Промчавшаяся мимо щегольская коляска, которой правил молодой худощавый парень, стоявший во весь рост и оттого казавшийся еще худее, подняла большое облако пыли и скрылась за поворотом. Константин едва успел отвернуться, закрыть лицо ладонями, но пыль-таки забилась за ворот рясы. Он поежился от неприятного ощущения, попытался рукой стряхнуть песок с шеи и тут увидел небольшую полянку, по которой с веселыми криками носилась детвора, играя в некое подобие лапты.

За свое любопытство семинарист чуть было не был награжден ударом в голову небольшим, но упругим предметом, горячую поверхность которого почувствовал, поймав его в последний момент. Еще не понимая происшедшего, разжав ладонь, Константин в недоумении посмотрел на черно-белый войлочный мяч.

«Ишь, какой красивый скатали», — подумал он, не обращая внимания, что вокруг него уже собралась толпа ребят.

— Ты смотри: попик!

— Не попик, а семинарист.

— Нарядный!

— Так это одежка у них такая.

— Эй, как там тебя, мяч отдай, — грубый голос прозвучал совсем рядом.

Константин пожал плечами, отдал мяч и собрался продолжить путь, как тот же голос остановил его:

— Ты в галки играешь?

— Могу, — улыбнулся Константин.

— Так грешно же?

— Грешно было бы, если соврал вам, а то кой это грех? Игра да и только.

— Ну, коль так, идем к нам, — миролюбиво сказал высокорослый парень, взяв Константина за руку.

Скоро прохожие наблюдали забавную картину: среди ребят, играющих на поляне, бегал молодой семинарист. Подобрав одной рукой длинные полы рясы, он успевал второй рукой ловить мяч, пущенный битком, а потом, пустившись во всю прыть, еще и обогнать соперников. Некоторые из зевак поддерживали его выкриками, когда семинарист побеждал соперников, что все больше и больше не нравилось другим мальчишкам.

В очередной раз собрались конаться. Егор, высокорослый парень, пригласивший Костю на игру, на правах старшего поставил лапту стоймя. Потом перехватил рукой конец гладко выструганной длинной палки. Ребята, смеясь, толкаясь, по очереди брали ее. Рука Константина оказалась верхней. Но тут Егор, высвободив свою руку с нижнего конца, ухватился за самый верх лапты.

— Несправедливо, — сказал Костя.

Смех стих. Где-то неподалеку пропела птичка. Пролетел, натужно гудя, шмель.

— Да будет тебе кобениться, — доброжелательно брякнул Егор, похлопал Константина по плечу. — Пойдем еще разок сыграем да разбежимся по домам.

Начало нового кона всегда считалось ответственным моментом. Биток, взяв в руки лапту, обычно сосредоточивался, выбирая место, куда, красиво взлетев галкой, должен был упасть мяч. Настораживался и поддавала. Он должен был подбросить мяч в воздух не низко и не высоко, примерно на уровень своего живота. В поле ребята неотрывно следили за их движениями, стараясь угадать место падения и подхватить мяч.

— Давай, — послышался злой голос Егора и, Костя, едва откачнувшись всем телом назад, подбросил мяч.

В то же мгновение перед его лицом, рассекая воздух, промелькнул кончик биты.

— Несправедливо, — процедил сквозь зубы Константин, шагнув к Егору.

— Чего? — рыкнул парень и толкнул его в грудь.

Костя попытался было сделать шаг назад, зацепил ногой за что-то плотное, большое и упал назад себя. В какой-то момент он понял, что под ноги ему легли ребята. Все было заранее оговорено. Они решили проучить чужака. От этих мыслей выступили слезы на глазах, он хотел было подняться, сказать мальчишкам, что несправедливо так поступать. И он обязательно сказал бы им, но…

— Эй, хулиганье! А ну брысь отсюда, — грубый, явно недетский голос прозвучал рядом, и через минуту Константин почувствовал, как чьи-то крепкие руки приподнимают его и прислоняют к дереву.

Когда он открыл глаза, увидел, что ребята, с которыми играл, столпились в сторонке, окружив возвышавшегося среди них Егора. Возле них, заложив руки за спину, прохаживался незнакомый молодой человек, что-то объясняя, размахивая рукой.

По одежде его можно было отнести к людям вольной профессии: художникам, литераторам. Их Константин встречал в храмах Костромы, с любопытством рассматривающих образа и росписи стен. Молодой человек был одет в длинные, до сапог, панталоны, фрак, пошитый из ткани в полоску, пестрый жилет и белую рубашку. Главным украшением одежды служил цветастый галстук, завязанный большим бантом.

«Заступник», — подумал Константин и, улыбнувшись, стер тыльной стороной ладони выкатившиеся из глаз слезинки.

— Я ведь, когда наблюдал за игрой, подумал: затея хорошо не кончится. Ты явно переигрывал. Ребята злились. Это видели все прохожие. Видели, а своими криками, нахваливая тебя, подзадоривали их. Засмотрелся я и опоздал малехо, — сокрушенно вздохнул новый знакомец и, стряхнув с темно-синей рясы несколько травинок, продолжил: — Как тебя угораздило в чужом городе с посторонними в такие игры играть?

— Галич мне город не чужой. Здесь когда-то мой дед с бабушкой жили, — тихо сказал Костя.

— Думаешь, знают они твоего деда и бабушку, — усмехнулся Алексей. — Они со своими сверстниками и то не со всеми знакомы. Меня знают, — сказал он не без гордости, улыбаясь карими глазами. — Меня весь город знает. Я художник Алексей Травин, — и, видимо поняв, что лишку расхвастался, опустив голову буркнул: — Говори, куда тебе идти. Провожу, а не то гляди опять с кем свяжешься.

— Меня не надо никуда сопровождать, — растягивая слова, как бы извиняясь сказал Константин. — Тут недалеко осталось. Сам дойду.

— Куда, если не секрет?

— К Преображенскому собору.

— К Преображенскому? — переспросил Алексей, потер кончик носа и серьезно добавил: — Тогда нам по пути будет.

Семинарист шел неторопливо, уверенно. Костя и без того был малый не трусливый, но рядом со своим заступником, таким простецким парнем, ему было веселее. Алексей, наоборот, торопился. Он уже мысленно поругал себя, что вызвался провожать незнакомца. Травин опаздывал на подработку к богатому купцу Трофимову, пригласившему написать семейный портрет. А коль уж ввязался сопровождать семинариста, то не терпелось узнать о цели приезда его в Галич. Ведь не из любопытства преодолел он почти сто двадцать верст от Костромы, где своих церквей и храмов хватало.

Чуть в стороне от дороги длинной полосой тянулась Рыбная слобода. Высокие горы поднимались к востоку от города. Там Алексей бывал часто, посещая старые городища, представляя себе княжеский дворец, в котором скрывался Дмитрий Шемяка. Ему все казалось, что где-то здесь и находится разгадка тайны его родословной, начинавшейся с удельных князей Фоминских, Рюриковичей (пятое колено от князя Федора Константиновича Красного), которые перешли на службу к московским князьям, потеряв свои родовые земельные уделы и княжеские титулы в конце XIV века.

Что знал он о них? Григорий Семенович Собакин-Травин по прозвищу «Мороз» приходился родным дядей известному воеводе Салтыку-Травину Ивану Ивановичу, основателю боярского рода Травиных. Сам Тимофей Григорьевич Скряба стал родоначальником московского боярского рода Скрябиных. Он имел четверых сыновей. Один из них, Иван, из состава свиты Ивана III, во время похода на Новгород Великий был казнен в 1497 году по обвинению в заговоре.

В 1498 году, через год после гибели старшего сына Ивана, Тимофей Григорьевич Скряба бил поляков и литовцев, участвовал в захвате территории сел Луково и Шибнево на Днепре. Это вызвало гнев великого литовского князя Александра Казимировича, женатого на дочери великого князя Ивана III Елене, и как следствие доноса Тимофея Скрябу постигла опала. Несколько раньше в опалу попал и его дядя Иван Иванович Салтык-Травин.

Алексея так и подмывало рассказать новому знакомцу о своих предках. Посетовать на отсутствие нужных бумаг, с которыми можно было бы доказать городским властям, а то и самому государю его принадлежность к знатному роду, исходящему от самого Рюрика. Но как ни покашливал он, ни подталкивал, якобы случайно, семинариста, тот словно истукан шел целенаправленно вперед.

Константин остановился неожиданно, едва в конце улицы показался купол собора.

— Знаете ли, я еще там, — он мотнул головой в сторону, откуда они пришли, — хотел спросить у вас: а вы хорошо рисуете, или «художник» это вроде обзывалки какой?

— Какой еще обзывалки? — дернулся всем телом Алексей. — Я и есть художник Алексей Иванович Травин, которому дают заказы все влиятельные люди города. Правда, — он смущенно потупился, — звания у меня никакого пока нет, но это дело поправимое, — он махнул рукой. — Погоди, скоро учиться поеду в Санкт-Петербургскую Императорскую Художественную Академию, тогда все увидят, на что Травин способен!

— Да ладно, — махнул рукой Константин. — Потом — это потом, а мне сейчас ваша помощь нужна, — он внимательно посмотрел на знакомца и, вздохнув, добавил: — Отец просил найти кого-нибудь в Галиче из умельцев, чтобы дом наших предков нарисовали. Продавать собирается. Какой-то покупатель рисунок у него из столицы запросил.

— Чего искать-то? Вот он, умелец, — Алексей для пущей убедительности постучал себя в грудь. — Не такие еще заказы выполнял.

— Спасибо, что не отказали, — кивнул Константин.

— Тпру, родная! — послышался рядом окрик, и перед ними возникла взмыленная лошадиная морда, а еще мгновение спустя рядом стоял высокого роста коренастый юноша с длинными до плеч белыми волосами.

Теперь Константин мог рассмотреть своего обидчика. В отличие от Алексея тот носил сюртук, наброшенный поверх цветастой крестьянской рубахи, и мог быть причислен к мещанскому сословию, если бы не головной убор. Высокая английская шляпа с узкими полями, лихо надвинутая на лоб, была редкостью даже в губернском городе Костроме.

— Ну, ты даешь, Платон, — отмахнулся от парня Алексей. — Так ведь и задавить недолго.

— Право, он меня сегодня чуть было не сбил, — заметил Константин, не без любопытства рассматривая улыбающегося паренька, недавно пролетевшего рядом с ним на коляске и окатившего едкой дорожной пылью.

— Прошу прощения, — произнес юноша, явно гримасничая, сложа руки к груди, слегка наклонившись к семинаристу.

— Не паясничай, — поморщился Алексей. — Давай-ка лучше отвези меня до дому. А ты, — он обернулся к Константину, — погодь здесь малехо, я мигом с бумагой и инструментом явлюсь.

Вернулся Травин и правда быстро. На плече у художника висело некое подобие щита с собранными ножками прямоугольной формы, в другой руке он держал футляр и бумагу. Платон вышагивал рядом, держа лошадь за уздцы, и, размахивая рукой, о чем-то громко рассказывал другу.

Костя поначалу обиделся, когда его знакомцы прошли мимо, словно не замечая его. Однако переборов в себе обиду, догнал их. Вместе они обошли собор и, пройдя метров сто, оказались возле добротного строения, облицованного по фасаду красным кир пичом.

— Дед и бабушка не из простых, видать, были, — потянул Травин и вдруг почувствовал какое-то волнение в груди, до чего родным ему показался небольшой ухоженный домик. От едва уловимых глазу мелочей в облицовке, вкрапленных в очертание строения, исходил посыл из далекого прошлого, казалось, в какой-то другой жизни видел он такой же дом и жил в нем. Алексею захотелось войти в парадную дверь, осмотреться. Но тут его взгляд наткнулся на большой замок, перекрывающий засов, и он от этой мысли отказался, а потом, и вовсе остыв, спросил невпопад:

— Богатые и знатные?

— Не было у нас богатства, — скривил обиженно губы Константин. — Дом деду с бабушкой барин подарил за верную службу, так в дарственной написано. Из местных богатей был. А отец мой никакой не знатный, он обычный причетник.

— На клиросе поет, — вставил Платон.

— Не только, — покачал головой Костя, насмешливо посматривая на обидчика, который начинал ему нравиться. — Причетник, он ведь и книги церковные читает, и участвует во всех церковных богослужениях.

— Дед с бабушкой чем занимались, на какие средства жили? — продолжал интересоваться Алексей, все еще не в силах избавиться от навязчивого желания скорее познакомиться с домом и его хозяевами.

— Дед детей барина учил, а бабушка у них кухней заведовала, — сказал с неохотой Константин.

— Ну, а ты кем вознамерился стать? — решил сменить тему Травин, чувствуя, что ничего нового он от семинариста про дом не добьется.

— Я? — улыбнулся Костя. — Вот закончу семинарию, поеду в Санкт-Петербург в духовную академию. Хочу жизнь наукам посвятить.

— Епископом станешь, — уверенно сказал Платон.

— Возможно, — пожал плечами Костя. И тут, будто что вспомнив, заговорил горячо, убедительно: — У меня уже сейчас есть цель. Хочу собрать воедино все старинные православные иконы, древнегрузинские, ионические, греческие, византийские, кои есть у нас да за границею. Привести их в порядок, очистить от грязи и копоти, вернув им первоначальный вид, чтобы воссияли, как и прежде. Буду изучать быт и письменность наших славян, собирать коллекцию древних книг, рукописей, — он оборвался. — Да чего это я? Все пока только мечты. Поживем — увидим.

— Книги — дело хорошее, — мечтательно произнес Платон и тут же категорически заявил: — Я их писать буду.

— Шалопут ты, а не писатель, — отмахнулся Алексей. — Какой год уже в столицу едешь, все уехать не можешь. Так и проскачешь на коляске всю жизнь, благо отец состояние составил, — повернулся он к Константину с серьезным лицом. — Отец у него известный в Галиче врач Григорий Ободовский, — добавил Травин и принялся расставлять мольберт.

— Вы художник? — пожилой мужчина, стоявший неподалеку и все время прислушивающийся к разговору молодых людей, шагнул к Алексею.

— Самый что ни есть, — Травин оторвался от мольберта и гордо посмотрел на незнакомца. — Предложеньице имеете али просто из любопытства спрашиваете? — в его глазах мелькнул насмешливый огонек.

— Вопрос далеко не праздный, — потянул мужчина. — Неужели в Галиче, где много церквей, достопримечательностей старины, не нашлось другого объекта для рисования? Домик-то уж не ахти какой примечательный.

— Что правда, то правда, — согласился миролюбиво Алексей, — в нашем городе, куда ни глянь, чудесные пейзажи, удивительные архитектурные сооружения, — вздохнув, он развел руками. — Но сегодня я не волен выбирать. У меня заказ на этот домок.

Отвернувшись от незнакомца, тем самым дав ему понять, что разговор окончен, Травин обмакнул кисточку и сделал первый мазок.

— И кто же заказчик? — послышался насмешливый голос незнакомца.

Понимая, что вопрос его не касается, Алексей продолжал рисовать. Разговор за спиной Травина не раз затухал и вспыхивал вновь. К концу сеанса галичане знали, что Константин прибыл сюда не только с тем, чтобы привезти отцу рисунок дома. Он собирался осмотреть Преображенский собор, в котором находился древний образ Спасителя, по преданию принадлежавший Дмитрию Шемяке. Образ относился к первой половине XV века, притом не к новгородской иконописи, а московской, связанной с именем Андрея Рублева. Было у него в планах посетить Никольскую церковь, поклониться иконам Блаженного Василия, Иоанна и Прокопия, а также Казанской Божьей Матери, побывать в Константино-Еленинской церкви, а точнее, в ее притворе, где ознакомиться с иконами новгородского письма XVI века. И, конечно же, мечтал он увидеть иконы Благовещенской церкви и Паисиева Успенского собора.

Пожилой мужчина оставил молодых людей. Он переместился к домику. Прошелся вокруг него раз, другой, рассматривая. Попытался через ставни заглянуть внутрь, но затею эту оставил и замер перед строением.

Юноши одно время с интересом следили за незнакомцем, смеялись над его неудачными попытками заглянуть внутрь дома, потом снова вернулись к прерванному разговору.

— Вот уж куда не попаду нынче, — вздыхал Константин, — так в село Кужбалу. Поездку туда придется до следующего лета отложить.

— Далече Кужбала, — согласился Травин.

— До Неи верст около двухсот пятидесяти будет и там более двадцати верст до села, — уточнил Платон и не удержался — полюбопытствовал: — А чего это так, в Кужбалу?

— Икона там, в церкви Воскресенской, — зажмурил глаза Константин. — Редкий образ Казанской Божией Матери. На ней надпись есть: «В лето 7083 при державе благочестивого и христолюбивого государя царя и великого князя Иоанна Васильевича всея России самодержца». Это она по нашему летоисчислению от 1575 года и написана в честь завоевания Казанского ханства.

— Непременно надо будет побывать в Кужбале, — прицокнул языком Травин. — Непременно!

— А чего? — покрутил головой Платон. — Лошадей я хороших найду. Глядишь, за день и обернемся.

Они еще не знали, что летом следующего 1819 года Константин Успенский тяжело заболеет и не сможет приехать в Галич. Не состоится встреча и в 1820 году ввиду отсутствия в Галиче Травина и Ободовского. Никто из них тогда и подумать не мог, что увидятся они лишь по прошествии многих десятилетий и при весьма любопытных обстоятельствах.

Высокого роста широкоплечий мужчина неторопливо поднимался по главной лестнице, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. В бытность свою ректором «по части архитектуры» Михайлов преодолевал эти подъемы быстро, как говорится, одним махом. Будучи студентом на курсе архитектуры он и вообще покрывал расстояние с первого до второго этажа на спор за одну минуту.

Покинув ректорат, Андрей Алексеевич редко посещал Императорскую Академию художеств. Во дворце князя Юсупова шла грандиозная перестройка помещений. Ему, как архитектору и руководителю работ, едва хватало времени, чтобы выбраться на заседания Совета Академии. Каждый раз приезжая сюда, Михайлов с горечью отмечал, что энергии у него поубавилось и ходить по многочисленным лабиринтам здания стало затруднительно.

Будучи учеником Ивана Егоровича Старова и Федора Ивановича Волкова, профессоров Академии художеств, он руководил реконструкцией этого здания. С 1818 по 1821 год им было создано здание рисовального класса, портик которого стал образцом портика греческого храма, и рисование его вошло в программу для учеников.

Поднявшись в круглый зал — центр анфилады парадных интерьеров, выходящих на Неву, — Михайлов постарался сосредоточиться на переменах, произошедших с начала реконструкции по проекту молодого архитектора Константина Тона. Ему было небезразлично, насколько деликатно вторгся бывший ученик в общую композицию внутреннего убранства здания, созданную когда-то его учителем.

Работы проходили в западном и восточном павильонах. На месте небольших помещений вырисовывались контуры просторных залов с куполами, менялась отделка двусветных античных галерей, где архитектор сохранял слепки с антиков. Предстояло много работы — надо было достроить и отделать домовую церковь и центральный зал.

«Константин был одним из моих любимых учеников», — не без гордости подумал Андрей Алексеевич, но мысль не успел завершить. Увидев спешившего навстречу ректора Шебуева, облаченного в свой неизменный фрак с бархатным воротничком, Михайлов выпятил грудь, постарался придать себе бодрый вид.

— Давненько не навещали нас, Андрей Алексеевич, — чуть нараспев с нарочитой почтительностью проговорил Шебуев.

— С зимы не был, Василий Козьмич, с зимы, — согласно кивнул Михайлов, отмечая для себя, как молодо выглядит его коллега, который младше него только на четыре года.

— Не могу ли знать, в чем причина столь неожиданного посещения? — чуть склонил голову Шебуев.

— От вас у меня секретов нет. Скорее, наоборот, к вам и спешил за помощью, — произнес Михайлов убедительным тоном.

— Покорно благодарю за столь лестное мнение о моей скромной фигуре, — улыбнулся Василий Козьмич и, галантно выставив вперед руку, пригласил Андрея Алексеевича проследовать за ним в кабинет.

— Вы знаете, я взял на себя ответственный труд — провести реконструкцию дворца князя Николая Борисовича Юсупова на Мойке, — начал Михайлов, после того как разместился в большом и удобном кресте с высокой спинкой в кабинете Шебуева. — По архитектурной части и по скульптуре вроде все решается, есть движение, это я как бы в своей стихии, мне здесь проще варьировать. Другое дело художники. Столько больших и малых плафонов предстоит изобразить, а сил маловато. Есть договоренности с художниками-декораторами Виги, Скотти, Медичи и Торичелли. Мастера они хорошие, с опытом, но мне бы еще одного такого же по мастерству и, желательно, нашего, русского. Да так, чтобы со своим рисунком, — он прокашлялся в кулак, взглянул лукаво из-под руки на Шебуева. — Такого, кто бы мог создать нечто вроде вашего плафона «Вознесение Христа», украсившего Царскосельский дворец и так восхитившего в бозе почившего императора Александра Первого.

При упоминании о его плафоне Василий Козьмич сразу как-то приосанился:

— Моя первая самостоятельная работа в монументальной живописи. Вместо намеченных восемнадцати месяцев трудился три года. Пришлось придумывать особого рода станки для удобнейшего производства столь большого формата картины.

— Конечно, это не барочная перспективная живопись середины прошлого века с характерной для нее эмоциональностью, стремлением к иллюзорному прорыву пространства. Новый плафон вы написали в строгих рамках классической системы. Мне нечто подобное и надо в большой ротонде, — продолжил мысль Михайлов, осторожно глядя на бывшего ученика.

— Пожалуй, задали вы мне задачку, — протянул он с расстановкой. — Тут сразу-то и не скажешь.

— Мне не сразу и надо, — улыбнулся Михайлов. — Но желательно не затягивать, — добавил он уверенным голосом и протянул руку на прощание.

— Ну зачем же вы так, — нахмурился Шебуев, ощущая вялость и холод ладони и поймав себя на мысли, что скоро и у него будут такие руки. — Есть у меня достойный на это место претендент. При мне рисовал плафон, а в марте 1833 года был возведен в звание свободного художника. В мае того же года аттестат вручали. Травин его фамилия.

— Мне бы с опытом, с работами, — поморщился Михайлов.

— С опытом? — переспросил Шебуев. По его лицу скользнула гримаса недовольства. Но быстро справившись с собой, Василий Козьмич как можно равнодушнее продолжил. — С опытом, значит? Что же, посмею вам кое-что об опыте напомнить. Так сказать, показать его оборотную сторону, — утвердительно заявил он и, уже не останавливаясь, неспешно, с некой долей сарказма стал рассказывать Михайлову, как он выразился, пренеприятнейшую историю:

— Вам известно, уважаемый Андрей Алексеевич, как Троицкий собор, пострадавший при наводнении 1824 года, отстраивал архитектор Василий Петрович Стасов по образцу старой деревянной церкви. Строили храм на личные средства императора Николая Первого и казенные деньги. К 1832 году здание было готово и началась внутренняя отделка, на которую пригласили, как вы выразились, людей с опытом, известных художников нашей Академии профессора Алексея Егоровича Егорова, бывшего профессора Александра Ивановича Иванова, академика Василия Кондратьевича Сазонова. Вошел в этот состав и я — ваш благоверный Шебуев. О! Если бы вы видели светящиеся глаза наших коллег! Почетный и прибыльный заказ в буквальном смысле всколыхнул все наше ученое сообщество. Что только ни говорили о нем ученые мужи, о чем только ни мечтали. Честно признаюсь, меня тогда в самом начале смутила возможность быстрого заработка. Но потом поддался общей эйфории и тоже оконфузился.

В июне 1833 года все художники, кроме меня, представили в Строительную комиссию эскизы будущих работ. Я взялся без предварительных эскизов выполнить три значительных образа — Спасителя, Божией Матери с Предвечным Младенцем и образ Бога Отца, несомого небесными силами. Алексею Егоровичу Егорову заказали восемь образов. Теперь — к самому интересному. Одновременно с профессорами к оформлению интерьера приступил талантливый художник, в прошлом крепостной крестьянин князя Александра Михайловича Голицына небезызвестный вам Тимофей Алексеевич Медведев. В помощники себе он взял сына Петра и… знаете кого? Никогда не догадаетесь… Алексея Ивановича Травина.

В оформлении интерьера Василий Петрович Стасов предложил использовать роспись в технике альфреско — красками по свежей сырой штукатурке — в куполах и софитах арок, оставив стены белыми и облицевав колонны и пилястры под белый мрамор. За неимением в столице мастеров, знавших технику альфреско, он и пригласил из Ярославля Медведева. Где тот нашел Травина, для меня до сих пор является секретом.

Планировалось расписать главный купол под лепнину по белому грунту кессонами с розетками, софиты арок — изображением ангелов и арабесками, а боковые купола покрыть золочеными звездами по голубому грунту с изображением кессонов и лепных ангелов во внутренней, открытой в купола полусфере. Медведев предложил дополнительно написать в больших парусах евангелистов, а в малых — пророков и картины на библейские сюжеты в боковых приделах, но это не было одобрено. Император утвердил только росписи куполов, полусфер и софитов.

В течение лета и осени 1834 года Тимофей Медведев с сыном Петром и Алексеем Травиным трудились под куполами храма. Каким же тяжелым было потрясение, когда Николай Первый, осмотрев только что законченную работу, приказал забелить росписи на всех арках, оставив только в куполах, где работал Травин. Медведев, не выдержав удара, тяжело заболел, вскоре скончался и был похоронен на Волковом кладбище.

— Ваши работы Николай Павлович царь не оценивал? — спросил Михайлов, явно желая прервать многословие коллеги.

— Ждем посещения и дрожим, — простодушно ответил Шебуев, потом вдруг спохватился, оглядел стол, подвинул несколько листов бумаги, гордо подняв вверх подбородок. — Вы хотя бы один рисунок Травина посмотрите. Нет-нет, я не настаиваю, — продолжил он чуть погодя, стараясь не смотреть Михайлову в глаза. — Не желаете работать с новичком, у которого еще сохранилась свежесть мыслей, который еще не подвержен строгому соблюдению правил и позволяет себе фантазировать без каких-то рамок — просторно, то я подумаю денек другой и непременно извещу вас о другом кандидате.

— Чем же удивил вас рисунок свободного художника Травина, коль вы так его горячо отстаиваете? — Михайлов склонил набок голову и выразительно посмотрел на Шебуева.

— В нем я себя молодого увидел, — с вызовом ответил тот.

— Ах вот как? — густые брови Михайлова, словно крылья птицы, взметнулись вверх. — Можно предметнее? Скажем, о красках, деталях картины.

— Если коротко, — Шебуев пошевелил губами, словно про себя перебирая слова, которые и будут выражать краткость. — Если коротко, то в его работе я увидел глубину пейзажа, объемность предметов, которые достигаются наложением нескольких слоев краски в такой последовательности и в такой плотности цветов, что невольно ощущаешь глубину картины, и чем ближе к центру, тем глубина эта бесконечнее. Кроме того, каждая деталь тщательно прописана. Что и надо для плафонной живописи. И еще… У него характер, — добавил Шибуев, подвигая к Андрею Алексеевичу лист бумаги, исписанный неровным почерком.

— Что это?

— Прошение Травина.

— Зачем оно мне?

— А вы посмотрите, как он просит.

— Тогда читайте, — развел руками Михайлов.

— «Занимаясь уже несколько лет по части комнатной (клеевой) живописи, я представлял на усмотрение Совета Академии труды мои, и прежде сего, не быв еще уволенным из мещанского общества, — начал тихим монотонным голосом Шебуев, с каждым новым предложением, по мере значимости текста, повышая его. — Нынче же честь имею представить в Совет Императорской Академии художеств трудов моих рисунки и покорнейше прошу оные на основании высочайше утвержденного в 19 день декабря 1830 года Прибавления к установлениям Академии удостоить меня возведением в звание свободного художника буде надеясь заслуживающим оного. При сем так же имею честь представить увольнение, данное мне из общества».

— Буде надеясь заслуживающим оного, — повторил Михайлов одну из последних, наиболее понравившуюся ему фразу. — С достоинством сказано. В таком случае я с готовностью посмотрю рисунок.

Он знал, если Шебуев что-то будет отстаивать, то обязательно докажет свою правоту. Несмотря на академичность и длительную преподавательскую деятельность Василий Козьмич с детских лет отличался своей оригинальностью мышления.

В академию Василия родители отдали пяти с половиной лет от роду. С 1782 по 1797 годы он получил блестящую школу академического рисунка, выйдя в число первых учеников. Уже в первый год своего пребывания в академии был награжден второй серебряной медалью, а три года спустя — второй золотой медалью.

После окончания обучения с аттестатом первой степени и малой золотой медалью в 1797 году Шебуев как один из способнейших по выпуску, был оставлен при Академии пенсионером и помощником преподавателя в натуральном классе. Спустя год ему поручили преподавать рисование в младших классах академического училища.

Но не столько блестящий послужной список Шебуева привлекал, сколько его работы. Он исполнил ряд композиций в Казанском соборе, выполнил огромных размеров картину «Петр Великий в сражении при Полтаве», за которую был произведен адъюнкт-профессором исторической живописи, создал дивный плафон в Царскосельском дворце, благодаря которому получил титул придворного живописца.

«Как он сказал? — постарался припомнить Михайлов фразу Шебуева. — Ах да! Я в нем себя молодого увидел!»

— Ну, если так, — он улыбнулся набегающей мысли и не снимая улыбки, постучав по плечу Василия Козьмича, сказал дружелюбно: — Давайте посмотрим рисунок.

К новому месту жительства Травин привык быстро. Даже и не привыкал — приехал и зажил, словно всегда был здесь, только отлучился ненадолго. Такой была Коломна: вроде бы и часть Санкт-Петербурга, а вроде и провинция, чем-то напоминающая родной Галич. Галич, который выдал ему от имени городской Думы Свидетельство, словно поручившись за него перед столицей.

Вот оно на бумаге за приложенной 23 января 1833 года казенной печатью:

«Дано сие Костромской губернии из Галичской городской Думы Галичскому мещанину Алексею Ивановичу сыну Травина в сходстве присланного в Думу от него, Травина, 31-го декабря 1832 года через почту прошения насчет увольнения его из здешнего в Санкт-Петербургское мещанство… для поступления по ученой части и избрания себе другого рода жизни, по коему с учиненной в сей Думе справки оказалось, что за ним, Травиным, по здешнему обществу в рекрутских и других известных повинностях равно и недоимках не состоит… Он весьма хорошего и честного открову, 32 лет и на увольнение его, Травина, из здешнего в Санкт-Петербургское мещанство или поступление по ученой чести, или избрание другого рода жизни, по сей души препятствующих причин не стоит. Данное общество на таковое увольнение его, Травина, дает явно добровольное свое согласие, о чем и чинило сего января 18 дня свой приговор, с коего и дана ему, Травину, за надлежащими подписями точная копия».

Скоро после переезда на постоянное место жительства в Санкт-Петербург Алексей Иванович все больше и больше влюблялся в необычную архитектуру, напоминающую ему венецианскую. И хоть в Венеции Травин не был, знал о ней по рассказам, здесь, в Коломне, он ясно представлял себе ее умозрительно.

Влажное дыхание морской стихии, незримой, присутствующей за унылыми перспективами, замкнутыми глухими стенами, пьянило его. Сплошные линии фасадов, следующих изгибам каналов, с незначительными колебаниями по высоте разноэтажных зданий и сдержанной пестроте штукатуреных стен создавали бесконечно вибрирующую трепетную картину. Низенькие подворотни, тенистые проходные дворы, возможность перехода через двор, чью-то парадную в следующие двери, на соседний двор, насквозь, к каналу, через улицу, — удивляло и увлекало его таинственностью.

В такой обстановке — столица не столица, провинция не провинция — жили люди, одевавшиеся преимущественно по моде конца прошлого, начала нынешнего века. Здесь редко можно было встретить франта в модном фраке из ткани «в мушку», в высоких черных сапогах с желтыми отворотами или даму в платье из однотонной ткани с богато расшитым античным орнаментом, украшенную огромным количеством драгоценностей. Жители Коломны в большинстве своем одевались скромнее, сохраняя традиционные формы костюмов, платьев с редкими деталями западноевропейской моды.

В Коломне если и покажется карета, то она будет с кем-нибудь из актеров, по обыкновению живущим в этом тихом уголке столицы. Сюда приезжают на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, которых тоже редко можно встретить на улицах. Тут доживают свой век старухи, которые молятся, и старухи, которые пьянствуют. И те и другие перебиваются непостижимыми средствами, таская старое белье от Калинкина моста до толкучего рынка. А еще, и это оказалось Травину определяющим в выборе места жительства, чтобы задержаться именно в этой части города, — квартиру в Коломне можно было найти почти задарма: за пять рублей в месяц с кофеем поутру.

Алексей Иванович Травин стал жильцом квартиры 2 дома 33 по Екатерингофскому проспекту. Место примечательное тем, что поблизости, в нескольких шагах от доходного дома, находился Морской собор. Рядом был разбит сквер, и совсем близко до канала, причудливый изгиб которого он мог наблюдать из окна своей квартиры.

Однажды, это было в конце мая 1834 года, следя за неторопливыми движениями строителей, копошившимися на набережной, укладывающими гранитные плиты, он увидел одинокую женскую фигурку. Она была облачена в модное черного цвета платье с объемными и сильно расширенными в верхней части рукавами и широкой юбкой. Девушка застыла возле перил моста и, наклоняясь, неотрывно вглядывалась в медленно текущие воды. Вроде бы обычная картина для К оломны, где проживало много одиноких женщин, обычно гуляющих вдоль каналов, привлекла внимание Травина.

За два года, как он проживал здесь, Алексей Иванович не то что наслушался, но и сам был свидетелем трагических развязок драк, семейных скандалов. На его глазах осенью прошлого года из канала достали утопленницу — молодую девушку. Как узнал он тогда, это был не единственный случай: молодые люди специально приезжали сюда из других частей города, чтобы свести счеты с жизнью.

Травин сразу не понял, какая сила заставила его оторваться от подоконника и броситься из квартиры, не закрыв за собой дверь. О глупости своего поступка Алексей Иванович подумал, оказавшись на мосту рядом с девушкой.

— Мне привиделось… — он тронул ее за плечо.

— Право, вы ошиблись, сударь, — сказала она тихим голосом, на мгновение оторвавшись от водной глади.

— Извините, но мне на самом деле показалось, что вы хотите броситься в воду, — настойчиво продолжил он, почувствовал в ее голосе нотки безразличия, отрешенности.

Над их головами, шумно хлопая крыльями, пронеслась большая чайка. Спустившись к воде, бесшумно распластав крылья и вытянув вперед маленькую головку, она заскользила по водной поверхности, высматривая рыбу.

— Вы, наверное, сумасшедший? — девушка резко обернулась.

В широко открытых голубых глазах ее не было испуга. Она смотрела на Алексея скорее с любопытством, как смотрят дети, не ведающие страха, на незнакомое существо.

В ее лице было много детского. Это и припухлость губ, и неглубокая ямочка на правой щеке, и чуть вздернутый вверх подбородок. Но больше всего Алексея смутили глаза молодой особы. Он еще никогда в своей жизни не видел таких глубоких голубых глаз, таких удивительных длинных ресниц, напоминающих крылья бабочки.

— Я долго наблюдал за вами из окна, — растерялся было он. Но тут же, еще не до конца осознавая, правильно поступает или нет, поддаваясь единственному чувству как можно дольше оставаться подле миловидной блондинки, молодой человек брякнул:

— Меня зовут Алексей. Фамилия моя Травин. Я художник. Точнее, как написано в аттестате, свободный художник.

— Татьяна. Дочь Лаврентьева, — она подала маленькую ручку и, укоризненно покачав головой, добавила: — Разве для того, чтобы познакомиться, надо было выдумывать какую-то страшную историю?

Она поправила выбившийся из-под маленькой соломенной шляпки вьющийся русый локон и еще крепче затянула узел ленты на подбородке. Теперь и вовсе она походила на забавную детскую куклу.

Травин невольно мельком взглянул на руку — на безымянном пальце девушки не было кольца. Это придало ему еще большую уверенность. Не смущаясь, как прежде, Алексей спросил:

— Вы не будете возражать, если я вам составлю компанию?

— Коли у вас имеется лишнее время, пожалуйста. Но, я думаю, напрасно, потому как не могу служить источником вдохновения для художника, — едва пошевелила она губами.

— Зачем вы так о себе? — притворно нахмурился Травин, продолжая наблюдать за ее лицом, стараясь угадать, понравился ли он девушке. — Вы вовсе не такая дурнушка, а вполне привлекательная девушка. Я это отметил вон с того окна, — взмахом руки он указал на дом и окна своей квартиры.

— Странно, что мы с вами раньше не встречались, — пожала она плечами. — Я живу через дом от вас, ближе к Никольской улице. Угловой дом. Напротив Никольского собора.

— Ничего удивительного, — вздохнул он. — Почти все свободное время я проводил в стенах Императорской Академии художеств, где учился. После получения аттестата свободного художника было бросился в работу, и вот сегодня у меня вдруг обнаружилось свободное время — и надо же, встретил вас!

— Больно уж высокопарно вы изъясняетесь. Не ошибусь, если предположу, что часто встречаетесь с молодыми особами и говорите им комплименты? — тихо и настороженно продолжала она.

— Было и такое, — признался Травин. — Знакомился, получал отказы, огорчался, знакомился вновь. Так до сих пор и жил один скучно, однообразно. Но теперь, — он сделал шаг к ней и оказался в такой близости, что чувствовал на себя горячее дыхание девушки, — если вы мне откажете, я буду продолжать вас преследовать, пока не добьюсь согласия сначала на дружбу, а потом…

— У меня отец строгий, — улыбнулась Татьяна.

— Военный?

— Нет, купец.

— А я своего отца не помню. Он умер, когда я был совсем маленький. Кто он был по роду занятости, не знаю, но мама говорила, что слыл большим выдумщиком. Все обещал ей, дескать, скоро разбогатеем, про клады рассказывал, обещал, что скоро их найдем и заживем.

— Травин! — громовой голос управляющего домом Власова вывел его из состояния влюбленности, когда Алексей уже вознамерился было признаться в своих чувствах к Татьяне.

Он сразу же вспомнил о незакрытой двери в квартиру и распахнутом окне. Мысленно окинул взглядом кухню. И, не найдя ничего существенного, что могло бы вызвать гнев Апполона Андреевича, пожал плечами.

— Травин! — голос уже переместился от дома к скверу.

Послышались чертыханья. Затем чужой голос, спокойнее, рассудительнее:

— Не волнуйтесь. Я подожду.

— Да откликнитесь же, — робко сказала Татьяна, едва трогая кончиками пальцев за ленты шляпки, и уже тише, как показалось Алексею ласковее, добавила: — Я никуда не уйду. Ей-богу, буду здесь ждать вас.

Свидание продолжить не довелось. Посыльный из Строительной комиссии доложил: он послан от архитектора Василия Петровича Стасова. Стасов, дескать, набирает мастеров для оформления интерьера Троицкого собора и требует к себе художника Алексея Ивановича Травина.

Алексей с трудом убедил молодого человека подождать минут десять, пока он не переговорит с девушкой. Бросив Татьяне на ходу несколько сумбурных ничего не значащих фраз, пообещав по возвращении сразу же навестить ее, Алексей направился к поджидавшей у дома двухместной коляске. Сердце отчаянно колотилось от свалившейся на него радости.

Вместе с архитектором Василием Петровичем Стасовым в помещении Строительной комиссии Травина ожидал незнакомый мужчина. За время разговора художника с архитектором незнакомец не проронил ни слова, но и не спускал с него глаз. Позже Алексей узнал: рассматривающий его с любопытством мастеровой небольшого роста, возраста лет шестидесяти и есть известный мастер крепостной художник Тимофей Алексеевич Медведев.

Об этом незаурядном человеке Алексей слышал еще в Галиче и даже собирался к самоучке-художнику, иконописцу в село Тейково Владимирской губернии поехать, в артель его поступить. А тут нежданно-негаданно тот и сам его на работу пригласил оформлять интерьер знаменитого собора.

Медведев оказался человеком трудолюбивым, отдыхать не давал ни сыну своему Павлу, ни Алексею. Приходя после работы к себе в квартиру, Травин падал в кровать, едва успевая перекусить. Алексей, пропадая весь световой день в храме, уже стал забывать о случайной встрече с девушкой.

В дверь постучали, когда он уже погружался в сон.

«Кто бы это?» — удивленно подумал Алексей.

Травин никого не ждал. Единственное, чего он хотел сейчас, так это покоя. Неделя, проведенная в бешеном ритме, вымотала его. В долгожданный выходной он желал хорошенько выспаться. А то ведь голоса из прошлого стали слышаться — сегодня, когда садился к извозчику, вдруг показалось, что кто-то позвал по имени и похоже как голос девушки, с которой он расстался в далекой юности.

«Возможно, от усталости», — думал Алексей, отгоняя навязчивую мысль о Елизавете.

Стук в дверь повторился. На этот раз стучали громко и требовательно.

— Не закрыто, — недовольным голосом прокричал Травин.

Повернулся лицом ко входу. Хотел выругать непрошеного гостя, да так и застыл с открытым ртом — в дверях стоял Платон Ободовский.

Молодой человек был одет в черно-серые полосатые брюки и черную визитку, из-под которой проглядывал белый однобортный жилет. Его высоко поднятую голову поддерживал крахмальный воротничок в тон жилета. На лице мужчины лежал отпечаток некой надменности. Алексей сразу узнал друга детства, с которым расстался четыре года назад, когда тот по выходу в отставку отправился в заграничное путешествие. Платона выдавали черные, как маслины, глаза, излучавшие радость.

— Я не один, — предупредил Ободовский, пропуская вперед мужчину одинакового с ним роста, немного старше его и одетого скромнее, в сюртук и длинные клетчатые панталоны.

— Хруцкий Иван Фомич, — представился тот. — Я вас встречал в Императорской Академии художеств. Пишу этюды цветов и фруктов. Платон много рассказывал мне о вас, вот и решил ближе познакомиться.

После коротких и обязательных фраз беседа потекла сумбурно, потому как каждый из друзей хотел быстрее рассказать о переменах в своей жизни, а художник Хруцкий похвастать своими работами. Но через несколько минут Ободовский, как самый способный рассказчик взял инициативу, и вскоре Алексей и Иван слушали только его.

Травин не переставал любоваться другом. Кем он был в Галиче? Дерзким мальчишкой, гоняющим на коляске по городу и вызывающим справедливые нарекания горожан. Платон изменился, как уехал в Санкт-Петербург, где после окончания второй гимназии и В ысшего училища начал службу в Государственной коллегии иностранных дел.

Они встретились в столице еще ранее, 4 февраля 1829 года. К тому времени Ободовский оставил службу в гимназии, в которой успел поработать «комнатным надзирателем», перестал давать уроки русского языка в воспитательском доме и успел получить чин титулярного советника. Тогда Платон признался другу детства, дескать, его давно влечет к литературе, он уж заявил о себе в печати и, едва кончив курс гимназии, был принят в члены Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Они вместе посетили Александринский театр, где шла первая в России постановка по трагедии Шиллера «Дон Карлос» в переводе Ободовского. Друзья рукоплескали знаменитому русскому актеру Василию Андреевичу Каратыгину, игравшему в спектакле главную роль.

