицкая привела следующую мотивировку отказа: «Во-первых, Лаваль не нашей веры, во-вторых, никто не знает, откуда он, в-третьих, чин у него не больно велик». Павел отвечал на это: «Во-первых, он христианин, во-вторых, его знаю Я, а в-третьих, для Козицкой чин достаточен, а поэтому — обвенчать!»

Повеление императора было исполнено: молодых обвенчали. Иван Степанович (Жан-Франсуа) Лаваль взял за женой солидное приданое, в том числе и Воскресенский завод на Урале. К тому же под высочайшим покровительством он быстро пошел в гору. Сын виноторговца, каким-то образом удостоенного графского титула, приехал в Россию делать карьеру. Он правильно рассчитал: достаточно быть французом, чтобы многого достичь в России. И Лаваль получил здесь звание церемониймейстера, орден Святого Александра Невского и чин действительного тайного советника.

Лавали отлично понимали, что не могут похвастаться родовитостью и относятся к той части общества, которая должна завоевывать положение в свете только своим богатством и благодаря собственной энергии. И поэтому немалую роль они отводили тем пышным празднествам, которые задумали устраивать в доме. Это требовало и соответствующей обстановки.

Для осуществления переделок в особняке Лавали пригласили модного французского архитектора, создателя ансамбля стрелки Васильевского острова Жана Франсуа Тома де Томона. В период с 1806 по 1809 год он заново оформил фасад главного дома и, оставив в неприкосновенности воронихинскую планировку помещений, полностью изменил их декор.

Дом был достроен так, как ранее планировал его Воронихин: на втором этаже появился зал для празднеств и рядом гостиная, на первом этаже — жилые комнаты. Фасад архитектор выполнил в стиле классицизма, декорировав его колоннадой. Колонны, объединяющие окна второго и третьего этажа, он расположил на небольшом ризалите первого этажа. В боковых частях здания Тома де Томон использовал мотив трехчастных окон с низкими треугольными сандриками над ними, выше (над сандриками) в неглубоких нишах разместил два скульптурных панно на мифологические темы. Центральную часть и боковые крылья фасада архитектор украсил балконами, а вход в здание — фигурами львов, выполненных по рисункам А. Н. Воронихина (точно такие же скульптуры львов установлены у фонтана-грота на склоне Пулковской горы).

Тома де Томон оставил без изменения флигели и постройки на протяжении всего участка от главного дома до Галерной улицы. Более того, новые пристройки к главному дому он произвел там же, где их планировал А. Н. Воронихин. (Видимо, Тома де Томон, воплощая чужой замысел, не считал эту работу полностью своей, и, думается, именно поэтому в альбоме основных работ, составленном им лично и изданном за границей, этот дом отсутствует.)

Эффектна внутренняя планировка особняка. Оставив без изменения воронихинский вестибюль, Тома де Томон чрезвычайно интересно решил лестничный интерьер, оформив его в виде ротонды, декорированной колоннами искусственного мрамора, имитирующего гранит. Сверху помещение перекрыто сферическим куполом, украшенным лепными розетками. Широкий живописный фриз, впоследствии утраченный, опоясывал барабан купола. Стены лестничного интерьера покрывала живопись. Сардинский посланник в Петербурге Жозеф де Местр писал французскому графу Пьеру Луи де Бланка, что дворец, который Лаваль целиком переделала, великолепен, а «гранитная лестница является, вероятно, самой красивой в Петербурге. Это лучшее произведение нашего друга Тома де Томона».

Высота парадных залов второго этажа была увеличена за счет уменьшения высоты третьего. Интерьеры парадных гостиных второго этажа, боковых анфилад Тома де Томон выполнил с большим вкусом. Окраска стен в помещениях постепенно менялась от сдержанных светлых тонов к интенсивным, насыщенным, достигая наивысшего эффекта в последних залах, окрашенных в ярко-красный цвет и малиновый с золотом. Самое дальнее помещение с окнами на Неву, бывший зал классических древностей, Тома де Томон перекрыл полуциркульным сводом, торцы и фриз расписал гризайлью.

С художественным оформлением помещений хорошо гармонировала мебель. В мраморном зале была светлая мебель, обитая пурпурным шелком, и тяжелые, такого же цвета занавеси на окнах. В желтой комнате мебель, в том числе и стоявший здесь рояль, были выдержаны в серебристых тонах. Простенки закрывались зеркалами. Во всех гостиных — наборные полы из ценных пород дерева.