— Твой рассказ о загранице, Платон, увлекателен, но ты бы лучше рассказал о своих достижениях в литературе, — не выдержал Алексей.

— Литература? — прервался Ободовский, часто-часто замигал ресницами. — Ах да. Пишу. Но пока никуда не отдаю. Я ведь за границу поехал не для того, чтобы что-то написать вдали от родины, а поучиться. Лекции в Мюнхене, Берлине, Штутгарте, Женеве и Гейдельберге обогатили меня. И ты знаешь, — он продолжительно посмотрел на Травина. — Получив запас научных познаний, я искренне желаю посвятить себя общественному служению.

— Пишет он, пишет. Скромничает, — встрепенулся Хруцкий, видимо, заметив, как погрустнело лицо Травина. — Погодите. Скоро опять пойдете на постановку по пьесе Ободовского, где главную роль будет играть Каратыгин.

— Ну зачем же вы так? — поморщился Платон. — В этом ничего нет особенного. Да и не люблю я заранее предвосхищать успех произведения, если оно находится в черновике.

— И все же… — попытался настоять Алексей.

— Нет, извольте, — поднял руки Платон. — Я тут и так много чего наговорил. А ты молчал. Так вот, будь любезен, дорогой друг, исповедуйся о своем житье-бытье. Не женился ли часом тут?

— Молчит! — хитро улыбнулся Хруцкий.

— Значит, есть невеста. Кто же она? Рассказывай! — Платон подтолкнул друга в бок.

— С девушкой познакомился. С дочкой купеческой, — нехотя отозвался Алексей. — Понравилась.

— С купеческой дочкой, говоришь, а лицо чего вдруг кислое? Не по нраву что? — прищурился Платон.

— Нет. Что вы! — испугался Травин. — И баска девушка и умна. В самый раз, да только… Сегодня возле Троицкого собора в коляску садился. Голос услышал женский. Точь-в-точь Елизаветы. Помнишь, Платон, девушка у меня из Санкт-Петербурга была в Галиче, — он повернулся к другу. — Лиза к учительнице Полине Сергеевне Богдановой приезжала. Ну, тогда я тебе рассказывал, что родители у нее в столице в пожаре погибли.

— Помню, помню. Только голос откуда?

— С улицы.

— Садился в коляску и голос услышал Елизаветы? Странно. Как она узнать-то могла? Было то это когда? Пятнадцать лет прошло. Помню, как ты убивался, когда она уехала. Все порывался следом за ней отправиться. Потом забыл. И вот снова на тебе — голос! Ай-ай-ай, тут что-то не то.

— Ее голос я отличу от тысяч других и через двадцать лет, — словно не расслышав друга, продолжал Травин.

— А что, Алексей за эти пятнадцать лет здорово изменился? — вмешался в разговор Хруцкий. — Может, и узнала… И окликнула…

— Думаешь? — в сомнении произнес Платон. Потом вдруг нахмурился, махнул рукой. Нет, друже, не пойдет так. Тебе жениться срочно надо. Иначе голоса эти покоя не дадут, — он повертел головой, словно кого-то искал в комнате. — Где она, твоя дочь купеческая?

— Рядом тут. На нашей улице. Через дом от меня живет, — настороженно глядя на Платона, ответил Травин.

— Веди к ней! Сватать будем! — радостно крикнул Хруцкий.

— Да разве так можно! — Алексей поднялся от стола. — Мы и знакомы-то не более часу. Да и забыла она меня. Какое тут сватовство!

— Нужно! — упрямо кивнул Платон.

Спустя еще минут десять они, сопровождаемые взглядами любопытных квартиросъемщиков, с шумом спустились со второго этажа и направились вверх по улице к дому № 37, стоявшему на пересечении с улицей Никольской, напротив Никольского собора.

Жених и невеста встали в притворе храма лицом к алтарю: жених справа, невеста слева. Минуту спустя из алтаря через Царские врата вышел священник с крестом и Евангелием в руках. В тишине храма отчетливо прозвучала его уверенная поступь.

Травин проследил, как одетый в белые одежды святой отец подошел к аналою, возложил на него крест и книгу. Его действия казались замедленными, и когда в храме появился другой священник, Алексей перевел взгляд на него. Это был дьякон — худой и необычайно гибкий мужчина, передвигающийся, как показалось, танцующей походкой.

«Обручальные кольца наши принес. Во время совершения Литургии они должны быть на правой стороне Престола. Сейчас их возьмет святой отец для освящения», — подумал Алексей, припоминая процедуру венчания.

Дальнейшие размышления прервались с приближением молодого мужчины с большой курчавой бородой, державшего в руках две зажженные венчальные свечи. Одну из них он протянул Травину, вторую дал Татьяне.

«Обручается раб Божий…» — пропел высокий мужской голос.

На палец надевается кольцо, которое тут же надо снимать и передавать невесте. Жених с невестой проходят, держа в руках зажженные свечи, на середину храма и останавливаются на белом плате.

Краем глаза Алексей видит, как поджимает губы Татьяна. Замечает про себя: выражение ей очень идет.

С капризно поджатыми губами встретила она Ободовского и Хруцкого, когда они пришли в квартиру купца Лаврентьева сватать невесту. Друзья потом вели разговор с отцом, а Алексей все не мог преодолеть смешанные чувства — в шутку ли она губы надула либо всерьез противится.

— Не думала я, что ты так скор на решения, — сказала тогда Татьяна и улыбнулась.

— Испугался, подумал, перехватит тебя кто другой, вот и побежал, — отшутился Травин.

Едва начатый разговор вдруг перебил крик матери. Она заголосила что было мочи. До молодых людей долетали лишь окончания причитаний:

— …ая моя, оей моей, ой, ой, ой…

Слышится грубый мужской голос. Травин открывает глаза и видит перед собой священника.

Дальше все происходит словно во сне. Он целует образ Спасителя. Пытается про себя повторить слова иерейского благословления. Его губам становится неприятно от царского венца, и чтобы забыть болезненное ощущение, он ищет глазами дьякона.

Увидев опять худую фигуру, Травин, наконец, понимает, зачем его искал: дьякон похож на одного из ангелов, которые вместе с арабесками вырисовывались на софитах арок Троицкого собора. Но дьякон выглядит торжественнее, несмотря на скромное одеяние. И Травин понимает почему — вокруг по стенам храма много цветов, принесенных к венчанию.

За размышлениями Алексей не замечает, как принесли чашу, и священник, осенив ее крестным знаменем, подает ему. Легкое прикосновение к губам холодного сосуда возвращает Алексея из Троицкого собора к процедуре венчания.

Травин пытается вновь увидеть открытую в куполе полусферу с изображением кессонов и лепных ангелов, но голос священника возвращает его в храм. Святой отец ведет жениха и невесту к аналою, а потом к Царским вратам. Алексей, как и в начале церемонии, целует икону Спасителя, потом образ Божией Матери.

— Я думал, не выдержу, — глубоко вздыхая, жалуется он друзьям Ободовскому и Хруцкому, которые первыми оказываются рядом с молодоженами. — Болела шея, спина, подкашивались ноги…

— Вчера не надо было идти в храм на работу. Мог бы перед венчанием на денек отпроситься, — назидательно говорит Платон.

— У кого? — усмехнулся Травин. — Медведева нет. А начатое с ним и сыном его дело надо бы завершить. Осталось всего ничего.

Подходят мать и отец невесты. Большая толпа ее родственников оттесняет друзей Алексея. Сыплются поздравления, назидания. Травин согласно кивает, а сам глазами ищет букеты роз с тем, чтобы запечатлеть в памяти понравившуюся композицию.

Свадьбу гуляли дня три. На том настаивал отец невесты. Не прочь были веселиться Ободовский с Хруцким. Но на второй день настойчивый стук в двери прервал трапезу — в квартиру, обставленную цветами, вошел хмурый пожилой мужчина и чуть ли не в ультимативной форме предложил Травину ехать в Императорскую Академию художеств. От неразговорчивого человека с трудом удалось узнать, что ожидают его в Академии архитектор Михайлов второй — Андрей Алексеевич и старший ректор Академии Василий Козьмич Шебуев.

— Сдается мне, Михайлов хочет нашего Алешеньку пригласить на роспись дворца Юсупова, — всплеснул руками Хруцкий и выразительно посмотрел на Ободовского.

— В самый раз ему туда, к итальянцам и французам, — ответствовал Платон. — Пусть покажет, что русские художники тоже не лыком шиты.

— Если так надо, то езжай с богом, — согласился тесть и, глянув на дочку, на распев сказал: — Проводи мужа до экипажа.

«Это надо же, сам Шебуев срочно приглашает. И не один он там. Вместе с Шебуевым меня ожидает знаменитый архитектор Михайлов второй. Он сейчас занимается реконструкцией дворца Юсупова. Неспроста зовут. Должно быть, Михайлов решил взять на работу», — мысли одна смелее другой мелькали в его голове.

О том, каких художников-декораторов собрал Андрей Алексеевич, являлось чуть ли не главной новостью среди слушателей Академии. Судя по срочности вызова, можно предполагать, среди этих знаменитостей окажется и он — Алексей Травин!

«Я буду работать вместе с Антонио Виги. С тем самым Антоном Карловичем, прибывшим из Италии по приглашению почившего в бозе императора Павла Первого для украшения Михайловского дворца, отличившимся в Зимнем дворце, Екатерининском, снискавшим славу непревзойденного художника-декоратора — мастера плафонной живописи в Александровском и Мариинском театрах. С первым в России, кто начал писать аллегорические фигуры по искусственному мрамору», — продолжал с жаром размышлять он.

«Там будет и Фридолино Торичелли, высокий мастер декоративной живописи, получивший в далеком 1811 году звание академика по искусству в орнаментной живописи, а затем вместе с Барнабой Медичи, расписавший рекреационную залу в Академии Художеств, — вспоминал Травин. — Медичи с Торичелли расписали храм Александра Невского в Аничковом дворце, потом вместе с Пьеро Скотти — помещения Адмиралтейств-коллегий».

Он перебирал в памяти другие здания, сооружения, где работали известные в России мастера, и каждый раз, когда обращался к интерьерам, расписываемым ими, представлял рядом себя. Слава художников Виги, Скотти, Медичи, Торичелли не давала ему покоя еще до поступления в Академию. У себя в Галиче он, не раз выполняя частные заказы, рисуя плафоны, мечтал, как будучи профессиональным художником сделает росписи самого большого плафона в столице, который затмит работы итальянских мастеров.

Коляска выскочила на Исаакиевский наплавной мост, вновь возведенный после ледохода, и выехала на набережную. Ярко светившее солнце зашло за большую тучу и в угасающих лучах его выплыли величественные контуры Академии.

«Гроза будет, — подумал Травин. — Хороший символ для такого дня!»

Травин представил себе двух профессоров, Михайлова и Шебуева, стоявшими возле окна и следящими за приближением его к зданию. Высокое чувство своей значимости сопровождало художника до тех пор, пока он не оказался в просторном светлом помещении и не увидел двух рослых мужчин в длинных сюртуках, склонившихся над столом. Они были так увлечены беседой, что не заметили вошедшего в кабинет Алексея.

Травина пригласили к столу, и он понял — предметом спора академиков был его рисунок плафона. Михайлов считал: звезды можно и убрать с неба, дескать, это примитивно, а глубину купола создать наслоением красок, увеличивая их плотность и цветность к центру. Шебуев, наоборот, требовал оставить звезды, лишь поменяв расположение с уменьшением их величин к центру. Вскоре и он сдался, оставив право определять дальнейшую судьбу рисунка автору проекта.

— Без звезд нельзя, — не выдержал Травин.

— Почему же? — с удивлением посмотрел на него Михайлов.

— Картина будет обязательно со звездами. Я так обещал, — процедил сквозь зубы Алексей.

— Кому? — в один голос изумились академики.

— Девушке, — ответил он с вызовом.

Михайлов с Шебуевым переглянулись.

— Постойте, причем здесь девушка? — с некоторым недовольством посмотрел на него Михайлов. — Вам страшно повезло. Вас, никому не известного человека, берут работать во дворец Юсупова. Вы, чуть более месяца назад получивший аттестат свободного художника, будете находиться вместе с живописцами, скульпторами, имеющими не только академические звания, но и всеобщее признание. И вдруг такое небрежение к старшим товарищам.

— Без звезд плафон расписывать не буду, — упрямо глухим голосом пробубнил Травин.

— Ну вот, сами видите, Василий Козьмич, не желает ваш питомец работать во дворце, — едва сдерживаясь, чтобы не разразиться бранью, отрывисто проговорил Михайлов.

— Буду работать, но на своих условиях, — глухо произнес молодой человек.

— Что вы себе позволяете, Травин? — вскликнул Шебуев.

— Ничего не позволяю, — отозвался Алексей. — Я, знаете ли, писал портреты царственных особ. Выполнял разные их поручения по части декорационной живописи. Мне карету предоставляли с гербом и в четыре лошади от царского дворца. Но я никогда ни от кого таких упреков, как от вас, не слышал.

— Что вы упрямитесь? — с сожалением в голосе сказал Василий Козьмич.

— Я могу быть свободен? — спросил Алексей, словно не расслышав гневных отповедей на свое заявление.

— Что-о? — протянул Шебуев, сдвигая к переносице брови.

Травин вдруг понял — он хватил лишка. Так разговаривать с человеком, который был почти на четверть века старше его, мог только невежда.

«Что я себе позволяю?» — спросил он себя, уставившись в пол и чувствуя, как краска заливает лицо.

В какое-то мгновение Травину вспомнилось, с каким трепетом ждал на экзамен Василия Козьмича, переполняясь гордостью: он будет рисовать в присутствии того самого Шебуева, который создал огромное полотно «Петр Великий в сражении при Полтаве», и волновался, ловя каждое его слово, когда профессор оценивал выполненный им рисунок плафона.

— Что вы себе позволяете? — словно услышав мысль Алексея, громко сказал Шебуев.

В помещении вдруг стало тихо. Было слышно, как барабанит дождь по стеклу и откуда-то издалека долетают глухие отзвуки грома.

Выскочив на набережную, Травин попал под сливной дождь. Он было повернул обратно к Академии, но, сделав пару шагов в направлении ее, резко развернулся и быстрым шагом направился к Стрелке Васильевского острова, где виднелись контуры экипажей.

Он засыпал, просыпался и засыпал вновь, но сон, приснившийся с вечера, продолжался в строгой последовательности, возвращая Травина в прошлое. Сначала он увидел маленькую головку девочки с большим бантом, непослушные курчавые черные волосы. Потом близко-близко оказались ее серые чуть прищуренные глаза. Вот они с девушкой идут по берегу Галичского озера, взявшись за руки, взбегают на земляной Кремль, чтобы догнать уходящее с небосвода солнце.

Лиза приехала из Санкт-Петербурга на лето к бабушке. Полину Сергеевну Богданову, худощавую строгую старушку, Алексей знал с детских лет. Она учительствовала в гимназии, и Травину за хулиганские выходки часто доставалось от педагога. Каково было удивление Полины Сергеевны, когда она увидела того самого строптивого мальчишку на крыльце своего дома, да еще вместе со своей внучкой.

Вскоре после нескольких малозначительных перепалок между бывшим учеником и учительницей установилось перемирие. Через две недели Богданова разрешала внучке отлучаться с Алексеем из сада. Спустя месяц она не ругалась, если Лиза возвращалась далеко после ужина, хотя каждый раз, встречая у калитки, подчеркивала, дескать, молодым людям нет восемнадцати лет.

К концу лета они почти не расставались. Чем ближе подходил день отъезда Лизы в город, тем чаще Алексей высказывал мысль, что он уедет в Санкт-Петербург, устроится там на работу, а когда достигнет возраста, попросит руки Елизаветы у ее родителей. Девушка была категорически против его поездки. Они часто ссорились, обсуждая будущие отношения. Порой доходило до конфликтных ситуаций, как тогда у Паисиевского Успенского собора.

Это была древнейшая постройка Галича. Травин всегда при случае хвалился перед гостями древним и, по его мнению, значительным сооружением. А тут Лиза возьми да заяви:

— Что в нем особенного? Тщедушные полукружья, по которым видна старая прогнившая кровля, несколько несуразных алтарных абсид и мелких барабанов с куполами.

— Чего ты понимаешь в искусстве! О чем ты говоришь? — возмутился Алексей, да так громко, что на них стали оборачиваться собравшиеся возле собора люди. — Обрати внимание на стены. Полюбуйся их обширностью, гладью. А это разве не впечатляет, — он показал на примкнувшую к собору суровую колокольню в виде короткого восьмерика на четверике, увенчанную коротким шатром с одним рядом слухов. — Это древнейший пример шатровой колокольни!

— Ты почему на меня кричишь? — настороженно спросила девушка.

Алексея словно ушатом холодной воды окатили. Он в порыве гнева бросился к храму. Нашел в бурьяне старую лестницу. С трудом взгромоздил ее на нижнюю кровлю.

— Не смей! Не позволю, — громкий истошный голос Лизы остановил его на половине пути.

Травин обернулся. Девушка стояла внизу прямо под ним. На ее глазах блестели слезы. Она протягивала к нему руки и что-то беззвучно шептала.

Потом, когда Алексей спустился вниз, он спросил:

— Ты почему это под лестницей стояла?

— Лестница могла обломиться, а ты упасть. Я думала, тебя поймаю, — простодушно ответила она и уткнулась ему в грудь мокрым от слез лицом.

Однажды после очередной размолвки Алексей провожал Лизу домой. Они давно шли, молча переживая случившееся. Фигура женщины в цветном просторном платье отделилась от забора и, шурша многочисленными нарядами, стремительно приблизилась к ним.

— Красавчики вы мои ненаглядные, голубочки мои, — пропела цыганка томным грудным голосом. — Не уходите. Задержитесь, милые. Дайте-ка я вам погадаю. Вижу-вижу, разлука близится. А доведется ли встретиться вновь?

Сбитые с толку внезапным вторжением молодые люди замерли в нерешительности. Цыганка взяла руку Алексея, открыла ладонь и продолжила:

— Предстоит тебе, милый, дорога дальняя, но не сейчас. Ждут тебя деньги большие, но не здесь. И встреча с милой ждет тебя, но очень нескоро.

Она повернулась к Лизе:

— Дай, пожалуйста, свою ручку, невеста.

Напуганная словами цыганки о разлуке ее с Алексеем, в надежде, что сейчас откроется нечто иное, она с готовностью раскрыла ладонь.

— Охоньки, милая моя! — сокрушенно покачала головой гадалка и, выронив руку девушки из своих рук, быстро засеменила к городу.

— Постойте! Да куда же вы! — закричала испуганно Елизавета.

— Не уходите! — подхватил Алексей, бросаясь в погоню. — Я вам хорошо заплачу, только скажите, что испугало вас?

По пустынной улице, наполненной ароматом яблок, свисающих с разлапистых ветвей над заборами и кучно белеющих в черноте ночи, бежали три человека: впереди пожилая женщина, следом за ней юноша и девушка. Дорога шла под уклон, бежать было легко, и это забавляло Травина. Он был уверен, что в конце концов настигнет цыганку и выпытает у нее дальнейшую судьбу Лизы.

Неизвестно, сколько бы продолжалась погоня, если бы им навстречу не выскочило с десяток цыган разного возраста. Шумная толпа окружила Алексея и Лизу, хватая их за одежды и по-своему лопоча. Они снова увидели гадалку. Тяжело дыша, опираясь на низкорослого широкоплечего мужчину, она шла к ним.

— Простите меня великодушно, — проговорила цыганка, делая паузы между словами. — Побоялась я сказать вам там в одиночестве. Думала, скажу — поколотите.

— Говорите, — решительно сказал Травин, доставая с кармана пятирублевую ассигнацию. — Вот, как и обещал. Говорите.

— Не надо денег, — отстранила она руку Алексея. — За такие известия не платят.

— Возьмите, — процедил он сквозь зубы.

— Ладно, милые мои. Сами просили. Я не хотела. Так знайте же, — она сделала глубокий вдох, словно вновь собралась исчезнуть в темноте и продолжила. — Девушку вашу постигнет горе, ее ждет трудная дорога, по которой она будет идти одна, хотя окружена будет роскошью невообразимой. И случится это очень скоро. И умрет она в одиночестве. Правда, — гадалка едва шевельнула губами, — есть надежда на вашу встречу. Но она ничтожна.

Давно стих шум табора. Алексей и Елизавета продолжали стоять посредине дороги, прижавшись друг к другу. В пыли лежала скомканная пятирублевая ассигнация. Свет от луны чертил узкую длинную дорожку по улице.

— Какие большие звезды, — тихо сказала Лиза.

— Какие яркие звезды, — добавил Алексей.

— Нас не будет, а они останутся, — продолжила она.

— И будут всегда там, где мы их сегодня видим, — вздохнул он.

— Ты знаешь, — Травин чуть отстранился от девушки, посмотрел ей в глаза. — Я стану художником, нарисую звездное небо. Это будет большая картина. Ее разместят в лучшем дворце столицы. На самом видном месте. Это будет наше с тобой небо. И ты, как-нибудь зайдя во дворец, увидишь картину и поймешь, что я где-то рядом, и найдешь меня.

— Правда? — всхлипнув спросила она.

— Клянусь, — перекрестился Алексей.

…Травин сидел возле открытого окна, вдыхая ароматы черемухи, протянувшей ветви до окон второго этажа. Кружилась голова от приторно-сладкого запаха, но он и не пытался закрыть окно. Пересиливая усталость, вспоминая последнюю встречу с Елизаветой, он снова и снова задавался вопросом: почему, приехав в город, не бросился на ее поиски? Почему не искал Лизу, когда случилось несчастье? Ведь вместе с получением страшной вести о гибели во время пожара семьи Богдановых он был уведомлен — девушки в тот роковой вечер дома не было.

Рядом на подоконнике лежал аттестат. Алексей открыл документ, пробежал по нему глазами:

«От Императорской Академии художеств уволенному из мещанского общества комнатному живописцу Алексею Травину в том, что он в вознаграждение за хорошее искусство в комнатной декоративной живописи, доказанное сделанным им без всякого постороннего пособия в присутствие г. ректора сей Академии Шебуева рисунок — по части вышеозначенной живописи и другие работам, им, Травиным, на усмотрение Академии предоставленным по силам Высочайше утвержденного…»

Травин прервался, снова пробежал сверху донизу лист и сосредоточился на последнем предложении. Ибо оно и имело главный смысл:

«…он, Травин, журналом Совета Императорской Академии художеств возведен в звание свободного (неклассного) художника с правом на основании Всемилостивейшей дарованной Академии привилегии пользоваться с его потомством вечною и совершенно свободною вольностью и вступить на службу, в какую сам явно свободный художник пожелает…»

Перечитав еще раз уже вслух последние строки документа, Травин, наконец, понял, для чего, находясь в бессознательном состоянии, доставал его. И будто вновь послышались шаги его, гулко звучавшие в тишине кабинета ректора Шебуева.

После беспокойного сна и раннего пробуждения Травин намеривался выспаться днем. Однако отдых пришлось отложить — за ним приехали из Академии художеств.

«Чего бы это могло значить?» — с тревогой думал Алексей, собираясь в дорогу.

Вторичный вызов после его вчерашнего скандального заявления мог означать что угодно: Травина вызвали на Совет Академии, чтобы наказать за неучтивое поведение с господами профессорами, Михайлов второй и Шебуев нажаловались вице-президенту Толстому и тот приглашает для беседы.

«А вдруг?..» — желанная мысль оборвалась.

Показались очертания Академии, и неуверенность опять взяла верх. Он, будучи совсем не суеверным, с опаской посмотрел в ту сторону, где вчера над кровлей дома висела туча, разразившаяся впоследствии грозой над городом и в кабинете ректора. Увидев на ее месте пухлое облачко, Алексей перекрестился.

— Смотрите, Василий Козьмич, пришел наш упрямец, пришел негодник, — по-актерски всплеснув руками, громко сказал Михайлов и, слегка поклонившись Травину, не меняя тона, продолжил: — Проходите, мил человек, не стесняйтесь.

— Прошу простить меня за вчерашнее поведение, — сказал простодушно Алексей, мельком бросая взгляды на Михайлова и Шебуева.

— Во-о-т, это начало разговора, — поднял вверх указательный палец Шебуев.

— Похвально, похвально, — поддержал его Михайлов. — И, — он сделал паузу, — я склонен считать, вы, наш молодой друг, изменили свое мнение относительно звезд на небе.

— Никак нет, не изменил, ваше превосходительство, — отрапортовал Травин. — Весь вечер и ночь думал и еще более в мысли своей укрепился.

— Мы вот тоже, как вы сказали, в мыслях своих укрепились, — с усмешкой сказал Михайлов.

— Тогда зачем звали? — простодушно спросил Алексей.

— Чтобы в деталях обсудить композицию плафона, — сказал с расстановкой Шебуев. — Кроме росписи купола надо подумать над украшениями вокруг его. Все это — одна композиция. И какая! — он возвысил голос. — Большая ротонда не только входит в анфиладу парадных помещений, которые определено выполнить в стиле классицизма. Она — парадный кабинет.

— Я думаю, лучше будет, если Травин на месте определится. Там он визуально оценит всю большую картину дворца. И… — Михайлов хитро улыбнулся, — возможно, скорректирует свое мнение о звездном небе, — сделав паузу, словно обдумывая, все ли он сказал, Андрей Алексеевич вдруг заявил: — Работать придется на высоте. Плафон в Большой ротонде решено выполнять не на холстах, а по штукатурке. Следует вопрос, который надо было задать в самом начале разговора: высоты не боитесь?

— С детских лет по колокольням лазил, вниз головой повисал, — прихвастнул Травин.

— Там вниз головой висеть не придется, головой будете думать, — глубокомысленно изрек Шебуев.

Во дворец Юсупова они поехали без Шебуева. Василий Козьмич на прощание полушутя-полусерьезно посоветовал Алексею меньше петушиться, а чаще присматриваться к работам мастеров декоративной живописи, учиться от таких мастеров, как Виги, Скотти, Медичи и Торичелли. Видно было, профессор остался доволен своим учеником.

От поездки в карете с Михайловым Травин ожидал всякого. Зная о тяжелом характере архитектора, он готовился выслушивать его занудные нравоучения. В лучшем случае думал, тот будет экзаменовать его. Первый же вопрос, как только они оказались в карете, ошарашил Алексея.

— Кто же эта красавица, ради которой вы были так настойчивы, отстаивая звездное небо? — спросил он тихим голосом, словно разговор затевался о каком-то таинственном деле.

— Лиза, — односложно ответил вдруг растерявшийся Травин.

— Это ничего не говорит, — все так же тихо сказал Андрей Алексеевич.

— Елизавета Ивановна Богданова, — глухим голосом ответил Алексей.

— Что это вы с такой печалью говорите о своей любимой девушке? — Михайлов недовольно заворочался на сидении.

— Я потерял ее, — начал было Травин, но оборвался, понимая, это не ответ, его объяснение выглядит глупо, по-мальчишески, и тут, неожиданно для себя, продолжил сбивчиво, горячо, то и дело посматривая на Михайлова, словно боясь, что он прервет: — Мы познакомились в Галиче. Она уехала в столицу и пропала. Точнее, у них в доме случился пожар. Да. Да. Пожар был и все погибли. Все, кроме нее. Она пропала. Я бы ее нашел. Но единственный человек, который знал адрес родителей, — ее бабушка. Она почти сразу умерла с горя.

— Интересные молодые люди нынче пошли, — вздохнул Михайлов. — Знают фамилию, имя и отчество любимого человека, подчеркиваю: любимого, и палец о палец не ударят, чтобы отыскать его. Им, видите ли, провожатый нужен. Без провожатого не туды и не сюды.

— Фамилия распространенная, — попытался было оправдаться Травин.

— Вы самому себе можете врать сколько угодно, только мне не врите. Фамилия как раз редкая для столицы, — Михайлов повысил голос, и Травин, глядя, как ходят под кожей щек желваки, испугался, а вдруг архитектор, профессор в гневе выкинет его из кареты — такой страшный вид был у Андрея Алексеевича.

Заметив пробежавший по лицу Травина испуг, Михайлов прервался, погладил молодого человека по плечу и спокойным уверенным голосом продолжил:

— Когда, говоришь, пожар был?

— В сентябре одна тысяча восемьсот восемнадцатого года, — настороженно промолвил Алексей.

— Восемнадцатого. В сентябре. А фамилия Богданов, — задумчиво произнес Андрей Алексеевич, нервно поглаживая подбородок. — Она Елизавета Ивановна. Значит, отец Иван. Иван Богданов получается. Пожар одна тысяча восемьсот восемнадцатого, сентябрь. Погоди. Погоди… Нет, — он в отчаянии махнул рукой. — То другой пожар был. Там никто не пострадал. А здесь вся семья.

— Вся семья, кроме Лизы, — утвердительно кивнул Травин.

— Пятнадцать лет минуло с тех пор, — все еще находясь в раздумье, тихо сказал Михайлов. — Но ты не отчаивайся. Теперь будем вместе работать, так с розыском я помогу. Есть у меня, к кому обратиться.

— Спасибо, — проронил Алексей.

В этот момент карета резко остановилась. Михайлов и Травин едва удержались на сидении. Снаружи послышались мужские голоса. По всему — ругались кучера, не поделившие дорогу. Они бы еще долго старались перекричать друг друга, как их грубые голоса прервал звонкий женский:

— Не смей! Не позволю! Не видишь, чья карета?

Этот низкий грудной требовательный голос Травин мог бы отличить из тысяч других голосов. Слова были до боли знакомые. Звучали они требовательно, как всегда выходило у Елизаветы. Этот голос в Галиче остановил Алексея, не разрешив подниматься на прогнившую кровлю храма в Галиче. Да. Он снова слышал ее голос. Ее слова. Она именно так и кричала: «Не смей! Не позволю!» Спустя год после того случая, так же летом, двое ребятишек вознамерились забраться на кровлю храма. Лестница сломалась, когда они почти достигли крыши. Один из них погиб.

«Лиза!» — радостная мысль вспыхнула в голове, закружила.

Не понимая, что он делает и зачем, Алексей с силой толкнул дверь. Хотел ступить на подножку, но не найдя ее, оттолкнулся от двери. В этот момент карета тронулась, и он, падая на тротуар, едва не оказался под колесами. Михайлов успел поймать за руку молодого человека.

Он сидел за большим столом, обитым зеленой тканью и, стараясь не нервничать, неспешно перебирал бумаги. Перед ним лежали документы перестройки дворца Юсуповых: чертежи фасадов, разрезы поэтажные, планы, проекты фасадов, оранжереи и перекладки стен. В отдельной стопке находились подряды на производство штукатурных и лепных работ, по фасадам и внутри дворца, договоры с мастерами, которые делали мозаичные полы, изразцы, и контракты с живописцами.

Андрей Алексеевич Михайлов пришел сюда по приглашению Николая Борисовича Юсупова в апреле 1830 года спустя месяц после того, как к семье князя перешел особняк на Мойке, ранее принадлежавший графине Браницкой. Выбор Юсуповых пал на Михайлова второго не случайно. Он сделал проекты трех больниц столицы и Концертного зала, построил здание Комендантского управления. Вместе с Карлом Росси участвовал в строительстве Михайловского замка. Потом дома Корсаковых, Бобринских…

В короткий срок Андрей Алексеевич разработал проекты реконструкции здания и принялся его перестраивать в духе торжественного русского ампира. В главном помещении закрыл сквозной проезд через арку, а на его месте установил Парадную лестницу с мраморными ступенями. Лестницу архитектор украсил тройными «палладианскими» окнами. С западной и восточной сторон лестницы окна открывали вид на цветочные оранжереи, с южной — выходили во двор. По его рисункам была сделана и дубовая дверь с гербом владельцев.

На втором этаже дворца расположилась анфилада парадных помещений, выполненных в стиле классицизма. Она предназначалась для встреч высоких гостей. В одном конце анфилады разместилась Большая ротонда, белые мраморные стены которой гармонировали с ионической колоннадой из голубого мрамора и завершались куполом. Много времени отнял Танцевальный зал четырехугольной формы, украшенный пилястрами ионического ордера. Пришлось немало поработать в Банкетном зале, занимавшем два этажа и перекрытом ложным полуциркульным сводом, опирающимся на мощный антаблемент. По периметру его были поставлены колонны коринфского ордера из белого искусственного мрамора, а на длинной противоположной окнам стене расположена апсида. Далее следовали Синяя и Красная гостиные с наборным паркетом из ценных древесных пород и беломраморными каминами.

Для росписи плафонов дворца Андрей Алексеевич пригласил лучших художников-декораторов — Джованни Батиста Скотти, Антонио Виги, Пьетро Скотти, Барнаба Медичи и Фридолино Торичелли, ранее расписавших плафон Колонного зала Горного корпуса, Елагин дворец, Михайловский замок, интерьеры Зимнего дворца. Позднее, по совету ректора академии Шебуева, он взял во дворец и молодого русского художника Алексея Травина.

Перебирая бумаги, Михайлов пытался сосредоточиться на росписях плафонов. Точнее, на недостатках. Он достал записи, в которых были замечания по сцене из «Илиады» Гомера — большого плафона в К расной гостиной, где работали Пьетро Скотти и Барнаба Медичи. Было о чем поговорить с Алексеем Травиным, завершающим купол Большой ротонды, накопились предложения к Фридолино Торичелли в оформлении Банкетного зала. Начал было уже читать текст с карандашом в руках, но отстранился от него и положил на стол. В его ушах опять грохотал гневный голос императора.

Скандал, разразившийся на выставке работ выпускников и профессоров Академии художеств, никакого отношения к дворцу Юсупова не имел. Император Николай Первый обвинил в низком качестве представленных работ и студентов и профессоров. Имени Михайлова он не произносил. Но по тому, как посмотрел на него, когда поименно перечислял виновных, Андрей Алексеевич почувствовал: о нем он тоже вскоре вспомнит.

Однако время шло, а его никуда не приглашали. Михайлов понимал — сейчас не до него. Император разбирается с художниками, работавшими в Троицко-Измайловском соборе.

Вспомнился разговор у старшего ректора Академии художеств Василия Козьмича Шебуева. Он тогда рассказывал о художнике Травине, его работе по оформлению интерьера собора и, между прочим, с опаскою вспомнил о подрядах, которые заключили профессор Алексей Егорович Егоров, бывший профессор Александр Иванович Иванов, академик Василий Кондратьевич Сазонов и он — Шебуев.

Накануне праздника Святой Троицы, 25 мая 1835 года, состоялось торжественное освящение собора. В седьмом часу вечера император с императрицей и цесаревичем Александром осмотрели церковь. Император остался недоволен написанными иконами. Позже все узнали о его решении возвратить образа художникам, их написавшим, истребовать от них полученные задатки и записать в протокол Академии художеств сей случай; образа же отдать написать другим художникам. В бумаге, присланной президенту Академии художеств Алексею Николаевичу Оленину было сказано об одном образе Николая Чудотворца работы господина Егорова, который только есть довольно сносный.

Дальше последовало неслыханное дело: Строительная компания вознамерилась по указанию государя взыскать выданные ранее деньги с исполнителей заказов. И это при том, что само исполнение картин требовало больших затрат и материалов — красок, холстов, кистей, реквизита и оплаты натурщикам. Особо переживал Шебуев. В 1810-е годы он был учителем рисования у великого князя Николая Павловича. Теперь такой удар от своего ученика!

Андрей Алексеевич, как и многие художники и люди, понимающие в искусстве, знал причину неудачи. Иконы были помещены в нишах между колоннами и затенены от верхнего света карнизом антаблемента. Вогнутая форма иконостаса давала возможность фронтального обзора только Царских врат с круглой иконой над ними и икон у центральных колонн. Боковые же иконы почти не были видны государю за колоннами иконостаса и арки.

Сегодня от Николая Борисовича Юсупова он узнал о распоряжении государя отстранить нескольких архитекторов от работ по государственным заказам. В черном списке был и Михайлов второй.

«О чем я переживаю? — спросил себя Андрей Алексеевич. — Впереди много лет работы во дворце. А там посмотрим. Глядишь, государь и смилостивится».

Он посмотрел на свои записи, потрепал некогда пышную шевелюру, резко встал из-за стола, схватил лист бумаги и бросился из кабинета.

Оказавшись в Большой ротонде, Михайлов замер, напряженно вглядываясь в купол.

— Что здесь делает Антон Карлович Виги? — удивленно бросил он Травину, который неотрывно следил за пожилым мастером.

— Помогает мне, — улыбнулся Алексей.

Первая мысль, мелькнувшая в голове у Андрея Алексеевича, была пожурить живописцев и отправить Виги к себе в зал, где он так и не мог приступить к исполнению плафона по собственному рисунку «Триумф Геракла». Однако, присмотревшись к куполу, увидев, с каким старанием художник исправляет фигурку амура, он задумался и стал еще внимательнее следить за действиями итальянца.

«Об этом недостатке я и хотел сказать Травину. Выходит, Виги меня опередил», — поймал себя на мысли архитектор, как только художник завершил сюжет.

— Антонио давно предлагал мне помощь, — словно подслушав Михайлова, тихо сказал Алексей, ожидавший решения архитектора. — Как я пришел во дворец, он говорил, мол, одному с плафонами, если они не на холсте, работать почти невозможно. Сколько месяцев я как цирковой акробат прыгал вверх, вниз, но так и не увидел своих ошибок. Виги их сразу заметил.

— Признаться, я хотел сразу предложить вам вместе работать, — согласился Михайлов. — Но потом вспомнил, как вы ревностно защищали рисунок, и передумал. Пьетро Скотти и Барнаба Медичи, они почти всегда вдвоем, как, например, здесь, при росписи плафона с танцующими нимфами, или втроем с Фридолино Торичелли, как раньше при росписях помещений Адмиралтейства, а еще ранее в Казанском соборе.

— Виги работает один. Я буду помехой ему, — нахмурился Травин.

— Надо попробовать, — задумчиво произнес Андрей Алексеевич. — Вам скоро возраст Христа, тридцать три года, Антону Карловичу на следующий год семьдесят. Мне кажется, такое соединение мудрости и молодой энергии пойдет на пользу общему делу. Погодите, — завидев спускающегося итальянца, он поднял руку, — сейчас мы у него самого спросим.

— Вижу, осуждаете, — улыбнулся Виги, собрав на щеках сотни мелких морщинок.

— Обсуждаем, — поправил его Михайлов.

— Интересно знать, — он вытянул шею.

— Мне тоже интересно знать, — продолжал Андрей Алексеевич, — что вы думаете, если я предложу вам в дальнейшем работать совместно с Травиным?

Антон Карлович посмотрел на Алексея:

— Как вы оцениваете такое предложение многоуважаемого архитектора?

— Положительно, — ответил Травин.

— Я согласен, — кивнул Виги.

— Вот и замечательно, — хлопнул в ладоши Михайлов. — Пока не раздумали, идем ко мне и составим новый контракт.

Женщину с черной тюлевой вуалью Травин впервые увидел, когда начинал расписывать купол Большой ротонды. Облаченная в строгое серое платье, шитое у модного закройщика, она долго стояла, подняв вверх голову, придерживая одной рукой маленькую черную шляпку. Тогда он принял ее за одну из обитательниц дворца и не придал значения.

Женщина появилась во второй раз, в третий. При каждом посещении она меняла наряды. Неизменной оставалась тюлевая вуаль, и у Травина невольно возникал вопрос: кто прячется за вуалью? Женщина словно заигрывала с Алексеем: едва он намеревался опуститься к ней — сразу ретировалась.

Работы в Большой ротонде оставалось всего на несколько дней. Травин с Антоном Карловичем Виги уже намеревались перейти в другой зал, где им предстояло выполнить плафон «Триумф Геракла». Алексей, привыкший видеть незнакомку, нет-нет да и поглядывал по сторонам и уже нервничал, не замечая загадочной фигурки.

Незнакомка появилась неожиданно. Травин спустился вниз и собирался наполнить палитру. Расстояние до женщины было не более пяти шагов. Он успел разглядеть на ней узкую юбку и платье с пышными короткими рукавами, и самое главное — металлический вензель на голубом банте на левом плече.

Женщина резко развернулась и направилась к выходу. Алексей робко пошел вслед за нею. Расстояние между ними стало увеличиваться. Тогда он заторопился. Когда же молодой человек оказался на улице, он понял, спешить надо было раньше — от входа во дворец отъехала карета.

— Вы куда собрались, Травин? — услышал он голос Михайлова и, зябко передернув плечами от набежавшего холодного ветра, обернулся.

Архитектор стоял у входа во дворец в неизменном черном сюртуке, накинутом на плечи, и с интересом смотрел на него. У Алексея мысль мелькнула: о появлении незнакомки во дворце Михайлову известно. И вообще все ее посещения — какая-то игра, навязанная ему Андреем Алексеевичем.

— Вы не скажете, что может означать синий бант с вензелем на левом плече женщины? — спросил Травин, приближаясь к архитектору.

— Знак фрейлинский, — сказал, недоуменно глядя на молодого художника Михайлов. — А в чем дело?

— Женщина здесь была с таким бантом и вензелем, — признался Алексей, все еще продолжая подозревать архитектора в продолжении игры.

Михайлов подошел к Травину, приобнял его за плечи. По обыкновению строгий, порой суровый, резкий, Андрей Алексеевич имел доброе сердце. Он мог накричать на Алексея, что тот без надобности покинул рабочее место. Однако, легко подтолкнув в спину, шутливо сказал:

— Гордитесь, любезный, вами заинтересовался императорский двор. Спешите работать, дабы интерес к вам не ослабевал.

Алексей не стал перечить, ушел. Но мысль о фрейлине, которая посещала дворец Юсуповых и уже второй год следила за его работами, не давала ему покоя весь оставшийся день.

Едва он получил подтверждение своим мыслям от Михайлова — женщина, уехавшая на карете, принадлежала к императорскому двору — Травин стал думать, что ее появление во дворце Юсуповых является неким продолжением счастливых обстоятельств, приключившихся с ним более десяти лет назад. Тогда ему, никому не известному комнатному художнику, неожиданно поступило предложение встретиться с обер-гофмаршалом Кириллом Александровичем Нарышкиным.

Встреча с царским вельможей имела счастливое продолжение. Он сообщил: молодым художником интересуются великий князь Николай Павлович и его жена.

Чего только не передумал Алексей в дни ожиданий, перед тем как пойти в Зимний дворец. Скромно полагал: возможно, каким-то образом о нем известил двор друг Ободовский, лет пять назад выехавший на жительство в Санкт-Петербург и занимавший некое место в светском обществе столицы.

Приходила и совсем уж сказочная мысль: нашлись родственники, которые оказались потомками Ивана Ивановича Салтык-Травина, который был первым воеводой «судовой рати» в походе на Вятку в 1489 году. Вспомнился отец, мечтавший разыскать родню, и Алексей шептал благодарственные слова в адрес усопшего родителя.

Молодого человека служивые люди буднично встретили у служебного входа. Провели в кабинет вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Она вместе с двумя фрейлинами проводила художника в покои к жене великого князя Николая — Александре Федоровне. Она познакомила Травина с главным человеком, ради которого художник и был приглашен во дворец, — с новорожденной Ольгой Николаевной.

За рисование портрета княжны была определена сумма в 500 рублей серебром. Алексею после исполнения заказа дополнительно выдали еще 300 рублей. В течение трех лет, пока была жива Мария Федоровна, он исполнял ее поручения по декорационной живописи.

В Павловске, в Придворной церкви, Травин написал плафон и плащаницу. При больнице святой Марии Магдалины, в церкви равноапостольной Марии Магдалины, вместе с известными художниками Алексеем Егоровичем Егоровым и Петром Ивановичем Лавровым писал иконы для одноярусного иконостаса. Здесь же Травин стал автором плащаницы и заалтарного «Снятия с креста». Был приглашен Алексей и в крупнейшую в столице Обуховскую больницу на роспись двусветного храма. Льстило молодому художнику — он имел счастье пользоваться для проезда каретой с гербом в четыре лошади.

«Если бы думно было опять пригласить меня во дворец, то зачем тайно следить за мной, а потом еще подаваться в бегство? — повторил Алексей про себя вопрос и сам себе ответил: — В 1822 году не сама Мария Федоровна меня позвала, а по совету другого человека, близкого ей… Близкого?»

Травин увидел себя, ошеломленного вниманием царственных особ, ослепленного блеском украшений, нарядов, улыбок красивых женщин. Разве могло тогда ему, совсем молодому человеку, прийти в голову, что кто-то из людей, окружавших его, улыбавшихся ему, а может даже и беседовавших с ним, был причастен к такому триумфу. Ни догадок, ни подозрений не возникало. Он порхал, словно мотылек, беззаботно и счастливо, считая, что празднество будет бесконечным.

В какое-то мгновение он вдруг останавливался в воспоминаниях своих на той или иной особе, но, не найдя подтверждения заповедной мысли, искал новые лица. Алексей знал, кого ему хотелось увидеть среди окружения царственных особ, но представить не мог. Лицо ее, едва появившись, еще не обретя четких контуров, размывалось в памяти и исчезало бесследно.

Он снова был под куполом дворца. Болели ноги от многократных спусков на пол для визуального наблюдения со стороны и карабканий к куполу, затем чтобы внести дополнительные мазки. Небосвод меньше давил на голову своей близостью, а устремлялся в бесконечность, туда, к центру, к скоплению маленьких звезд. Алексей понимал: еще немного усилий, и переход этот из близкого расстояния в далекое, бесконечное, будет плавным, незаметным. Для этого оставалось наложить дополнительный слой краски на «ближнее небо», но осторожно, чтобы совсем не затемнить его. И тут перед ним, как в яви, на фоне синего звездного неба появилось лицо девушки.

— Елизавета, — прошептал он и, испугавшись собственного голоса, огляделся по сторонам.

Белые мраморные стены ротонды переходили в купол, выделенный полихромной росписью плафона. В самом центре его устремлялось ввысь, в кажущуюся бесконечность, голубое небо с рассыпанными по нему золотыми звездами. Вокруг него танцевали грации, резвились амуры. Казалось, пройдет мгновение, и они стремительно спустятся вниз и увлекут его в огненную пляску.

В зале никого не было. Судя по собранному аккуратно инструменту, Виги ушел из дворца. Неслышно было шума и из других залов. Он кинул взгляд на окна. Во дворе шумел листвой летний вечер и, кажется, накрапывал дождь.

Вдруг вспомнилось осунувшееся после болезни бледное лицо Татьяны. На память пришли слова, сказанные им утром: мол, он обязательно сегодня постарается прийти пораньше. Увидел ее усталый, но доверчивый и полный любви взгляд. Травину захотелось как можно скорее попасть домой. Захотелось забыть о мучительных и бесполезных переживаниях, о тщетных поисках в глубинах памяти той, которую он, казалось, давно забыл и которая вновь сегодня напомнила о себе.

«Что еще мне надо? — спросил он себя и сам же себе ответил: — Ничего! У меня есть любимая жена Татьяна. Мы понимаем друг друга. Нам хорошо вместе».

Карета остановилась возле Зимнего дворца. Елизавета, едва сдерживая себя от волнения, прошла к знакомой двери и, отсчитав привычные восемьдесят ступеней, вбежала в свою комнату, обращенную окном на Александровскую площадь. У нее оставалось в запасе время справиться с волнением, привести в порядок сбившуюся прическу, чтобы потом с безукоризненным видом предстать перед великой княгиней Еленой Павловной и доложить об исполнении поручения.

За окном начинал накрапывать дождь. Елизавета не любила дождливые дни. Они напоминали о пожаре, лишившем ее сразу троих любимый людей: отца, мамы и воспитательницы в сентябре 1818 года.

Лиза не помнит, как оказалась на улице в легком платье. Ночью она вдруг почувствовала, что задыхается, потом увидела пламя, выбивающееся из-под двери. Оказавшись на улице, Елизавета плакала, с надеждой глядя на дом, где скрылись пожарные. Девушка ждала, вот-вот в дверях вместе с сильными и смелыми мужчинами, быстро справившимися с огнем, появятся родные ей люди. Пожарные выходили, а папы, мамы и воспитательницы все не было.

Чьи-то сильные руки подхватили ее в тот момент, когда в створе обгоревших дверей показались люди с носилками. Она попыталась высвободиться, подбежать к ним. Билась руками и ногами, царапалась. Поняв, что ей не справиться, ослабла и заплакала и, кажется, ударила кого-то по лицу. Попытки вырваться она не оставляла, находясь в карете, и лишь когда оказалась в незнакомом доме возле камина, обессиленная упала на обитый шелком широкий диван и уснула.

Сколько дней она провела в чужой богато обставленной квартире, Елизавета не помнила. В памяти остались лишь смутные очертания комнаты, где жила она и хозяева — пожилые супруги, которые неотлучно были с ней.

Позднее Лиза узнала о человеке, приютившем ее. Он был отставным царским генералом, приходившимся дальним родственником матери. Генерал обратился к вдовствующей императрице Марии Федоровне с просьбой взять девушку в штат фрейлин.

Лиза помнит, как, попав во дворец, удивилась скромному убранству комнаты, разделенной на две части деревянной перегородкой, окрашенной в серый цвет. В одной части помещения была и спальня и гостиная, в другой, которая поменьше, жили горничные. В комнате, где она поселилась, стоял диван стиля ампир, покрытый желтым штофом, и несколько мягких кресел, обитых ярко-зеленым ситцем. Скромно, если учесть, что и занавески на окне не было.

Разительно отличались от места ее проживания помещения императорских резиденций, где Елизавета проводила большую часть времени. Позднее она поняла — преимущество жизни фрейлины перед другими было не в роскоши двора, хорошего жалования, возможности ежедневно видеть представителей царской семьи, а в самом ее положении. Во фрейлинский коридор, где находились комнаты девушек, часто заходили люди и подавали прошения, полагаясь на их близость к царствующей семье.

Была и другая жизнь. Она заключалась в повсеместном сопровождении императрицы или другой особы царской семьи и выполнении всех приказаний. Их посылали с разными поручениями. Фрейлины отвечали на письма и поздравительные телеграммы по указанию или под диктовку императрицы, развлекали гостей светской беседой, читали императрице. Надо было знать дни рождения важных особ, дни именин, титулы, ранги. Надо было отвечать на тысячи вопросов, которые государыня могла задать. Рабочий день долгий, и даже недели, свободные от дежурств, фрейлина должна была выполнять обязанности, которые не успевала выполнить дежурная.

Так случилось после того, как Александра Федоровна, жена великого князя Николая Павловича, родила дочь Ольгу. Срочно потребовалось привезти во дворец художника. Инициатива принадлежала бабушке — Марии Федоровне, пожелавшей как можно скорее запечатлеть внучку. Дежурная фрейлина находилась подле роженицы, и выбор пал на оказавшуюся во дворце не обремененную поручениями Елизавету.

Она прибыла в Академию художеств к началу рабочего дня. Надо было всего-навсего передать записку президенту Академии Алексею Николаевичу Оленину и отправиться в обратный путь. Но, поднимаясь по главной лестнице на второй этаж, Елизавета чуть было не столкнулась с молодым мужчиной и застыла в недоумении. Это худенькое лицо с острым носом, курчавыми черными волосами, сбившимися пучком на лбу, и карими глазами она не могла спутать ни с кем. Алексей, беседовавший со своим товарищем, не замечал девушки. Он прошел мимо ее, едва не задев плечом.

Первая мысль была догнать его, выказать обиду, спросить, почему он не приехал, когда в ее семье случилось несчастье. Возможно, произойди их встреча спустя месяц, даже год после того как она была зачислена в штат фрейлин, Елизавета бы непременно окрикнула своего возлюбленного. Но прошло много времени, его было достаточно, чтобы обдумать и их отношения с Алексеем, и нынешнее положение, при котором она получила уже много предложений руки и сердца от молодых людей знатных фамилий. Постояв в зале, поразмыслив, девушка решила действовать иначе. Четыре года жизни во дворце, столкновения с реалиями придворной жизни многому ее научили. Это была уже не простодушная Лиза, а опытная фрейлина.

Оставив мысль найти Оленина, она обратилась за помощью к почетному члену Академии художеств гофмаршалу двора Великого князя Николая Павловича, хорошо знакомому ей Кириллу Александровичу Нарышкину.

На следующий же день Алексей Травин был в Зимнем дворце. Его приняла у себя сама Мария Федоровна. Через день он рисовал портрет Ольги Николаевны. А потом Травин получил еще несколько заказов и добросовестно выполнил их.

За все время, пока Алексей посещал Зимний дворец, Елизавета несколько раз порывалась подойти к нему, признаться. Но обида, затаенная к нему с той страшной ночи, когда она лишилась родителей, не давала переступить через воспоминания. Постепенно встречи с ним, где Лиза оставалась незамеченной, превратились в игру, и так увлекли девушку, что она и вовсе отказалась от затеи встретиться с бывшим возлюбленным. Так продолжалась до тех пор, пока она, придя в Троицко-Измайловский собор, вдруг обнаружила: Травина нет и больше не будет!

Дождь со всей силы стучал по оконному стеклу, словно напоминая ей — пора идти с докладом к Елене Павловне. Великая княгиня хоть и отличалась от своего мужа Михаила отзывчивостью, общительностью, но не любила, когда фрейлины опаздывают. Елизавета не могла оторваться от окна. Чем сильнее был стук дождя, тем отчетливее становились картинки последних дней.

Дождь с грозой застал ее в один из летних дней, прогуливающейся по набережной Мойки. Оглядевшись и не найдя поблизости транспорта, Елизавета забежала в ближайшее здание — дворец Юсуповых.

Пройдя по помещениям в поиске хозяев или прислуги в надежде попросить у них экипаж, она вдруг оказалась в большом зале. Пахло краской, свежей штукатуркой, стружкой. Разговаривали где-то наверху. Она, поддерживая рукой шляпку, подняла голову и замерла — на нее смотрело большое синее небо, усеянное золотыми звездами.

Елизавета не видела людей, разговаривавших под куполом, но сердце подсказывало, что там был Алексей. Порой ей казалось, она слышит биение своего сердца. Пересохшими от волнения губами она шептала слова любви и благодарности возлюбленному.

Позже она увидела его, спускающегося с лесов, и едва сдержалась, чтобы не окрикнуть. Травин, взяв краску, прислушался, огляделся по сторонам. На лице его играла загадочная улыбка. И в какой-то момент Елизавете показалось, он знает о ее присутствии и сейчас окрикнет.

Сколько она стояла там, Лиза сейчас не помнила. Помнила, как снова и снова в мыслях своих обращалась к прощальному их вечеру в Галиче. Пыталась уловить едва слышимый голос Травина оттуда, сверху и, вглядываясь в купол, вновь и вновь представляла их на тихой улочке августовским вечером, наполненным ароматом яблок. Возвратившись во дворец, остаток отпуска девушка провела в постели. У нее была температура и, как рассказывали горничные, фрейлина бредила, звала какого-то Алексея. Она видела один и тот же сон: пышнотелая цыганка тыкала пальцем в ее ладонь и, смеясь, кричала: «Вам не быть вместе никогда!»

Лиза поправилась. Но что-то сломалось в ней. Она стала сторониться других девушек. Близкие подруги стали замечать перемены — некогда волнительная, впечатлительная, Елизавета вдруг замкнулась в себе.

— Он, как и прежде, любит меня, — прошептала Елизавета, пробарабанив пальцами по мокрому стеклу, словно отвечая на вызов дождя. Резко развернулась и вышла из комнаты. Оказавшись во фрейлинском коридоре, девушка, будто желая исправить ошибку, высказалась громче: — Он будет любить меня всегда!

Спускаясь по лестнице в покои великой княгини, Елизавета вновь и вновь вспоминала, как приходила во дворец Юсуповых и подолгу следила за работой Алексея, внушая себе, что старается он ради нее, исполняя данное ей в юности слово нарисовать звездное небо. Она окрикнула его у Троицко-Измайловского собора, и увидев, как он крутит головой и кусает губы, утвердилась в своей мысли, что не забыл ее Алеша. Сегодня, узнав возлюбленную, Травин бросился догонять ее. Перед ней было лицо, вспыхнувшее от радости. Позже, в окне кареты, она видела, как оно исказилось от боли, но вместо того чтобы остановить возницу, девушка от радости захлопала в ладоши.

«Он будет любить меня вечно. Я буду всегда напоминать ему о себе», — дерзкая мысль не покидала Елизавету, когда она, высоко подняв голову, улыбаясь шла навстречу великой княгине.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — восторженно сказала, внимательно разглядывая ее, Елена Павловна.

Едва жена пришла в себя от трудных родов, Алексей зашел к ней в комнату и заявил:

— Спасибо, Татьяна, за сына. Доброго молодца принесла. Назовем его Иваном. В честь отца моего, — заметив удивление на ее лице, уже строже произнес: — Отец мой мечтал стать богатым, но так и умер в бедности. Его внук Иван Травин обретет богатство. Ему помогу я — отец его, Алексей Травин.

Довольный своей речью, он подоткнул одеяло на кровати, пригладил сбившиеся волосы у Татьяны и, ступая по дощатому полу, словно деревянными ногами, вышел из комнаты. Сердце бешено колотилось в груди. Был первый день апреля одна тысяча тридцать шестого года. У него родился первенец Иван!

Блуждая кругами по улицам Коломны, Алексей наткнулся на верстовой столб в виде гранитного обелиска на мраморном постаменте, с овалом солнечных часов. Отсюда начинался счет верстам до Петергофа. Поселение за Фонтанкой в прошлом веке считалось предместьем, Калинкиной деревней, потому и мост с романтическими каменными башнями и декоративными цепями назвали Калинкиным. Годы его строительства были обозначены на больших медных досках, с сокращениями: «Н» — начат в 1786, и «О» — окончен в 1788 году.

Травин частенько приходил сюда, как он выражался, «чтобы подышать морем». Неизвестно какими путями, плутая по закоулкам Коломны, свежий морской воздух лучше всего проникал сюда. Вот и сейчас он чувствовал его остроту, и голова, опьяненная радостью рождения сына, кружилась еще больше. В нее лезли самые несуразные мысли, которые Алексей не собирался сдерживать.

Вот видится, как он приходит во дворец Юсуповых, и Михайлов дает самостоятельную работу. Алексей выполняет ее с блеском, и архитектор поручает сделать несколько скульптур. После того как скульптуры устанавливаются в залах дворца, Михайлов просит продолжить реконструкцию и создать проект сооружений, прилегающих к главному зданию.

Алексей не пытается сдерживать фантазию. После решения архитектора Михайлова объединить русского художника с итальянцем Травин стал получать дополнительные навыки от лучшего мастера живописи по искусственному мрамору Антонио Виги. Было что перенять и у Пьетро Скотти, художника, тяготеющего в своем творчестве к теплым мягким тонам, предпочитающего мелкий цветной узор и изящные танцующие фигуры. Ему льстило, что работать доводится вместе с известными художниками. И задумка его нарисовать звездное небо в Большой ротонде никем не была отвергнута.

Подтачивала самолюбие собственная самооценка. Он не мог сказать себе, что Михайлов ему не доверяет, считает его талант малозначительным в сравнении с такими мастерами, как Виги, Скотти, Медичи, Торичелли. Обижался он вовсе не на архитектора — на самого себя, не сумевшего раскрыть свой талант полностью. В юные годы у него получались хорошие поделки, он мог бы скульптурой заняться. В голове Алексея созревало множество оригинальных проектов строений, в которых не было подражания ни итальянцам, ни французам, а жила в них русская душа с ее размахом и удалью.

Течение мысли прервала большая белая чайка, важно опустившаяся на верстовой стол. Казалось, птица не замечает человека. Ее маленькая головка с острым, чуть крючковатым клювом устремлялась вверх. По тому, как сидела она, едва ростопырив крылья, можно было понять: сделай шаг к ней — и она стремительно оторвется от столба. От неожиданности Алексей качнулся назад. Мысль об одинокой птице, забравшейся в поисках пропитания в город, появившаяся мгновенно, улетучилась. Все его внимание было обращено на то, как выглядит чайка перед взлетом.

«Почему бы не создать скульптуру птицы? Она еще не взлетела. Она только готова взлететь», — подумал он быстро, словно боясь потерять нить размышлений. Он видит ее с расправившимися крыльями, потом с едва трепыхнувшимися крыльями. Сосредоточивается на клюве, на голове и вдруг понимает: облик птицы должен быть величественнее.

«Нет. Это будет не чайка, а человек. Да, да, это будет мифологический Икар!» — чуть не кричит Травин и ускоряет шаг.

Сделать наброски Икара Алексею в тот день не удалось. Надо было спешить в Юсуповский дворец: срочно требовал к себе Михайлов. Скупо похвалив молодого художника за работу над плафонами в Большой ротонде и Зале Антонио Виги, он как бы между прочим заметил, что хотел поставить его на оформление интерьеров Античного зала.

— Рисунки утверждены князем Юсуповым. И чтобы никакой самостоятельности. Все как есть в точности передать, — сухо сказал он.

«Вырвался из-под опеки Виги, — подумал Травин и обрадовался набегающей мысли. — Вот и начинают исполняться мои мечты!»

— Чего улыбаетесь? — буркнул Михайлов. — Рано радуетесь. Я теперь как император буду с вами поступать: испортили — взыщу по всей стоимости.

К мысли об Икаре он в тот день так и не вернулся. Не вспомнил о нем и через неделю, и через месяц. Завершив работы во дворце Юсуповых, распростившись с Михайловым, Травин отважился проверить себя в ином виде искусства — архитектуре. На следующий день в Правление Императорской Академии художеств от него поступило прошение:

«Имея желание обучаться архитектуре и представляя присем рисунки опыта трудов моих, я покорнейше прошу Совет Императорской Академии художеств дозволить мне посещать художественные классы Академии и заниматься архитектурою под надзором профессора К. А. Тона, а также подавать на рисовальные экзамены свои программы. Свободный художник Алексей Иванович Травин. 1837 год марта, 29 дня».

В Академии с решением не замедлили. 6 апреля 1837 года он получил ответ. Свободному художнику Травину дозволялось посещать художественные классы и подавать на экзамены архитектурные программы, задаваемые академистам под надзором профессора Константина Андреевича Тона.

Тогда он еще не знал, что занятиям в архитектурном классе, как и мечте создать скульптуру Икара, не суждено было сбыться так скоро.

27 февраля 1837 года во дворце Юсуповых давали первый бал по случаю завершения переустройства здания. Танцевала французскую кадриль императрица Александра Федоровна. Блистала нарядами неподражаемая Зинаида Ивановна Юсупова, прогуливаясь по залам и гостиным под ручку с красавцем, русским богатырем императором Николаем Павловичем.

Юсуповы приехали в обновленный дворец незадолго до бала. Княгиня Татьяна Васильевна, ее взрослый сын Борис Николаевич, красавица невестка Зинаида Ивановна и девятилетний внук, названный в честь деда Николаем, — все эти дни вместе с Андреем Алексеевичем Михайловым осматривали помещения, нахваливая архитектора, сожалея, что не дожил до этого времени Николай Борисович Юсупов-старший, бывший инициатором перестройки здания.

Михайлов признавал: он вместе с князем задумывал композицию дворца. В спорах родилась идея центральной оси — Парадный вестибюль — Аванзал — Зеленая гостиная. Таким образом, залы, размещенные слева и справа от этой оси, получились равновесными. Несмотря на то что в передней анфиладе нет единой точки восприятия, нет ее начала, композиция не рассыпается. Ее стягивает смещенная к окнам ось анфилады с прямоугольными помещениями, которые подчеркивают театральность ампирных интерьеров.

Во время бала архитектора засыпали вопросами. Чаще всех к нему обращался князь Алексей Федорович Орлов, задумавший заняться переустройством своей квартиры у Красного моста. Он умышленно уводил подальше от других Андрея Алексеевича, чтобы в тишине апартаментов никто не мог им помешать.

В какой-то момент князь, оставшись один в Большой ротонде, заметил фрейлину, задумчиво разглядывающую купол.

— Не обессудьте, я подумал, вы заблудились, — витиевато начал он вкрадчивым голосом.

Фрейлина вздрогнула. Узнав князя, улыбнулась:

— Вы правы. Заблудиться здесь проще простого. Но я расположение залов хорошо знаю, бывала во дворце не раз, когда шли работы.

— Вот как? — воскликнул Орлов. — А я тут архитектора терзаю. Оказывается, есть и без него люди, сведущие в искусстве.

— Ну что вы, — кокетливо отмахнулась она.

— Нет-нет, милая. Теперь вы от меня никуда не денетесь, — покрутил пальцем возле носа Орлов. — Сами сказали, ходили сюда ранее. Значит, интересовались. А кто просто так будет глазеть на незавершенные работы? То-то и оно — знаток искусства.

Елизавета покачала головой. Она знала — Орлов не отступит. Сама проболталась. Надо было что-то отвечать.

— Я действительно люблю живопись. Особенно плафонную роспись, — начала девушка, неторопливо подбирая слова. — А здесь, как я узнала, архитектор Михайлов собрал лучших мастеров. Они меня заинтересовали. Точнее, один — наш, русский художник. Он состязался в искусстве с итальянскими мастерами и преуспел. — Елизавета подняла руку к куполу. — Этот плафон сделан им.

— Похвально, похвально, — похлопал в ладоши князь. — Я всегда был такого мнения — жена великого князя Михаила великая княгиня Елена Павловна умеет подбирать в свой штат не только красивых, но и умных барышень. Вы достойное тому подтверждение.

— Да будет вам, — смутилась Елизавета.

— Вижу, не притворяетесь. Молодцом! — пробасил Орлов. — Только мне этого мало. Я, знаете ли, все мечтаю квартиру обновить, но мастера хорошего найти не могу. Может, вы мне, голубушка, подскажете, — хитровато улыбнулся генерал от кавалерии.

— Травина и возьмите, — вырвалось у нее. — Он княжну Ольгу Николаевну в ее совсем юном возрасте рисовал. Много заказов выполнял по заданию в бозе усопшей Марии Федоровны. Делал роспись в Троицко-Измайловском соборе и вот это, — она снова посмотрела на купол, — это тоже его работа.

— Видать, знакомый, — прищурился Орлов, заметил беспокойство на ее лице, замахал руками. — Что вы, что вы, не смущайтесь. Это я так, для подтверждения вашего в надежности человека, к которому обращаться буду.

— Алексей Федорович! — женский голос заставил его пре рваться. Лицо Орлова исказилось недовольством. Он обернулся. Изменил гримасу и любезно проворковал:

— Ах, Ольга Александровна, голубушка, я только о вас подумал, и тут вы!

Откланявшись Елизавете, он быстрым четким шагом направился к жене. Ольга Александровна даже не посмотрела на фрейлину. Подождав, когда муж приблизится на расстояние вытянутой руки, она развернулась и вышла из зала.

«Вот так, из-за тебя, Травин, я опять попала в неприятную историю», — с горечью подумала Елизавета и подняла голову к куполу, словно там, за золотыми звездами, прятался ее Алексей.

…В танцевальном зале ея величество танцевала кадриль. Как вспоминали потом, «она скользила по паркету, как плавает в небе облачко, гонимое легким ветерком».

Закончился котильон, и музыка заиграла польский. Княгиня Зинаида Ивановна взяла под руку государя и повела его к одной из боковых зеркальных стен.

Гости под звуки польского прошли в столовую и уселись за ужин. Сквозь стол будто прорастали померанцевые деревья. Вдоль всего стола лежало зеркальное цельное, оправленное в золото, плато и обхватывало стволы деревьев. На плато стояли саксонские и китайские куколки и северные вазы с цветами и фруктами в блестящем, как бриллианты, хрустале, и конфеты.

Проходя по улицам Коломны, Травин присматривался к вывескам. Над входом в булочную висел большой золотой крендель. Издалека видно: в доме торгуют хлебом. Вот рог изобилия, из которого сыплется разная сдоба — заходи и покупай кондитерские изделия. Торговля мясом узнавалась большой золотой головой быка или барана с золотыми рогами.

Особое внимание его привлекали магазины, являющиеся поставщиками двора его величества. По краям вывесок изображались многочисленные двуглавые орлы, короны, медали — награды за образцовую поставку товара для царского двора.

Рассматривая вывески, Алексей с сожалением вспоминал: очередной разговор, состоявшийся вчера со свекром, опять завершился безрезультатно — не удавалось убедить его открыть в Коломне магазин москательных товаров. Казалось бы, чего проще — краска, кисти малярные, лак и другие товары, используемые художниками и строителями при отделке интерьеров зданий, с каждым годом пользуются все большим спросом. Но где они? В центре два-три магазина и все? А если подобрать хороший ассортимент, найти поставщиков зарубежных и своих, чтобы оптом, да с хорошим качеством товар был, то можно и попробовать заключить договор с Императорской Академией художеств, Строительной конторой.

Лаврентьеву, купцу третьей гильдии, конечно, было куда сподручнее кондитерскими изделиями торговать. Дело привычное. Поставщики надежные. Есть свои покупатели постоянные. К большому богатству он, как и отец его, не стремился. Благо на жизнь хватало. Вот и противился, каждый раз обещая Травину подумать над его предложением.

Сегодня в назначенное время — в два часа по полудю Травин должен был встретиться с художником Хруцким возле Никольской церкви с тем, чтобы вместе пройти к купцу Лаврентьеву. На Ивана Фомича Алексей возлагал большие надежды. По сути, он и был инициатором открытия лавки москательных товаров. У Хруцкого — знакомые в руководстве Строительной конторы. Он обещал Травину переговорить и в Совете Академии художеств насчет заключения договора по поставке кистей и красок.

Свернув на Николаевскую улицу, Алексей увидел высокую чуть сгорбленную фигуру художника. Хруцкий нервно прохаживал взад-вперед, заложив руки за спину, временами поглядывая по сторонам.

«Он нервничает? Я же не опаздываю», — удивился Травин и прибавил шагу.

Хруцкий заметил его на расстоянии метрах в ста и сразу бросился навстречу. По мере его приближения Травин ощущал — произошло нечто неординарное.

— Лаврентьев… — едва вымолвил он, и Алексей понял все.

— Когда? — вымолвил он, понимая ненужность вопроса.

Хруцкий пожал плечами.

Выкатившееся из-за тучи солнце высветило на его лице следы от слез. У Алексея зажгло в глазах, и он почувствовал, как по щекам скатились горячие капли слез.

Татьяну он застал возле постели отца. Рядом с ней, ухватившись за руку матери, стоял сын Иван.

«Маленький, а понимает, что горе», — с нежностью подумал Алексей о первенце.

Ваня обернулся, внимательно посмотрел на отца и, вздохнув, снова перевел взгляд на возвышающееся над кроватью тело купца Лаврентьева. Алексею почудилось, будто во взгляде ребенка он прочел укоризну, дескать, где же ты был, когда дед умирал?

Травин перечитывал текст, перед тем как передать его в канцелярию:

«В Совет Императорской Академии художеств от свободного художника Алексея Травина. Прошение.

Всепокорнейше прошу Совет Императорской Академии художеств дозволить мне заниматься лепкою с натуры в скульптурном Академическом классе во время нынешнего лета. Свободный художник Алексей Иванович Травин»

Его толкнули в плечо.

Запнувшись на последнем слоге, Алексей сердито буркнул:

— Чего надо?

Обернулся, и улыбка пробежала по лицу:

— Иван Фомич! Где это вы пропадали?

— Нет, это где вы пропадали, милейший? — не согласился с такой постановкой вопроса Хруцкий.

— Я — вот смотрите, заявление подал в скульптурный класс, — Травин протянул лист бумаги.

Хруцкий укоризненно покачал головой:

— Зря ты так, Алеша, то на архитектора учишься, то на скульптора. Не надо себя распылять. Занимался бы чем-либо одним. Скажем, плафонной живописью или рисунками с натуры маслом. У тебя и то и другое получается. Знаю, — он предупреждающе поднял руку. — Не перебивай. Знаю, в одна тысяча тридцать восьмом году серебряную медаль второго достоинства получил за рисунок с натуры, а через год — за рисунок плафона. Заметили. Оценили. Вот и двигался бы дальше, коли все в гору идет.

— Сам-то как? — не желая обсуждать больную тему, спросил Травин.

— В прошлом году был удостоен звания академика живописи. Формулировка интересная: «как известного Академии отличными трудами в портретной, пейзажной и особенно живописи плодов и овощей». Годом раньше у меня золотая медаль была. Вот тебе пример — не метался от одного вида искусства к другому, рисовал натюрморты, эти самые овощи, фрукты да цветы, и стал академиком. Мотай на ус, Алеша! Ой! А чего это ты усы сбрил?

— Я теперь бороду отпускать буду, — пробурчал Травин. — Сам знаешь, коммерцией занялся, а коммерция, брат, дело такое, надо важность на себя в первую очередь напускать.

— Все же таки добились перевода наследства на твое имя? — улыбнулся Хруцкий.

— Нет пока. Оно на Татьяне. А Татьяна моя жена, — сказал Алексей, но заметил сомнение на лице Ивана Фомича и заторопился с объяснениями: — Я уже и без того начал действовать. Пока ты где-то пропадал, договорился с купчихой Рабыниной взять из лавки ее, находящейся в управлении приказчика купца Ширкина, москательный товар: краску, кисти и всякое другое, на свое усмотрение.

— Ты погодь, Алеша, погодь, — Хруцкий постучал его по груди. — Во-первых, в компаньоны я к тебе не собирался. Не мое дело коммерция. Во-вторых, если обещал помочь в сбыте товара, не отказываюсь и сейчас. А в-третьих — зачем спешишь?

— Как это куда спешу, голубь вы мой! — воскликнул Алексей. — Столько времени потеряно. Сколько дум передумано. Я ведь за три года, считай, ничего дельного и не нарисовал. Пробовал птицу создать, Икара своего, не получилось. Занимаюсь Икаром, а на уме — как быстрее деньги взять да полки магазина заполнить. Ведь пустует помещение, которое раньше у тестя под торговлей было. Надо заполнять скорей.

— Что же ты творишь, Алеша? — сокрушенно покачал головой Хруцкий. — Я хоть и не понимаю в сем деле ничего, но вижу, ты опрометчиво поступил, когда торговлю тестя свел на нет. Поторопился. Отсюда и убытки. Неужели не с кем было посоветоваться?

— Так за тем я к Рабыниной и пошел, — набычился Травин, словно бодаться собрался.

— И она тебе предложила товар в рассрочку получить от нее?

— Предложила.

— Позволь полюбопытствовать — а на большую сумму?

— На пять тысяч серебром.

— Ого!

— Чего удивляться? Если уж торговать, то торговать.

— Картину писать надо. Талант у тебя. А ты — торговать. Я ведь думал, это будет как некое подспорье, а ты… — сокрушенно покачал головой Иван Фомич и, вдруг насторожившись, спросил. — Скажи честно, как на духу: ты деньги уже взял у этой самой Рыбиной?

— Ты не дразнись. Не Рыбина она, а Рабынина, — огрызнулся Алексей.

— Какая разница, — махнул рукой Иван Фомич.

— Большая. Она уважаемый человек. Ее в округе все знают, — сердито заметил Алеша.

— Так взял товар-то?

— Сейчас из Академии поеду прямо к ней, буду отбирать.

— Может, погодишь малехо?

— Устал я ждать, Иван Фомич. Так ведь и жизнь пройдет, — попытался улыбнуться Алексей, и оживился. — А то давай со мной?

Хруцкий ничего не сказал. Покачал головой и, что-то бурча под нос, направился к парадной лестнице.

Осторожно, боясь задеть мольберт, Татьяна с мокрой тряпкой прошла к окну. Алексей поморщился, но перечить жене не стал, перенес на стол модель дворца и почти готовую фигуру Икара. Он вновь склонился к тетрадке, а она, раскрыв окно, неторопливо и тщательно стала протирать стекло, залепленное мухами и комарами.

Супруги не разговаривали с утра. Алексей упрекнул жену, что она скаредничает, не отдает деньги, полученные в наследство от отца. Татьяна же обвинила его в неграмотном ведении дел в лавке по продаже москательных товаров. Конец их спору положил маленький Иван, разревевшийся в тот момент, когда родители стали кричать друг на друга.

Теперь Ваня сидел в своем углу за самодельным столиком, внимательно рассматривая лист бумаги, разрисованный красками. Краска была на руках и лице малыша. Он то надувал щеки, то втягивал их, словно рассуждая, какие еще штрихи добавить к своему произведению. Изредка малыш отрывал взгляд от бумаги, искал глазами родителей, и, найдя их, вновь принимался за дело.

В дверь постучали. Сердито глянув на мужа, Татьяна слезла с окна и прошла к выходу.

— К тебе Ободовский, — надтреснутым голосом сказала она, проходя мимо стола.

— Самовар бы поставила, — буркнул Алексей.

— Видишь, занятая я. Справлюсь — поставлю, — ее лоб наморщился, губы надулись.

— Ты хоть при Платоне виду не подавай. Ссора — наше дело семейное, — миролюбиво шепнул он и, поднявшись от стола, отправился навстречу другу.

— Опять ругались! — воскликнул Ободовский.

— С чего это ты взял? — удивился Алексей.

— Так ведь Татьяна, как меня увидела, сразу убежала, — он развел руками, дескать, разве не догадаешься. — Все о деньгах спорите? — не унимался он, посматривая то на мужа, то на жену. — По мне так зря ты все это затеял, Алексей Иванович. Жили бы спокойно. Рисовал бы, программы академические выполнял, гладишь и академиком стал. Вон Хруцкий! Что у него? Яблоки, огурчики, помидорчики, цветочки… Однако ж академик! Да, чуть не забыл, — с его лица слетела улыбка. — Уехал наш Иван Фомич к себе на родину, в Белоруссию.

— Как уехал? — нахмурился Травин. — Он мне обещал помочь.

— Чего обещал? — насторожился Ободовский.

— Сбыт моим москательным товарам наладить в Строительную контору, в Академию художеств, — понурясь, сказал Алексей.

— Ох уж эта коммерция, — покрутил головой Ободовский, словно пытаясь выбраться из высоких крахмальных воротничков рубашки. — Люди искусства, художники, от которых ждут достойнейших работ, занимаются черт знает чем. — Он оглянулся на Татьяну. — Вы уж извините. Разволновался. Вырвалось, — и снова к Травину. — У тебя талант, Алеша, я тебе об этом еще в Галиче говорил. Ты это подтвердил и в Троицко-Измайловском соборе, и во дворце Юсуповых. Так чего же способности свои губишь?

— Ничего я не гублю, — процедил сквозь зубы Алексей. — Торговля должна помочь мне осуществить грандиозные проекты. Без денег мне просто дальше не сдвинуться.

— Что это за проекты? — насторожился Платон.

— Вон, смотри, — Травин прошел к окну. Взял со стола и снова поставил на место макет дворца. — Понимаешь ли, архитектура — это искусство, имеющее тесную связь с живописью, скульптурой. Она не менее занимает мой ум и соображения, — продолжал он, с любовью посматривая на творение рук своих, приближаясь к О бодовскому. — Я посвящал много времени ей: усердно занимался чертежами, планами, следил и изучал свайную бойку, каменную кладку и замечал ошибки в окончании многих работ. Но чтобы отразить знания свои в архитектуре, я предпринял усилия сделать в эскизе модель дворца и представить его на суд Академии. До сих пор не хватало ни времени, ни средств моих выполнить эту модель так, как я желал.

— Извини, я, может, и не понимаю в архитектуре, как ты, но мне не понять, что ты хотел отразить в этом, скажу честно, оригинальном строении. Тут нет привычных глазу стилей барокко, рококо, — с сомнением в голосе высказал свое мнение Платон.

— В том-то и дело! — воскликнул Алексей. — Меня на мысль навел архитектор Михайлов второй. Точнее, не он, а то, что я увидел во дворце князя Юсупова. Это сознательная ограниченность выразительных средств, лаконизм в архитектуре. Оказывается, разнообразие можно создавать, играя сменой цветов. В русском ампире дворца Юсуповых, — он подошел к столу, нагнулся над главным корпусом своего здания, словно пытаясь заглянуть внутрь его, — для создания торжественности, парадности избираются контрастные тона: позолота с яркими цветами — синим, зеленым, красным, которые сочетаются с пышными плафонными росписями дворца.

В творчестве Андрея Алексеевича меня поразила смелость. Он не следовал строго канонам замечательных образцов древности и современности, а пытался донести свое видение этих образцов. Благодаря такому подходу Танцевальный зал прост и наряден, отчего создается видение легкости. Большая ротонда, закольцованная колоннами, призывает к серьезности, а при взгляде на купол ощущаешь бесконечность. При одновременном открытии дверей Банкетного и Танцевального залов, стоящие друг против друга в дальних концах большие венецианские зеркала создают впечатление бесконечности пространства.

Пространственность, воздушность, бесконечность видится везде. Михайлов пристроил к небольшому зданию дворца слева и справа всего два одноэтажных флигеля, возвел садовые павильоны и ряд дворовых построек. На месте сквозного проезда создал вестибюль с мраморной лестницей. Парадный вход выделил тосканскими колоннами и переделал анфиладу парадных помещений второго этажа. Таким образом зодчий превратил небольшой особняк в роскошный дворец с парадными и приватными апартаментами.

Он поправил макет дворца. Отошел от стола на несколько шагов.

— Смотри! — продолжал Травин с новой силой. — Главный корпус и выступы здесь шире обычного. Пространный барельеф главного корпуса во фронтоне резко и отчетливо выражается аллегорическими фигурами и атрибутами могущества, силы, славы и посвящается России. Барельефами над карнизом и антиком я полагал бы выразить победы, завоевания и принятие Россиею под свой покров и пространство другие народы.

— Теперь понимаю, — неуверенно сказал Платон, подходя ближе и рассматривая модель дворца.

Он уже собрался было отойти от стола, как внимание его привлекло лепное изображение человека с чертами птицы, ранее закрывавшееся контурами дворца.

— Это и есть твой Икар? — спросил Ободовский, слегка дотрагиваясь до крыла.

— Осталось чуть поправить. Отнесу в Академию. Глядишь, золотую или серебряную медаль получу, — самодовольно усмехнулся Травин.

— Достойный экспонат, — причмокнул Платон.

— Больше хвастать пока нечем, — задумчиво произнес Алексей, но сразу спохватился. — Что это все я да я! Помнится, мы с тобой на спектакль ходили по пьесе одной. Дай бог памяти, «Дон Карлос» называется. На главной роли Василий Андреевич Каратыгин был. Судя по афишам, ты этих пьесок уже испек немалое количество штук. Когда в очередной раз на спектакль пойдем? Я бы желал опять на Каратыгина.

— Советую «Велизария». Пятиактная драма в стихах. Завтра можно и сходить. Я как раз свободен, — улыбнулся Платон.

— На двоих контрамарки возьмешь? Хочу Татьяну ублажить. Ради этого к теще на поклон схожу, чтобы с И ваном посидела, — как можно тише сказал Алексей, краем глаза косясь на жену, присевшую в углу к сыну.

— Чего же не взять, — пожал плечами Ободовский, улыбнулся. — Ты это правильно решил, жену на публику вывести.

Они еще постояли возле стола. Перекинулись незначимыми фразами. Между делом поговорили о погоде, вспомнили Хруцкого. Если бы не Татьяна, еще неизвестно, сколько бы говорили. Она их окрикнула, и друзья с радостью поспешили к столу.

После ужина Травин вызвался провожать друга. По поведению Ободовского он давно замечал, что другу не терпится что-то рассказать ему, но тот не решается поделиться новостью в присутствии Татьяны.

— Меня пригласили преподавать русский язык их императорским высочествам великим князьям Константину, Николаю и Михаилу Николаевичам и великой княжне Александре Николаевне, — стараясь как можно тише сказал Платон, едва они оказались за дверью.

По тому, с какой таинственностью была произнесена эта фраза, Алексей сразу понял — впереди его ждет не менее интересное сообщение. Он даже сжал друга за локоть, да с такой силой, что Платон застонал от боли.

— Ее видел, — прошептал Ободовский, хотя они находились уже вдалеке от дома.

— Елизавету! — воскликнул Травин и обернулся к дому.

В окне квартиры виднелся силуэт Татьяны. Она неторопливо натирала стекло. Алексею показалось, когда он назвал имя Лизы, жена вздрогнула, перестала водить тряпкой и внимательно посмотрела на него.

— Елизавета сама ко мне призналась, — доверительно продолжал Ободовский. — Я бы ее не узнал. Была худенькая девушка, а тут такая женщина! Красавица! Но держится просто. Она фрейлиной у жены великого князя Михаила Елены Павловны.

— Рассказывай, — нетерпеливо дернул друга за рукав сюртука Алексей, едва тот сделал паузу.

— Рассказываю, рассказываю, — поспешил Платон. — Благодарила она тебя за то, что помнишь. За плафон со звездным небом. Восхищалась твоим талантом. Сказала еще, разговор имела с князем Орловым, и тот собирался тебя пригласить к себе на квартиру. Ему там надо плафон нарисовать и еще кое-что.

— Во-о-т как, — Травин гордо задрал подбородок.

— Не зазнавайся, — одернул друга Платон. — Год-два в коммерции побудешь, последние способности растеряешь.

— Не учи! Рассказывай, — оборвал его Алексей. — Спросил у нее, почему прячется от меня? Говори: спросил? Да не молчи ты! Вы с ней долго говорили? О чем? Про что она спрашивала? Интересовалась мной? А? — он путался в словах, повторялся, начинал и обрывал фразы, пока не выдохся и не произнес полным надежды усталым голосом. — Может, просьбу передашь, чтобы сказала, где и когда я мог бы повидать ее?

— Она сама просила меня об этом, — усмехнулся Ободовский.

— Значит я… — испугался Алексей.

— Да. Ты называешь мне место и время встречи, — едва повел губами Платон.

— А по-другому нельзя? Ой! Что я говорю? — Алексей потряс головой, зажмурился. — Сейчас. Дай подумать. Так, так. Завтра можно?

— Завтра? Ты все позабыл, Алеша! Завтра мы с тобой и твоей женой Татьяной идем на спектакль «Велизарий», где главную роль играет Василий Андреевич Каратыгин, — нахмурился Ободовский.

— Спектакль в другой раз, — торопливо проговорил Травин.

— У меня потом долго не будет свободного времени. Выбирай для свидания другой день, — категорично заявил Ободовский.