Разглядывая окна особняка с набережной, молодой Тарас Григорьевич Шевченко невольно задерживал шаг; позднее он писал: «В зимние длинные ночи этот дом освещался изнутри, и красные занавеси как огонь горели на темном фоне, и мне всегда досадно было, что Нева покрыта льдом и снегом и декорация теряет свой настоящий эффект».

Из всех парадных интерьеров выделялся как размерами, так и отделкой зал для празднеств. Эллипсовый в плане, он был украшен пилястрами и колоннами из искусственного мрамора, стоящими на высоких базах. Между колоннами на одной стене размещались панно из белого мрамора, в верхней части дополненные живописью.

В 1818 году архитектор Т. Шарпантье переделал зал для празднеств, декорировав его колоннами и перекрыв зеркальным сводом. Роспись свода, выполненная С. Бессоновым и Б. Медичи, не была похожа на живописную отделку ни одного из парадных залов Петербурга. Необычность эта заключалась в способе воспроизведения живописи — «аль фреско» (Al fresco, итал. — по-живому, по-свежему. Это был первый зал в Петербурге, имевший такую роспись). Фриз антаблемента, облицованный желтым искусственным мрамором, служил переходом от белоснежной плоскости стен к ковровому рисунку плафона. Позднее перекрытия и падуги были расписаны заново в помпейском стиле. Это определило второе название зала — Помпейский. Живопись его плафона заслуживает подробного рассказа (она стоила 13 тысяч рублей, в то время как живопись во всех остальных помещениях — только 2 тысячи).

Центральное место в росписи занимают два больших восьмигранных панно с изображением Диониса и Ариадны. Между ними — небольшие квадратные панно с розетками. По краям расположены трапециевидные панно с фигурами путти, сидящих на цветочных гирляндах. Две крылатые женские фигуры — символы славы — обрамляют эти композиции с двух сторон. Падуга декорирована фигурами вакханок. Свободное пространство заполнено традиционно античным орнаментом — ветками аканта. В люнетах помещены сидячие женские фигуры и амуры. На одной из стен — фриз из цветочных гирлянд с венками и сидящими на них фигурами орлов. В трех настенных панно из искусственного мрамора представлены живописные изображения лир.

Росписи плафонов в других залах выполнены в технике гризайль. Наиболее интересна роспись библиотечного зала. Здесь в центре композиции плафона — панно с изображением девяти муз. Этот рисунок повторяет барельеф античного Саркофага муз, хранящегося в Лувре. Панно обрамлено орнаментом из листьев. Во всю его длину (с двух сторон) — четырнадцать портретов известных писателей и ученых-философов, вдоль поперечных сторон с одной — портрет Г. Р. Державина, с другой — воссозданный после Великой Отечественной войны портрет М. В. Ломоносова (во время обстрела он был поврежден снарядом). Около этих портретов — по две крылатые фигуры, держащие щиты с латинскими названиями всемирно известных литературных произведений. На падуге помещены портреты авторов произведений: Гомера, Вергилия, Данте и Мильтона.

Дочь знаменитого медальера Ф. П. Толстого — М. Ф. Каменская в своих воспоминаниях писала, что в знаменитом этрусском кабинете графини Лаваль было собрано множество превосходных этрусских ваз и вещей.

В такой роскошной обстановке, среди произведений искусства Лавали давали балы. Гости поднимались по прекрасной лестнице в богато убранные залы. Бывали здесь и царские особы. Лавали даже устраивали торжественные праздники для царской фамилии. По свидетельству П. Н. Столпянского, «каждую среду зимнего сезона окна особняка приветливо светились, и в салоне графа и графини собирался дипломатический корпус, и весь вообще beau monde Петербурга. Нередко в салонах бывали и небольшие, но избранные собрания».

Хозяйка салона Александра Григорьевна, симпатизировавшая умным, образованным и талантливым людям, сумела создать в доме непринужденную атмосферу. Ее частыми гостями бывали Н. И. Гнедич, И. А. Крылов, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, Адам Мицкевич. Н. М. Карамзин читал здесь не опубликованные еще главы «Истории государства Российского». Дружеские отношения А. Г. Лаваль с Н. М. Карамзиным нашли свое выражение в их переписке.