— Тогда третьего дня. Вечером. Пять пополудни возле входа в Троицко-Измайловский собор, — осторожно сказал Травин.

Возвращаясь в дом, Алексей чувствовал горечь стыда. Он не знал, как посмотрит в глаза Татьяне, что скажет ей. Ему казалось, она взглянет на него и все поймет. Алексей не умел врать. Еще в детстве это заметила мама. Она говорила, Алеша прячет глаза и краснеет, когда только обмануть собирается.

— Погода сегодня замечательная! — с порога громко заявил Алексей, пытаясь изобразить на лице беззаботную улыбку. — Хватит, Татьяна, дуться. Ивана снаряжай. Пойдем, погуляем.

«Бедновато живут», — первое, о чем подумал Травин, увидев здание Коммерческого суда. Мысли о бедности судебной системы укреплялись у него по мере прохождения по помещению, где должно было состояться разбирательство по иску к нему купчихи Авдотьи Рабыниной. Они даже не поколебались с появлением председателя суда и его товарища в новенькой форме из добротного темно-зеленого сукна.

Алексей отчасти был прав. Прошло чуть больше десяти лет, как Вексельный комитет издал «Общее учреждение Коммерческого суда» и «Устав Торгового судопроизводства», определившие на тридцать с лишним лет законодательную основу деятельности коммерческих судов в России. Еще ранее император Николай Первый, подписывая высочайший рескрипт, повелел благоприятствовать удобнейшему способу разбору споров. Далее финансовую сторону существования судебной власти повелели решать самим, дескать, суд коммерческий и ему видней, каким образом добывать деньги на свою деятельность и содержание персонала.

Из представленного министерством юстиции списка юристов отбирались кандидаты в члены Коммерческого суда от правительства сроком на 4–6 лет. Затем эта процедура повторялась в особых выборных собраниях петербургского купеческого, мещанского и ремесленного сословий и Охтинского пригородного общества. Сформированные списки направлялись в министерство юстиции, затем в Высочайшее учреждение. Такой строгий отбор гарантировал высокий авторитет судей, поскольку именно доверие к суду — основа обычного права.

Травину не нравилось открытое попрание своих прав. Он продолжал строить догадки, предполагая, что истица Рабынина задобрила судью и теперь выиграет процесс. От вручения повестки до появления в суде отводилось пять дней, и в этом он видел явный намек на возможность негласно переговорить с судьей, обсудить с ним выгодный исход дела.

Начало заседания складывалось в пользу ответчика. У купца Ширкина, представлявшего интересы Авдотьи Рабыниной, не было ни счетов, подписанных Травиным, ни подробной, ни произвольной записки в коммерческих книгах о том, что в 1841 году художником было взято из его лавки товара на 2226 рублей 48 копеек серебром. Ширкин представил домашние тетради и черновики с вырванными листами, в которых без всякого порядка и формы велись разноречивые записи об отпуске товара. Члены Коммерческого суда, побывавшие у купчихи Рабыниной, подтверждали недостаточность улик. К тому же свидетели истицы давали разноречивые показания, а некоторые из них совсем не подтверждали обвинения.

Ответчик же, наоборот, представил счета на товары, показывающие уплату долга и остаток за соответствующий год и определенный период времени. Судье была передана записная книжка Травина, где, как он и указывал, на листе 26 было отмечено, что 1 декабря 1844 года приказчик купчихи Александр Иванов получил оставшиеся после всех расчетов триста пятьдесят рублей долга.

Травин настороженно прислушивался к голосу судьи:

— …Так как иск подан в Коммерческий суд без представления законных доказательств, предписанных Сводом законов Х тома статьи 2321 и XI тома Устава Трудового судопроизводства статей 1434 и 1463, которые бы имели основания для обвинения ответчика…

Радостное волнение пробежало по телу Алексея.

— …С другой стороны, суд не удовлетворен показаниями ответчика, представленными в одностороннем порядке и не имеющими подтвержденного согласия стороны обвинения, — продолжал монотонным голосом судья.

— Не имеющими подтверждения показаниями? — с удивлением повторил следом Алексей и возмутился. — Какие же еще документы требуются? Подтверждение такое было. На этом настаивали свидетели. Об этом говорил представитель суда, проверявший достоверность иска Рабыниной.

Он бросил взгляд на скамейку. Купец Ширкин сидел с каменным лицом, прямой, словно свеча, как и в начале заседания. Рядом с ним о чем-то перешептывались свидетели. Они недоумевали.

— Я опротестую несправедливое решение. Я до государя дойд у, — с негодованием возразил Алексей, оглядываясь на зал, где сидели малочисленные посетители, словно надеясь найти у них поддержку.

— Ответчик Травин! Вас просили встать и ответить на вопрос: подтверждаете ли вы под присягою отрицание своего долга? — послышался громкий голос судьи.

— Какая такая присяга? — вырвалось у него.

— Я еще раз повторяю лично для вас: подтверждаете ли вы присягою отрицание своего долга? — недовольным голосом произнес судья.

— Да что вы все, сговорились? — едва не выкрикнул Алексей, чувствуя, как жар все больше и больше распекает его щеки. На какое-то мгновение он оказался в тихом скверике рядом с Троицко-Измайловским собором. Перед ним, прикрыв лицо черной вуалью, стояла Елизавета. Сквозь мелкую сеточку вуали он видел ее недвижный взгляд. Вот губы ее едва шевельнулись, и она повторила: «Я обязуюсь обеспечить твоей жене и детям безбедную жизнь до самой их смерти».

— Нет! — очнувшись от забытья, выкрикнул Травин.

Его голос эхом отозвался в зале. Каменное лицо купца Ширкина дрогнуло, вытянулось, и впервые за время заседания на нем появилась улыбка. Прекратили шептаться и настороженно посмотрели на него свидетели.

— Прошу объяснить причину отказа решить дело присягою, — спросил судья, и Алексей вдруг почувствовал сомнение в его голосе.

«А! Вот вы как! Стоило твердо заявить — и суд взад пятки», — обрадовался Травин.

Он бросил на судью взгляд полный негодования. Однако пожилой мужчина не смутился. Он усмехнулся и, сердито сверкнув глазами, сухо произнес:

— Высокий суд требует от вас объяснения!

— Поясняю, что к выполнению клятвы приступлю не прежде, когда она будет признана судом необходимою и соответственною постановленным в законе правилом, — отчетливо произнося каждое слово, ответил Травин.

— Можете занять свое место, — бросил судья.

Алексей с удивлением смотрел на мужчину в мантии. Он ждал — сейчас судья приступит к изложению пояснений о необходимости присяги, и после того как он поклянется, рассмотрение дела закончится. Но разъяснений не последовало. Судья вызвал к ответу истца.

«Перенесут на следующий день, — продолжал успокаивать он себя. — Правда на моей стороне».

Мысль о благополучном исходе дела еще не покинула голову Алексея, как в тишине зала отчетливо прозвучали слова клятвы, произносимые Ширкиным.

Дальше все происходило быстро. Ширкин сел на место. Судья зачитал решение суда, которым Травин объявлялся должником и должен был в течение 24 часов через полицию передать всю отыскиваемую сумму.

Травин себя не контролировал. Он попытался пройти к судье и выразить несогласие на принятие присяги Ширкиным, ведь отзыва на свой отказ он не получал. Между ним и судьей встал присяжный пристав. Он попытался оттолкнуть пристава, но получил предупреждение: в случае продолжения активных действий будет арестован. Тогда Травин бросился к свидетелям. Он просил их принять участие в поисках справедливости. Из этого полуобморочного состояния его вывела секретарь суда, которая объяснила Алексею о праве ответчика подать апелляцию на решение суда.

Какое-то время, выйдя из помещения, он шел, не контролируя себя. Текст апелляции складывался в голове мучительно тяжело. Иногда ему казалось, веских доказательств нет, все документы, представленные на суде, не имеют значения. Травин напрягал мозг и снова начинал вспоминать ход судебного разбирательства, выискивая в нем ошибки судьи.

«Они без моего согласия допустили Ширкина к присяге. Это нарушение. Надо посмотреть, какая статья, какой том… Я по званию своему не принадлежу к торговому сословию. Значит, противу меня партикулярные записки, неподписанные отчеты или даже домашние книги не могут быть приняты за доказательство в противности Свода законов», — обрывки мыслей придавали ему уверенность, и уже скоро на лице Травина появилась улыбка и он стал весело посвистывать.

Троицко-Измайловский собор вырос перед ним неожиданно. Травин скользнул взглядом по пятиглавию храма, любуясь росписью золотыми звездами по голубому фону, перебрал колонны портиков коринфского ордера, выделяя из глубины бронзовые фигуры ангелов. Попытался задержаться на торжественном убранстве, но глаза его, независимо от воли, уже искали тот уголок сквера с молодыми липами, где совсем недавно, накануне заседания суда, он встречался с Елизаветой.

В день, назначенный Травиным, встреча с Богдановой не состоялась. Через Ободовского она просила передать, что вынуждена сопровождать жену великого князя Михаила в Москву. По возвращении ее в столицу встречу переносили еще раз.

Алексей прибыл в сквер, разбитый рядом с Троицко-Измайловским собором раньше назначенного времени. Прогуливаясь по пустующим дорожкам, пытался вспомнить, как десять лет назад вместе с Тимофеем Алексеевичем Медведевым расписывал купол храма.

Он запаниковал и замер, приоткрыв рот, когда, отделившись от ствола молодой липы, на дорожку вышла незнакомая женщина с вуалью на лице. В своем воображении он все еще представлял молодую Лизу девушкой с большим бантом, из-под которого выбивались черные вьющиеся волосы.

Дама приближалась. Длинное серое платье с опущенной линией плеч, объемными и сильно расширенными в верхней части рукавами подчеркивало стройность фигуры и делало ее выше ростом. В туфельках без каблуков, с узкими носами и лентами, крест-накрест обвязывающими ноги, она ступала легко, и казалось, порхала над землей. Из-под сбившейся набок шляпки выступали упрямые завитки волос.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки. Алексей намерился приблизиться, но Елизавета укоризненно покачала головой, и он вынужден был отступить назад.

— Мы встретились как чужие люди, — сказал он с горечью в голосе, осознавая, что перед ним стоит совершенно другая женщина.

— А ты представлял нашу встречу иначе? — тихо спросила она, слегка приподнимая вуаль.

— Иначе, — выдохнул Травин, понимая, он на самом деле встретил здесь не Лизу, а незнакомую женщину.

— Странный ты человек, Алеша, — Елизавета шагнула к нему, коснулась рукой его головы. — Время идет, а все остаешься тем же мальчишкой.

— У меня профессия такая, — улыбнулся он.

— Нет. У тебя характер такой, — нравоучительно поправила она, слегка потрепав ему челку.

«Лиза стала совсем другой», — с сожалением подумал он, но сказал совсем не то, что подумал:

— Да и ты мало изменилась.

— Неправду говоришь, Алеша! Я старше своих лет. Моя жизнь в кругу царской семьи сделала меня совершенно другим человеком, — сказала быстро она и подняла вуаль.

Едва сдержав себя, чтобы не воскликнуть от изумления, Травин потупил взор.

— Нет! Ты смотри, — сказала Елизавета с глазами, полными слез.

— Я и не отворачиваюсь, — попытался оправдаться Алексей, проводя ладонью перед глазами, словно снимая ошеломившее его видение.

Она вдруг встрепенулась, шагнула к Травину, заглянула ему в глаза и, обдавая горячим дыханием, прошептала:

— А такую Лизу ты любить не можешь?

Алексей зажмурился.

— Нет. Ты смотри мне в глаза и отвечай: можешь такую Лизу любить? — она тряхнула его за плечи, а потом отступила.

— Ты красива, — сказал простодушно Алексей. — Тебя невозможно не любить.

Елизавета улыбнулась. Ей удивительно шла улыбка. Белое нежное лицо с близко посаженными к маленькому носику серыми с зеленым отливом глазами напоминало ему греческую богиню красоты Афродиту. Завороженный, он мог бесконечно любоваться ею, как любуются художники выбранной для сеанса натурой, прежде чем приступить к изображению ее на полотне. Но в то же время как художник Травин понимал: в ее улыбке не было обаяния, смутившего много лет назад молодого галичского парня.

Заметив, что она производит впечатление на Алексея, увидев его восторженный взгляд, Елизавета пошла в наступление. Она снова шагнула к нему, взяла за плечи и, крепко сжимая их, медленно, но четко произнесла:

— Алеша! Скажи, пожалуйста, мне, на что ты надеялся, когда искал со мной встречи?

Вспоминая о Елизавете, желая увидеть ее, Алексей никогда не задавался таким вопросом. Ему просто хотелось побыть вместе, поговорить, вспомнить прошлое. И в то же время в нем жило чувство вины — он все не мог простить себе, что растерялся, когда узнал о несчастье, обрушившемся на Лизу.

Сейчас рядом с ним стояла женщина, во многом превосходившая его по богатству, красоте, влиянию в обществе. Как ни парадоксально, благодаря случившемуся несчастью она стала фрейлиной. И было бы сейчас неуместно сожалеть о том, что он не приехал в столицу и не увез любимую в уездный городок Галич.

«Она снова, как в юные годы, испытывает меня», — с опаской подумал Травин, чувствуя себя скованным.

Словно поняв, что доставляет ему неудобство, Елизавета отпустила Алексея, но не отошла. У него возникло острое желание поцеловать ее. Но остановил вопрос: кто она теперь для него?

Елизавета вдруг стала рассказывать историю, как после пожара оказалась у дальних родственников, а потом в Зимнем дворце. Алексей внимательно слушал ее до того места, как Лиза попала во дворец. Дальнейшая жизнь девушки его не интересовала. Лишь местами, где среди вороха воспоминаний о жизни царской семьи вдруг оказывался эпизод, связанный с ним, Алексей настораживался, стараясь не пропустить ни одного слова. Все остальное время он просто всматривался в ее лицо, стараясь найти в нем знакомые черты.

В какой-то момент ему стало не по себе — он вдруг подумал о Татьяне, которая должна была вот-вот родить ему третьего ребенка. Сегодня, проводив мужа до двери, она попросила долго не задерживаться.

— У меня плохое предчувствие, — сказала Татьяна, тяжело дыша, оглядывая всего его, словно прощаясь навсегда.

— Я скоро буду, — торопливо ответил он, отворачиваясь, чтобы не видеть мокрые от слез глаза жены.

«Знала бы она, куда я пошел», — рассеянно подумал он и попытался вновь вслушаться в плавную речь Елизаветы.

— …И тогда статский советник Михаил Сергеевич Борщов сделал мне предложение, — эта фраза сразу насторожила его.

— Так, выходит, ты замужем? — растерянно спросил Алексей, прерывая рассказ.

— А ты думал, что я все еще жду, когда ты исполнишь свое обещание, которое дал в Галиче перед моим отъездом в столицу, — усмехнулась она и, закрыв лицо вуалью, продолжила. — Ты думаешь, я фрейлина, значит, не женщина. Нет, Алешка, фрейлина — это больше чем женщина. Не случайно после выхода замуж фрейлин отчисляют из штата. Не многим в замужестве удается продолжить придворную карьеру. Они сохраняют право быть представленными императрице и приглашаться на торжественные балы в большой зал Зимнего дворца вместе с мужьями. В моем случае это исключено. Я фрейлина жены великого князя Михаила. А потому после замужества меня ждет жизнь обычной женщины.

— Ты выходишь замуж? Когда? — он едва сдерживался, чтобы не подойти и не схватить Елизавету, как это недавно сделала она.

— Разве тебя, женатого мужчину, это должно интересовать? — едва шевельнула губами она.

Травин потупился. Он и сам не понимал, зачем спросил о замужестве. Казалось, какое дело до этого женатому мужчине. А если и так…

— Я понимаю тебя, — неторопливым глухим голосом сказала она. — Ты всегда был человеком, которому присуще милосердие, сопереживание, и тебе сейчас кощунственной кажется мысль бросить жену с двумя детьми после стольких лет совместной жизни. Твой друг Ободовский говорил мне, вы любите друг друга, и ты не чаешь души в детях. Что жена беременна и скоро родит третьего. Я повторюсь: фрейлина больше чем женщина, и мое предложение может показаться странным. Ты можешь превратно истолковать мои слова. Я, как и ты, не чужда милосердию. Мне не безразлична судьба твоей жены и твоих детей. Если ты решишься оставить семью, я обязуюсь обеспечить им безбедную жизнь до самой их смерти. У меня есть деньги. У меня много денег.

Травин почувствовал, как краска стыда залила его лицо. Он обхватил щеки руками, и словно обжегшись, сразу же отнял их.

— Я подумаю, — пролепетал он, тупо глядя в землю.

— У тебя есть десять дней, — сказала она решительно. — Это ровно столько, сколько дал мне Борщев.

От Николо-Богоявленского собора донесся переливистый колокольный звон.

— Мне пора, — сказала она, слегка кивнув ему, и направилась к выходу уверенной грациозной походкой светской дамы.

— Елизавета! — словно раскат грома его голос разорвал тишину сквера.

Она вздрогнула. Обернулась. Откинула вуаль. На лице любимой женщины Травин прочел испуг.

Иван, изредка поглядывая в окно на шумевшие зеленью деревья и кустарники, водил кистью по листу бумаги. Тихо посапывала в маленькой самодельной деревянной кроватке Авдотья. Татьяна, сидя на табурете, напевая вполголоса песню, кормила грудью младшую Катерину, родившуюся менее месяца назад, 21 июня 1845 года.

Это была и печальная и в то же время радостная дата для Алексея. В тот день он не принял предложение Елизаветы. У Татьяны благополучно прошли роды, на свет появилось еще одно дитя. Радость рождения Катерины помогла ему быстро забыть о своих переживаниях, справиться с мыслью о разлуке с Лизой.

Поглядывая на семейство, он все больше ощущал, что не думает ни о чем, кроме как о них. Сосредоточивался и принимался писать. Проходило несколько минут, и Травин, снова поднимая голову от стола, видел детей, жену и думал только о них.

«Сколько лет прошло, как живу с Татьяной и кормлю ее обещаниями, — мучился Алексей. — Все смеялся, вспоминая отца, мечтавшего найти богатство, а сам не лучше. Нынче осенью старший сын Иван в гимназию пойдет. Парню девять лет уже. Надо бы форму купить, учебные пособия, книжки какие».

Он пытался отбросить тягостные мысли и сосредоточиться на прошении. На листе бумаги появились первые строчки письма, потом еще, еще:

«…Простите, что бедный художник, состоящий под покровительством Императорской Академии художеств, не найдя себе защиты в деле справедливости, осмеливается утруждать особу Вашу, храня в чувствах своих уверенность к беспримерным добродетелям и милостям Вашего Императорского Величества, оказываемым пребывающим под защитою Вашею. Просьба моя заключается в следующем. Имея в Санкт-Петербургском коммерческом суде дело по иску с меня купчихи Рабыниной на 2226 рублей 48 копеек за забранный будто бы из лавки ея москательный товар, я, хотя и доказал, что иск несправедлив и что с Рабыниной расчет произведен, остался виноватым и прошу защиты».

Апелляция в 4-й Департамент Правительствующего Сената была отклонена, как несоответствующая требованию, согласно которому принимаются к пересмотру дела на сумму 3000 рублей серебром и выше. Травин обращался в Императорскую Академию художеств. Из Академии направлялся запрос на имя обер-прокурора Правительствующего Синода и — снова отказ. Оставалась последняя надежда на императора Николая, в письме к которому Травин не преминул упомянуть о бедственном положении своей семьи.

— Опять жалобу пишешь? — прервав пение, спросила Татьяна.

— К государю Николаю Павловичу обращаюсь за помощью, — насупившись, строгим голосом заявил Алексей. — Все остальные оказались мелкими сошками. Ему одному под силу с несправедливостью справиться.

— Не боишься гнева его? — голос ее дрогнул.

Исхудавшее лицо Татьяны застыло в ожидании ответа. Он поднялся с табуретки, подошел к ней, погладил по голове и тихо, чтобы не разбудить дочку, сказал:

— Наш император строг с преступниками. Для простого народа он благодетель!

— Так и батюшка мой говорил, царствие ему небесное, — прошептала она, посмотрела на малышку и совсем тихо добавила. — Ты счастливый: государя видел!

— Погоди. Я тут кое-что придумал. Скоро дела на лад пойдут, — уверенно сказал он.

— Секрет? Какой, раз не можешь сказать мне? — спросила протяжно она, сдвигая брови.

— Да какой от тебя может быть секрет, Татьяна! — усмехнулся он, покосился на малышку и прошептал, — хочу предложить заключить контракт с Императорской Академией художеств на поставку для оной художественных предметов.

— Я думала, опять скульптуру сделал наподобие Икара, — разочарованно хмыкнула она.

— Сделаю! — шепнул он, наклоняясь к жене. — Но если круглая лежачая фигура Икара была удостоена серебряной медалью второго достоинства по классу скульптуры, то фигура Нарцисса непременно заслужит золотую медаль!

— Папа! — от окна донес тихий голос.

Травин обернулся. Иван держал в руках большой лист бумаги, с которого на Алексея смотрело садящееся за крыши домов солнце, едва проливающее свет на тихую Коломну.

— Посмотри, жена, — толкнул он в плечо Татьяну. — Ты все переживаешь о будущем. Вон оно, наше будущее! — он обвел комнату радостным взглядом, подмигнул ей. — А скоро и эти ребятишки подрастут. И недалек тот день, когда сбудется мечта моя — возвеличится фамилия Травиных.

Прежде чем сесть за письмо в Академию художеств и предложить свои услуги, Травин тщательно проверил наличие товара в своем магазине, просмотрел договоры на поставку красок, олифы, мела, инструментов.

«…Я делал разные опыты и через 15 лет достиг возможности познавать ценность живописных материалов — составлять коллекции масляных и всех родов красок в лучшем виде и достоинстве. Свидетельствуюсь я в том моим краскотерным магазином, для процветания которого я не щажу ничего.

Нынче мне новостью стало, что комиссионер Императорской Академии художеств Довичиелли, а по смерти его купец Риппа, оканчивает срок контракта с Академиею. Твердо уверенный, как важна ценность материалов для многих художников живописцев и как необходимо для настоящих произведений достоинство улучшенного состава красок, я беру смелость предложить свои труды и опыт в пользу художников и том числе художников живописцев.

Представляя сравнительные цены мои с купцом Риппою, всепокорнейше повергаю понижение мое на усмотрение Вашего Сиятельства. Счастливым себя почту, если мое рвение быть комиссионером Императорской Академии художеств удостоено будет одобрения снисхождением заключить со мною контракт на подобный же срок, как и с Довичиелли, а по смерти его с доверенным от него купцом Риппою. Такое снисхождение принесло бы двойную пользу: в отношении к художникам дешевизну и достоинство живописных материалов, в отношении меня — достижение той цели, к которой стремлюсь я в протяжении пятнадцатилетнего времени. Художник Алексей Травин».

Оставив письмо в канцелярии, Алексей направился к выходу, но его окрикнули — свободного художника Травина приглашает вице-президент Академии художеств граф Федор Петрович Толстой.

— Добрый день, вашество! Я прошение принес, а мне сказали к вам зайти, — забыв о правилах приличия, бессвязно залопотал Травин, когда оказался в кабинете графа.

В больших глазах вице-президента Алексей прочитал недоумение, хотел повиниться за нерасторопность, но неожиданно для себя услышал:

— Надо же! Я только о вас вспоминал.

— Хотел бы спросить вашество — вы прошение мое рассмотрели на присвоение звания академика? — осторожно поинтересовался Алексей.

— Прошение рассматривается, как оно и полагается, — отмахнулся граф, но сделав шаг к дверям, пристально посмотрев на Травина. — Это на какого академика вы подавали?

— По скульптуре. Я же серебряную медаль за Икара своего получил. Вы еще хвалили, помнится, — скороговоркой ответил он.

— Травин, — вздохнув, проговорил Толстой. — Насколько мне известно, вы получили звание свободного художника за композицию по плафонной живописи, за скульптуру же имеете только серебряную медаль второго достоинства, а художником по скульптуре признаны не были. Прежде иметь должны звание художника и, согласно закону, затем по истечении четырех лет можете представить на рассмотрение Академического Совета свои произведения и быть по основанию удостоены в назначенные кандидатом, просить программы для получения звания академика. Так что мой совет — представляйте работы по живописи, если желаете получить академика, а прежде еще назначенного в академики.

— Так у меня же работы… — попытался донести до профессора свою мысль Алексей.

— Работы есть у всех. Но есть правила, порядок присуждения разных категорий. Это же Академия, а не… — махнул рукой граф. — Впрочем, то, о чем я хотел с вами поговорить, тоже имеет отношение к вашему продвижению к заветной цели. Идемте!

Они поднимались по парадной лестнице. Травин едва успевал за вице-президентом, удивляясь его выносливости. Толстой отличался от многих профессоров Академии. Графу было за шестьдесят. По тому, как прямо он держался, как носил безупречно пошитый модный костюм, кто не знал Федора Петровича, не давали ему и пятидесяти.

Толстой был горячим поклонником древней Греции, которую с юных лет изучал в ее истории и художественных произведениях. В работах стремился приблизиться к красоте и благородству эллинских памятников скульптуры и рисунков на вазах. Некоторые художники считали, что от античных произведений Толстого веет холодом. Травину они нравились оригинальностью и изяществом. Глядя на спортивную фигуру вице-президента, Алексей невольно сравнивал Федора Петровича с героями его творений.

— Здесь, — окидывая взглядом зал Брюллова, сказал Толстой, — мы и будем проводить музыкальные вечера.

Он обернулся и, словно у них все до этого было уже обговорено, не замечая удивления на лице Травина, продолжил:

— По инициативе президента нашей Академии герцога Максимилиана Лейхтенбергского решено создать музыкальный класс. О его необходимости к их высочеству обращались художники и профессора. Они писали и докладывали в устной форме, что на музыкальные вечера могли бы приходить не только сами, но приводить сюда своих домашних, особенно детей. Особо подчеркивалось — музыка благотворно влияет на художественное мастерство. Так что приступайте, господин Травин, к работе.

— Ваше высочество! Позвольте поинтересоваться? — Алексей с недоумением посмотрел на Толстого. — Из каких материалов делать сцену? Где ее ставить?

— Это уж вам решать, батенька, — усмехнулся граф.

— Так тут смета нужна.

— Составляйте.

— На какую сумму?

— На справедливую сумму, — строго сказал Толстой, пригрозив пальцем. Учтите, их высочество на содержание класса отпускает по 540 рублей серебром в год, где учтена и оплата за представления.

— Как я понимаю, сцена должна быть разборной? — он попытался уточнить у немногословного графа.

— Правильно понимаете, — поправляя на груди большой узел платка, ответил Федор Петрович.

— Извините, запамятовал, — вновь обратился Травин к графу, намерившемуся покинуть зал.

— Что еще? — недовольно поморщился Толстой.

— У меня срочная работа. Еще 16 января нынешнего одна тысяча восемьсот сорок пятого года была составлена смета на построение больницы в память великой княгини Александры Николаевны. Производителем работ назначили меня. А для управления делами постройки была учреждена особая комиссия под председательством цесаревича Александра Николаевича. По смете на строительство больницы был назначено по устройству иконостаса 900 рублей.

— Какое отношение иконостас имеет к сцене музыкального класса? — выпучив красивые глаза, едва не закричал граф.

— Так мне надо и здесь быть и там, — попытался оправдаться Травин.

— Вы хоть где бывайте. Но я прошу, — не отрывая взгляда от Алексея, продолжил Толстой. — Понимаете, я вас прошу: сделайте сцену к юбилею старшего ректора Василия Козьмича Шебуева. Надеюсь, вы его уважаете. Если память мне не изменяет, у него сдавали работу на получение звания свободного художника? Тогда сделайте!

…Поздним вечером того же дня он сидел за столом и старательно выводил на чистый лист результаты своих расчетов:

«Смета его сиятельству графу Федору Петровичу Толстому на сделание вновь эстрады или вроде сцены в Академическом здании в зале Брюллова для пения и музыки от художника Травина. В Брюлловском зале вновь сделать эстраду или вроде сцены по моему проекту, и моим рисункам и моему механизму. Составить из разных частей, удобную для скорейшего сбора и постановки на место и разбора оной эстрады. За остальную работу по постановке на место моим людям — 265. За слесарную и кузнечную работу по моим рисункам с калькой, с крючками и петлями и разными вещами — 135. Резчику за резьбу — 35. Маляру за окраску — 120. Покрытие лаком три раза — 150».

Год назад Травин мог смело похвастать Ободовскому, он имеет свободные дни и желает побывать на спектакле. Нынче Алексея редко можно было застать дома. До обеда он работал над исполнением заказа царской семьи, а во второй половине дня отправлялся в Академию, где воплощался из художника в плотника.

Домой возвращался поздно вечером. Встречая вопросительный взгляд жены, устало качал головой и утешал ее. И так изо дня в день.

— Как освобожусь, пойдем на спектакль. Поговорю с тещей, она за детьми присмотрит. Справлюсь с заказами — займусь воспитанием детей. Вон Иван уже в гимназию ходит, а я еще ни разу уроки не проверял, — снимая сапоги, сказал он устало.

— Недосуг тебе всегда будет, — вздохнула тяжело Татьяна. — Вон послания опять принесли. Не знаю, о чем, но чует мое сердце, опять неладно.

— Будет тебе, — махнул рукой Травин, облокачиваясь на стен у. — Отказали, значит, снова напишем. Я упрямый. До конца пойду. Вон по суду с купчихой Рабыниной столько бумаг написали и туда и сюда. Больше года переписку вел. А ведь не зря. О том сегодня в академии выписку из журнала Правления Императорской Академии художеств получил.

— Здесь с большой печатью. Важное, — Татьяна протянула письмо.

Алексей погрузился в чтение. Пока он читал, она внимательно следила за выражением лица мужа. Шевелила губами — молилась. За долгие годы жизни она научилась понимать его по малейшему изменению в лице. Вот он нахмурился — она задрожала. Вот усмехнулся — Татьяна насторожилась. Губы стал покусывать — заерзала на табурете она.

— Извещают, что мне больше ничего не полагается! Стыда у них нет! — вскипятился Травин. — Ты понимаешь, — он потряс бумагой, скрученной в трубку, — это вместо 900 рублей по смете! Я тебе рассказывал, — продолжил он уже спокойнее, видя, что Татьяна кивает головой, — в память великой княгини Александры Николаевны, по воле императора Николая Павловича была составлена смета на устройство иконостаса с церкви при больнице. Теперь выясняется, дескать, что со мной уже рассчитались тогда, когда выдали 50 рублей. Как такое могло произойти, если профессор Академии Александр Павлович Брюллов лично со мной договаривался?!

— Успокойся, — миролюбиво сказала Татьяна и, тихо ступая по половице, прошла к люльке, подвешенной в середине комнаты, качнула ее. Оттуда оглянулась на мужа и прошептала: — Не спорь с начальством, а то тебе никогда не стать академиком.

— Звания дают не за расположение к власти, а за талант, — сердито буркнул Травин и, обернувшись к сыну, сказал: — Как учеба, Иван? Про рисование можешь не рассказывать. Там пятерки должны быть. Ты мне про математику и историю расскажи. Для художника, каковым ты мечтаешь стать, они не менее важны, чем рисование.

— И по истории, и по математике пятерки, — выпалил Иван, но замялся и, глядя исподлобья на отца, тихо сказал: — Сегодня четверку по рисованию поставили.

— Негоже сынок, негоже, — покачал головой Травин. — Меньше пятерки ты не должен получать.

— Учитель по рисованию просил вас, папаня, обязательно прийти к нему, — не поднимая головы, продолжил сын.

— А это еще что? Хулиганил? — отец поднялся с табурета и быстро подошел к Ивану.

— Никак нет. Он меня спросил, с чего я срисовал домик возле храма в Галиче. Я ему сказал, с натуры, вот и попросил, чтобы вы пришли, — задрав голову вверх, глядя отцу в глаза, ответил Иван. — Ей-богу не вру.

— Домик возле храма? — спросил Травин, задумчиво глядя на сына.

— Я его там взял, — Ваня показал рукой на угол квартиры, где лежали большие листы бумаги, рамки, подрамники, — все, что Алексей привез с собой из Галича, и время от времени перекладывал с места на место.

— Кто тебе разрешил? — нахмурился Травин.

— Вы, папаня.

— Когда?

— Третьего дня. Вы писали за столом. Я спросил, можно ли мне чего-нибудь из старых рисунков срисовать.

— Ну и…

— Вы показали рукой на угол, так я и взял.

Переговариваясь с сыном, Травин тем временем прошел в угол комнаты, выбрал из вороха бумаг потемневший от времени лист.

— Странно, что нашел в этом домике учитель рисования? — пробормотал он себе под нос, уселся в кресло и принялся пристально рассматривать картину, написанную им в молодости.

Смутно из далекого прошлого выплыла фигурка семинариста Кости. Юноша приехал из Костромы, чтобы по просьбе родителей запечатлеть на бумагу рисунок дома, выставленного на продажу. Алексей сделал для него тогда два рисунка. Костя выбрал себе экземпляр, оставив этот автору.

«С нами был еще Платон Ободовский, — вспомнил Алексей. — Мы потом вместе с ним по очереди дежурили возле домика, ожидая приезда покупателей. Зачем? — В какое-то мгновение ему показалось, что уже не вспомнить юношеских забав, устремлений, тайн, которыми они окружали себя, придумывая разные игры, но тут, внимательно вглядевшись в рисунок, он словно услышал голос из прошлого: „Травины! Потомки Ивана Ивановича Салтыка-Травина! В домике ключ к разгадке семейного клада, о котором мечтал отец!“»

К Санкт-Петербургской 10-й гимназии Травин подходил, теряясь в догадках. Какое отношение мог иметь к боярскому роду Травиных какой-то преподаватель? Был бы он хоть в дальнем родстве к этой фамилии, по крайней мере, работал в университете либо в Академии, имел звания, ученые степени. Да и фамилия у него совсем неподходящая — Козлов.

«И чего это я сразу к родству привязался? — спросил он себя, подойдя к дому 3/5 по 1-й Роте Измайловского полка и отыскивая взглядом флигель домовладения, где располагалась гимназия. — Учитель рисования нашел в картине какой-то недостаток, поставил за это четверку и захотел побеседовать с отцом-художником. Всего-то».

Первый этаж встретил Травина тишиной. Пахло сыростью. Острый нюх Алексей уловил запах борща. Он поморщился, сделал несколько шагов к видневшейся впереди лестнице, но дальше пройти не удалось — дверь справа открылась, и человек с густыми бровями в стареньком черном форменном сюртуке преградил ему путь.

— К кому изволите и по какому поводу? — спросил он, протирая в руках очки.

— Учитель рисования Павел Егорович Козлов пригласил, — вежливо ответствовал сторожу Травин.

— Павел Егорович, говорите? — переспросил старичок, напялив очки на нос и рассматривая через них пришельца.

— Так и есть, Егорович, — кивнул Алексей.

— Тогда вам на второй этаж. Вторая комната с правой руки — учительская. Аккурат сейчас перемена. Там их и найдете, — слегка наклонив голову набок сказал сторож.

— Благодарствую, — поклонился Травин, шагнул к лестнице и чуть было не оказался сбит ватагой гимназистов.

— Папаня! — задорный голос сына заставил поднять его голову вверх.

Большой ком одежды мелькнул перед глазами. Что-то прошуршало, проскрипело. Травин отшатнулся и увидел перед собой улыбающегося сына.

— Павел Егорович ждет вас, — выдохнул он, не давая времени отцу высказать возмущение его поступком.

Сказал и быстро скрылся в толпе гимназистов. Травин покачал головой, но окликать сына не стал.

Учитель рисования Козлов сидел за последним столиком учительской, подперев руками худенький подбородок, и смотрел перед собой. Над его головой нависал низкий выпуклый потолок. Тусклый свет, падающий с окна, освещал лысую голову с торчавшими на ней несколькими волосинками.

Глядя на учителя, Травин совсем упал духом. «И куда бежал? Зачем бежал? Чтобы на его плешь посмотреть да послушать, как мой Ваня рисует?» — кривя лицо, размышлял Алексей.

Он бы, может, развернулся и вышел из этого неуютного помещения, но Козлов вдруг вздрогнул, поднял глаза и улыбнулся.

Форменный сюртук в отличие от помятого лица сидел на нем ладно. Золотые пуговицы с изображением пеликана, кормящего птенцов — символ олицетворения беззаветной отдачи знаний и сил ученикам, были начищены до блеска. Да и сам Козлов оказался высокого роста, крепкого телосложения.

— Я знал, что вы придете, — улыбнулся он, и первая неприязнь, возникшая к нему у Травина, пропала.

Алексею даже показалось, что он где-то видел этого человека. Ему вдруг все понравилось в нем. И даже лысая голова с пушинками волос напомнила голову ангела.

— Проходите. Присаживайтесь. Сейчас все учителя уйдут в классы, и у нас с вами будет пятьдесят минут, — вежливо сказал он и усмехнулся. — Если не наскучит, заинтересует мой рассказ, разговор продолжим. У меня сегодня больше уроков нет.

— Я ведь чего вами заинтересовался, — начал беседу Козлов, как только дверь в учительскую закрылась. — Рисунок, который принес на урок ваш сын, оказался точной копией рисунка, доставшегося мне от мамы. Она говорила, получила его из Костромы от священнослужителя. Родители намеревались дом этот купить, но опоздали, он достался другому покупателю. И вот что обидно — дом был увезен в неизвестном направлении.

— Чем могу служить? — растерянно спросил Травин, не улавливая смысл разговора и не расслышав последней фразы.

— Служить? — учитель зажмурился, но когда открыл глаза, в них играла улыбка. — Нет, братец. Служить мне не надо. Вы сами себе должны послужить, — он прокашлялся в кулак и продолжил уже с серьезным лицом. — Этот дом, он был деревянный, некогда принадлежал Асану Елизарьевичу — внуку Семена Ивановича Травина — игумену Кирилло-Белозерского монастыря Серапиону — прямому потомку московского боярина Семена Ивановича Трава, сына московского боярина Ивана Федоровича Собаки и далее, далее к Рюриковичам.

— Кхе-кхе, — прокашлял от нетерпения Травин, — которому и без того были известны родословные двух ветвей Скрябиных и Травиных, ведущих свое начало от удельных князей Фоминских, происходящих от Великого князя Рюрика из Смоленской ветви.

— Понимаю, понимаю, — кивнув несколько раз, улыбнулся Козлов. — Вам неинтересно. Зато, — он широко открыл глаза, — я вам сейчас такое покажу — ахнете!

Он быстро достал из сумки лист твердой бумаги и положил на парту. Перед Травиным было изображение герба. Рядом с ним — текст. Впившись в него глазами, он принялся читать вслух:

— На две части разделенный щит, у которого правая часть показывает в черном поле золотое стропило с наложенными на нем тремя горящими гранатами натурального цвету между тремя серебряными звездами, яко общей знак особливой Нам и всей Империи Нашей при благополучном Нашем на родительский Наш наследственный престол вступления верно оказанной службы и военной храбрости, а левая содержит в серебряном поле черную пушку вправо на лафете черного цвета окованном золотом. Пушка стоит на зеленой подошве щита. Над ней вверху красная старинная корона. Над щитом несколько открытый к правой стороне обращенный стальной дворянский шлем, который украшает наложенная на него обыкновенная лейб-компании гренадерская шапка с красными и белыми страусовыми перьями и с двумя по обеим сторонам распростертыми орловыми крылами черного цвета, над которыми повторены три серебряные звезды. По сторонам щита опущен шлемовый намет зеленого и черного цветов, подложенный справа серебром, слева золотом, с приложенною внизу щита подписью: «За верность и ревность». (25 ноября 1751 г.)

Едва закончив читать, Козлов с оттенком таинственности сказал:

— Да будет вам известно, этот герб Григория Яковлевича Травина, кавалергарда, прапраправнука Салтыка-Травина Ивана Ивановича. Получен герб за участие в возведении на престол императрицы Елизаветы Петровны.

— Вы извините, но я не понимаю, зачем вы это мне все рассказываете и показываете, — настороженно глядя на учителя, спросил Травин, в то же время где-то внутри невольно ощущая, что сейчас прикасается к самому сокровенному.

В нем боролись два чувства. В первую очередь Алексей с гордостью осознавал: Григорий Яковлевич Травин мог приходиться ему прямым родственником, и находил схожесть характеров, узнавая в себе напористость, смелость кавалергарда. Но восторженность, от которой трепетало сердце, наталкивалась на рациональность, с годами все больше овладевавшую им. Травин спрашивал себя: «Что мне сейчас дают знания о фамильном гербе? Родство с Григорием Яковлевичем надо еще доказать».

— Неужели не догадались? Ай-ай-ай! — всплеснул руками Козлов. — А я-то думал — художник человек образованный, ничего разжевывать, как нашим гимназистам, не надо, до всего сам дойдет.

— Мы с вами начали разговор с дома в Галиче, — неуверенно сказал Алексей, но будто кто толкнул его в бок, кто-то невидимый шепнул горячо: «Чего мямлишь — ты Травин, потомок воевод», и он, выпрямив спину, заговорил уверенно, твердо: — Вы сказали, мол, дом в Галиче принадлежал Асану Елизарьевичу Травину. Потом начали говорить про Рюриковичей, о кавалергарде Григории Травине. Меня интересует, какое отношение к дому имеете вы и причем здесь я? Ведь, согласитесь, слушать урок истории мне, занятому человеку, неинтересно, куда лучше было бы узнать о причастности меня к этой истории.

— Логично, — сухо сказал Козлов. — Но я бы и сам с вашей помощью хотел найти эту самую нашу с вами причастность. — Не спешите, — он погрозил пальцем. — Дайте доскажу, — Козлов поерзал на сидении, принял подобающую позу и продолжил. — Мы остановились на том, что на этом месте стоял деревянный дом. Он был построен Асланом Травиным и принадлежал Леонтию Ивановичу Травину. Кто-то из сыновей построил вместо деревянного дома кирпичный. Моя мама в девичестве была Надеждой Петровной Травиной. А вот кто ее дед, я не знаю. Думал, если вы с Галича, то родословную помните, вот и пригласил вас.

Слушая учителя, Алексей в памяти перебирал отрывочные воспоминания из разговоров отца с матерью. Обычно на эту тему отец любил говорить, как выпьет. Выпивал Иван Петрович редко, потому и воспоминаний мало осталось. Еще Алексей Иванович немножко помнил деда. Его звали Петр. И был он будто бы из богатой семьи. О нем отец всегда говорил, как только вспоминал о золотом кладе, и сильно ругал, дескать, под старость умом тронулся — детей наследства лишил.

«Не зря это все он рассказывал», — подумал Травин и, чтобы не потерять связь с воспоминанием, спросил: — А дом-то зачем ваши родители купить хотели?

— Мама требовала. Говорила, дескать, отец ей тайну перед смертью открыл. Настаивала, мол, потратим одни деньги — приобретем другие и много больше, — сказал Козлов, пристально глядя на собеседника.

— Отец мой дом вспоминал, и своим родителем Петром Травиным все время хвастался, — радостно потирая руки, признался Травин.

И тут ему отчетливо вспомнилось то далекое ощущение знакомости дома, когда он с другом Платоном и семинаристом Костей пришел к зданию в Галиче.

Вместе с едва ощутимым видением из юности у Травина вдруг мелькнула шальная мысль: «Там жил мой дед и мой отец. Они хорошо знали дом, каждую комнатку, каждую половицу, и все это от них перешло ко мне. Потому что во мне продолжают жить и дед, и отец, пусть не полностью, какими-то частичками, и я что-то помню, ощущаю, как помнили и ощущали они».

Он хотел было продолжить мысль, но испугался: «Да что это я? Так ведь и с ума сойти недолго!» — и Алексей Иванович, чтобы отвлечься, перевел взгляд на Козлова, лицо которого цвело в улыбке и выглядело моложе.

«Кто бы со стороны посмотрел и послушал: сидят два чудака, говорят о несметных богатствах, родстве их с князем Рюриком. Оба одеты чуть лучше нищих. У обоих глаза, как у сумасшедших. Ну как тут не пригласить врачей из психиатрической больницы?», — подумал Травин и, едва не рассмеявшись своей думке, закрыл лицо руками.

— Вот видите! Я не зря вас пригласил! — Козлов подскочил со стула.

— Чему вы радуетесь? — недоуменно посмотрел на него Алексей, отрывая руки от лица.

— Как это чему? Теперь мы вместе можем начать поиск наших с вами родственников, — не снимая улыбки продолжал учитель.

— Зачем их искать? — удивился Травин. — Поедем в Галич и там увидим.

— Причем Галич?

— Так если ваши родители дом не купили, его приобрели другие родственники Травины, — недоуменно посмотрел он на учителя.

— Нет дома в Галиче.

— Как нет?

— Я же вам в самом начале разговора сказал, вывезли в неизвестном направлении, — махнул резко рукой Козлов.

— Давно?

— Да почти сразу, как мы рисунок получили, где-то в году одна тысяча девятнадцатом или двадцатом, — Козлов задумчиво посмотрел на Алексея. — У меня мама после этого сразу заболела и умерла.

Травин вспоминал. Через год после встречи с семинаристом он уехал в Санкт-Петербург. Вернувшись в Галич, к домику не ходил. Потом снова отправился в столицу, учиться в Академию художеств. Рисовал великую княгиню, выполнял заказы самой Марии Федоровны. В Галич приезжал раза два — чтобы схоронить мать, а потом дом продать, вещи в Санкт-Петербург вывезти. В Преображенский собор не заходил, значит, отсутствие дома не заметил.

Отвлекшись, он не расслышал, что сказал Козлов. Переспрашивать было неудобно. Учитель сам пришел на выручку.

— Вы рисовали дом по заказу тех, кто его продавал моей матери. Они потом продали дом другому покупателю. Выходит, вы знаете, к кому можно обратиться за адресом приобретателя дома, — сказал он, стесняясь.

— Рисовал по заказу, — с готовностью ответил Травин. — Заказчик был семинарист Константин. Точнее, его отец. Он, наверняка сейчас уже не Константин, а Кирилл, Алексей или Никон. Хотя… — он наморщил лоб, — фамилия известная. Да, да, очень известная. Вспомнил: Успенский!

— Вот теперь что-то близкое к разгадке, — развел руками Козлов. — Как говорят у нас, лиха беда начало.

Прозвенел звонок. Из коридора донесся шум. Они переглянулись.

— Не смею задерживать, — сказал Козлов. — Как станет хоть что-то известно, прошу сообщить. Да, — он поднялся и протянул руку. — Сыну вашему я поставил четверку за то, что он попытался меня обмануть, сказал, мол, дом сам срисовал с натуры. Как я понимаю, он его с вашего рисунка списал.

Из гимназии Травин собирался идти в Академию, но разволновался и отложил посещение Совета правления до следующего дня. Придя домой, бросив на стол прошение о принятии его в академики, ни словом не обмолвившись с Татьяной, отправился в свой краскотерный магазин. Последнее время товар раскупался хорошо, и Алексей надеялся выкроить из выручки сумму, необходимую на поездку в Кострому или куда далее, чтобы разыскать Константина Успенского.

Несколько раз он пытался одернуть себя:

«И куда я поеду. И где это я буду искать людей, а потом еще от них требовать свою долю. Прежде чем требовать, надо доказать, что имеешь на клад право. Художник я. И мое призвание писать картины, делать скульптуры, проектировать здания. Вот умру, что после меня останется? Плафоны во дворце Юсупова, росписи в Троицко-Измайловском соборе, евангелисты в парусах, написанные в церкви Сошествия Святого Духа при Николаевском кавалерийском училище, иконы в церкви царевны Александры при Александрийской женской больнице, роспись в церкви при Обуховской больнице, плащаница и заалтарное „Снятие с креста“, да скульптура „Икар“. Мало. Нужны большие работы. Надо имя прославить на века».

Остановился. Повернул к дому, но тут пришла другая мысль:

«Без денег я никто. Сейчас, имея магазин, я не могу наскрести средств, чтобы купить материалов и сделать достойные образцы по скульптуре и архитектуре для подачи их в Академический Совет. Да и потом — если мне по праву полагается часть богатства предков, почему я должен отказаться от этого? Ведь никуда кроме как на искусство деньги не будут потрачены».

Он еще больше засомневался в успехе своего предприятия, когда побывал в Костроме и узнал, что родители Константина Успенского умерли, а сам он давно уехал в столицу. Обнадеживала информация, полученная из костромской духовной семинарии, — после ее окончания Успенский поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию.

Вернувшись в город, Травин пропустил очередной срок подачи прошения о присвоении звания академика. Побывав в духовной академии, он узнал, что Успенский окончил ее в 1829 году и тогда же был пострижен в монашество с именем Порфирий. Далее отца Порфирия отправили в О дессу, где он, получив 1 июля 1831 года степень магистра богословия, был назначен законоучителем Ришельевского лицея. Там же в Одессе с 1834-го по 1838 год Успенский служил настоятелем второклассного Успенского монастыря и был введен в сан архимандрита. Поиски Порфирия привели в Херсон, где тот работал ректором Херсонской духовной семинарии до 1840 года. Далее путь вел в Вену.

Травин возвращался домой из Москвы, куда прибыл рано утром из Костромы, где безуспешно разыскивал родственников Успенского. Теперь, когда голова освободилась от мыслей о богатстве, он подсчитывал убытки. Их было предостаточно: на год сдвигался срок подачи нового прошения о принятии в академики, пропущен срок подачи нового иска по делу купчихи Рабыниной.

«На эти деньги, что я проездил, можно было всем детям новую одежду купить, жену нарядить. В театр с Ободовским собираюсь, а у Татьяны платья нового нет, — с горечью думал он, вспоминая виденные им на подъезде к Москве поля с колосившейся пшеницей, рожью. — Нынче пуд ржаной муки стоит 6 рублей 21 копейку, а пшеничной — 5 рублей 40 копеек. Сколько же я потерял на переездах? — и он начинал лихорадочно считать, сбиваться, начинать снова. Пока не пришел к выводу: вот и, получается, потерял по 10 пудов ржаной и пшеничной муки за путешествие».

Алексей Иванович, бросив расчеты, принимался успокаивать себя, мол, приеду домой и буду без выходных работать на подрядах, но, помечтав, понимал: потраченных денег не вернешь. Да и до дому еще добраться надо. От Москвы до Санкт-Петербурга на поезде ехать 604 версты, 21 час пути. Голодный не поедешь. Опять расходы. Ехать третьим классом? А вдруг кто знакомый увидит? Значит, надо тратить деньги на первый класс. Это двадцать рублей на билет из кошелька вынимай. От такой мысли становилось еще тоскливее. А тут еще под ложечкой засосало — с утра ни крошки хлеба во рту. Проглотив слюну, он бросился на поиски трактира.

Зайдя в вагон, Алексей с удивлением увидел попутчика — мужчину крепкого телосложения в черной сутане. Познакомиться не удалось. Едва поезд тронулся, священник закрыл глаза и задремал. Алексей, довольный, что ему никто не мешает, обратился к окну и стал смотреть на мелькающие мимо леса, то приступающие вплотную к дороге, то открывающие простор полей, со спелой рожью, овсом, пшеницей.

С попутчиком разговорились, когда он проснулся.

— Вы до столицы? — спросил священник, приветливо глядя большими глубоко посаженными серыми глазами на Алексея.

— В Санкт-Петербург еду, — ответил тот.

— Тогда, если я вас не утомил в дороге, предлагаю вместе перекусить, — сказал он с прежней учтивостью, как только поезд остановился возле станции.

Выйдя из вагона вместе с другими пассажирами, попутчики устремились в здание вокзала, к буфету. За обеденным столом Травин мог как следует рассмотреть своего попутчика. Священник был чуть выше его ростом и шире в плечах. Черные, чуть тронутые сединой вьющиеся волосы, свежесть кожи щек говорили о сравнительно молодом возрасте. Судя по разговору, его можно было отнести к церковному славянскому деятелю, законоучителю либо ученому.

Наблюдая за священником, Алексей поймал себя на мысли, что не просто ради любопытства внимательно рассматривает его, а ищет знакомые черты Константина. Давний знакомец ведь тоже был примерно такого возраста и занимался педагогической деятельностью. Спрашивать имя у попутчика не было повода, и он решил дожидаться времени отъезда.

Был вечер. За окном в полутьме сменялись картинки: мелькали деревья, поля и непрерывно тянулась телеграфная проволока, казавшаяся бесконечной. В углу вагона, покачиваясь вместе с фонарем, горела толстая свеча. Дымный полумрак, равномерный перестук колес и шипение паровоза располагали к разговору.

Скоро Травин знал: зовут протоиерея Михаилом Федоровичем Раевским и родился он в Арзамасе Нижегородской губернии в 1811 году, где отец его был священником. Получив образование в Нижегородской духовной семинарии, Раевский поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, где окончил курс в 1833 году. Назначенный после этого законоучителем, он вскоре оставил педагогическую деятельность и получил место в Швецию — настоятелем русской посольской церкви в Стокгольме.

— Там пробыл восемь лет и в 1842 году был перемещен на ту же должность в Вену, где и служу по сей день, — заключил священнослужитель.

Скучающее лицо Травина тут же оживилось. Он попытался что-то сказать Раевскому, но едва открыл рот, глубоко вздохнув закрыл его. Вместо обращения к священнику он потрогал его рукой, словно проверяя, тот ли это человек, который сейчас сказал о Вене и службе настоятелем посольской церкви. Если это он, то почему ничего не говорит о Порфирии?

— Вам плохо? — встревожился Раевский.

— Нет, — с трудом выдавил Алексей.

— Извините, но мне показалось… — задумчиво начал священник.

— Нет, нет, мне никакой помощи не надо, — Травин отмахнулся. — Я сам, я сейчас сам с собой справлюсь, — и тут всегда сдержанный, спокойный художник, любящий витиевато выражаться, стал сыпать отрывистыми предложениями, незаконченными фразами. — Вы его, конечно, знаете. Вы его должны были сменить. Понимаете, ваше преосвященство, мой давний знакомый тоже окончил семинарию, потом Санкт-Петербургскую духовную академию. Он, как и вы, занимался педагогической деятельностью. Я искал его в Одессе, в Херсоне. У меня нет денег доехать до Вены, куда его перевели. И хорошо, что не занял их да не поехал. Его там нет. В Вене теперь служите вы. Как это здорово, что я вас встретил!

— В посольстве в Вене до меня многие служили, — сказал Раевский. — Так что вы, уважаемый, пожалуйста, успокойтесь, смирите свою плоть. Дорога у нас длинная-предлинная, вы все успеете мне рассказать. И еще прошу вас бога ради, не надо так быстро говорить, а то ведь я из рассказанного вами так почти ничего не понял.

Едва коснувшись кончиками пальцев большой окладистой бороды, священник внимательно посмотрел на попутчика. Ему за время своей службы приходилось видеть много кающихся грешников, но поведение попутчика не вызывало той тревоги, что вызывали падшие люди. Горячность, с которой говорил художник, больше подходила к людям, которые вдруг увидели истину и хотят этой радостью поделиться.

Поклонник возрождения славянства, протоиерей Раевский свою жизнь посвятил служению этой идеи. В Травине он видел гордого, неукротимого славянина. Такие люди, как Алексей, по мнению священника, зачастую бывают возбудителями спокойствия. Сам же он был весьма миролюбивым человеком. Раевский сидел спокойно, сложа руки на груди, ожидая, когда его попутчик остынет.

— Давно, еще в одна тысяча восемьсот восемнадцатом году я познакомился с молодым семинаристом Константином Успенским. Теперь он Порфирий. Я ищу его, — устало сказал Травин и бросил быстрый взгляд на попутчика.

— Та к бы сразу и сказали, дескать, не знаете ли вы Порфирия Успенского, — прогудел священник. — И я, конечно же, ничуть не таясь, ответил бы вам: знаю, более того, уважаю этого человека.

— Куда он уехал из Вены? — оживился было Травин, но поймав на себе строгий взгляд Раевского, поправился. — Ваше преосвященство, скажите, пожалуйста, вам известна дальнейшая судьба Порфирия Успенского?

Одобрительно кивнув, Раевский чуть нараспев ответил:

— Согласно решению Святейшего Синода от 14 ноября одна тысяча восемьсот сорок второго года, по довольному им знанию греческого языка и по опытности в обращении с заграничными единоверцами нашими, отец Порфирий был отправлен в Иерусалим для ознакомления с жизнью православных христиан в Палестине и Сирии.

Архимандрит Порфирий был инициатором и организатором русской духовной миссии в Иерусалиме. В одна тысяча восемьсот сорок пятом году он посетил Синайский монастырь Святой Екатерины, где, как он писал мне, видел Синайский кодекс вместе с листами. Через два года Порфирия назначили первым начальником русской духовной миссии. Из Иерусалима он совершил поездку в Афон и вторично посетил монастырь Святой Екатерины в Синае. А через три года архимандрит Порфирий совершил длительное путешествие в Александрию, Каир, Коптские монастыри и затем снова в монастырь Святой Елены.

В последнем письме ко мне отец Порфирий сообщал, что к осени нынешнего года прибудет в Санкт-Петербург. Воспользовавшись представившимся мне случаем, я приурочил свою поездку в столицу по делам с приятной возможностью вновь повидать этого деятельного и душевного человека.

Травин едва сдерживал эмоции. Привычный с юных лет к чудесам, а в столице — к счастливому везению с подрядами и заказами, он пытался сейчас себе внушить, что очередное чудо свершилось в благодарность ему за страдания, перенесенные в последние дни. Но как бы ни выстраивал Алексей логические цепочки, радость удачи била через край. Это не оставалось незамеченным Михаилом Раевским. Улыбаясь в бороду, он радовался и сам, понимая, какую благодать подарил понравившемуся ему русскому художнику Алексею.

В стареньком длинном сарафане, подпоясанном под грудью широким кушаком, с волосами, закрученными в греческий узел, она походила на крестьянку. Движения ее были плавны, она словно уставшая лебедь скользила по комнате из одного угла к другому: в одном заплачут Авдотья и К атерина — спешит к ним, в другом Иван начнет учить уму-разуму младшего Петра — торопится разнимать братьев.

Алексей лежал на диване с головой, обвязанной мокрым полотенцем. Рядом с диваном стояла бутыль с огуречным рассолом. Время от времени он наклонялся к ней, подносил к губам и судорожными глотками отпивал ядреный, пахучий настой охая да покрякивая.

Вчера по возвращении в столицу Михаил Раевский пригласил полюбившегося ему художника в гости. Впервые в жизни Алексей пил с церковной братией. Угощал медовухой священник из Великого Новгорода. Пили из деревянных кружек. Закуска была хорошая. Помнил, как знакомился, о чем говорили, даже имена некоторых священников запали на ум, но он не помнил, как добрался до дома. Татьяна рассказывала, его подвезла карета, запряженная тройкой лошадей, а домой занес большой косматый поп с курчавой черной бородой в черной сутане.

— Косматый мужик, как ты говоришь, — протоиерей Михаил Федорович Раевский, настоятель церкви при русском посольстве в Вене, — сердито заметил Алексей, когда жена в очередной раз вспомнила, как мужа доставили на квартиру. — Через него идет помощь от русских обществ, синода славянским культурным обществам, газетам, православным церквям Балканских стран. Там, на Балканах, он печется о создании первых средних учебных заведений европейского типа. Это ученый человек большого масштаба!

— Так зачем же ученый человек так напоил тебя? — не унималась Татьяна.

— Никто меня не поил. Сам пил, — буркнул Алексей и снова потянулся к бутыли.

Вчера при встрече с церковными служителями он загорелся идеей сделать модель церкви в русском характере. Собирался сегодня же взяться за дело, рассчитывая в октябре подать прошение на рассмотрение ее в Совет Академии. Но вот уже полдень, а он до сих пор не может оторвать голову от подушки.

Травин вспомнил и о незавершенном проекте композиции барельефов — четырех колоссальных статуях на здании Римско-католической Духовной коллегии. Перед отъездом в Одессу он изготовил скульптуры и намеревался по возвращении приступить к их установке на фасаде.

Надо было идти в Академию художеств. До сих пор он не получил ответа на высланное туда предложение заключить контракт на поставку из собственного магазина краски и прочих художественных предметов. Там он думал встретиться с вице-президентом Академии графом Федором Петровичем Толстым, который обещал расплатиться за сцену в Брюлловском зале полгода назад.

Понимая, что сегодня он никуда не успевает, Алексей как мог обнадеживал себя, дескать, поднатужится, наверстает потерянное время и внушал: самое главное сделано — Порфирий Успенский находится в добром здравии и скоро прибудет в Санкт-Петербург. Не мог Травин тогда и подумать, что спустя всего два месяца начнется Русско-турецкая война, которая нарушит все его планы.

На следующий день рано утром в квартиру к Травиным прибыл жандармский офицер и известил хозяина, что его требует к себе князь Алексей Федорович Орлов. В час пополудни ему надо быть в квартире генерала от кавалерии в доме Таля у Красного моста.

Об Орлове рассказывали словно о совершенно разных людях. Он отличился в битве при Аустерлице, геройски вел себя при Бородино, где был семь раз ранен. Мог выйти один к бунтовщикам военного поселения возле Старой Руссы и утихомирить их. Восхищались, что князь за сто шагов выстрелом тушил свечу. Он был добр, догадлив, сметлив, но очень ленив. Имел иностранное воспитание, но всюду отстаивал русский язык, русскую культуру.

Орлов был замечен государем и приближен к нему после событий 14 декабря 1825 года. Получив приказ привести к присяге на верность императору Николаю лейб-гвардии Конный полк, Алексей Федорович пришел в расположение воинской части. Заметив, что полковой священник не решается оглашать текст присяги, он вырвал из его рук лист и сам прочел ее, после чего первым со своими солдатами прибыл на Сенатскую площадь и атаковал мятежников.

Собираясь к Орлову, Травин учитывал — он идет к шефу жандармов и начальнику 3-го отделения собственной его величества канцелярии. Его тревожило присутствие в доме посторонних, они будут сковывать работу. К тому ж это не простые военные люди, а жандармы, специалисты сыскного дела. Правда, 3-е отделение к 1840 году уже переехало на набережную Фонтанки и находилось напротив Инженерного замка, но дом Таля в сознании многих, в том числе и Алексея, все еще вызывал страх.

В кабинете, куда его проводили, возле окна стоял высокого роста крепко сбитый широкоплечий мужчина с правильными чертами лица и румянцем на щеках. Князю было 66 лет, но он выглядел вызывающе молодо.

«С лицом Амура и станом Аполлона, с вечною улыбкой на устах», — продекламировал про себя Алексей откуда невесть взявшуюся поэтическую строку.

— Так вот вы какой, Алексей Иванович Травин, — улыбнувшись сказал Орлов и пригласил его к столу.

По взмаху руки, по выражению лица, по тому, как он отошел от окна и занял место напротив Травина, была видна воспитанность, тактичность. Князь был облачен в домашний халат и чем-то напоминал Травину русского помещика — ленивого, вальяжного, пресыщенного всеми прелестями жизни.

— Я к вам давно намеревался направить приглашение, да все дела, вот и откладывал, откладывал. Этак много лет прошло с того дня, как одна красивая женщина во дворце князя Юсупова рассказала мне о вас. Мы стояли в Большой ротонде и любовались плафоном, который создали вы. Право, звездное небо поразило меня, и я захотел увидеть у себя в квартире нечто подобное. Позже в ротонду пришла моя благоверная Ольга Александровна и тоже высказала восхищение, — он вдруг прервался, поднялся с кресла. — А вот, кстати, и она! — улыбнулся князь и легкой походкой молодого человека направился к дверям.

Ольга Александровна, полная тезка своей бабушки, знаменитой авантюристки Жеребцовой, была почти на двадцать лет младше мужа. Когда они оказывались рядом, разница в возрасте улавливалась с трудом. Зная это, Алексей Федорович в обществе жены становился разговорчивее, больше шутил, смеялся.

— Дорогая, я тебе давно обещал, что у нас в квартире будет прекрасный плафон, — жестикулируя и улыбаясь, произнес князь, едва жена заняла место за столом. — Перед вами тот самый художник Травин, о котором мы были с вами наслышаны в Юсуповском дворце.

— Я бы хотела видеть рисунок плафона в стиле рококо, нечто божественное, — пылко и коротко высказалась княгиня.

— Может быть, у вас есть предложение по сюжету? — учтиво предложил Алексей.

— Что вы, что вы — выбирать сюжет вам, — вспыхнула она и совсем по-простецки добавила. — Я еще по куполу ротонды во дворце Юсуповых поняла: у вас недурной вкус.

— Сюжет, разумеется, ваш, — согласился с мнением жены Орлов, — но нам бы хотелось, прежде чем вы приступите к росписи плафона, увидеть его на бумаге.

— Я принесу вам несколько вариантов. Выберете из них, какой больше понравится, — в тон князю ответил Травин.

— Хотелось бы видеть плафон готовым ко дню рождения Алексея Федоровича. Где-то к началу октября, — глянув на мужа, сказала Ольга Александровна.

— Если я не буду ограничен во времени нахождения здесь, — Травин развел руками, — то в первых числах октября работа будет закончена.

Орловы переглянулись. Белые щеки княгини окрасились румянцем. Покрутил усы князь. На какое-то мгновение в кабинете установилась тишина.

— Я думаю, ограничений не будет, — стараясь придать лицу непринужденное выражение, сказал Орлов. — На время вашей работы мы переедем в особняк на Литейный проспект. Но! — он шутливо погрозил пальцем, — я лично буду контролировать вас ежедневно.

В ожидании приезда в Санкт-Петербург Порфирия Успенского Травин загружал себя делами. Приходя вечером домой, падал от изнеможения. Больше всего уставал при установке скульптур на фасаде Польско-католической духовной коллегии. Приходилось по нескольку раз за день подниматься на кровлю и опускаться вниз, чтобы оценить работу. К вечеру Алексей торопился в квартиру Орлова. Здесь ему помогал снимать усталость вырисовывающийся на потолке образ восходящего на небеса Христа. Глаза художника отдыхали на пухлых комочках облаков, полосках синего неба и мелких россыпях звездочек, словно мерцающих из глубины.

Алексей Федорович по обыкновению приходил поздно. Князь подолгу смотрел в потолок то с одной стороны залы, то с другой, а потом, довольный увиденным, щелкал языком и ни слова ни говоря уходил. С Ольгой Александровной они пришли, когда Алексей делал последние мазки, оттеняя одни детали, освещая другие.

Княгиня, в отличие от своего мужа, который одобрительно покрякивал, не сдерживала эмоций:

— Вы превзошли мои ожидания!

Ее слова, сказанные шепотом, вряди ли донеслись до слуха Травина, но увидев восторженное лицо княгини, он понял радость ее и, улыбнувшись, кивнул.

— Жалею об одном: что раньше не пригласил вас, — зычным голосом прокричал Орлов.

«Может, потом и граф Федор Петрович Толстой и профессор архитектуры Александр Павлович Брюллов тоже пожалеют, что сегодня не по справедливости обходятся со мной», — подумал Травин и, кивнув князю, улыбнулся.

Неделю назад, почти одновременно он получил ответы из Академии художеств. Один был по жалобе на неуплату 791 рубля серебром за устройство сцены в Академии художеств в 1849 году, другой — по прошению Алексея выплатить 715 рублей за работы по исправлению и установке иконостаса в 1848 году в церкви Александринской женской больницы в память великой княгини Александры Николаевны. В обоих случаях ему было отказано по весьма несущественным причинам.

«Если к Орлову обратиться?» — подумал Травин и тут же обругал себя, что ранее не догадался об этом.

Алексей посмотрел вниз, поискал глазами вдоль стены залы и, заметив Алексея Федоровича, махнул ему рукой. Тот ответил на приветствие, улыбнулся, взял жену под руку и направился к выходу. Травин рванулся было к лестнице и со всего маху упал, едва удержавшись на досках. Пересиливая боль, он быстро спустился вниз, скрипя зубами, проковылял через комнаты, но когда, наконец, оказался за входной дверью, увидел удаляющуюся от здания карету.

На следующий день они сидели в кабинете князя и громко смеялись вчерашнему невезению Алексея. Позднее, когда Травин рассказал, зачем он собирался остановить князя, Орлов изменился в лице. Добрейшей души человек был ленив и не любил себя связывать обязательствами. Алексей Федорович долго молчал, пока, как это бывало с ним всегда, не нашел, на кого можно было положиться. Этой палочкой-выручалочкой оказался граф Адлерберг.

— Знаете ли, — протянул он, стараясь как бы между прочим не показаться черствым человеком. — Не по моей это части с жалобами такого рода разбираться. Я бы на вашем месте написал письмо на имя министра императорского двора.

— Я никогда не обращался в столь высокие инстанции, — испугался Травин.

— Что вы! К графу Адлербергу пишут по разным вопросам и не только сановные люди, — улыбнулся Орлов.

— Я в затруднении. У меня ведь четверо детей, — сказал, поджимая губы, Алексей, словно пытаясь сдержать слезы.

— Понимаю, — вздохнул князь. — Потому и вызвался помочь вам. Вы письмо напишите ему непременно. Я же со своей стороны поговорю с графом, попрошу, чтобы он быстренько его направил в нужные инстанции для принятия мер. Владимир Федорович высокого ума человек. Принципиален. Он не будет смотреть на то, что в споре замешаны высокопоставленные чиновники. Не отчаи вайтесь. Действуйте. Вы потом еще не раз вспомните мой совет.

Ближе к осени в газетах все чаще стали появляться заметки о вой не с Турцией. Началась война тихо, без объявления — русские войска 8 июня 1853 года перешли реку Прут и вторглись в Дунайские княжества — Молдавию и Валахию. Поводом для конфликта послужил спор между католическим и греко-православным духовенством из-за обладания «святыми местами» в Иерусалиме и Вифлееме, находившимися на территории Османской империи. Притязания католического духовенства поддерживала Франция, а православного — Россия. Российский император Николай объявил себя защитником православной церкви и покровителем всех православных на территории Турции и добивался, чтобы это было признано турецким султаном. Однако султан Абдул-Меджид отказался признать русского царя «вторым султаном».

В начале сентября турки потребовали от России вывода армии из Дунайских княжеств. Россия ответила отказом. Военные действия временно прекратились, но теперь в газетах можно было прочитать о подготовке к большой войне. В коротких хрониках корреспондентов сообщалось о поездках и встречах турецких дипломатов с дипломатами Великобритании, Франции и Сардинского королевства.

— Утром в булочной один мужик сообщил: наш император рассорился со всеми, теперь со всем миром воевать будем, — сказала Татьяна, проходя мимо стола, за которым с газетой «Санкт-Петербургские ведомости» сидел Алексей.

— С Турцией воюем, — поправил он.

— Так и сказала женщина, которая рядом со мной стояла, — отозвалась Татьяна и, задержавшись поодаль, продолжила: — Но ее не поддержала молодуха. Она заявила, ее муж работает в департаменте, и он говорил, дескать, воевать придется еще и с Францией. Тот, первый мужик говорил, — он снова в разговор вступил. — Он прибавил еще и Великобританию.

— Если и будет война, то с нашей стороны справедливая — мы должны были заступиться за братьев-славян, — сказал Алексей, откладывая в сторону газету.

— А ты папаша, воевать пойдешь? — послышался голос Авдотьи.

Вопрос прозвучал неожиданно. Воевать или не воевать, Алексей об этом не задумывался. В его возрасте он мог бы пойти добровольцем. Да что толку с такого вояки, если он ни разу в руках оружие не держал.

— Армия у нас сильная, кого хочешь побьет. Если понадобится ей помощь, то я как все встану под ружье, — расправив плечи, ответил он.

— Нашего учителя по рисованию, наверное, в первую очередь возьмут. Он такой высокий, здоровый. Правда, с летних каникул вернулся сильно худющий, но все равно — сильный. Он просил вас, папаня, в школу прийти, как только свободный день у вас будет, — подходя к столу, тихо сказала она, выкладывая на стол сложенный вчетверо лист бумаги.

«Как она выросла, я даже не заметил, — рассматривая дочь, подумал он. — Давно ли с Катей в игрушки играла, а вот уже во второй класс перешла и учится отлично».

Он поискал глазами Катерину. Та с серьезным выражением лица причесывала самого младшего в семье — Петра. Петруша неподвижно сидел на деревянном коне с деревянной шпагой в руке. Рядом с ними, пристроившись за маленьким самодельным столиком, рисовал Иван. По тому, как он наблюдал за младшими, время от времени склоняясь к бумаге, можно было понять, что рисует он братишку и сестренку.

Не терпелось взглянуть на письмо. В другой бы раз сразу взялся за чтение. Но сейчас, когда впервые за долгое время он оказался в центре внимания семьи и не было срочных дел, Алексей не мог оторваться от тихой семейной идиллии.

— А у тебя, Авдотья, как с рисованием? — спросил он дочку, замечая, что она не отходит от стола, а наоборот, приблизилась к нему с явным намерением обратить на себя внимание.

— С рисованием слабо — на «четыре», зато по всем остальным предметам «пятерки», — сказала она манерно.

Свет с окна падал на верхнюю часть ее лица. Золотистые кудряшки волос, которым словно не хватало места на голове, непослушно спадали на лоб. А из-под них с любопытством смотрели голубые глаза, излучавшие зеленые блики. И в этом выражении Травин вдруг увидел нечто от молодой Татьяны. Он улыбнулся навязчивой мысли, провел рукой по лицу и как можно серьезнее сказал:

— «Четверка» у такого строгого учителя, как Козлов, тоже хороший результат.

Едва от отца отошла довольная собой Авдотья, как приблизилась Катерина. За собой она привела Петра. У мальчишки вместо привычной челки волосы были зачесаны назад. Он то и дело пытался опустить их на лоб, но строгая Катерина не давала брату портить прическу.

Подошел и И ван. Он степенно протянул отцу серый лист бумаги, на котором карандашом были нарисованы младшие брат и сестра.

«Наверное, пора брать его с собой на подряды. Пусть привыкает», — подумал Травин, рассматривая внимательно рисунок.

После обеда он нашел время, чтобы заглянуть в записку Козлова. В своем коротком письме Павел Егорович сообщал:

«Уважаемый Алексей Иванович! Бывал я у троих Травиных. В Кашинском уезде и Шуе ничего знать не знают о Травиных из Галича. Зато в городе Стародубе тамошний помещик Никифор Алексеевич Травин рассказал мне прелюбопытную историю, слышанную им еще от своего деда.

Оказывается, внук Семена Ивановича Травина, того самого Серапиона-игумена Кирилло-Белозерского монастыря, получил от деда большое богатство. Асан Елизарьевич перед смертью завещал богатство одному из трех сыновей — Дмитрию Асановичу. Он передал состояние внуку, а тот все золотые монеты разместил в кирпичи собственного изготовления и пометил их начальными буквами фамилии. Кирпичи отвезли на подводах в Галич, из них потом построили дом. Где разместили в стенах кирпичи с золотыми монетами, знал наш прадед Леонтий Иванович, но тайну никому не передал, так как скончался скоропостижно. Неизвестно, кто из сыновей его, Иван Леонтьевич или Петр Леонтьевич, стал хозяином этого здания.

Это все, что я мог узнать. Жду вас к себе. У меня есть некие предположения. Хочу ими поделиться. Уважающий вас Козлов».

«Почему это неизвестно? — растерянно спросил себя Травин. — По всему получается, дом перешел к Ивану Леонтьевичу Травину. К брату моего деда».

И едва он об этом подумал, сразу рой мыслей обрушился на Алексея. Мыслей было столько много, и налетали они в таком разнобое, что Травину пришлось долго сосредоточиваться. Но даже и когда он с полной уверенностью мог сказать себе, что пьяные сказки отца о богатстве — не что иное как память о годах, прожитых в большом достатке, что его дед имел одинаковые права на дом со своим единокровным братом, его угнетали сомнения, что Козлов мог что-то напутать.

Утром следующего дня Травин писал прошение в Совет Академии художеств. Перед тем как отправиться в Академию, он снова читал его, украшая отдельными фразами:

«…Надеюсь в нынешнем году представить на благоусмотрение и суд Академии сверх того, честь имею… рисунок плафона во вкусе рококо, по которому я начал производить работу в квартире г-на Алексея Федоровича Орлова. И граф и графиня остались моей работой довольны, и получил я от их сиятельств благодарности… Я осмеливаюсь Совет Академии по части декоративной по означенному рисунку во вкусе рококо пригласить осмотреть на месте мою работу в квартире г-на А. Ф. Орлова, что у Красного моста в доме Таля… по части архитектуры осмотреть четыре колоссальные фигуры в Римско-католической духовной коллегии на фасаде, что у Измайловского моста.

Модель церкви собственно мною сочиненную, как архитектором и равно и образа собственно моего сочинения… посмотреть Совет Императорской Академии художеств моих работ за тридцатилетие моих неустанных занятий я покорнейше прошу… наградить меня званием академика и через что обновиться ум мой и восприятие художника, стремящегося к достижению совершенства.

К сему прошению руку приложил свободный художник Алексей Иванович Травин дня 23 сентября месяца года 1853».

В отличие от прошений прошлых лет, на этот раз долго ответа ждать не пришлось. Он пришел спустя два дня. Выписку из журнала Совета Академии художеств Травин прочитал при получении ее — в канцелярии:

«…Определено: дать знать Травину, что он как неклассный художник должен прежде по удовлетворительнейшим трудам получить звание назначенного в академики, а затем просить программу на звание академика».

Положив документ в карман сюртука, Травин направился на поиски вице-президента Академии Федора Петровича Толстого. Не хотелось ссориться с начальством. Иначе он бы давно последовал совету князя Орлова и послал письмо министру императорского двора графу Адлербергу. Толстого в кабинете не оказалось, зато по возвращении к парадной лестнице встретился Брюллов.

Александр Павлович был всего на три года старше Алексея Ивановича, но уже как двадцать лет назад удостоился звания профессора архитектуры за проект роскошной церкви в столице, отмечен за постройку Пулковской обсерватории и Мраморного дворца. В сороковых годах по его проекту была построена Александринская больница для легочных больных в память в бозе почившей дочери императора Николая Первого княгини Александры Павловны, где принял участие и Травин, реконструировавший походный иконостас, но так и не получивший всей суммы.

Немного конфузясь, поприветствовав профессора, Алексей Иванович осторожно заметил:

— Я ведь так и жду от вас, Александр Павлович, причитающиеся мне деньги за иконостас.

Красивое лицо Брюллова исказилось, словно от зубной боли.

— Мы, кажется, договорились, пятьдесят рублей серебром будет достаточно, — сказал устало он.

— В памятном 1848 году в столице свирепствовала холера, и многие мастеровые отказывались работать. А иконостас нужен был срочно, — начал Травин.

— Но вы почти ничего с ним не делали! — возмутился Брюллов.

— Как это? Как это? Из походного иконостаса, который долгое время хранился в кладовой, где находились разные материалы, относящиеся к построению этого здания, надо было сделать настоящий. На нем не было рамы. По небрежности десятника и мастеровых он был исцарапан. Нужно было его перезолотить и позолоту орнамента почистить. Словом, написать все вновь. И за это — пятьдесят рублей, вместо семисот шестидесяти по смете?

— Прошу вас. Не докучайте мне с иконостасом. Я и так от строительства этой больницы имел много неприятностей от государя. Обращайтесь лучше к министру уделов графу Льву Алексеевичу Перовскому, — ответил он грубовато, но спохватился в последний момент, — ей богу, у меня всегда при упоминании об этой больницы начинает болеть голова, становлюсь невыдержанным.

— Но сделайте милость, Александр Павлович, послушайте! — шагнул к нему Травин, не обращая внимания, что собеседник закрыл глаза рукой. — Я вас долго не задержу.

— Извините, я опаздываю, — отрывисто бросил Брюллов и, кивнув, быстро сбежал по лестнице.

Травин посмотрел вслед удаляющейся фигуре Брюллова, вздохнул и направился следом, шепча проклятия. Алексею сегодня еще предстояло навестить учителя рисования Козлова, к которому он вчера так и не попал.

Сторож гимназии поинтересовался:

— Куда и к кому изволите?

Травин хотел было возмутиться, мол, я сюда уже не первый раз хожу, а ты как попугай заладил одно и то же, но сдержанно ответил:

— К Павлу Егоровичу Козлову, учителю рисования.

Бравый мужчина в стареньком сюртуке сразу поник головой. Алексею даже показалось, что топорщившиеся усы его опустились и сам он стал ниже ростом. В его глазах не было знакомых искорок, выдающих веселый характер. Он не смотрел на Алексея, отводя взгляд на стену.

— Вам к директору надо. К Дмитрию Афанасьевичу Никитину. Право, он сейчас не у себя в кабинете, а на третьем этаже, в комнате учебных пособий, — вымолвил, словно промычал здоровяк сторож.

— Но мне нужен Козлов! — возмутился Алексей.

— Козлова нет, — хмуро ответил тот.

— Как нет?

— Нет и все.

Травин поежился от взявшегося ниоткуда холода. На дверь посмотрел — не оттуда ли дует? Огляделся по сторонам. И только сейчас понял, чего ему нынче не доставало — в привычной сырости он не ощущал запахов горячего обеда, которые в это время растекались по всему зданию.

Небольшого роста худенький мужчина, заложив руки за спину, расхаживал взад-вперед по светлому просторному помещению. Заметив Алексея, он, дернувшись всем телом, будто испугавшись чего, быстро направился навстречу.

— Я вас узнал. Вы приходили к Павлу Егоровичу. Он рассказывал мне о вас, — высыпав несколько односложных фраз, он нео жиданно замолчал. Потом покрутил головой, как бы проверяя, на месте ли она, и выпалил: — умер Козлов.

Ощущение чего-то страшного не покидало Травина с тех пор, когда сторож сказал, что Козлова нет. Он поднимался на третий этаж и пытался себя успокоить, внушая, что Павел Егорович мог заболеть, уволиться, наконец, его могли арестовать за свободолюбивые высказывания. И хотя червоточина была — требовала выложить все варианты отсутствия учителя рисования, Алексей не давал ей развиться. Он и сейчас, услышав страшные слова, сразу не поверил, что не стало жизнерадостного человека, вернувшего его к заветной мечте юности.

— Павел Егорович очень ждал вас, — помедлив, продолжил директор. — Он, если куда отлучался, предупреждал меня, вдруг вы придете, задержать вас и не отпускать до его прихода.

— Когда?

— Нынче ночью.

— Что случилось?

Никитин пожал плечами, но сразу заговорил:

— Павел Егорович вернулся из отпуска усталый, словно он не отдыхать ездил, а в рудники на заработки. Сам признавался нам, дескать, весу килограмм двадцать потерял. Жаловался на плохой аппетит и боли в желудке. К врачам обращался — ничего не обнаружили. Вчера вечером долго не уходил из учительской, все в окно смотрел, вас ждал. А утром жена пришла — умер.

Только сейчас Травин заметил поставленные в углу помещения табуретки. На одной из них белое белье, на другой россыпью — свечи. Еще дальше цветы. Много цветов. И свернутая кольцами, как змея, веревка.

— Жена рассказывала, вечером он позвал ее к себе и говорит, дескать, наверное, Грушенька, меня отравили. Грешно так за глаза о людях говорить, да видит Бог, без отравителя не обошлось. Но в какой семье — ума не приложу. Встречали во всех домах, где бывал, хлебосольно, а стародубский помещик, так тот в дорогу всяких сладостей надавал.

— Выходит, стародубский не причастен к отравлению, — вымолвил Травин.

— Это почему вы так решили?

Алексей хотел объяснить Никитину, что в Стародубе Козлову рассказали, сколько знали о ветви Травиных. Там же Павла Егоровича посвятили в тайну золота, спрятанного в кирпичи. Они могли бы убить сразу. А давать яд, который убьет через месяц, смысла не было — Козлов за это время мог многим секрет поведать. Травин было настроился на долгую беседу, присматривал место, куда можно было присесть, но вовремя одумался.

Дать в дорогу яд — лишнее подозрение к себе вызывать, — глубокомысленно сказал он.

Постоял еще. Спросил о времени и месте отпевания. Обещал прийти.

После того как Травин покинул здание гимназии, в голову пришла удручающая мысль: «Вчера он был жив. Вчера у меня не было серьезных дел, я мог прийти к нему. Должен был прийти».

Горький осадок от осознания, что он больше уже никогда не увидит Козлова, удивительного по складу характера, упорству, знаниям человека, с виду невзрачного, но наполненного заражающей энергией, усиливался еще пониманием, теперь он остался один, и никто ему не поможет в восстановлении справедливости в распределении наследства. И надо же было этому случиться, когда до разгадки тайны оставался всего лишь один шаг.

Дома его ждала записка от протоиерея Раевского, призывающая срочно прибыть к зданию Синода. Травин, не дочитав ее до конца, рассчитывая встретить архимандрита Порфирия Успенского, отказался от обеда и срочно выехал от дома. Каково же было удивление, когда он увидел расхаживающего в одиночестве возле кареты Михаила Федоровича в долгополой распахнутой шубе.

— Уезжаю я, Алексей Иванович, так и не повидав брата Порфирия, — ответив на приветствие, прогудел Раевский. — Срочно потребовался в Вене. Обстановка, знаете ли, такая сейчас складывается неблагоприятная.

— Что вы говорите, Михаил Федорович? — воскликнул удивленно Травин. — Мы же турок побили!

По дороге к Синоду Травин купил свежую газету. Он знал, как внимательно следит Раевский за событиями в мире, в стране, и не хотел ударить лицом в грязь, как случилось при их первом знакомстве. Большое место в «Санкт-Петербургских ведомостях» отводилось Синопской битве. 30 ноября 1853 года эскадра Черноморского флота, совершив переход через Черное море, атаковала турецкий флот, истребила его и разрушила береговые укрепления.

— Знаю, знаю, — махнул рукой Раевский, — но вы, батенька, забываете, что поражение Турции теперь дает повод Англии и Франции выступить против нас.

— И их разобьем, — выпячивая грудь, заявил Травин.

— Не получилось бы обратного, — усмехнулся Раевский. — У них флот на пару ходит, а мы все еще под парусами. По моим скромным сведениям, война может прийти к нам не позднее весны следующего года.