Просто и хорошо к Александре Григорьевне относился Александр Сергеевич Пушкин. Он появился в доме Лавалей после окончания Лицея, то есть в 1817 году, и с тех пор бывал здесь неоднократно. В 1819 году читал друзьям в великосветском салоне Лавалей оду «Вольность» с ее бунтарскими строками: «Тираны мира, трепещите!..», и уже будучи в изгнании, далеко от Северной столицы, поэт охотно вспоминал часы, проведенные в гостеприимном доме на Английской набережной. В числе прочих петербургских впечатлений Пушкина в «Евгении Онегине» отразились и впечатления от балов в этом особняке:

На музыкальных вечерах у Лавалей пели знаменитости — Рубини, Тамбурини. Устраивались «картинные рауты» — званые вечера, сопровождавшиеся показами живых картин (в XIX веке в Западной Европе, а затем и в России вошел в моду на домашних и светских вечерах показ пантомимических сценок, в которых воспроизводились сюжеты известных произведений живописи и скульптуры, такие «сцены-картины» обычно сопровождались музыкой), участниками которых были сами хозяева и их гости.

В доме шла и другая жизнь. Старшая дочь Лавалей, Екатерина (у Лавалей была большая семья: сын Владимир, корнет Конной гвардии, и четыре дочери. Кроме Екатерины, Зинаида — замужем за графом Л. Лебцельтерном, австрийским посланником, София — за графом А. М. Борхом и Александра — за С. О. Коссаковским) была замужем за Сергеем Петровичем Трубецким, одним из организаторов «Союза спасения», «Союза благоденствия» и Северного общества. У него нередко собирались товарищи, единомышленники, готовившие восстание, а Александра Григорьевна вышивала их знамя шелками. Простой народ не случайно будет называть ее «Лавальшей-бунтовщицей».

Сразу после событий 14 декабря 1825 года особняк оцепили войска, обыскали помещения и в ванной комнате нашли разобранный печатный станок…

Так случилось, что 1825 год принес в семью Лавалей одни несчастья: в апреле покончил жизнь самоубийством сын Владимир, а после декабрьских событий отправлен в ссылку зять, уехала к нему дочь. Екатерина Ивановна первой из жен декабристов последовала за мужем в Сибирь. Ее подвиг воспел Н. А. Некрасов в поэме «Русские женщины». Есть в ней и строки о знаменитом доме на набережной:

Ненадолго замерла светская жизнь особняка. А 1 мая 1828 года в доме графини Лаваль появился вернувшийся из шестилетней ссылки А. С. Пушкин. В этот вечер он читал написанную им в Михайловском трагедию «Борис Годунов». В числе слушателей были П. А. Вяземский, А. С. Грибоедов, И. А. Крылов, Адам Мицкевич, сыновья историка Карамзина — Андрей и Александр.

Еще одно памятное событие связано с этим домом: 16 февраля 1840 года на балу у Лавалей присутствовал Михаил Юрьевич Лермонтов. Здесь произошел разговор между ним и сыном французского посла Эрнестом де Барантом. Тот потребовал от поэта объяснений по поводу будто бы сказанных в беседе с «известной особой» весьма «невыгодных вещей» о нем. Последовал обмен репликами, естественно, не обошлось и без колкостей. В результате де Барант резко заявил: «Если бы я был в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело». Лермонтову показалось, что сказанная фраза задевает не столько его лично, сколько национальное достоинство страны, и он ответил: «В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно». Ссору усугубило любовное соперничество: оба ухаживали за М. А. Щербатовой, отдававшей предпочтение поэту. Де Барант вызвал Лермонтова на дуэль, тот принял вызов.

Они встретились 18 февраля на Парголовской дороге за Черной речкой. Сначала дрались на шпагах. Де Барант только слегка задел противника, а у Лермонтова после первого же выпада переломился конец шпаги. Пришлось взять в руки пистолеты. Де Барант, стрелявший первым, промахнулся, а Лермонтов выстрелил в сторону.

В марте 1840 года Лермонтов был арестован и предан военному суду (законом дуэли запрещались). Узнав о показании Лермонтова на закрытом военном суде, что он умышленно стрелял в сторону, де Барант счел это оскорбительным для себя и, обвинив поэта во лжи, потребовал новой дуэли. Однако ему было предложено покинуть Петербург. Перед его отъездом на Арсенальной гауптвахте состоялось объяснение между дуэлянтами, и де Барант от дуэли отказался.

Общественное мнение Петербурга было на стороне Лермонтова, с горечью вспоминая, что и убийца Пушкина — Дантес — принадлежал к семье иностранного дипломата.

Военно-судебная коллегия установила, что поэт «вышел на дуэль не по одному личному неудовольствию, но более из желания поддержать честь русского офицера». Однако правительство воспользовалось поводом, чтобы выслать неугодного поэта на Кавказ.

Лермонтову суждено было возвратиться в Петербург только в начале 1841 года (всего лишь на два с небольшим месяца), затем он вновь был выслан на Кавказ, откуда уже не вернулся никогда.