Протоиерей оказался человеком хорошо разбирающимся в военном деле. От него Алексей узнал о технической отсталости русских войск от англичан и французов. О том, что давно собирались построить железную дорогу на юг России, но так и не построили. Теперь возникают трудности с обеспечением Крыма продовольствием, боеприпасами, полками пехоты, батареями артиллерии.

— Не хотел я уезжать, не простившись с вами, — внезапно сменил тему разговора Раевский. — Больно полюбились вы мне своей простотой, искренностью.

— И Порфирия Успенского не дождетесь? — спросил простодушно Травин.

— Не волен я перед обстоятельствами, — развел руками Раевский, но, — он запахнул шубу, посмотрел на карету и деловым голосом объявил, — в Синоде я оставил для архимандрита письмо. В нем есть короткая весточка о вас. По приезде он обязательно пошлет извещение на ваш адрес. Так что не переживайте сильно, Порфирий скоро будет. Там ему больше нельзя находиться.

— Ну вот, я ваш портрет так и не нарисовал, — пробормотал Травин, стараясь подавить в себе горечь расставания.

— Даст Бог, свидимся, Алексей Иванович, — широко улыбнулся Раевский. — А пока давайте-ка на посошок, на дорогу по чарочке. Я тут пока вас ждал, неплохой трактирчик присмотрел.

Травин возвращался домой пешком. Еще не было больших морозов, а уже кое-где горели уличные костры. Возле каждого из них виднелась фигура городового, по две-три бродяжки в рваной одежде, несколько вездесущих мальчишек и, конечно, дворовые собаки с поджатыми хвостами. Остановившись возле одного такого костра, Алексей протянул озябшие руки к цилиндрической решетке из железных прутьев. Он не слышал, как сзади подъехала карета, не слышал шагов приближающегося к костру человека.

— Ну ты и напугал меня, — возмутился Травин, поймав за руку Платона. — Этак мог заикой сделать. Памяти лишить. А у меня четверо детей. Кто их кормить будет?

— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить, — продолжал улыбаться Ободовский, пытаясь высвободиться из цепких рук друга.

— Неужели всю семью в артисты пристроишь? — усмехнулся Травин, отпуская руку.

— Насчет семьи не знаю, а для тебя новость хорошая, — ухмыльнулся тот. — Давай ка отойдем.

Они отодвинулись от костра, уступив место возле него двоим бродяжкам — совсем молодым мальчишкам. Мороз крепчал. В огонь подкидывали хворост, и стоящие возле костра все ближе теснились к железной решетке. Ободовский и Травин, облаченные в польские кафтаны с широкими рукавами, увлеченно беседовали, не обращая внимания на холод, лишь изредка потирая озябшие руки да пристукивая нога об ногу.

— Это все Елизавета постаралась. Она ведь в хороших отношениях была с Еленой Павловной, женой великого князя Михаила, — улыбаясь, сказал доверительно Платон и, оторвав взгляд от друга и закатив глаза к небу, словно молитву прочитал. — Вот уж кому казалось, Бог дал все необходимое для счастья: ум, красоту, дом — прекрасный дворец, восторг и почитание выдающихся людей нашего времени, наконец, большую семью — мужа и пяти дочерей. Но что за несправедливость! Рок какой-то обрушился на семью? За что? Ты только проследи за датами: в 1832 году умирает годовалая дочь Александра, в 1836-м — двухлетняя Анна, в 1845-м — девятнадцатилетняя Елизавета, еще через год — старшая Мария, которой был 21 год. А тут еще и смерть мужа.

— История мне знакома, — нахмурился Алексей, покрутил головой, толкнув друга в грудь. — Ты мне о деле говори, а то околею от мороза да так и не узнаю, чем ты меня хотел обрадовать.

Увещание Алексея не подействовало. Ободовский, едва взглянув на друга, снова устремил взгляд вверх и продолжил тем же голосом:

— Все это время Елизавета была при ней, с княгиней разделяла горе, утешала ее. Жила бы и сейчас, но замужество не позволило ей оставаться и дальше в Зимнем дворце. Расставаясь с любимой фрейлиной, Елена Павловна спросила о желании и обещала исполнить все, что она попросит….

— Елизавета, — сказал задумчиво Алексей. Пнул попавшую под ноги сухую ветку, глянул на свет костра, повернулся к Платону.

Отблески пламени метались по его лицу. В какое-то мгновение Ободовскому показалось, что его друг плачет.

— Елизавета, — снова произнес Травин, едва шевеля губами. — А веришь ли ты мне, — он шагнул к Платону, они оказались так близко, что слышали дыхание друг друга. — Веришь ли, что я до сих пор люблю ее?

— Не верю, — резко ответил Ободовский.

— Это почему же?

Любимых не бросают. А ты это сделал дважды.

— Ну, знаешь ли….

— Первый раз, — продолжал Ободовский, — когда узнал о трагедии в их семье. Девушка осталась одна в чужом городе, ты не то чтобы не стронулся с места, а попытался забыть ее. Разве я не помню твоих увлечений галичскими девицами, да и костромскими. Погоди! Я еще не договорил, — Платон отвел руку Алексея и продолжил. — Второй раз, накануне свадьбы с Татьяной, у тебя была возможность, прежде чем жениться еще раз попытаться найти любимую. Ты сам рассказывал, что услышал знакомый голос, когда выходил из Троицко-Измайловского собора. Но ты, похоже, заглушил зов сердца и поддался голосу разума — решил связать свою жизнь с дочерью купца, с которой был знаком чуть более часа.

— Прекрати! — крикнул что есть силы Травин.

Люди, стоявшие возле костра, обернулись к ним. Городовой, пробежав пальцами по пуговицам шинели, будто по клавишам гармони, напрягся в ожидании развязки. Даже бродячие собаки, поняв, что рядом скоро может разыграться драка, визгливо залаяли.

— Прекрати! И больше не напоминай мне об этом, — прошипел Травин, сверкая глазами.

— Я правду сказал, — потупив взгляд, тихо молвил Ободовский.

— Правда, она двоякая. Ты ведь всего не знаешь, — покачал головой Алексей. — Я первым делом, как о пожаре узнал, к ее бабушке побежал. Она мне и сказала, что Елизавета в надежных руках, и лучше будет, чтобы люди, приютившие ее, считали, что она одна-одинешенька на белом свете. Конечно, сейчас понимаю, что зря старуху послушал. Она тогда уже не в уме была от горя. Что же до второго раза, то голос Елизаветы я слышал много раз. На него я бежал в Галиче, на него откликался в Костроме. Да и в столице он мне слышался не раз и не два. Я потом к этому привык, а тебе рассказал про последний ее окрик.

— Ты мне такого не рассказывал, — буркнул Платон.

— И сейчас бы не рассказал, если бы ты не оскорбил меня, — примиряюще отозвался Алексей. Взял за пуговицу кафтана, покрутил ее, — А я, грешным делом, подумал, ты упрекнешь в том, что я Татьяну не бросил, на условия Елизаветы не согласился.

— Подумал… — протянул Платон. Улыбнулся. Покачал головой. И вдруг его хмурое лицо оживилось, словно и не было ссоры у них, — Я ведь тебе еще историю не рассказал про Ораниенбаум.

— Ну, — подтолкнул друга Алексей.

— Про подарок Елены Павловны для своей фрейлины узнал от великого князя Константина Николаевича. Я ему и его братьям Николаю и Михаилу преподаю русский язык, — словно не прерываясь на паузу, продолжил все тем же загадочным тоном Ободовский. — Так вот, разбирали мы с ним поэму Пушкина «Евгений Онегин». Тут Константин Николаевич и говорит мне: «Это разве любовь! Вот у нашей фрейлины Елизаветы Богдановой любовь! Она замуж выходит за статского советника Борщова, а сама художника любит и не скрывает своей любви, не боится, что ее в обществе осудят. Елена Павловна сказала ей, мол, проси, что хочешь — выполню. И она попросила… Ни денег ей на приданое, ни украшений, а обеспечить своего любимого работой на реставрации Придворной церкви Святого Пантелеймона».

— Тут я деньги получил от неизвестного адресанта, — задумчиво сказал Травин. — Долго не думал — сразу понял: Елизавета. Мы когда с ней в сквере разговаривали, я пожаловался на должников, на несправедливости судов. Видно, запомнила и прислала помощь.

— Повезло тебе, Алешка! — цокнул языком Платон. — Жена красивая, работящая, верная, еще и любимая женщина — поклонница таланта и благотворительница. А тут одни любовницы и ни на одной путной, ни на одну нельзя положиться, какая тут женитьба. Ой! Совсем позабыл, — Ободовский изменился в лице, — хотел сразу тебе рассказать, да ты сбил.

— Опять тень на плетень наводишь, — нахмурился Травин. — Говори коротко, замерз я уже.

— Я незадолго до встречи с тобой императора видел, — торжественным тоном заявил Платон. — Он выезжал на Михайловский манеж, где проходил смотр войск, отправлявшихся в Крым. Объезжал полки. Войска приветствовали государя. Выглядел он молодцом. Настрой был боевой. Надежда появилась, что не все у нас так плохо.

— Дай Бог ему здоровья, — вздохнул Алексей.

Несмотря на уверенность Травина в скором вызове к великой княгине Елене Павловне, приглашение стало неожиданным. Отпустив курьера, он победоносно посмотрел на жену. Татьяна усмехнулась, махнула рукой, отвернулась и втихомолку вытерла слезы.

Просьбу Травина о заключении контракта между его краскотерным магазином и И мператорской Академией художеств на поставку краски и прочих художественных предметов в Академию проигнорировали — даже не удосужились на нее ответить. Спустя десять дней после получения его письма направили профессора Маркова и инспектора Крутова к купцу Раппе и составили с ним контракт на поставку материалов.

На днях Алексей получил ответ из Совета Академии на прошения художника по выплатам от профессора Брюллова и вице-президента Толстого. В нем сообщалось, что по первому делу истцу все объяснено и отказано, а что же касается второй просьбы, то в ней отказано, дескать, художник Травин за устроение сцены в зале Брюллова «взялся по собственному желанию безвозмездно».

Алексей собирался, воспользовавшись советом князя Алексея Федоровича Орлова, написать жалобу на несправедливость, проявленную к нему от Академии художеств, в адрес министра императорского двора графа Владимира Федоровича Адлерберга. Но прибыл курьер от великой княгини Елены Павловны. Отложив написание жалоб, Травин, принарядившись в лучшие одежды, направился в Михайловский дворец.

На подходе к дворцу он встретил несколько подвод, груженных ящиками и мешками, сопровождаемых медицинскими сестрами. Коричневые платья с белыми обшлагами и белого цвета фартуками мелькали в лабиринтах просторных помещений. Словно мотыльки, они порхали мимо Алексея, и трудно было среди них отличить княгиню. Лишь благодаря подсказке служивого человека Травин смог выделить из сестер Елену Павловну.

— Извините, я художник Травин. Вы меня приглашали, — осторожно обратился он к симпатичной женщине в белом чепчике.

— Вот вы какой! — улыбнулась она, но сразу посерьезнела. — Подождите меня минут пять.

«Она все еще красива несмотря на свои пятьдесят лет», — подумал Травин, провожая взглядом великую княгиню.

Вот она мелькнула справа, где загружали медикаментами обоз, вот переместилась влево, там ее ожидали люди в военной форме. Потом пропала из виду и снова возникла у входа во дворец в створе солнечных лучей.

В октябре прошлого, 1854 года, Елена Павловна стала одной из основательниц Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. Нравственно поддержанная хирургом Николаем Ивановичем Пироговым, несмотря на явное противодействие со стороны высшего военного начальства, великая княгиня сумела добиться согласия императора Николая Первого и создала первую в России военную общину сестер милосердия.

Для креста, который предстояло носить сестрам, Елена Павловна выбрала Андреевскую ленту. На позолоченном серебряном кресте были надписи: на лицевой стороне — «Ты, еси, Боже, крепость мою!», на оборотной стороне — «Возьми иго мое на себя». 5 ноября 1854 года после обедни великая княгиня сама надела крест каждой из тридцати пяти сестер, которые на следующий день уехали в Севастополь.

Тогда же великая княгиня обнародовала воззвание ко всем русским женщинам, не связанным семейными обязанностями, с призывом о помощи больным и раненым. Крестовоздвиженская община объединила патриотически настроенных российских женщин самых разных слоев общества: рядом с женами, вдовами и дочерьми титулярных и коллежских советников, дворян, помещиков, купцов, офицеров были простые малограмотные женщины.

Перебирая в памяти скудные знания о деятельности великой княгини, Травин удивлялся русскости немецкой принцессы. Его поражало столь стремительное вхождение в русскую словесность, культуру, быт, нравы российского общества женщины, рожденной с другим менталитетом. При встрече с ним она обронила несколько фраз. Они были сказаны на чистом русском языке, с русской манерностью.

— Извините, я вас заставила немного подождать. Пойдемте на улицу, там не так шумно, — голос великой княгини прервал его размышления.

Весенние солнечные лучи разливались повсюду, поблескивая на стеклах дворца, прокладывая световые дорожки по аллеям парка, весело играясь с едва высунувшимися из почек зелеными листочками. На небе кое-где виднелись маленькие барашки облаков. Они больше теснились по горизонту, предоставляя солнцу свободно передвигаться по синему простору. Легкий майский ветерок приносил едва ощущаемые запахи весеннего цветения, завораживая и пьяня.

— Не правда ли, весна больше любого времени года напоминает, что человеческая жизнь — самое чудесное благо из всех земных благ? — произнесла она, зажмурив глаза и подставив лицо солнцу.

— Смею не согласиться, — осторожно заметил Травин. — О жизни я чаще всего задумываюсь осенью.

— Вы правы лишь в том, что осенью, когда природа увядает, люди чаще всего задумываются о краткости жизни, — сказала она грустно и, направившись в глубину парка, резко перевела разговор на другую тему. — Я давно задумывалась над реставрацией домовой церкви святого великомученика Пантелеймона в О раниенбауме. Решение созрело в 1853 году. Но тут началась война с турками. Потом надо было заниматься общиной сестер милосердия, искать средства на приобретение медицинских препаратов, завозить их, даже из других стран. Чуть образовался просвет, и я сразу вспомнила о вас.

Елена Павловна остановилась. Обернулась к Травину. В ее глазах Алексей прочел то, о чем она промолчала.

— Почему именно меня? — пришел ей на помощь Алексей.

— Почему вас? — переспросила она, делая вид, что рассматривает его, потом улыбнулась и ответила: — художника Травина мне порекомендовала Елизавета Богданова. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

— Мы познакомились с Лизой, когда были совсем молодыми. Не наша вина, что мы потеряли друг друга. Я как и прежде люблю ее, но у меня есть семейный долг, — сказал он решительно.

— Я таким и представляла вас, — качнула головой великая княгиня. — А теперь к делу. Вы поедете в Ораниенбаум сегодня же в одном из моих экипажей. Окинете опытным взглядом внутреннее убранство церкви, да и наружное тоже. Мне надо знать, какие материалы потребуются для обновления храма. Список можете передать протоиерею Любимову. Смету работ — тоже ему. Скажу вам откровенно: особая пышность внутреннего убранства церкви, которая создавалась в начале прошлого века, а потом реставрация по проекту Антонио Ринальди с 1762 по 1776 год, были погублены. Мы с Михаилом Павловичем получили дворец и церковь в 1831 году. Единственное, что удалось сделать за это время, так пристроить к храму теплый предел святых равноапостольных Константина и Елены. Все остальное требует тщательного пересмотра. Надеюсь, вы оправдаете рекомендацию Елизаветы. Признаюсь, после ее совета я была во дворце Юсуповых, где видела ваш плафон, заглянула к графу Орлову, у которого вы украсили квартиру необычным плафоном, посмотрела росписи в Троицко-Измайловском соборе. Мне оказалось достаточно, чтобы крепко утвердиться во мнении — храм святого Пантелеймона я передам в надежные руки. Есть еще скромные задумки по устройству церкви при кладбище. Но об этом в следующий раз.

Пока она говорила, Травин несколько раз про себя мысленно произнес: «Как она кратко излагает мысли. Как правильно строит предложения. Вот тебе и немка!» А потом сам и ответил себе: «Чему удивляться. Великая княгиня дружит с поэтом и дипломатом Федором Тютчевым и художником Александром Ивановым. С ней дружил Пушкин!»

— Вы не слушаете меня — думаете о чем-то другом, — внезапно оборвавшись, заметила Елена Павловна. — Не надо! Не оправдывайтесь… — заметив, что Травин хочет что-то ей сказать, она остановила его поднятой раскрытой ладонью. — Вы, наверное, считаете меня республиканкой. Думаете, при мне все можно. Так знайте же! Повторять я вам больше ничего не буду. Сделаете плохо — накажу, если хорошо — награжу!

Через полчаса Травин ехал в карете великой княгини по направлению к Ораниенбауму и мысленно винил себя за промахи, допущенные в разговоре с красивой и умной женщиной. Солнце, словно соревнуясь, наперегонки то и дело заглядывало к нему в окно, но его уже нисколечко не радовало.

Мыза Ораниенбаум с многочисленными постройками бывшей летней резиденции светлейшего князя Меншикова появилась из-за поворота неожиданно. Проезжая мимо строений, возведенных в начале прошлого века, Травин невольно любовался дворцом, обширным садом и каскадом фонтанов. Каменная домовая церковь, посвященная великомученику Пантелеймону, возникшая перед глазами художника в конце западной каменной галереи, довершала причудливый рисунок.

Войдя в храм, он увидел совсем не тот интерьер, который представлял себе в дороге, волнуясь, что придется поправлять работы именитых мастеров. Травин знал: внутреннее убранство церкви создавалось знаменитым художником-портретистом, декоратором, иконописцем Иваном Яковлевичем Вишняковым и московским зодчим, живописцем Иваном Петровичем Запрудным и, по слухам, отличалось особой пышностью. Спустя пятьдесят лет после них в церкви работал архитектор Антонио Ринальди. Алексей ходил по помещению, рассеянно поглядывая на стены, купол храма и искал остатки стиля рококо.

Шедевры зодчества едва просматривались из-под штукатурки. Базы колонн оказались примкнутыми лепными орнаментами и не несли в себе первоначального замысла торжественности. Совершенно посторонним в общей композиции был купол. Словно кто-то специально, чтобы прихожане не задирали голову вверх и не любовались им, придал поверхности блеклый рисунок.

Человек вспыльчивый, импульсивный, Травин нервно ходил по помещению храма. Он клял на чем свет стоит тех, кто в 1818 году реконструировал церковь, не возродив, а уничтожив ее первозданный вид, созданный руками мастеров.

В запале он не заметил, как в церковь кто-то вошел. Не слышал, как мужчина позвал его. Лишь завершая очередной круг, подходя к двери, Алексей натолкнулся на человека в черной сутане.

— Сударь! Вы и есть тот самый художник Травин? — спросил его молодой мужчина крепкого телосложения с большой, но редкой бородой.

— А вы — Любимов! Прекрасно! Скажите, любезный, кто церковь изуродовал? — сказал прямодушно Алексей, обводя рукой контуры храма.

— Да, я протоиерей Гавриил Маркович Любимов. Проще, отец Гавриил. Мы здесь с 1831 года, как Михаил Павлович и Елена Павловна стали хозяевами дворца. До них храм принадлежал в бозе почившему императору Александру Первому. При нем и реставрировали. А вот про тех, кто, как вы выразились, «церковь изуродовал», не знаешь у кого и спрашивать, — учтиво доложил управляющий.

Травин, было собравшись сделать еще один обход помещения, вдруг остановился, посмотрел на мужчину и, улыбнувшись, спросил:

— С того времени, как вы стали настоятелем храма, в нем побывали многие гости. Вам приходилось сопровождать их. Скажите на милость, вы слышали какие-либо предложения, советы о переустройстве интерьера?

В беседе с великой княгиней он, отвлекшись, пропустил ее предложения по переустройству храма и теперь пустился на хитрость — пожелание Елены Павловны наверняка были основаны на мнениях гостей, бывавших у Романовых.

— Много было советов. Но Елене Павловне больше пришлись по сердцу предложения возродить стиль рококо, а в куполе расписать плафон на библейский сюжет, нечто вроде Троицы, — охотно стал отвечать священнослужитель, но вдруг оборвался. — Так ведь вы встречались с великой княгиней, и она, должно быть, сама вам все и сказала, — недоуменно сказал он, моргая большими ресницами.

— Мнение Елены Павловны мне известно, — соврал Травин. Просто я хотел с вашей помощью получить дополнительные сведения. Как говорят у нас на Руси, ум хорошо, а два лучше.

— Иных мнений не было, — сухо сказал отец Гавриил.

Позднее, разговорившись на отвлеченные темы, Травин восстановил к себе доверие немногословного священника. Он понимал, до окончания работ Гавриил Маркович будет единственным, к кому не раз придется обращаться за помощью.

От Гавриила он узнал много интересного об Ораниенбауме. Сюда в 1829 году приезжал Александр Пушкин. В прошлом году жил на даче Николай Некрасов. У Некрасова гостили Иван Тургенев, Лев Толстой, Николай Добролюбов и французский романист Александр Дюма. Нынче Некрасов вновь приехал. С ним прибыли литераторы Иван и Авдотья Панаевы.

— Я встречался и подолгу беседовал с живописцами Карлом Брюлловым, Николаем Бенуа и его сыном Александром, — рассказывал священник, поглядывая на Травина черными, как маслины, глазами. — В прошлом году здесь долго работал Алексей Саврасов. Он создавал замечательные полотна «Морской берег в Ораниенбауме» и «Вид в окрестностях Ораниенбаума». Приходил ранним утром, уходил затемно. Не знаю, когда он отдыхал.

Было еще одно прелюбопытнейшее событие, — продолжал отец Гавриил. — В июне прошлого года Некрасов, Панаевы и Тургенев решили поехать на форт Красная горка. Вернулись возбужденные, напуганные. Рассказывали, что видели в пяти верстах, вблизи Толбухина маяка, корабли англо-французского флота «Веллингтон» и «Аустерлиц», — он посмотрел на залив и весело, как-то по-мальчишески закончил: — Нынче, едва появились англичане и французы, так недолго задержались — сразу драпать. Наших канонерок испугались. Их тут целая флотилия, штук более тридцати вышло. Это дня за три до вашего приезда было.

— Потом как-нибудь будете говорить гостям, что были знакомы с художником Травиным, — вставил Алексей.

— Если воссоздадите храм божий, как того желает великая княгиня Елена Павловна, обязательно вспомню хорошим словом, — согласился отец Гавриил, поглядел на солнце, пробивавшееся в высокие окна, и начал собираться.

— Сегодня обещал вернуться из столицы Александр Сергеевич Тургенев. Обещал привезти журнал «Современник». Желаете поговорить с ним, приходите, — улыбнулся он.

— Хотелось бы. Но, сами понимаете, сегодня никак, — сказал Травин, но, понимая, что таким ответом обижает священника, тут же бодро добавил: — У нас с вами все лето впереди. Как-нибудь в другой раз с писателями свидимся.

Спустя неделю в храме работала артель строителей. Вдоль стен белели леса, на полу в коробах месили раствор, с купола сыпалась пыль — счищали старую штукатурку. И только Травин, как казалось, был не у дел. Он стоял возле небольшого иконостаса, словно страж его, и следил за рабочими. По просьбе отца Гавриила образа снимать и выносить из храма не стали, вот и осторожничал, кабы не повредить.

Гавриил Маркович пришел после обеда. Поверх черной рясы сверкал большой серебряный крест. На лице ни малейшего признака знакомства с художником. И голос, как показалось Травину, глуше, отчужденнее.

— Приступили, — выдохнул он, снял клобук, обнаружив высокий покатый лоб, и перекрестился.

— Приступили с Божьей помощью, — ответил тем же тоном Алексей.

— Молодежь, вижу, привели в храм работать, — продолжил он. — Ваши дети?

— Мои.

— Похвально.

— Художествам с младых лет обучаю, — прихвастнул Алексей.

— Надо, коль таланты есть. У меня вон сын Дмитрий от рождения стал к Божьему слову тянуться, так сейчас в семинарии учится, — ответствовал отец Гавриил, едва касаясь кончика бороды и радостно посверкивая глазами.

Он прошел к противоположной стене. Травин проследовал за ним. Еще при первой встрече Алексей заметил, как легко передвигается грузное тело священника. С виду — глыба. Кажется, толкай — не сдвинешь. А походка легкая. Про себя подумал: «Легкость эта — от его веры в Бога».

— Вот он, образ Казанской Божией Матери, — кивнул на большую икону отец Гавриил, — ценная святыня. Во время эпидемии холеры икону обносили крестным ходом вокруг Ораниенбаума 8 июля, в Казанскую. И вы знаете, болезни прекратились. Так что за ней присматривайте, пожалуйста. Штандарты лейб-гвардии ее величества Кирасирского полка, — продолжал отец Гавриил, — высочайше пожалованные императрицей Екатериной Второй, замененные в 1797 году новыми, в память пребывания в городе Кирасирского полка, вы и сами видите. А вот сия ценность, — он остановился возле оклада иконы святого Пантелеймона, — особо хранимая нами, должна быть все время на виду у вас.

Образ Пантелеймона помещался против иконы Спасителя. Был он в серебряной вызолоченной ризе и множестве драгоценных камней — даров и пожертвований, исцеленных от недугов по молитвам угодника Божия. В венце оклада виднелось множество цветных лент.

Отец Гавриил долго стоял возле иконы. Травин, находясь сбоку от него, видел, как едва шевелились губы священника, как собирались, а потом распрямлялись складки на его высоком лбу. Видел он и едва вздрагивающие широкие плечи Гавриила Марковича и поначалу подумал, не плачет ли? Потом понял — в молитве он весь, и душой, и телом.

После того как они вышли из храма, Алексей попытался перевести беседу на светские темы:

— В первый день моего приезда вы много говорили о писателях, отдыхающих здесь. Если это не секрет, что вас связывает с ними?

— Подметили-таки, — усмехнулся священник.

— Особенно когда вы поспешили из храма встречать Тургенева, который вез вам журнал «Современник».

— Ладно, уж, сколь вы так наблюдательны, раскрою секрет — я и сам пишу, — совсем по-светски ответил Гавриил Маркович.

— ???

— Не удивляйтесь. Пишу не беллетристику. Научные труды, — задумчиво сказал отец Гавриил.

— Интересно знать, о чем? — не унимался Алексей.

— О разном, — усмехнулся священник. — Вот, к примеру, в 1852 году вышло «Историческое обозрение способов содержания христианского духовенства от времен апостольских до XVII–XVIII веков».

— Я бы хотел узнать… — начал было Травин, и отец Гавриил, почувствовав, что ему сейчас придется долго объяснять назойливому художнику основы своей работы, сменил тему разговора:

— Вы бы позволили, уважаемый, взять ваших ребятишек ко мне на квартиру? — спросил он неожиданно, буравя Травина черными глазами.

— Позвольте поинтересоваться, зачем? — удивился Алексей.

— Видите ли, — Гавриил Маркович сделал паузу, отыскивая глазами детей Травина. — С некоторых пор я открыл в своей квартире первое в Ораниенбауме уездное училище для детей, где стал преподавать закон Божий и церковное пение. Пусть и ваши сыновья послушают, попоют, худо не будет. Все равно они у вас не при деле. Это когда за оформление храма возьметесь, тогда и пусть навыки приобретают, а пока….

Отец Гавриил уходил и уводил с собою Ивана и Петра. Травин до ворот храма провожал взглядом мощную фигуру протоиерея Гавриила, но уже думал не о нем. Алексею вдруг вспомнилось, что где-то недалеко сейчас находится другой священник — ученый Порфирий Успенский, который вот-вот прочитает весточку от Раевского, навестит его и поможет открыть тайну родословной. Травину было известно, что ученый возвратился в Россию осенью прошлого года и, заселившись в Александро-Невской Лавре, никого не допускал к себе.

Свет падал из небольшого окна, ложился на листы бумаги, аккуратно разложенные на столе. Седой мужчина с большой белой бородой, облаченный в ризу священника, каллиграфическим почерком старательно выводил текст. Дел предстояло много, надо было переработать материалы, накопленные за три года путешествий по Синаю и Египту, но он не спешил, боясь в торопливости упустить что-нибудь важное.

Время от времени, отложив перо, он мысленно рассуждал о загадочных письменах, обнаруженных в синайских утесах. Не терпелось поскорее расшифровать их, вникнуть в смыслы, культуру и особенности письменности. Впереди предполагался капитальный труд, излагающий вероучение, богослужебную практику и каноническое право коптов.

Иногда, в перерыве на отдых, нет-нет да тронет его душу струна самолюбия. Давняя взлелеянная мечта быть ректором и профессором духовной академии не осуществилась. Архимандриту Порфирию Успенскому предпочли бывшего некогда под его начальством иеромонаха Феофана, сменившего знаменитого архимандрита Макария Булгакова на посту ректора Петербургской духовной академии.

Шестилетнее пребывание отца Порфирия в Иерусалиме во главе первой Русской Духовной Миссии оборвала в октябре 1853 года Русско-турецкая война. 8 мая 1854 года, накануне боевых действий, он выехал из Иерусалима, через Александрию и Афины прибыл в Италию.

В Италии архимандрит Успенский посетил Венецию, Падую, Милан, Рим, Ливорно, Пизу, Флоренцию, Геную. В старинных храмах городов он изучал архитектуру, живопись, скульптуру, обогащая знания и совершенствуя художественный вкус. В Риме он имел аудиенцию у папы Пия IX. Из Италии архимандрит вернулся в Россию.

Прибыв в Санкт-Петербург 2 октября 1854 года, Успенский направился в Синод. Здесь начальника духовной миссии встретили неприветливо, сухо. Неудовольствие митрополита Петербургского Никанора и обер-прокурора Святейшего Синода Протасова вызвала поездка отца Порфирия в Рим и аудиенция у папы. Тогда-то, обидевшись, Порфирий Успенский и уединился в Александро-Невской Лавре, где занялся составлением отчетов и переводческой работой.

В минуты отдыха все чаще и чаще на ум приходила мысль поехать в Кострому. Мысленно он представлял маленький домик с садом, отца и мать. С ними он виделся в 1847 году, когда заезжал проститься по случаю назначения начальником русской духовной миссии. И вот уже нет отца. Болеет старенькая мать.

Он отодвинул рабочие тетради, достал чистый лист. Строки любви к родному человеку легли на бумагу: «Моя мама, будучи весьма благочестива, и меня с малолетства воспитала в строгом благочестии и научила молиться Богу, как молилась сама, сердечно и благоговейно. Сладость молитвы была сладостью души моей…»

Порфирию вспоминалось, как Дарья Степановна, совершая паломничества, брала с собой юного Константина, единственного своего сына. Чаще всего они бывали в Ростово-Яковлевском монастыре у святителя Дмитрия или отправлялись на богомолье в монастыри Игрицкий и Николо-Бабаевский.

Он улыбнулся. Вспомнил свое затворничество в детстве. Наклонность к уединению первой заметила бабушка. Она тогда и произнесла вещие слова: «Костенька, ты будешь поп, да протопоп, да архиерей».

Сбылись слова бабушки. Сбылись и мечты матери, которая после окончания Константином Костромской семинарии, узнав, что сына хотят взять в архиерейские певчие, воспротивилась. Дарья Степановна не столько боялась, что сын прервет учебу, она опасалась, как бы ранняя известность не испортила ее одаренного отрока.

Воспоминания о детстве, юношестве, родных людях придала ему силы, и отец Порфирий вернулся к научным трудам. Он не оставлял мысли снискать благоволения и покровительства высокопоставленных сановников, выйти из опалы и вновь отправиться на любимый им Восток.

При думах о возможной новой командировке он возвратился к последней своей находке на Синае. В 1850 году Порфирий посетил монастырь святой Екатерины, где приобрел 26 икон, найденных в куче расколотых и изуродованных образов, сложенных монахами в башне над папертью собора.

Радость была безмерна — перед ним лежали лучшие образцы старинного письма греческого, грузинского, абиссинского, нубийского и нигерского. Черные иконы индиан с халдейскими письменами и нубийцев с греческими потрясли его. Где-то в глубине сознания крылось сомнение — возможно, они и византийские? Но понимая, что ценность образов от этого не уменьшается, Порфирий ждал часа, когда покажет свои сокровища реставраторам.

С далекого Востока он попал в Вену. О своей находке Успенский рассказал давнему другу протоиерею Раевскому, сменившему его в посольской церкви в 1842 году. Раевский рассказал ему о знакомстве с художником Травиным, по его мнению, способным малым. В разговоре он вспомнил, будто бы тот самый Травин был знаком с Порфирием в молодые годы.

«Закончу работы, поеду в Синод, возьму записку и обязательно навещу художника. Врать он не мог. Это я что-то подзабыл», — сформулировал мысль священник и вновь углубился в древние документы.

Не мог знать тогда отец Порфирий, что неожиданное приглашение в командировку на Восток и быстрые сборы отсрочат встречу со знакомцем из юности. Скоро архимандрит простился с Санкт-Петербургом и выехал в Афон.

Позднее в письме в Россию неутомимый путешественник-исследователь написал: «Пока мне хорошо здесь. Здоровье мое надежно. Меня греют два солнца — видимое и невидимое. Все силы души моей настроены ладно. Скуки я не знаю, врагов простил, друзей люблю, на людей не надеюсь, на Бога уповаю и молюсь ему пламенно, а делом своим занимаюсь усердно: изучаю резьбу, ваяние, зодчество, иконописание и церковное пение, а более читаю старинные книги, писанные на кожах».

Лики святых все отчетливее проступали на фоне купола храма. Черты их начинали обозначать и худобу, и строгость их, и все больше и больше с наполнением нежными красками, становились одухотвореннее, красивее.

Травин неторопливо свободными широкими мазками довершал плафон, замечая: задуманная им гармония состоялась — светлая красочная гамма прошла по всему рисунку от выразительных контуров лиц святых до их одежд. Куда-то пропала усталость, не тревожил его, как это было в самые первые дни работы над плафоном, сквозняк. Одна единственная мысль не давала покоя: не сбиться, сохранить палитру красок в их строгом чередовании, соответствии каждому персонажу и единой картине.

Алексей замер, вглядываясь в почти готовый рисунок, задумался. Он разглядывал одежды ангелов, всматривался в облака под ними, мысленно ощущая их легкость и легкость фигур святых, парящих в небесах. Перевел взгляд на лица, заглянул в глаза ангелов и понял: для ощущения глубины нужны солнечные лучи, там, где от облака этот свет должен отразиться на ликах святых.

От лежания на досках болело тело, кружилась голова, слезились глаза от краски. Казалось, краской он пропитался насквозь: она в одежде, на коже, в легких. Откуда взялся кашель? Даже дух захватывает и кажется, вот-вот сейчас всего его вывернет наизнанку.

К вечеру на леса поднялся старший сын Иван, предложил помощь. Отец отказал ему, отсылая следить за младшим братом. Едва тот ушел, Алексей вновь обратил взор на плафон и увидел маленькие неточности. Он-то знал: снизу, какое-то время спустя, когда смотришь не как художник, мелочей этих не замечаешь. Они уходят на задний план, уступая видению монументальности работы. Но сейчас мелкие огрехи бросались в глаза, и Алексей нашел в себе силы, сделал несколько мазков по картине и выронил кисть.

Снизу послышался громкий голос отца Гавриила:

— Алексей Иванович! Вас срочно требуют!

— Дайте, пожалуйста, отдохнуть, — старался изо всех сил крикнуть Травин.

Но его голос заглушил голос Любимова:

— Их светлость Елена Павловна дожидаются!

«Великая княгиня? С чего бы это?» — беспокойная мысль оторвала его от досок.

Ослабевшими руками он взялся за край доски, поставил ногу на ступеньку и едва не упал. Второй шаг дался легче. Ближе к полу он быстро перешагнул ступени и даже картинно спрыгнул.

— Кого вы удивить захотели, Травин! — прокричала великая княгиня. — Разве я не вижу, что все эти кульбиты вы выполняете из последних сил?!

Он и правда не чувствовал ног. Алексей, едва не упав, схватился за лестницу.

— Видите! Я же говорила! — испуганно сжала ладони Елена Павловна и подтолкнула к Травину протоиерея Любимова. — Возьмите же хоть вы его! Что на меня смотрите? Вы на него смотрите и берите быстрее, а то упадет.

Алексей пытался оправдаться, дескать, это временная усталость от долгого лежания на лесах, сейчас все пройдет, но ему не дали говорить, увели под руки из храма. Последнее, что видел он, — испуганное лицо младшего сына Петра.

Он спал и не спал. Летал за облаками, махал большими крыльями и падал на землю меж облаков. Видел склонившееся над собой лицо отца Гавриила, лицо какой-то немолодой женщины и старшего сына Ивана. Опять взлетал к облакам с маленькими крыльями и еще быстрее падал. Дышать мешала какая-то пробка, вставленная в горло. Он слышал свой кашель и все время старался посмотреть, не идет ли горлом кровь — немудрено от стольких падений о землю.

Проснулся Алексей от сильного шума дождя. Его тяжелые капли барабанили по стеклу, отдаваясь гулом в ушах. Травину показалось, что он проспал все лето, на улице осень, а он так и не известил Татьяну, которая, наверное, с ног сбилась в поисках мужа и сыновей.

Тихо открылась дверь. В узкую щелочку просунулось лицо его младшего — Петра. Алексей оторвал голову от подушки, кивнул сыну. Тот бросился к отцу и, всхлипывая носом, упал ему на грудь.

— Папаня, — протянул он. — Ты не помрешь?

— С чего это ты взял, Петя? — буркнул отец, пытаясь заглянуть ему в глаза.

— Поп говорил.

— Не поп, а отец Гавриил. Что он говорил?

— Мол, картину написал хорошую. Теперь с чистой душой вознесется на небо.

— Глупенький ты мой, — Травин прижал к груди голову сына. — Это он о будущем говорил, дескать, когда пора придет умирать, меня с радостью на небесах встретят.

— Не надо. Не надо и потом. Не пущу, — опять заплакал Петр, и Травину едва удалось успокоить сына.

Разговаривая с сыном, Алексей не заметил, как приоткрылась дверь и быстро захлопнулась. Не слышал и шума голосов в коридоре. Он вздрогнул от прикосновения чьей-то руки, поднял глаза и увидел великую княгиню.

— Ваша светлость, — проронил художник, но ничего больше не мог сказать — нежная женская рука прикоснулась к его губам.

— Вам нельзя разговаривать, — стараясь как можно строже, прошептала Елена Павловна.

Она вроде и брови нахмурила, и губы поджала. Но Алексей видел, как улыбались ее голубые глаза. И не мог он сдержаться, отвел руку великой княгини и тихо вымолвил:

— Спасибо!

Морщинки на лбу Елены Павловны разгладились. На кончиках губ появились глубокие складки. Она улыбалась.

— Елизавета была права, — наконец сказала она. — Вы одаренный художник и сильной воли человек.

— Как она? — вырвалось у Травина.

— Когда мы с вами беседовали в Михайловском дворце, я думала, вы меня не слушаете, — продолжила великая княгиня, словно не заметив вопроса. — А вы, оказывается, не только слушали. Вы воплотили в реальную картину мою призрачную мечту.

— Я хотел спросить у вашей светлости, — начал было Алексей, но не успел досказать мысль: в помещение вошел отец Гавриил.

Он пожал руку Травину. Потрепал волосы на голове Петра. Перекрестился, прошептал молитву и вышел.

— Отец Гавриил очень переживает. Он считает, что виноват перед вами. Говорит, дескать, не усмотрел за Алексеем Ивановичем, позволил ему подолгу работать на сквозняке, — сказала Елена Павловна, поглядывая на дверь, за которой скрылась чуть сгорбленная фигура священника.

— Я сам виновен. Увлекся и не заметил, как простудился, — улыбнулся Травин. — Вы уж от меня ему передайте, пожалуйста, чтобы не убивался.

— Поправитесь, сами скажете, — махнула рукой великая княгиня. — Я нынче уезжаю в столицу. Когда свидимся, не знаю. Война в Крыму не ослабевает, и от нашей Крестовоздвиженской общины нынче вместе с партией медикаментов отправляется еще одна группа сестер милосердия. Желающих помогать становится все больше.

Елена Павловна страстно и красноречиво рассказывала о сестрах милосердия, отправлявшихся в Севастополь. Она знала их всех поименно. И живых, и погибших на войне. И Алексей, поначалу желавший узнать о судьбе Елизаветы, стыдливо подумал, как мелко звучала бы его просьба по сравнению с подвигами, описываемыми великой княгиней.

Она прервалась неожиданно. Смахнула набежавшие из глаз слезинки платком. Едва шевельнув головой, кивнула Алексею:

— Здесь вам вознаграждение за труды ваши от меня лично.

После ухода великой княгини Травин обнаружил подле себя сверток. Развернув его, увидел золотую табакерку с крупным бриллиантом и еще, какими-то мелкими драгоценными камнями. Позже Алексей узнал, что за реставрацию церкви Елена Павловна, помимо оплаты, наградила его сыновей по 10 рублей каждого, десятников — по 5 рублей и чернорабочих — по три рубля.

Поправившись, Травин засобирался домой. Уезжал Алексей с хорошими чувствами: заработал хорошие деньги, сыновей подучил художественному мастерству и заказ на подряд на следующий год получил.

О подряде ему рассказал отец Гавриил:

— Жили у нас в Ораниенбауме Василий Гурьянов и его жена Васса. Жили небогато, но дружно. У них было 18 детей, поумирали они все в детском возрасте. К старости Василий и Васса остались вдвоем. Своими трудами выстроили дом напротив церкви. Но пожить вместе в нем не успели — умерла Васса, перед смертью попросив мужа отписать новый дом церкви.

Это было в году 1849-м. Нынче Гурьянов сам заболел. И тогда я напомнил ему о просьбе умершей жены и его обещании передать имущество на устройство придела во имя святой Вассы — небесной покровительницы его почившей супруги.

Василий скоро выздоровел, но основу церкви заложил. Какие-то деньги нашлись у меня, у других прихожан. Когда приезжала великая княгиня, я рассказал ей эту историю. Елизавета Павловна поддержала наше устремление построить новую церковь. Уезжала, вы тогда еще плохи были, мне сказала, чтобы поручил работы Алексею Ивановичу Травину. Дескать, как поправится, отдохнет немного дома — и пускай с Божией помощью приступает.

Письмо давалось с трудом. Травин впервые жаловался на чиновника, от которого зависело его дальнейшее продвижение по служебной лестнице, получение выгодных подрядов. Он писал министру Императорского Двора графу Владимиру Федоровичу Адлербергу на вице-президента Императорской Академии художеств Федора Петровича Толстого.

«…В 1849 году его сиятельству вице-президенту Императорской Академии художеств Федору Петровичу Толстому угодно было основать школу музыки, на что последовало Высочайшее разрешение в бозе почившего государя императора Николая Павловича, приказать отпустить на это несколько тысяч рублей.

Его сиятельство граф Федор Петровича пригласил меня принять на себя устройство по этому предмету. Я составил смету на сумму семьсот девяносто один рубль серебром и подал ее на имя его светлости. Он попросил меня срочно приступить к работе.

После устройства сцены был дан концерт. По 2 рубля билет. Много раз я утруждал его сиятельство выдать мне 791 рубль, но он всегда просил подождать. Правление Академии решением своим объявило мне, что я будто бы пожертвовал эту сумму.

Во-первых, я никогда не мог пожертвовать значительной для меня суммы. Во-вторых, я не имею достаточного состояния и, будучи обременен семейством, содержу его собственными своими трудами. В-третьих, Совету Академии положено все пожертвования в большом или малом размере проводить в известность каждый год — вносить в годовой отчет, от кого и что именно принято в жертву. Это более восьми лет Советом объявлено не было, из сего ясно доказывается, что его сиятельство только желает устраниться от удовлетворения меня за произведенные мною работы на смету 791 рубль.

Ваше сиятельство! Вы, как великий покровитель Академии художеств, стоите на таком высоком посту, что я с трудом осмеливаюсь утруждать особу вашу и покорнейше просить защитить меня, бедного художника, обремененного большим семейством и разоренного, доведенного до крайности от разных известных и сильных в художественном отношении лиц. Прикажите Совету удовлетворить меня вышеозначенной суммой 791 рубль и тем избавить от крайне стеснительного положения…»

Сколько раз он приступал к письму, но, доходя до середины его, прекращал. Травин боялся, что после написания жалобы у него могут возникнуть неприятности. Граф Толстой обладал решающим голосом при присвоении звания академика.

Алексей, может быть, и в этот раз написал бы очередную просьбу в Совет Академии, как это делал не раз. Он уже было начал сочинять такое прошение, но, возмутившись против себя, порвал его и, не поднимаясь от стола, написал министру императорского Двора: «Скоро четверть века я прошу, как милостыню, чтобы они там, в Совете, обратили внимание на мои плафоны, на скульптуры, на дворец и церковь, и каждый раз получаю отказы. Журавский, вон, нарисовал яблоки да груши и стал академиком. Я же расписывал дворец Юсуповых, работал наравне с известными итальянскими художниками-декораторами, а меня не заметил наш Совет. Не заметили труды мои в Троице-Измайловском соборе, в церкви Святой Магдалины, других церквях».

«В чем моя вина? Что я не умею ладить с начальством? В том, что я русский художник?» — думал он, перечисляя эскизы образов для церкви, которые собирался представить в Совет Академии к весне будущего года.

Его размышления прервались стуком в дверь. Завидев молодого монаха, Травин подумал, что тот ошибся адресом, и продолжил рассматривать эскизы.

— К вам, Алексей Иванович, — услышал он голос жены и, подняв голову, увидел настороженный взгляд священнослужителя.

— Архимандрит Порфирий Успенский сожалеет, он не может прибыть к вам ввиду срочности отъезда его в командировку и шлет послание, — сказал молодой монах с расстановкой, слегка склонив голову вперед и будто кланяясь ею в такт.

Забыв поблагодарить священнослужителя, Травин развернул розовый листок бумаги. Ему не терпелось увидеть длинное письмо, в котором Успенский извещал Алексея о том, что помнит его и надеется на скорую встречу по возвращении из путешествия.

«Александр Иванович! Откликаясь на просьбу протоиерея Раевского, шлю вам весточку, но пригласить на встречу не имею возможности, так как срочно уезжаю на Синай. Жаль, что вы художник, а не реставратор, и я не имею возможности обратиться к вам за помощью в очистке старинных икон от копоти и грязи. По возможности свидимся. Порфирий Успенский».

«Не вспомнил!» — с горечью подумал Травин, вглядываясь в текст, словно ища еще чего-то между строк.

— Уехал? — брякнул он, поднимая глаза на монаха.

— Нонче, ранним утром, — с готовностью ответил тот.

— Вот тут, — Алексей ткнул пальцем в записку, — сказано о старинных иконах. Они очень древние?

— Их святейшество считает, что написаны образа не позднее VII века, — отозвался он.

— Значит, не маслом иконы нарисованы.

— Не маслом.

— Воском?

— Должно быть так.

Монах отвечал на вопросы Травина охотно. Но стоило Алексею попросить его показать иконы, покачал головой и сказал сухо:

— Не велено никому показывать.

Едва за монахом закрылась дверь, Алексей потер руки и торжественным голосом заявил жене:

— Теперь, милая моя сударушка, я знаю, как разбогатеть!

Она посмотрела на него, кивнула головой и продолжила возиться у плиты. За долгие годы жизни с Алексеем Татьяне не привыкать было слушать такие заявления. Дела мужа всегда начинались шумно, но когда заканчивались, она даже не замечала, а сама и не спрашивала, до чего привычны были для нее искания и потери Алексея, как-то еще умудрявшегося находить деньги на содержание их большой семьи.

Солнце долго плутало среди туч, похожих на серые тюлевые занавески, посылая на землю робкие тонкие струйки света, потом, наконец, выбралось на простор и застыло. Его холодные лучи осветили склонившуюся над окном вербу, усыпанную едва проклюнувшимися белыми почками.

Легкое дуновение ветерка — и вот уже одна из веток, самая взлохмаченная, постучалась в окно, словно приглашая Елизавету в парк, куда с утра вышли на прогулку выздоравливающие пациенты Мариинской больницы. Она представила их, ленивой походкой разгуливающих по аллеям, жмурящихся от яркого солнца и белого снега, жадно вдыхающих морозный воздух, насыщенный едва заметными запахами весны — нагретой на солнце корой деревьев и талым снегом.

«И маленькая Анюта там», — с любовью подумала она о девочке, с которой довелось пробыть неделю в одной палате.

Аня, девочка лет восьми, лежала вместе с Верой Николаевной, симпатичной нервической женщиной, женой коллежского советника. Для Елизаветы было странным, что малышка называла женщину тетей Верой, а та ее строго по имени — Анна. Девочка сильно кашляла, особенно ночами, соседка шлепала ребенка, покрикивала на нее. Елизавета вступалась за малышку и каждый раз слышала в ответ оскорбления.

Однажды после такой перепалки Вера Николаевна в запале выкрикнула:

— Не дочь она мне. Ее любовница мужа родила и умерла при родах. Потом и он скончался.

— Так Аннушку еще больше жалеть надо, — попыталась успокоить Елизавета.

— Вот вы и жалейте сами, — гневно выкрикнула женщина.

— И пожалею, — с вызовом ответила Богданова. — Своих детей нет, заберу к себе и воспитаю Анну.

На следующее утро она увидела Веру Николаевну сидящей возле окна. Хотела, было, продолжить вчерашний разговор, но увидев ее вздрагивающие плечи, с опаской посмотрела на кровать, где обычно спала Анюта. Кровать пустовала.

— Скажите, пожалуйста, девочка где? — с замиранием сердца спросила она.

Ответа не последовало.

Елизавета подошла к Вере Николаевне, обняла ее за плечи и ласково так сказала:

— Не переживайте. Все будет хорошо.

Женщина обернулась. Впервые за время совместного пребывания в палате она улыбнулась. Вытерла платочком слезы. Ее губы едва шевельнулись:

— Дай Бог!

Дверь в палату открылась. Вера Николаевна вскочила с табурета, прижимая руки к груди. Врач, высокий широкоплечий мужчина, посмотрел на нее, покачал головой и, ни слова не говоря, вышел из палаты.

— Извините, я думала она на операции, — сказала Елизавета с расстановкой.

— Ушла, — тихо всплакнула женщина. — Она давно говорила, уйдет, если я ее буду ругать. Вот и ушла, — она развела руками.

— Вы сами-то предполагаете, где она должна быть? — осторожно спросила Елизавета.

— Где-где?! У старушки-соседки.

— Вы врачам говорили?

— Да.

— А они?

— Они ищут только в пределах больницы.

— Тогда вы сами сходите домой.

— Меня не отпустят. Нас обеих держат с подозрением на инфлюэнцу, — тихо сказала Вера Николаевна. Заметила удивление на лице Елизаветы и, усмехнувшись, добавила. — Так называют грипп. У него бывает несколько форм. Самая страшная форма — катаральная, которая может зимой перейти в тиф. Я чего это все знаю? Муж у меня болел. Тогда повальная эпидемия в столице была. Многие умирали. И он умер.

— Вы мне адрес старушки скажите, — решительно спросила Елизавета.

— Это еще зачем? — Вера Николаевна даже отодвинулась, испуганно оглядывая с ног до головы соседку по палате. Нет-нет. Я вам ее не отдам. Это все, что осталось в память о муже. Аня на него похожа. Да и у меня кроме ее никого нет. Нет. Не отдам! — она вскочила опять с табуретки и подошла к окну с таким решительным выражением лица, что показалось, скажи ей хоть еще одно слово о девочке, и женщина выбросится со второго этажа.

— Да как вы могли подумать такое? — прошептала Елизавета, обхватив руками лицо.

— Тогда зачем она вам? — соседка продолжала настороженно смотреть на Богданову, все еще прижимаясь к подоконнику.

— Чтобы к вам ее привести, — простодушно сказала она, оторвала руки от лица и протянула их к Вере Николаевне. — Идите ко мне милая, идите, не бойтесь. И извините меня, что я вчера на вас накричала. Аня испугалась за вас. Я ведь угрожала забрать ее к себе. Из-за меня девочка ушла. Значит, и возвращать ее обязана я.

— Вам тоже нельзя покидать больницу, — лицо женщины, оживившееся было улыбкой, вдруг снова стало строгим.

— Можно, — махнула рукой Елизавета. — У меня обычная простуда.

— Тогда почему вы здесь? — нахмурилась она. — С простудой в эти палаты не помещают. Отделение у нас для тяжелобольных.

— У меня муж — статский советник Борщов, дружен с начальством больничным. Начала я кашлять. Вот он и попросил их присмотреть за мной, пока по делам службы в Москву ездит, — словно доверяя какой-то секрет, поглядывая на дверь, тихо сказала она.

— Не верится мне что-то, барышня, — уважительно, однако все еще подозрительно хмурясь, прошептала Вера Николаевна.

— Хотите — верьте, хотите — подозревайте, — но если желаете, чтобы девочка продолжила лечение, называйте адрес, — заявила решительно Елизавета, всем своим видом показывая, отступаться от задуманного она не намерена.

Елизавета поднялась с кровати, шатающейся походкой, подошла к окну. В 1828 году после смерти императрицы Марии Федоровны больница получила название Мариинская. Богданова приезжала сюда вместе с великой княгиней Еленой Павловной, и после окончания торжества они долго гуляли по парку. Позже с великой княгиней она была в больнице по случаю открытия в 1836 году оранжереи.

«Теперь вот одна, — с грустью подумала Елизавета, вглядываясь в окно, пытаясь отыскать маленькую Анюту среди многочисленной толпы больных и сотрудников персонала, высыпавших из здания надышаться весенней погодой, по которой соскучились за длинные зимние месяцы. — Одна ли?» — испуганно спросила она себя, представляя перед глазами испуганное лицо девочки.

Поздним вечером, подкупив дежурного врача и получив одежду, Богданова вышла из больницы. Спустя час она была на Васильевском острове, возле дома, где проживала Вера Николаевна с Аней.

Дверь долго не открывали. На настойчивые призывы Елизаветы откликнуться, стали выглядывать соседи и советовать стучать громче, дескать, старушка плохо слышит.

Позднее, оказавшись в квартире, поговорив с пожилой женщиной, она поняла, дело вовсе не в глухоте хозяйки квартиры. Виной всему Аннушка, которая убедила сердобольную соседку, что за ней охотится чужая женщина и хочет ее отобрать от Веры Николаевны. Немало трудов стоило Елизавете, чтобы убедить обеих в искренности своих побуждений — доставить девочку в больницу для дальнейшего лечения.

Когда она ехала на Васильевский остров, шел снег. Пока была в квартире у старушки и уговаривала Аню поехать в больницу, погода резко изменилась. Перемену ее Елизавета почувствовала сразу, едва они с девочкой вышли на улицу. Мороз стоял такой, что трудно было дышать, приходилось варежкой закрывать рот. Скоро и варежка покрылась инеем и при каждом прикосновении ее к губам ощущалась обжигающая ледяная твердь.

На набережной, как назло, извозчиков не оказалось, — испугавшись мороза они разъехались по домам. Пустынно было до Николаевского моста. Девочка мерзла, плакала и просила ее обогреть. Елизавете пришлось снять с головы платок и обвязать им малышку. Чтобы самой не замерзнуть, она предложила Ане бежать наперегонки. Так добрались они до Сенатской площади, где отогрелись у костра в компании бездомных собак и городового.

Вера Николаевна, несмотря на позднее время, не спала. Она сидела возле окна. Впервые за время их знакомства Елизавета увидела ее такой торжественной, опрятной и красивой. Но больше всего женщина удивила пышной прической, которую Елизавета вряд ли могла допустить, постоянно видя жидкие грязные волосы соседки. Едва они с Аней вошли в палату, Вера Николаевна с радостным криком бросилась к девочке.

Сколько ласковых добрых слов, будораживших душу своей откровенностью, услышала Елизавета в эту ночь. Оказавшись невольным свидетелем их разговора, она тихо плакала в подушку. Ей вспоминалось детство и прикосновение маминых рук.

Утром Елизавета проснулась от сильной головной боли. Она с трудом открыла глаза. Вера Николаевна сидела на постели и причесывала стоящую перед ней Аню. Обе они виделись, словно в тумане.

— Мама, смотри! Наша тетя проснулась! — услышала она звонкий голос девочки.

— Не кричи, милая, — тихо ответила женщина.

— Ничего, ничего, я сейчас встану, — пробормотал Елизавета.

Попыталась подняться, но голова закружилась, и она вынуждена была снова прилечь, прислушиваясь к сильным ударам молоточков в висках.

— Что с вами? — тревожный голос соседки по палате послышался совсем рядом.

Она открыла глаза. Вера Николаевна сидела на прежнем месте. Уже не причесывала девочку, а пристально разглядывала ее.

— Я позову доктора, — сказала она. — У вас лицо словно пламенем горит.

— Пройдет, — попыталась улыбнуться Елизавета.

— Не убеждайте меня и не успокаивайте себя. В прошлую эпидемию, когда умирал мой муж, я всего насмотрелась, наслушалась. Вы не понимаете, как это опасно, — сказала решительно она и направилась к двери.

Едва дверь закрылась, Елизавета услышал рядом с собой шевеление. Спустя минуту-другую увидела перед собой близко-близко глаза Аннушки. Девочка смотрела серьезно, будто бы что искала в лице у соседки по палате. От этой мысли Богданова улыбнулась.

— Вам лучше стало? — спросила девочка серьезным тоном.

— Да, — едва пошевелила губами она.

— Придет доктор, и вам еще лучше будет, — с интонацией знатока провозгласила Анюта.

— Да, — повторила Елизавета.

— И вы не умрете, — голос Ани вдруг дрогнул.

Она смутилась. Закрыла ручонкой глаза. Казалось, вот-вот девочка заплачет. Но вздрогнув раз, другой, она отвела руку от глаз и, снова всматриваясь в соседку по палате, решительно сказала:

— Нет. Вы не умрете. Я не хочу, чтобы вы умирали.

Дверь открылась. Елизавета увидела белый халат, потом склонившееся над ней лицо старого доктора. Он что-то говорил ей. По тону обрывков фраз она ощутила, что врач сердится, и начала понимать серьезность своего положения.

За окном давно стемнело. С наступлением темноты на небосклон высыпались мириады звезд. Тусклый лунный свет освещал ветви вербы, склонившиеся к окну. Свет проникал в палату и ложился ярким пятном на кроватку, где совсем недавно спала Анюта.

При воспоминании о девочке она улыбнулась. Аннушка вернулась с прогулки вместе с Верой Николаевной с розовыми щечками и, растирая нос ладошкой, весело защебетала, описывая ощущения весеннего дня.

После того как они покинули палату, уехали домой, пришел Борщов. Муж убеждал ее не поддаваться панике и говорил, мол, завтра покажет ее лучшим докторам столицы. Михаил Сергеевич улыбался, пытался выглядеть уверенным в своей правоте. Но она, внимательно вглядываясь в лицо мужа, видела в уголках его глаз маленькие слезинки.

«Почему завтра?» — недоумевала она, но спросить стеснялась — боялась обидеть его своей подозрительностью.

Борщов продолжал мечтать, как они после лечения Лизы поедут в Баден-Баден. Там она должна будет укрепить свое здоровье, ослабленное в битве с болезнью. И опять улыбался. И опять она видела слезинки в глазах мужа. И в бодром голосе его, в показной веселой интонации едва слышно звучали нотки печали, которые никто бы не распознал, кроме людей, обреченных на смерть.

«Травин сказал бы всю правду, — подумала она, когда осталась одна в палате. — Он не стал бы ждать завтрашнего дня, а повез бы меня сегодня, сейчас к лучшим врачам, поднимал бы их с постелей, требовал, умолял. А, что если завтра…»

Лучик надежды, мелькнувший в ее сознании, не успев обогреть ее душу, сразу потух. Елизавета ведь так и не сказала Вере Николаевне об Алексее Травине, когда та, прощаясь с ней, спрашивала, кому из родных передать, что она находится в больнице.

«Неисправимая гордячка», — выругала себя Елизавета, чувствуя как горячим струйками катятся по щекам слезы.

Не раз, размышляя о грядущей смерти как о закономерности, придумывая себе и загробную жизнь, и возвращение в эту среду рождением в другом теле, она успокаивала себя: дескать, когда состарится, ученые изобретут лекарство, продлевающее жизнь до бесконечности. И вот сейчас, неожиданно оказавшись на пороге жизни и смерти, она растерялась. Лиза никак не могла взять в толк, как это она никогда больше не увидит неба, солнца, не будет чувствовать запахов цветов, слышать пения птиц — что все будет продолжаться без нее вечно.

— Никогда, — прошептала она и почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Ближе к ночи Елизавета пыталась заснуть, но вместо этого из прошлого яркими вспышками в сознание проникали давно забытые события. То она оказывалась поблизости с домом, в котором во время пожара погибли отец, мать и воспитательница. То видела себя рядом с Алексеем Травиным — они шли по улице. Вдоль нее свешивались ветки с яблоками. Приходил и уходил образ великой княгини Елены Павловны. И вдруг…

Сновидения неожиданно прервались — перед ее глазами как наяву появилось лицо старой фрейлины, жившей во фрейлинском коридоре зимнего дворца неподалеку от Елизаветы. Вечером среди фрейлин прошел слух, что старушка должна ночью умереть. Об этом заявил дворцовый лекарь, наблюдавший одинокую старушку. Кроме того, Елизавета видела, как после полудня к соседке заходила статс-дама Двора, а спустя несколько часов после этого в комнатку пришел священник.

Было уже за полночь, но она не могла сомкнуть глаз. Все представляла одинокую женщину, лежащую в ожидании смерти. Пыталась догадаться, о чем она думает, переживает, а может, тихо плачет, вспоминая далекие годы детства, молодости. Несколько раз порывалась встать и пойти к соседке, но страх увидеть старушку мертвой останавливал ее возле дверей и возвращал в постель.

«Думала ли я, что когда-нибудь сама буду лежать в ожидании смерти одна в пустой палате», — мелькнула мысль и обожгла ее своей несправедливостью.

Сердце Елизаветы учащенно забилось. Она поежилась от озноба. Стала переворачиваться на другой бок, невольно взглянула на окно — и застыла. Перед глазами Лизы простирался купол, разрисованный Травиным. Такое же иссиня-темное небо с золотыми звездами, рассыпанными по краям редко, а к центру все кучнее и кучнее.

Словно завороженная, она не отрывала взгляда от небосвода, который, чем дольше смотрела на него, тем сильнее притягивал ее к себе. И она уже бессознательно, через едва осознаваемые ощущения все глубже и глубже проникала в бесконечность Вселенной. Всю свою долгую жизнь Елизавета, боящаяся холода, с благоговением ощущала холодную глубину неба и леденящий душу блеск звезд.

— К тебе женщина с ребенком, — крикнула от порога Татьяна и, громко хлопнув дверью, вышла из квартиры.

Чертыхнувшись, отложив пузырек с жидкостью, кисточку, Травин с сожалением бросил взгляд на едва видимый образ Божией Матери с ребенком и отправился навстречу непрошеным гостям. Его оторвали от эксперимента на самом интересном месте, когда, после длительных месяцев использования то одного то другого раствора он, наконец, вплотную подошел к разгадке тайны очищения икон от грязи и копоти и стал замечать первые плоды работы.

— Вы не ошиблись адресом? — стараясь как можно сдержаннее, спросил Алексей Иванович.

— Похож! — картинно всплеснула руками девочка.

— Похож, — согласилась с ней чопорная дама.

— Извольте представиться, — вежливо сказал Травин, понимая, что пройдет еще несколько минут, и он выйдет из себя.

— Жена коллежского советника Антона Петровича Лисицына, — сказала красивая дама, добавив через паузу, — безвременно усопшего. А это, — дама погладила стоящую рядом с ней девочку по голове, — дочь Антона Петровича.

— Травин Алексей Иванович, художник, — ответил он, слегка склонив голову.

— Художник, значит, — выпалила девочка. — Вы нам и нужны!

— Извините, но не сейчас. Я выполню ваш заказ. Только чуть позднее. Сейчас у меня очень важная работа, — торопливо сказал Травин.

— Мы, мил человек, к вам не заказы пришли заказывать. Коль надо будет, тогда к себе пригласим, закажем и портрет и натюрморт. У нас к вам дело куда важней, — деловито, с расстановкой сказала женщина, кривя тонкие губы.

— Так говорите же, — с нетерпением сказал Травин.

— Мы от Елизаветы, — брякнула девочка, с интересом наблюдавшая за лицом художника.

— От какой Елизаветы? — дрогнувшим голосом спросил он.

Девочка дернула женщину за руку и посмотрела на нее. Та пожала плечами, извинительно улыбнулась, выпячивая нижнюю губу. Они уже собрались было уйти, в молчаливом согласии друг с другом пожимая плечами, как Травин, внимательно наблюдавший за гримасами лиц непрошеных гостей, вдруг крикнул:

— Постойте, постойте. Я ничего не понимаю. Ведь Елизавета Ивановна Богданова давно не живет в Санкт-Петербурге, — заторопился он и шагнул к женщине с девочкой, чтобы не дать им уйти.

— Она в Мариинской больнице, — обиженно фыркнула дама. — Знала бы, что нас так встретят, — в жизнь не пошла.

— Извините. Все так неожиданно. Я и не предполагал что… И вы мне сразу ничего… — он проглатывал фразы. Недосказав одну, начинал следующую, то и дело поглядывая на посетителей, стараясь угодить им. — Да вы проходите. Извините, пожалуйста, что не прибрано. Такая у меня работа. Сейчас жена придет, самовар поставит, — спохватился. Ударил себя по голове кулаком. — Да что я говорю? Сам самовар поставлю. Чай с пряниками будем пить. Ты пряники любишь? — Алексей склонился над девочкой и, не дождавшись ответа, ответил за нее. — Любишь. Тогда пройдемте. Вот сюда, вот сюда…

Вера Николаевна и Аня, оглядываясь по сторонам, направились вслед за хозяином в светлую часть комнаты. Им на глаза попадались картины с изображенными на них незнакомыми людьми, фрагменты живописи с лицами ангелов, святых и иконы — много икон.

— Здесь я и живу. Скромно. Но не бедно, — спокойным тихим голосом говорил Алексей, внимательно следя за выражениями лиц женщины и девочки, которые все больше и больше начинали казаться ему знакомыми.

— Ой, мама! — воскликнула девочка. — Ты посмотри, сколько икон! И какие они все черные и грязные!

— Они не грязные, а старые — почернели от времени, — сказал Травин.

— А зачем вам их столько, если они старые? — не унималась Анюта.

— Чтобы очистить от копоти и отдать людям чистые иконы, — терпеливо отвечал Алексей Иванович.

— Елизавета про иконы не говорила, — с грустью в голосе заметила девочка.

— Она вообще ничего не рассказывала, — вмешалась в разговор женщина. — Бредила во сне. Звала Алексея Травина. Потом перед кем-то вас защищала, говорила, чтобы не трогали одаренного художника. Из обрывков фраз я поняла, что она не безразлична к вам. Вот и собрались мы после выписки из больницы вас разыскать. Обратились в И мператорскую Академию художеств. Там помогли с вашим адресом. Мы обязаны Елизавете многим. По нашей вине она эту страшную болезнь получила.

— По моей вине, — поправила ее девочка.

Вера Николаевна неторопливо, раскладывая по полочкам события последних дней, начиная от первой ссоры и завершая прощанием в палате, рассказала Травину историю их дружбы. Ничего не утаила.

— Я ведь такая обозленная на всех и на все была после смерти мужа. А она… Она прямо-таки заставила посмотреть на жизнь по-иному, объяснив: никого ближе, роднее, чем Аннушка, у меня нет, — закончила дама рассказ и, взглянув пристально в глаза Травину, спросила. — Вы и правда с ней были хорошо знакомы?

— Я любил ее, — сказал тихо Алексей Иванович, возвращаясь к столу с тарелкой, доверху наложенной пряниками в одной руке и с вязанкой бубликов в другой.

Он долго и красочно рассказывал давнюю историю дружбы мальчика Алеши и девочки Лизы в далеком от столицы городке Галиче. Вспоминал звездное небо, под которым они мечтали о счастливой жизни и которое потом он воплотил в рисунке плафона во дворце князей Юсуповых. Не забыл рассказать про цыганку, нагадавшую трагическую развязку. Рассказал про пожар и про то, как струсил — не поехал тогда в Санкт-Петербург на поиски любимой.

— Теперь не опоздайте, — совсем по-взрослому сказала Аня.

— И правда. Я-то на радостях, что вас нашла, запамятовала, — Елизавета сильно больная, — заторопилась Вера Николаевна.

— Успею, — уверенно сказал Травин. — Закажу дилижанс и мы минут через тридцать-сорок в больнице будем.

— Нет уж. Езжайте одни, — категорично заявила Вера Николаевна. Мы к ней как-нибудь в другой раз съездим. Привет передадите и на том спасибо.

— Поцелуйте от меня, — сказала Аня и засмущалась.

Когда они уходили, Травин никак не мог избавиться от мысли, что раньше видел их. Вспомнить, где это было, он не мог, но отчетливо представлял их лица и даже грустил о расставании с ними.

К черной визитке полагались черно-серые полосатые брюки и двубортный жилет белого цвета. Крахмальные воротнички манишки в тон жилета были отложными. Травину не нравились воротнички с высокой стойкой из-за густой шевелюры — волосы задирали их вверх, топорщили.

Алексей Иванович натягивал гетры на лаковые полуботинки, как в квартиру вошла жена. Остановившись у порога, она недоуменно посмотрела на мужа. Последний раз Татьяна видела его в этой одежде, когда они ходили в гости отмечать Новый год.

— У нас нынче праздник? — ухмыльнулась жена, демонстративно оглядывая Травина с головы до ног.

— У меня нынче горе, — в тон ей ответил Алексей Иванович.

— И что за горе?

— Елизавета умирает.

— Боже!

Он пожал плечами. Смущенно хмыкнул. Потер тыльной стороной ладони кончик носа. Нахмурился и, махнув рукой, сказал:

— Пошел я.

Он не видел, как жена перекрестила его в спину и вытерла платком набежавшую слезу.

Выйдя из дома, он направился было к Крюкову каналу, потом вспомнил, извозчики стоят обычно с другой стороны, развернулся. Прошел метров сто, понял опять, идет не в том направлении, остановился, рассеянно оглядываясь по сторонам.

Глухой бас прозвучал над самым ухом:

— Куда изволите, господин хороший?

— На Шестилавочную улицу, — растерянно ответил Травин.

— Понятно! — крякнул небольшого роста мужичок, подсаживая оторопевшего Алексея Ивановича. — Вам, значит, на Надеждинскую. В новое крыло больницы Мариинской.

«Наш кучер — городской, — с удовлетворением подумал Травин. — Где знать залетным кучерам, что Шестилавочную улицу горожане зовут Надеждинской, потому как там находится женское отделение больницы, куда ложатся с надеждой на излечение».

По дороге к больнице о Елизавете он не думал. Вспоминалась жена. Как-то давно он рассказывал Татьяне о своей юношеской любви. На ее шутливый вопрос, куда же делась его зазноба, он так же шутливо ответил, мол, была и сплыла. Теперь получалось, что все годы он обманывал жену. От этой мысли ему стало неприятно на душе, и Травин заерзал на сидении.

Растерянный взгляд Татьяны, ее отрывистый вскрик — все это вновь пробежало в его памяти и вызвало вопросы. Алексей с детских лет был приучен говорить правду. Любую, какой бы горькой она ни была. Сейчас он не мог понять самого себя — почему столько лет скрывал, что Елизавета до своего замужества жила в городе и даже помогала ему?

Не находя ответа, он вспоминал свою жизнь с Татьяной и не мог припомнить ни одного случая, когда бы они крепко поругались — жена умела вовремя заметить плохой настрой мужа и всячески старалась быть сговорчивее, ласковее.

«Но не было и ни одного радостного дня, когда семейное счастье вызывало неописуемый восторг. Даже рождение детей происходило буднично, — мелькнула тревожная мысль. Значит, и любви не было? — испугался было Травин, но сразу оправдал себя: я влюбился в нее сразу, как только увидел на мосту. Я думал тогда о ней, переживал. А с какой радостью согласился на предложение Ободовского свататься! Шел к ней и ног под собой не чуял».

Чем больше Травин приводил примеров, доказывающих его высокие чувства к жене, тем больше осознавал, что обманывает себя. Татьяна была самой удобной женщиной для его жизни в столице: симпатичная, любящая, послушная и с хорошим приданым. Не будь состояния у нее отца, он бы вряд ли пережил издержки, связанные с невыплатами за работы и судебные траты. Жена находила добрые слова утешения, когда он испытывал нервные потрясения, и работа валилась из рук.

«Что она получила взамен?» — спросил себя Травин.

Его взгляд упал на лакированные полуботинки.

«Это так я нарядился к больной женщине», — усмехнулся он, замечая, что они уже въехали на территорию больницы.

— Алексей Иванович! Голубчик! Что случилось? — испуганный голос вывел его из раздумий.

Травин повернул голову и увидел Эльвиру Семеновну — медицинскую сестру женского отделения. Она стояла возле пролетки, прижимая к подбородку пачку чистого белья, с тревогой глядя на художника своими раскосыми глазами.

С Каримовой, пожилой вдовой, он познакомился два года назад, когда здесь, в женском отделении, лежала его жена с дочерью Катериной. В Санкт-Петербурге тогда свирепствовал грипп. Умирали семьями. Татьяну и К атю доставили с высокой температурой. Их выходила Эльвира Семеновна, подчевавшая мать с дочерью помимо обязательных лекарств вареньем из малины и земляники собственного изготовления и разными травами.

— У нас все живы-здоровы, — бодро ответил Травин. — Рад видеть и вас в добром здравии.

— Да какое тут доброе здоровье, — Эльвира Семеновна махнула свободной рукой. — Оно ведь как? Сегодня есть, а завтра нет, — она поправила сползавшую с пачки верхнюю простыню. — Вон недавно у нас женщина умерла. Прибыла, можно сказать, здоровой, а через сутки — высокая температура и смерть. Дня три назад забирали. Сама великая княгиня Елена Павловна наведывалась к нашему главному врачу. Видать, интересовалась, что да как. Говорят, умершая женщина фрейлиной у нее служила.

— Фрейлина, говорите? — растерянно спросил Травин.

— Да, — твердо сказала Керимова. — Фамилию не помню. А имя красивое — Елизавета. Да и сама она из себя видная дамочка была. Ну да что там, все под Богом ходим. У вас все хорошо, и я рада. Как-нибудь соберусь, навещу Татьяну и Катеньку. Тогда обещала, а все некогда было. Теперь уж, передайте, точно приеду.

После того как Эльвира Семеновна ушла, кучер, покосившись на Травина, спросил, — остаетесь, али как?

— Обратно едем, — буркнул Алексей Иванович.

— Я так и понял, господин хороший, что вам здесь боле делать нечего, — понимающе вздохнул мужичок и, едва тронув вожжами, направил лошадь от больницы.

Пролетка едва выкатила на Невский проспект, Травин постучал по спине кучера.

— Остановиться? — не оборачиваясь, спросил возничий.

— На кладбище едем, — крикнул Алексей Иванович.

— Тпру-тпру, родимая. В Александро-Невскую лавру, — утвердительно произнес мужичок, поворачиваясь боком и приставляя руку козырьком к уху.

— С чего это вы взяли? — Травин даже подался вперед.

— Дак я не первый год по столице езжу. Чай знаю, что все, кто от императорского двора умирают, чаще всего захораниваются там, — он махнул рукой налево, показывая направление, куда надо ехать.

— Поехали. Там в церковной книге посмотрим, — согласился Алексей Иванович.

Запись в церковной книге гласила: «Богданова Елизавета Ивановна скончалась 17 марта 1861 года».

— Всего одна короткая строчка, — прошептал Алексей Иванович, задерживая палец на дате смерти.

Травин не отрывал глаз от толстой церковной книги, раскрытой почти на середине и таящей в себе сотни строк о родившихся, бракосочетавшихся и умерших гражданах. Его сознание будоражил строгий порядок подбора по разделам радостей и горестей, счастий и несчастий. И время от времени ему казалось, что где-то из глубины храма слышатся отголоски детского крика, веселого смеха и надрывного плача. И он не слышал, как рядом сочувственно вздыхал дьячок, как предлагал проводить до могилы, как несколько раз кашлял в кулак, стараясь привлечь к себе внимание представительного господина.

Алексей Иванович закрыл книгу, перекрестился и, глянув на священника полными слез глазами, спросил:

— Где?

Они проходили по Лазаревскому кладбищу. Читая надписи на памятниках, Травин отмечал про себя знакомые фамилии соратников Петра Великого, в их числе Долгорукий, Шереметев. Когда перешли к Ново-Лазаревскому кладбищу, на глаза стали попадаться люди искусства: писатели, поэты, скульпторы, художники. С грустью отмечал Алексей Иванович, что давно уже нет Ломоносова, Фонвизина, гениального инженера и организатора многих начинаний в столице Бетанкура, скульпторов Воронихина, Захарова, Мартоса, Старого. В молодые годы он завидовал им, старался походить на них.

— Здесь, — звонкий голос молодого священника заставил его вздрогнуть.

Травин посмотрел перед собой. Чуть левее, в последнем ряду он увидел маленький свежий холмик земли.

«Она», — подумал Травин и быстрыми шагами приблизился к кресту, возвышавшемуся над могилой.

Ноги подкосились сами собой, и Алексей Иванович ощутил коленями мягкость земли. Взял в руки горстку ее, растер на ладони.

На следующий день Травин проснулся рано. Первое, что бросилось ему в глаза, — отглаженные визитка и рубашка и поблескивающие свежестью лакированные туфли. Чуть поодаль, это он заметил позднее, возле печки сохли гольфы.

Алексей посмотрел на спящую жену, покачал головой и сел за рабочий стол. О вчерашнем дне старался не думать. Снова, как и вчера, до прихода женщины с ребенком, он колдовал над пропорциями содержимого раствора и сантиметр за сантиметром отвоевывал у времени четкие черты ликов, покрытые слоями пыли и копоти.

Его лицо, помятое после вчерашних потрясений, постепенно разглаживалось, приобретало одухотворенность. И по мере того как лики женщины и ребенка на иконе становились светлей, в глазах его все чаще появлялось удивление. Под конец работы он уже не мог сдержать радости: женщина с девочкой, в которых он вчера видел знакомость, были похожи на образа Божией Матери с Младенцем.

Князь Орлов, обещавший Травину поддержку, слово сдержал. Он встретился с министром императорского двора Владимиром Федоровичем Адлербергом и попросил помочь одаренному русскому художнику в случае, если тот обратится за помощью.

Адлерберг в точности исполнил обещание, данное князю. После поступления прошения от свободного художника Травина в канцелярию третьего отделения Министерства императорского двора в Академию художеств тотчас ушло письмо:

«Милостивый государь граф Федор Петрович!

По приказанию господина министра императорского двора имею честь препроводить Вашему сиятельству принесенное графу Владимиру Федоровичу Адлербергу академиком Травиным прошение относительно уплаты ему 791 рубля за произведение им в 1849 году по поручению Вашему устройства в Брюлловском зале эстрады для музыкального класса Академии. Покорнейше прошу Вас, милостивый государь, сообщить мне, с возвращением сего прошения Вам по оному отзыв для доклада Его Сиятельству. В. И. Панаев».

Письмо в Академию было написано 26 января, а уже 4 февраля на него последовал ответ вице-президента Императорской Академии художеств, графа Федора Петровича Толстого:

«Милостивый государь Владимир Иванович! В исследовании отношения Вашего Превосходительства от 26 сего января № 165 имею честь уведомить, что музыкальный класс при Императорской Академии художеств был открыт для художников и ученичества с 25 мая 1848 года по инициативе покойного президента Его Императорского Высочества герцога Максимилиана Лейхтенбергского. На его содержание отпускалось по плану по 540 рублей серебром в год. 1 мая 1851 года класс уничтожен. Классом этим заведовал чиновник Академии коллежский секретарь Соколов, пожертвовавший для класса собственных денег 1000 рублей серебром, который в 1853 году уволен из Академии за истечением стажа и в 1855 году умер.

Ни от меня, ни от Академии никаких потребностей для музыкального класса художнику Травину заказано не было, и Соколов никаких его счетов не представлял. Но известно всем, что Травин взялся сам строить эстраду безвозмездно, ибо в ней собственно надобности для Академии не было, чтобы сделать потом пожертвование в пользу товарищей своих художников. Тем более по уничтожению класса мною было Травину приказано эстраду со всеми принадлежностями разобрать и взять из Академии, что и было тогда им исполнено».

Министра императорского двора ответ не удовлетворил. Опытный чиновник увидел в нем плохо оформленную отговорку, которая не соответствовала предыдущим письменным ответам художнику. В Академию был направлено новое отношение, с просьбой уточнить, в каком случае ответ графа можно считать достоверным.

Пока шла переписка, Травин успел вернуться в Ораниенбаум и выполнить подготовительные работы по строительству новой деревянной церкви на каменном фундаменте: составил смету, начертил план фасада и разрез церкви. Смету и план утвердила великая княгиня Елена Павловна.

Из Михайловского дворца Алексей Иванович на пролетке прибыл к Академии художеств. Вбежал по центральной лестнице на второй этаж и чуть не сбил с ног профессора Брюллова.

— Вы всегда торопитесь, Травин, — поморщился Александр Павлович.

— Спешу подать прошение на присвоение звания академика, — не понимая шутки, выпалил Алексей.

— И, как обычно, опаздываете, — завершил свою мысль Брюллов.

— Почему опаздываю? — удивленно посмотрел на профессора Травин. — Сегодня последний день.

— Я, вообще-то о жизни говорил, — нахмурился Александр Павлович. — Сколько лет замечаю — вы все бегаете, что-то приносите в Академию, предлагаете какие-то свои идеи, то вы в живописи, то в скульптуре, то в архитектуре, а в результате — он развел руками — нигде, — покачал головой и уже добродушно посоветовал: — Нельзя так рвать себя на части, дорогой Александр Иванович. Остановитесь. Выберите для себя главное направление и неторопливо двигайтесь вперед. Не вечные мы. Время для жизни земной отпущено ой как мало, гораздо меньше, чем мы в мечтах его имеем.

Травин хотел было напомнить ему про долг за иконостас, но беседа неожиданно приняла другой оборот. В совете Александра Павловича не было ни малейшего намека на подвох, говорил он не назидательным тоном, а дружески советовал. Так редко кто с ним говорил из преподавателей Академии. Наоборот, последнее время старались упрекнуть в несовершенстве работ.

— В этот раз сдаю в комиссию работу по живописи, — словно оправдываясь, тихо сказал Травин. — Принес три эскиза плафонов в малых размерах и автопортрет, писанный масляными красками.

— Автопортрет это вы зря. Не ваша тема, — покачал головой Брюллов. Травин не успел обидеться на него, как лицо профессора изменилось — он улыбнулся. — Что до плафонов, то они у вас всегда получались. Я вам в этом сам чуточку завидовал. Признаюсь, я удивился, когда вас пригласили во дворец Юсуповых. Там были мастера декоративной живописи Виги, Скотти, Медичи, Торричелли — и вдруг никому не известный Травин. По завершении работ я посмотрел росписи плафонов и понял, что Андрей Алексеевич Михайлов поступил правильно, выбрав вас. Потом был в квартире князя Орлова у Красного моста и там любовался вашим плафоном. У вас есть талант, но вы не умеете распоряжаться своими возможностями.

— Меня влечет скульптура, архитектура, — начал было Травин.

— Увлекайтесь! — перебил его восторженно Брюллов. — Но ради Бога, не надо стремиться достичь в этих видах искусства каких-то вершин. Продолжайте работать с исторической живописью. Извините, что отнял время.

Профессор развел руками. И снова в прощании его Алексей, как ни старался, не увидел снисходительности, лукавства.

«Что это я все плохое в людях ищу? Откуда у меня спесь на всех и вся?» — подумал он, отводя взгляд от Брюллова. Возможно, на том и закончилась бы самокритика, но речь профессора произвела на него впечатление, зацепила за живое, и он вдруг стал лихорадочно рассуждать.

«Надо не вопросы себе задавать, а прежде чем совершать поступки — анализировать, может, тогда и не было бы стольких ошибок и неприятностей, и недругов был бы куда меньше. Скоро шестьдесят лет, а никого друзей, кроме Ободовского, нет. Да и Платон не частый гость. Приходит, когда ему самому что-нибудь надо».

Вспомнилась великая княгиня Елена Павловна.

«Вот уж кто должен был обозлиться на весь мир. Четверых детей потерять, мужа! И не растерять благородства, милосердия, а умножить добрые дела свои. Более того — воодушевлять других, закалять их для борьбы с физическими, нравственными страданиями. По характеру великая княгиня своенравная, умная женщина. Она могла бы после всех перенесенных ею несчастий или впасть в прострацию, либо взбунтоваться. Чего же я тогда проявляю нетерпение ко всяким мелочам и, порой не разобравшись, как следует, огульно обвиняю людей?»

Из глубины сознания выплыл образ матери.

Однажды накануне дня Святой Троицы к нему в комнату зашла мама. Она была в легком летнем платье из батиста, купленном на деньги от удачного выполнения Травиным заказа. Алексей не помнил, когда видел ее после смерти отца такой нарядной, с ликующим выражением лица. Он даже залюбовался ею.

Настроение сразу изменилось, как только Алеша услышал от Агафьи Петровны просьбу — проводить ее в храм и постоять с ней всенощное бдение. Он удивился, почему вдруг мама не идет, как обычно, с соседкой. Когда же она сказала, что хотела пойти с ним, чтобы другие видели, какой красивый сын у нее вырос, то и вовсе заблажил. Дескать, буду я всякие твои прихоти исполнять. Ума, что ли, лишилась?

Он снова встретился с матерью за ужином. Говорили о разном. И ничто в ней не напоминало об обиде, нанесенной сыном.

Вспомнилось, как умирала мама. Алексея позвали проститься. Он зашел в комнату, увидел стоящих вдоль стены родственников и смутился. Ему казалось, подойди он к матери — и все взгляды будут обращены на него. Алексея непременно будут жалеть. Называть сиротой. Предрекать жалкое существование.