Шло время. Иван Степанович Лаваль умер 19 апреля 1846 года, но и после его смерти особняк жил привычно. Продолжались знаменитые среды, однако собирались на них уже не для светской беседы и не ради литературных или музыкальных вечеров, а для игры в карты. Интересную зарисовку о посещении особняка на набережной оставила М. Ф. Каменская: «В мое время это был еще чисто барский дом, в котором проживала великая чудиха, безобразная старуха, вдова графиня Лаваль, та самая, про которую ходили слухи, что будто бы она вышивала знамя для декабристов, за что, говорят, ее в Третьем отделении не похвалили. Там я увидела в первый раз известного игрока того времени, одноногого генерала Сухозанета (Сухозанет Иван Онуфриевич — генерал от артиллерии, генерал-адъютант, начальник артиллерии Гвардейского корпуса, участник подавления восстания 14 декабря 1825 года), который целый вечер, не вставая, как приклеенный, просидел за карточным столом и то и дело придвигал к себе по зеленому сукну целые груды червонцев и империалов. ‹…› Государь Николай Павлович тоже не раз подходил к этому столу, внимательно следил за игрою Сухозанета, и видно было, что он им не очень-то доволен».

А. Г. Лаваль скончалась в 1850 году, а с ее смертью прекратилась и светская жизнь дома на набережной. Особняк перешел к средней дочери Лавалей — Софии, бывшей замужем за графом Александром Михайловичем Борхом, действительным тайным советником, камергером, обер-церемониймейстером.

После отмены крепостного права денежные дела Борхов резко ухудшились. Хозяева попытались поправить свое материальное положение за счет постройки доходного дома со стороны Галерной улицы, где на месте уничтоженных воронихинских флигелей был возведен двухэтажный дом и расширен поперечный дворовый корпус. Работа велась по проекту архитектора А. М. Камуцци. Но новое здание не спасло положения. И в 1880-х годах участок со всеми строениями был продан миллионеру Самуилу Соломоновичу Полякову, разбогатевшему в период «железнодорожной лихорадки».

Понимая художественную ценность особняка на набережной, Поляков старался по возможности ничего не перестраивать в нем — изменилась лишь отделка некоторых помещений, в том числе желтой комнаты. Заново украшенная лепниной и золотом в стиле рококо, эта комната получила название Голубой из-за окраски стен и потолка в светло-серый и голубой тона. Работы проводил архитектор Геральд Андреевич (Юлий Эрнестович) Боссе.

Переделкам подвергся дом на Галерной: был надстроен третий этаж, что позволило увеличить число квартир, сдававшихся внаем служащим тех правлений, председателем которых состоял С. С. Поляков.

Однако вскоре сам Поляков обосновался в Париже и заложил весь участок Московскому земельному банку за 450 тысяч рублей сроком на тридцать один год, а затем решил продать его.

После долгих переговоров здания приобрело государство для расширения Сената. Встал вопрос о приспособлении их под учреждения. Ввиду большой художественной ценности особняка на Английской набережной была создана специальная комиссия, возглавляемая архитектором В. А. Пруссаковым. Автором проекта реконструкции стал К. К. Шмидт.

Обеспокоенные судьбой памятника архитекторы, «Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины» обратились в строительную комиссию Сената с предложением принять все меры к тому, чтобы «реставрационные работы проводились как можно тщательнее и чтобы украшающие дом фрески, представляющие по своему художественному значению совершенно исключительную ценность, были сохранены в их первоначальном виде». Все это учитывалось при реконструкции, и художественная отделка залов была полностью сохранена. Главным образом велись работы по освещению темных помещений, устройству удобных переходов для посетителей, увеличению числа комнат под служебные помещения. Переделке подверглась и лестница. Вокруг нее была сооружена обходная галерея, что уменьшило ширину средней лестничной площадки и лестничных маршей.

Реконструкция началась в 1912 году с создания в потолочном перекрытии светового фонаря и закончилась к марту 1914 года.

В 1917 году декретом советской власти дом был передан Комиссариату юстиции, который, в свою очередь, передал его Главному архивному управлению.

Во время Великой Отечественной войны дом был значительно поврежден. Реставрация его началась в 1945 году. За два года были восстановлены стены, перекрытия, воссозданы интерьеры. Работы осуществлялись под руководством архитектора А. Л. Ротача.

До 2002 года здесь размещались читальные залы и служебные помещения Российского государственного исторического архива. В 2002 году было принято решение о передаче этого дома в ведение Правительства Российской Федерации, где после научной реставрации сохранившихся интерьеров разместится Конституционный суд. После отъезда РГИА в 2006 году началась реставрация здания.

Здание находится под особой охраной государства как выдающийся памятник архитектуры.