А тут еще, увидев сына, запричитала мама, пытаясь протянуть к нему ослабевшие руки. Он слышал ее голос, но не узнавал его. Алексею казалось, что кто-то другой, а не она просит не обижаться на людей, быть добрым, отзывчивым и из последних сил помогать тем, кто попал в беду. Таких слов он ранее от нее не слышал.

Приторный запах ладана щипал ноздри. От него было сладко во рту, кружилась голова. Алексея качнуло. Он ухватился за край кровати, на которой лежала мама, и бросился к выходу.

«Прости мама», — прошептал Травин, пытаясь задержать в сознании рассеивающие родные черты, поговорить с матерью, покаяться перед ней.

Образ ее уходил, и перед ним явственно вставали копии знаменитых фресок Рафаэля из Ватиканского дворца, картин Тициана, Гвидо, Рени, Гверчино, других итальянских мастеров. Собирая осколки памяти, Алексей забыл, что давно уже ходит по Рафаэлевскому, Тицианскому залам Академии художеств, куда принес эскизы шести образов и прошение на присвоение ему звания академика.

— Вы только послушайте, что пишет наш вечный кандидат в академики Травин, — потряс листком бумаги вице-президент Академии, граф Федор Петрович Толстой.

«Имел счастье выполнить поручение Ея Императорского Высочества Государыни Великой Княгини Елены Павловны в Ораниенбауме Придворную церковь Святого Пантелеймона, выстроенную знаменитым Ринальди во вкусе рококо, которая в 1818 году была изуродована, я привел ее в первобытное состояние…»

— Кто вспомнит, какой раз он про эту церковь пишет? Мне кажется в третий, — прервав чтение, проговорил Толстой.

— По мне так второй раз, — отозвался ректор по архитектуре Константин Андреевич Тон.

— Помню, раза три до этого читал нечто подобное, но несколько в иной интерпретации, — задумчиво произнес ректор по отделу живописи и ваяний Федор Антонович Бруни, продолжая неотрывно смотреть в окно на падающий снег.

— Это у него стиль такой — прежде чем перейти к главному, начинает заходить издалека, — сказал, смеясь, заслуженный профессор религиозной, исторической и портретной живописи Петр Васильевич Басин.

— Вот-вот, — улыбнулся Толстой, все еще не выпуская из рук листа бумаги. — Он и в мой адрес, и в министерство императорского двора, когда пишет письма о моем долге перед ним, начинает с того, будто бы я в 1848 году предложил ему сделать сцену в Брюлловском зале и был согласен за нее уплатить. И профессора Александра Павловича Брюллова вот уже скоро двадцать лет донимает требованиями выдать сполна деньги за иконостас, установленный во вновь строящейся больнице в память великой княгине Александре Николаевне. И в том и в другом случаях пишет жалобы на самый верх.

— Тут я с вами, ваше сиятельство, не соглашусь, — нараспев сказал Бруни, переводя взгляд от окна на вице-президента. — Я читал письма Травина. У него четверо детей. Один он семью тянет. Хотел бы посмотреть, кто в его положении стал бы иначе действовать. Признать надо, мы ему в свое время помощь не оказали, какую следовало, во время его тяжбы с купчихой. Лишь благодаря своей настойчивости он дело сам завершил.

— Пусть будет так, — примирительно сказал Толстой. — Но вы послушайте, что он дальше пишет.

«Плафон, „Святую Троицу“ и несколько других образов в Ораниенбауме по собственным моим проектам и сметам сделал, выстроил вновь церковь на кладбище; в ней написал иконостас и три плафона: первый „Сошествие в ад“, второй…»

Он прервался, пробормотав себе под нос:

— Кладбищенскую церковь Святой Троицы, которая существует два столетия я и реставрировал… от Ея Высочества великой княгини Елены Павловны драгоценный подарок получил… — и уже громче добавил с небольшой паузой. — Осмеливаюсь представить труд мой на благоусмотрение Академического Совета, собственное мое сочинение шести образов в малом размере оконченных эскизов… Покорнейше прошу удостоить меня званием академика и тем поощрить меня в моих занятиях.

— И чего вы нашли смешного в письме Травина? — Бруни поднялся с кресла и подошел к Толстому, словно желая убедиться, что текст, который читал вице-президент Академии всамоделешний, а не выдумка коллеги.

— Разве вы не заметили? — спросил Толстой, щуря глаза. — У него все письма по одному шаблону. Я специально выдержки зачитывал. Или вот, — он поднес к глазам лист бумаги. — Тут сказано про смету. Кто-нибудь из вас видел сметы внеклассного художника Травина? — Толстой с победоносным видом обвел взглядом профессоров, присутствовавших на Совете. — Не видели? А я их штуки три читал. Там, знаете ли, перечисление работ, а против них — цена, не подтвержденная ничем. Или написано, дескать, столько-то денег выдано рабочим, и ни одной росписи рабочих. Спрашивал я как-то у него, мол, в чем дело? Он мне отвечал, прямодушно в глаза посмотрев: мы с рабочими договариваемся под честное слово.

— Федор Петрович, может, достаточно говорить о том, что к делу не относится? — послышался из глубины зала сердитый голос профессора Басина.

— Ошибаетесь, многоуважаемый Петр Васильевич, у нас тут все к делу относится, — процедил сквозь зубы Толстой.

— Сдается мне, вы, Федор Петрович, неравнодушны к художнику Травину, — со смешинкой заметил ректор по архитектуре Тон.

— Не более чем вы, Константин Андреевич и другие члены Совета, — раздраженно сказал Толстой.

— Тогда давайте к делу, — заключил Бруни, долгое время стоявший подле вице-президента и с усмешкой наблюдавший за спором членов Совета. — Пора рассматривать эскизы, а то мы сегодня вряд ли управимся. У нас кроме внеклассного художника Травина есть и другие претенденты на звания академика.

К концу дня в журнал Академического Совета была внесена запись:

«По прошениям художника Карлони (№ 660) и назначенного в академики Алексея Травина (№ 613), при которых представлялось: первый — сочиненный им проект „Торгового дома для женских уборов“, а второй — написанные им образа для церкви в Ораниенбауме, просят об удостоении их звания академика. Определено: Карлони по предоставленному труду признать назначенным в академики, а Травину объявить, чтобы он просил программу для звания академика».

— Вам, Алексей Иванович, всегда времени не будет хватать на самое главное — продвижение по карьерной лестнице, а конкретно — на получение звания академика, — официальным тоном заявил Ободовский, едва узнав, что друг опять откладывает предоставление новых работ в Академический Совет.

Придя в квартиру Травиных, он все еще ходил, заложив руки за спину, так и не сняв двубортный сюртук, а только расстегнув его. В квартире никого, кроме них, не было. Старшие дети Травина не вернулись с улицы, где гоняли в лапту с соседскими мальчишками, младший Петр был на занятиях в гимназии. У Татьяны, едва Платон зашел в квартиру, сразу нашелся повод — дома не оказалось бубликов, и она отравилась в булочную.

Друзья давно не встречались. Как правило, тон задавал Ободовский. Он учил друга уму-разуму, упрекая его в отсутствии постоянства в поступках и взглядах на жизнь.

Сегодня Платон застал Алексея за написанием прошения к Его Императорскому Высочеству, великому князю Константину Николаевичу. Попросил рассказать кратко, в чем суть дела. Оказалось, друга обманул купец Утин, который не заплатил ему за выполненные работы для его родственницы на сумму в 1191 рубль 35 копеек.

Все повторялось точь-в-точь, как и раньше. Едва начинались денежные неурядицы, судебные тяжбы, Травин забывал, что ему надо присутствовать на конкурсе или на слушаниях в Академии художеств, и с головой окунался в составление исковых заявлений, писем высокопоставленным чиновникам.

— Да пойми ты, дурья голова, не твое это дело по судам ходить. Ты внеклассный художник. Точнее, теперь уже назначенный в академики. На тебя распространяются привилегии, в том числе и оказание содействия по защите твоих прав. И пусть чиновники, которым не надо получать ни серебряных, ни золотых медалей, да и звания академика тоже, пусть они занимаются с купцом Утиным и ему подобным, — продолжал распаляться Ободовский. — Ну, чего молчишь?

— Так ты все сам за меня сказал, — ответил простодушно Травин.

— Выходит, я прав? — повеселел Платон.

— Нет.

— Это почему так?

— Да потому что твой совет подходит к людям, подобным тебе: с таким положением, при таком характере, но никак не мне, с расшатанными донельзя нервами, с расстроенными финансами и личным высоким самолюбием, которое, не успею я даже подумать, изнутри кричит: «Как вы смеете? Не позволю!»

— Помню, когда мы виделись последний раз, вы, Алексей Иванович, утверждали, что на этот раз не упустите возможность получить звание академика. Говорили, мол, вашу фамилию в список претендентов занесли, — миролюбивым тоном сказал Платон.

— Причина была уважительная, — буркнул Травин, пряча глаза.

— Опять на суде был?

— Да что ты, с судами все. Будто у меня и других дел не бывает.

— Не хочешь, не говори, — обидчиво опустил нижнюю губу Ободовский и стал похож на мальчишку Платона из Галича, да так, что Травин расчувствовался.

— Ладно, откроюсь, — сказал он тихо, зачем-то взглянув на дверь.

Ободовский посмотрел на вход, но ничего там не заметив, усмехнулся.

— В тот день, когда я должен был защищать свою программу в Академии, меня там не было, — путано начал Травин, не сводя глаз с двери.

Платон пожал плечами. Хотел было поторопить Алексея с объяснением, как тот выпалил:

— Узнал случайно о болезни Елизаветы. Поехал в больницу. Опоздал. Она умерла. Был на кладбище. Ее похоронили на Ново-Лазаревском.

— Лиза? — пошевелил губами Ободовский.

— Я себе простить не могу, что тогда, во время нашего с ней последнего свидания, обидел, — продолжал Травин. — Надо было бы поговорить. Объяснить, что не смогу я без своих детишек жить. А я, как последний трус, вместо того, чтобы прийти к назначенному времени, спрятался в квартире.

— Елизавета была умная женщина. Она поняла тебя и простила, — со вздохом сказал Платон.

— Она, может быть, и простила, да я себе не могу простить этого, ты понимаешь? — вырвалось у Алексея Ивановича. Он подошел к О бодовскому, похлопал его по плечу. — Прости. Я последнее время совсем нервным стал. И о Елизавете думаю, и Татьяну жалко. Жена все видит и молчит.

— Ты делом займись, и хандра пройдет, — попытался улыбнуться Ободовский.

— Уже занялся. И дело, скажу тебе, серьезное. Если получится, то сразу и слава и богатство придут, — немного оживившись, сказал Травин.

Ободовский улыбнулся. Развел руками.

— Чего лыбишься? Опять думаешь, начну сказки рассказывать про свою родословную, — нахмурился Алексей Иванович. — Черта с два. Я тут такое… Такое нашел…

Алексей Иванович продолжал говорить, не замечая удивления на лице Ободовского. Спустя несколько минут его пламенная речь утихла, уступив место плавному рассуждению.

— …Я ведь прежде чем к опытам приступить, попытался научиться азам энкаустики. Это… как бы проще тебе объяснить — искусство выжигания — техника живописи, в которой связующим веществом красок является воск. Живопись исполняется красками в расплавленном виде. Я же занимался изучением одной разновидностью энкаустики — восковой темперой, отличающейся яркостью и сочностью красок. Ею и написаны многие раннехристианские иконы. Те самые, которые, как я тебе рассказывал, привез из Синая Порфирий Успенский. Древнегреческие художники писали по деревянным доскам, терракотовым плитам, по мрамору, слоновой кости, а также в настенных росписях по штукатурке. Связующим звеном всех минеральных красителей у них был воск. Чистый пчелиный воск долго варили в морской воде и таким образом отбеливали его. Затем в полученную пластичную и горячую массу добавляли смолу и мелко растертые пигменты. Такую пасту они накладывали на основу с помощью разогретых инструментов. Меня так увлекло учение, что я потерял счет времени. Особенно, когда на доске стали проступать живоподобные черты ангелов, которые вдруг стали объемными. Цвет их стал загадочным, словно мерцающим из глубины… Извини, увлекся. Я не об этом хотел тебе сказать, — Травин задумался, потер ладонью по лбу. — Главным в теперешней учебе было для меня не создавать картины, а реставрировать их, не повреждая основы — лаваксы. Создавать цельные образа я не научился. Да и задачи такой не ставил. Мне главное было — вникнуть в технические свойства, чтобы понять, в каких случаях при реставрации лавакса разрушается. Сколько перепробовал разных растворителей. Даже спирт применял в разных пропорциях. А все оказалось, как и любое гениальное, просто. — Травин встал, прошелся по комнате к заветному углу, где у него всегда размещались самые необходимые для работы предметы. Вернулся он со свертком в руке, где под тряпицей была спрятана старинная икона. — Нашел образ самый что ни есть древний — доске триста лет, — горделиво выпячивая грудь, сказал Алексей Иванович. Приложил палец к губам и, загадочно улыбаясь, продолжил: — Случайно разговорились с соседом. Старичок похвастал, что держит дома икону времен Ивана Калиты. Сам он из Старой Ладоги. Говорит, этой иконе молились витязи новгородские, когда вместе с войском Дмитрия Донского на Куликово поле шли. Здесь, конечно, не энкаустика, — погладил он по поверхности рукой, — но процесс укрепления красочного слоя выполнен в технике средневековой желтковой темперы. Тут и мел на льняном масле, рыбном клее, который готовили из жира осетра, белуги. Да что я тебе рассказываю? Все равно не поймешь. Ты ведь главного ждешь — результата. Он появился неожиданно. Я уже собирался было бросить пробы. По случаю праздника выпил. Икона на рабочем столе у меня лежала. Как получилось, сейчас и не помню — разлил я стакан самогона на образ, а увидела этакое дело моя жена Татьяна утром. Испугалась она, подумала, что ненароком сама опрокинула, ну и стала вытирать тряпкой самогон. Я как после нее посмотрел… О Боже! Там, где грязь была, доска свежестью сверкает, а сами лики святых нетронутыми остались.

— Так ты теперь самогоном будешь иконы отца Порфирия чистить? — тихо, боясь сбить с мысли друга, спросил Ободовский.

— Ишь чего взял — самогоном образа поливать. Грешно, батенька. Я его пить буду, а заместо самогона что-нибудь другое, похожее применять стану. И чего раньше в голову не мог взять, что прежде чем воск растопить, его до кипения доводили! А значит, никакой спиртовой раствор не страшен воску. Ведь температура самого спирта ниже 100 градусов!

— Постой, постой, — затревожился Платон Григорьевич. Он вскочил с табурета и опять заходил по комнате. — Что же получается? Ты изобрел способ очистки икон и теперь будешь этим и заниматься. Как же тогда твои юношеские мечты о громадных картинах? Как же твои планы по украшению Санкт-Петербурга необычными домами и скульптурами?

— Это ты зря, Платон, паникуешь, — ухмыльнулся Травин. — Очищение икон ни в коей мере не станет помехой в моей основной работе. Зато благодаря своему секрету я выйду их нищеты, заживу как следует. С полгода всего прошло, как я первую икону вычистил, дай еще полгода, когда ко мне и народ знатный, у кого есть старинные иконы, потянется. А там, глядишь, напишу прошение в Академию художеств на рассмотрение моего ценного открытия.

— Ты, Алексей Иванович, всегда был прыток. Едва мысль созреет, а ты уже результаты подсчитываешь, — покачал головой Ободовский, переходя, как и было в начале разговора, к тону назидательному. — В таком деле, как очистка икон, торопиться не следует. Мне кажется, ты зря забросил пробы. Надо испытывать новые и новые методы. Было бы так все просто, как у тебя получилось, неужели другие до того не додумались?

— Другие не могли. А я смог! — выпалил Травин. — У меня доказательство одно — очищенная икона. — Он снова потряс перед Платоном Григорьевичем старинным образом.

— Тогда бросай судиться с обманщиками. Сделай красивый жест и откажись публично от своих притязаний, — Ободовский остановился подле Травина, положил руку ему на плечо. — Ты и без нервных потрясений денег на иконах заработаешь куда больше.

— Да как ты… Ты, как… — он сбросил руку с плеча, вскочил и сам принялся ходить по комнате, на чем свет ругая друга.

Ободовский стоял, зажав уши руками. Внутренне он проклинал себя последними словами, что, зная принципиальность Алексея, мог вслух высказать каверзную мысль.

— Хорошо, хорошо. Согласен я, — попытался Платон Григорьевич успокоить его. — Давай-ка лучше сменим тему. А еще лучше… — он посмотрел на притихшего Алексея. — Съездим на Ново-Лазаревское кладбище. Я ведь Елизавету знал.

Уговаривать Травина не пришлось. Выйдя из дома, они наняли экипаж, а спустя минут сорок были в Александро-Невской лавре. Провожатого брать не стали. Алексей Иванович хоть и проплутал немного по кладбищу, но к могиле вышел самостоятельно.

— Вот она, благоверная Елизавета Ивановна, — высокопарно произнес Травин, вытирая с лица скатившуюся слезинку.

— Ты мне так и не сказал, что с ней произошло. При каких обстоятельствах? — тихо спросил Ободовский.

— Лиза пошла на самопожертвование. Пусть это будет слишком торжественно сказано, но иначе и не назовешь тот факт, когда больной человек в лютый мороз снимает платок с головы и обвязывает им ребенка, подвергая себя опасности. Сколько помню ее, Лиза всегда была такой, — проговорил Алексей Иванович, не отрывая взгляда от могилы.

— Извини за неудачное сравнение, но она и тебя без боя отдала Татьяне. Другая бы женщина продолжала бороться за любимого и еще ой, сколько нервов попортила. А Елизавета не стала рушить семью, — сказал твердо Ободовский.

— Ты прав. Я очень боялся, что она будет продолжать настаивать на разводе, — согласился Алексей Иванович.

— Боялся? — вскинул глаза Платон Григорьевич.

— Да ведь фрейлина. Думал, побывала в кругу избранных и изменилась, научилась всяким там выкрутасам, — смущенно насупился Травин.

— Нет, дорогой Алеша, ошибаешься. У человека либо есть это самопожертвование в крови, либо нет. Оно не бывает приобретенным. Оно от рождения, — несколько нервно отреагировал Ободовский.

— Согласен с тобой. Давай помолчим. А то разругаемся. На кладбище как-то неприлично ссориться, — улыбнулся Травин.

Алексей Иванович достал из кармана чистый платок. Подошел к памятнику и стал вытирать его лицевую сторону. Его примеру последовал и Платон Григорьевич. Друзья молча убрали с земли несколько сухих веток, перекрестились и, ни слова не говоря друг другу, направились к выходу.

Шагали посреди аллеи. Перед аркой на них вышли несколько человек, облаченных в черные сутаны. Процессию возглавлял рослый кряжистый священник. Из-под клобука выбивались длинные седые волосы. Седой была и его большая борода. Несмотря на возраст, шел он размашистой походкой, горделиво подняв вверх голову.

— Высокого сана святой отец, — бросил Ободовский.

— Не ниже архимандрита, — согласился Травин.

Они оказались напротив священника. К друзьям подбежали монахи. Это внесло сумятицы еще больше. Теперь перед их преосвященством было не двое, а пять человек. И между ними назревал конфликт.

— Пропустите граждан, — громким напевным голосом сказал святой отец и неторопливо отошел к обочине.

— Ваше преосвященство! Отец Порфирий! Да разве так можно? — обернулся к нему самый молодой из монахов.

— Нужно, — махнул он рукой. — Это мы с вами прогуливаемся. А люди с кладбища идут. Дело богоугодное творили. Пропустите их!

Монахи кучно отошли на обочину и бросились следом за святым отцом. Ободовский и Травин остались стоять под аркой, с изумлением глядя на удаляющуюся процессию.

— Ты слышал? — спросил Ободовский.

— Слышал, — кивнул головой Травин.

— Так это же Порфирий?

— Порфирий.

— Он тебе нужен?

— Да.

— Догоним?

— Ты что? — Травин тряхнул головой. — И чего ты скажешь? Это, дескать, я вас ваше преосвященство, пылью окатил на одной из улиц славного города Галича сорок с лишним лет тому назад. Неужто не помните Платона? Или я начну вспоминать, как Порфирий в юности в лапту гонял? Нет, дорогой. С ним надо специально встречаться. Для меня главное, что он вернулся в Санкт-Петербург.

— А что же мы?

— Мы с тобой сейчас в трактир пойдем, Елизавету помянем, — сказал Травин.

Они не видели, как священник обернулся и долго глядел им вслед.

Аккуратно скрепленные между собой листы с пометками на синей бумаге возвращали Алексея Ивановича во времена почти десятилетней давности. Помнится, это письменное обязательство он составлял в Гатчине, сразу после окончания работ по первому проекту.

Он, было, собирался уезжать и брать другой подряд в столице, но старший архитектор двора его императорского величества Роман Иванович Кузьмин предложил выполнить живописные работы — расписать две церкви. Алексей Иванович, не раздумывая, согласился и составил документ. Обязательство.

Травин вгляделся в уголок листа. Это, пожалуй, была единственная строчка его сочинения, написанная неторопливо: «1851 год. Августа 23 дня». Далее следовали строки с едва отличимыми друг от друга буквами, ложившиеся наперекос странице:

«Я, нижеподписавшийся художник Алексей Иванович, сын Травина, заключил сие условие с гатчинским Дворцовым Правлением в том, что, на основании решения Главноуправляющего Дворцовым Правлением и г. Царским Селом, Господина Генерала от Артиллерии Захаржевского, изъясненного в подписании Его Превосходительством от 11 сего августа за № 826, обязуюсь из собственных моих материалов по сооружаемой в Гатчине каменной церкви вызолотить образные фоны червонным золотом, с разделыванием оных, где потребуется, под мозаику, со сделанием вокруг святых изображений венцов и орнаментных украшений с надписью под образцами слов квадратных аршин до 250 по шесть рублей серебром за каждый аршин, всего на сумму одну тысячу пятьсот рублей серебром…»

Алексею Ивановичу вспомнилось, он радовался, как мальчишка, узнав о разрешении использовать в работе свои материалы. В то время у магазинчика Травина появились конкуренты, понижающие цены на товары. Торговля пошла не так бойко, как ранее. А тут такая возможность!

Взгляд невольно зацепился за строчки второго обязательства, обещавшего хорошие барыши:

«…Окрасить стены, своды, карнизы, пояски, тяги и другие штукатурные и лепные украшения до 1000 квадратных саженей, а также окрасить стены и своды подвального этажа церкви до 225 квадратных саженей, во всем согласно указаний архитектора, лучшими клеевыми красками с разделением фонов и с написанием святых изречений вокруг арок и кессонов в арках за оптовую сумму одну тысячу двести рублей серебром».

Алексей Иванович не слышал, как вернулась в квартиру Татьяна и ушла на кухню готовить обед. Он не видел Петра, прибежавшего из гимназии и усевшегося за уроки. Травин был далек от своей квартиры, домашних, от иконы, лежавшей перед ним на столе и обещавшей большую славу и хорошие деньги. Его мысли снова витали в прошлом, он был в Гатчине, где вместе с добропорядочного вида мужчиной архитектором Романом Ивановичем Кузьминым сверял перечень работ, и они, шутя меж собой, делали ставки по срокам исполнения.

— Я вам доверяю искренне, — говорил, шагая рядом с Травиным по аллее сада Кузьмин. — Сами видите — не проверяю качество белил, мела, других краскотерных изделий, не говоря уже о червонном золоте. Другой бы нашел к чему придраться и запросил от вас документы на поставку всего этого от компаньонов, которые в столице имеют имя.

— Я польщен вашим доверием, Роман Иванович, — отвечал Травин, не спуская глаз с импозантного мужчины, облаченного в визитку из добротной ткани.

— Доверие вы заслужили на отделке Гатчинского дворца, — улыбнулся архитектор. — Надеюсь, и здесь не подведете.

— Дело знакомое. У меня не одна такая церковь облагорожена, — похвастал Травин.

— Наслышан. Потому и пригласил, — коротко резюмировал архитектор, не давая собеседнику обратиться к воспоминаниям.

— Так я совсем не об украшательствах хотел рассказать, — буркнул художник.

— Про что же еще?

— Про обманы.

— ???

— Вы у нас в Академии художеств учились, знаете вице-президента Федора Петровича Толстого, профессора Александра Павловича Брюллова. До сих пор с них пытаюсь долги высудить, — сказал он с обреченностью.

— На них не похоже, — покачал сокрушенно головой архитектор.

— Вы не подумайте. Я ни на что не намекаю, — встрепенулся было Травин, но замолчал под сердитым взглядом Кузьмина.

— Я и не думаю, — ответил тот через паузу, во время которой протирал очки и посматривал изучающее на художника. — Поэтому и вас прошу довериться мне.

— Я весь внимание, — Травин остановился и впился глазами в Кузьмина.

— Бросьте, что вы, — поморщился Роман Иванович. — Я всего лишь хотел предложить вам, услуга за услугу, маленькое соглашение оформить.

— О чем разговор? — повеселел художник.

— О купце Афанасьеве. Он тут работы делал. На него оформлять неудобно. Может, вы согласитесь их на себя записать? — Кузьмин снова внимательно посмотрел на него.

— Подумать надо, — вдруг запнулся Травин. — Как-то не совсем правильно получается. Если человек работал, чего ему стыдиться за это деньги получать, — он умаляющее посмотрел на архитектора, всем своим существом показывая Кузьмину: «Я готов на все ради дружбы с вами, но от такой неправды вы меня увольте, пожалуйста».

— Я вас не тороплю, — сказал деловито архитектор.

На этой фразе разговор прервался. Возобновился он в конце аллеи, при выходе из парка, где Кузьмина ждала карета. Перед тем как скрыться за дверцей, Роман Иванович деловито справился о сроках по выполнению новых обязательств, особенно в золочении, поинтересовался, нужна ли Травину помощь в мастеровитых работниках.

— Моим предложением прошу голову не забивать, иначе на ум работа никакая не пойдет, — шутливо завершил он, сажаясь в карету.

Алексей Иванович долго мучился, рассуждая над предложением Кузьмина. Но едва взялся за дело, как все мысли, что он чего-то кому-то обязан, улетучились. Не вспомнил он о давнем разговоре, когда Кузьмин проверял выполнение контракта. Да и сам Роман Иванович виду не подал, словно у них предварительных разговоров и не было.

Когда Кузьмин стал отказываться от выплаты денег, Александру Ивановичу пришла на память их давняя доверительная беседа в аллее парка. Вспомнилось, с каким лицом были произнесены архитектором слова прощания. Сколько в них было интеллигентской манерности.

«А ты говоришь, дорогой друг Платон Григорьевич, чтобы я на мировую пошел, — ухмыльнулся Травин, вспоминая недавний разговор с Ободовским. — Да с такими гражданами, как Кузьмин и Уткин, надо до последнего биться в судах. Искать правду вплоть до императора, а не ублажать их. Правду говорят в народе: чем богаче человек, тем жаднее».

Алексей взялся за прошение, но вдруг услышал заразительный смех. Он доносился из кухни. Смеялась Татьяна. Травину не поверилось. Он давно забыл, когда слышал смех жены. Пожалуй, это было в самые первые годы их совместной жизни. Травин тихо поднялся, направился к кухне. Когда он вошел, увидел за столом Татьяну с книгой. Зажав голову руками, она время от времени вздрагивала от смеха.

— Ты чего это? — Алексей удивленно посмотрел на жену.

Татьяна подняла голову. На лице ее застыла улыбка, в глазах стояли слезы.

— Громко смеялась? — спросила с непривычным для нее вызовом.

— Громко, — недоумевая, ответил Алексей.

— Ты сам возьми, почитай, — Татьяна подвинула к краю стола толстую книгу. — Почитай, почитай, — продолжала она настойчиво. Тут ну как есть про тебя написано.

— Как это про меня?

— Не совсем так, но…

— История о славном ламанхском Рыцаре Дон Кишоте, — прочитал он и перевел взгляд на жену. — Откуда ты ее взяла?

— Старые вещи отцовские перетряхивала, вот и нашла, — улыбнулась Татьяна.

— Год выпуска 1769, — вздохнул Травин, листая книгу. — Точно такая же была у меня в Галиче. Я ее мальчишкой читал.

— Вот-вот, теперь все сходится, — засмеялась Татьяна. — А я-то, бестолковая, думаю, откуда у тебя такие замашки. Ну, копия Дон Кишот!

— И что смешного? — он обидчиво надул губы. — И я, и герой Сервантеса против несправедливости. Эх ты…

Когда Татьяна заглянула в большую комнату, Травин сидел с ручкой за столом:

Ответ на письмо доставили от Санкт-Петербургского обер-полицейского. Вручая документы, полицейский зачитал художнику резолюцию, полученную из кабинета его величества: «Кабинет его Величества согласно отношения Придворной конторы, покорнейше просит Ваше превосходительство приказать объявить назначенному академику Травину, проживающему 3 часть 6 квартал в доме Человеколюбивого общества дом № 62, претензию его на старшего архитектора Кузьмина, который не признает долг, то должен вернуть по суду».

Молодого монаха Травин воспринял как предвестника новой жизни.

«Порфирий вернулся, отправил посланника — теперь все пойдет по-иному», — подумал он, улыбаясь священнослужителю.

— Я от протоиерея Сергия, — сказал монах, слегка склонив голову в приветствии.

— А как же отец Порфирий? Он разве не приехал? — растерянно брякнул Алексей Иванович и смутился.

— Приехал, но из кельи почти никуда не выходит, никого не принимает, — не замечая смущения, продолжил священник. — Я к вам по делу. На днях, будучи в Лавре, довелось слышать, как один священник рассказывал, мол, ему старую икону вычистил художник Травин. Мы были там вместе с протоиереем Сергием. Как услышал я фамилию — сразу вас вспомнил. Протоиерей, узнав такое, попросил меня разыскать вас.

— Чем я могу быть полезен? — спросил Травин.

Стараясь не выказать радость, он направился к столу, стал перебирать карандашные наброски, делая вид, будто пристально рассматривает их. Почти год не было заказов. Обещанные от Кузьмина по мировому соглашению деньги еще не пришли. Неожиданное предложение приходилось как раз кстати. Он с волнением ждал продолжения разговора.

— У отца Сергия есть старинная икона Божией Матери. Она вся черная от копоти. Их святейшество просил, чтобы вы пришли и посмотрели, а то, может, там у них и приступили к делу, — сказал монах вежливо.

— Я быстро соберусь. Я сейчас, — засуетился Александр Иванович.

Он прошел в угол комнаты. Вытащил из вороха нужных и ненужных предметов деревянный короб, с которым ходил в Юсуповский дворец. Стал было складывать в него пузырек с жидкостью, тряпочки, кисточки, но и тут поймал себя на том, как смешно в суете своей он выглядит в глазах молодого монаха. Травин, вдруг выпрямившись, как свеча, неожиданно заявил:

— Нет. Сегодня я не могу. Чуть не забыл — у меня нынче срочный заказ. Извините, запамятовал.

Монах с удивлением выпучил глаза:

— Вы бы хоть взглянули на икону. А уж чистить, как время найдете, так и приходите.

— И не уговаривайте! Сказал: занят! В следующий раз, — резко оборвал его Травин.

Монах ушел, условившись, что заглянет дня через два-три, когда художник будет свободнее. Едва за ним закрылась дверь, Алексей Иванович быстро заходил по комнате, бормоча себе под нос:

— Идиот! Гордость, видишь, взяла! Ну и чего? От денег отказался! Легче стало?

Услышав недовольный голос мужа, из кухни выглянула Татьяна. Покачала головой. Перекрестилась. Вернулась на кухню.

Травин осмотрелся вокруг. Быстро подошел к рабочему столу. Взял пузырек с жидкостью, кисточку, кусочек сукна.

Когда Татьяна снова заглянула в комнату, мужа уже не было. Она прошла к окну. На ступеньках к мосту через канал стоял низкорослый широкоплечий Александр Иванович с походным ящиком на плече и худой длинный молодой монах. Они о чем-то оживленно разговаривали, жестикулируя.

В тот вечер Травин приступил к реставрации иконы Божией Матери. Работая над иконой, Алексей не знал еще, что сын обладателя образа был сокурсником Порфирия Успенского по Санкт-Петербургской духовной академии. Пройдет совсем немного времени, и архимандрит в поисках реставратора старинных икон по подсказке протоиерея Сергия в первую очередь обратится именно к нему.

Об этом Порфирий позднее написал в журнале «Духовная беседа»:

«В доме одного здешнего достопочтеннейшего протоиерея показали мне старинную икону Богоматери, очищенную так хорошо, что я принял бы ее вновь написанною, если бы не доверял словам отца протоиерея, товарища моего по академии и друга. На вопрос мой, — кто чистил эту икону — он отвечал: здешний художник Алексей Иванович Травин.

Тогда я попросил прислать мне этого художника. Желанный и ожидаемый явился. Его седины, смирение, кротость, любезность и знание дела внушили мне начальное доверие к нему. Я показал ему все свои иконы. Он осмотрел их и согласился привести в первобытное состояние. Мы условились начать работу, но так, чтобы первый опыт чистки произведен был в моей келье, в моем присутствии».

В серьезном журнальном издании Порфирий Успенский не мог дать волю страстям, рассказать о подробностях встречи давних знакомцев. Он просто сообщил читателям, в большинстве которых были священнослужители, о важном изобретении петербургского художника.

Никто из них, ни архимандрит Успенский, ни художник Травин не знали тогда, какие испытания надо будет пройти, прежде чем новый метод очистки образов примет верховная власть.

Перед тем как войти в келью, Травин глубоко вздохнул, перекрестился. Весь путь от дома до Александро-Невской лавры он думал о встрече с Порфирием Успенским, представлял, как они будут наперебой вспоминать о прошлом, шутить, смеяться. Но только сейчас, вглядываясь в массивную деревянную дверь иссиня-серого цвета, Алексей Иванович со всей отчетливостью осознавал — время не оставило ни ему, ни Константину возможности признать друг в друге прежних мальчишек.

— Здравствуйте, ваше преосвященство, — сказал он, войдя в келью и останавливаясь возле порога.

Молвив заранее приготовленную фразу, Алексей Иванович поднял от пола глаза и встретился с настороженным взглядом священника. Напротив него стоял совсем незнакомый пожилой мужчина с пушистой белой бородой, белыми, расчесанными на пробор, длинными волосами и мохнатыми белыми бровями. И как бы Травин ни вглядывался, как бы ни искал хоть малейшую узнаваемую ему черточку в облике человека богатырского роста, он натыкался на словно вылепленное по чьему-то заказу лицо, напоминающее одного из святых апостолов.

Когда они с Ободовским столкнулись в Александро-Невской лавре с архимандритом Успенским, Алексей Иванович не успел его порядком рассмотреть. Не до того ему было, теснимому монахами и обвиняемому в неуважении к их святейшеству. Теперь же — вот он, рассматривай, ищи знакомые черты. Ан нет. Ни единой зацепки, ни малейшего намека на узнаваемость в этой глыбе худенького мальчишки-семинариста, который запечатлелся в памяти.

Размышляя над переменами в лице Успенского, художник не обратил внимания, как священник рассматривал его. Порфирий, получив информацию от своего товарища протоиерея Михаила Федоровича Раевского о художнике Травине, ищущем с ним встречу, не раз пытался вытащить из воспоминаний образ знакомца из Галича, но в бессилии отказывался. Сейчас перед ним стоял седой мужчина с лицом, испещренным множеством морщин, с детской улыбкой на губах, но ничем даже отдаленно не напоминающий озорного мальчишку из прошлого, имя которого давно забылось.

— Что мы стоим? — первым спохватился архимандрит. — От того, как долго мы будем присматриваться один к другому, память не вернет нам образы, растворенные временем.

— Право, с вами нельзя не согласиться, — вежливо ответил Травин и проследовал вглубь кельи вслед за священником.

— Протоиерей Михаил Федорович Раевский, с которым вы в свое время совершили путешествие на поезде из Москвы до Санкт-Петербурга, проводя время в интереснейших беседах, говорил мне, что вы родом из Галича и в молодые годы встречались со мной. Позвольте поинтересоваться — где и как это было? — чуть нараспев неторопливо выложил свой вопрос Порфирий.

— Вы правы, ваше преосвященство, такой разговор имел место. Говорил я Михаилу Федоровичу о нашей с вами встрече. Тогда вы, будучи семинаристом, по просьбе своего батюшки прибыли в Галич для рисования домика, и я имел честь рисовать оный дом, — в тон священнику неторопливо ответил Алексей Иванович.

— Там я еще в лапту играл? — тихо и осторожно сказал Успенский, и веселые искорки мелькнули в тусклых глазах священника.

— И вас чуть было не поколотили за хорошую игру, — уверенно добавил, улыбаясь Травин.

— Но им не удалось меня поколотить, потому что на помощь семинаристу пришел молодой человек по имени Алеша, — зажмурился Порфирий и протянул художнику обе руки.

— И пошли они вместе с Константином к Преображенскому собору, чтобы отыскать домик, где когда-то жили дед и бабушка семинариста, — сказал Травин, пожимая руки Успенского.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Два взрослых человека хохотали, не сдерживая себя. По щекам обоих текли слезы радости и, смахивая их рукавом одежды, а то и просто тыльной стороной ладони, они продолжали разговор.

— Скажите, пожалуйста, а вы намедни не были в Александро-Невской лавре? — отсмеявшись, спросил Успенский.

— Приходили туда с другом. С вами чуть было не столкнулись под аркой. Вы нам еще дорогу уступили. А монахи за это нас чуть не побили, — срываясь на смех, вспомнил Алексей Иванович.

— Что вы, что вы. Какое там побить. Это вам показалось, — замахал руками отец Порфирий. — Они у нас смиренные, — он замолчал. Пауза длилась долго. Казалось, Успенский вовсе забыл о своем госте. Но вот его лицо преобразилось.

— Вы знаете, — задумчиво произнес он, — в тот момент, когда я с вами встретился, со мной что-то произошло. Я будто почувствовал, такое со мной было в жизни, когда я проходил мимо знакомых мне людей, похожих на вас. Какой-то неуловимый аромат времени коснулся меня: с пылью, смехом ребятишек, запахом свежих лепестков березок и звуком проезжающего тарантаса. И я невольно обернулся вам вслед.

Позже, приступив к деловой части встречи, они не раз отвлекались на воспоминания и с трудом возвращали разговор в нужное русло.

— Вот уж никогда бы не подумал, что спустя почти пятьдесят лет мне придется вновь просить помощи Травина, — покачал головой Успенский. — Вы и представить себе не можете, дорогой мой Алеша, как вы меня выручите, если очистите иконы, привезенные мною с Востока.

— Постараюсь, — скромно ответил Алексей Иванович. — Но у меня… он замялся, — у меня к вам тоже просьба будет.

— Я весь внимание, говорите, — Порфирий, словно ученик гимназии, сложил перед собой руки на столе.

— Хотел бы знать судьбу рисунка моего, — с расстановкой начал Травин. — Видите ли, сдается мне, дом когда-то принадлежал одному из моих родственников, а вот кому, я бы и хотел выяснить, узнав от вас. Известно мне, первые покупатели, для кого я рисовал дом, его не приобрели. Он достался кому-то другому. Вы, должно быть, знаете кому.

— Отчего же не помочь по старой дружбе, — улыбнулся Успенский. — Дай памяти, новым заказчиком на приобретение дома в Галиче была придворная дама Мария Петровна Травина. Я кое-что о ней знаю — Мария Петровна была покровительницей ученого и писателя Андрея Тимофеевича Болотова, преинтереснейшей, разносторонней личности. Но вас писатель, как я вижу, не интересует. Да и сама Травина тоже.

— Вы правы, ваше святейшество, — кивнул Алексей Иванович. — Я ищу в этом деле мужской след по линии Травиных.

— Если поможет моя догадка, то вам придется дополнительно проверять, — задумчиво сказал Успенский. — Я ведь из истории знал про одного Травина, игумена Серапиона. Так вот, его правнук или праправнук был родственником той самой Марии Петровны Травиной.

— Праправнук! — чуть было не крикнул Алексей Иванович.

— Ну, видите, вы и сами много знаете, — усмехнулся священник.

— Не много, — махнул рукой художник. — Мне один человек рассказывал о помещике Каширского уезда Федоре Игнатьевиче Травине, якобы приходившемся правнуком игумену Серапиону.

— Вот вместе и решили задачку, — тряхнул головой Порфирий. — А там, глядишь, дальше сами со своей родней разберетесь. Только не забредайте в дебри — не ищите покупателя дома через родственников игумена Серапиона. — он задумался, погладил бороду. — Хорошим делом занимаетесь, Алексей Иванович, хорошим. Ведь у нас только цари да вельможи из князей, графов, баронов за своими родословными следят. А что до простого народа, то я что-то и не припомню, кто бы таким делом занимался.

Слова благодарности, сказанные священником, прозвучали неожиданно и ударили больно. Травин сделал вздох и, едва не задохнувшись воздухом, закашлялся. От шеи к щекам пополз жар, опасаясь, что Порфирий увидит, как краснеют щеки, Алексей Иванович быстро закрылся ладонями.

Все это не ускользнуло от глаз Успенского. Но он по-своему понял стеснение собеседника. Улыбнулся, — да будет вам. Не подвиг и совершили. А за дело благое — спасибо. Россия наша всегда была сильная крепкими корнями. И помнить о них мы обязаны. Ну да что я… — махнул он рукой и направился к столу.

Когда же он вернулся, увидел Травина возле дверей. Художник стоял, опустив голову, тупо глядя себе под ноги.

— Вы куда, Алексей Иванович, засобирались, — удивленно заморгал он. — Или я сам чего напутал?

— Засобирался, — буркнул Травин, все еще не поднимая головы.

— Не припомню, чтобы об этом разговор был, — архимандрит пожал плечами.

— Стыдно стало, вот и хотел уйти, чтобы не срамиться боле, — художник поднял голову и печально посмотрел в глаза Порфирию.

Успенский заметил болезненную бледность на лице Травина. Глаза его, в первые минуты встречи блестящие искорками радости, внутренней жизненной энергии, вдруг стали тусклыми, бесцветными. Порфирий видел, как большой желвак ходил под скулой вверх и вниз, будто желая вырваться наружу. И сам Алексей сжался в комок, словно меньше ростом стал.

— Я ведь это самое… Я про дом спрашивал в Галиче…. Мне не родство надо было установить… Я хотел, чтобы они богатством поделились, — он говорил тяжело, делал большие паузы, словно обдумывая каждую фразу. Травин не находил покоя рукам: то он потирал ладони, то прикладывал их к лицу, то сжимал в кулаки. Однако успокоился, сложил руки на груди, и речь потекла его плавно, хотя не менее эмоционально. — Я забывать стал про свои юношеские мечты — отыскать клад воевод Травиных, как позвал меня к себе учитель местной гимназии. Он оказался из нашего рода. Павел Егорович Козлов всю свою жизнь устанавливал разветвленное древо Травиных. Особенно тщательно он проверял родство после игумена Серапиона. У Козлова был точный план поиска родственников, когда он поехал по трем адресам, где проживали Травины, а, вернувшись в столицу, скоропостижно скончался. До сих пор не верю, что его кто-то из родни мог отравить. Не так давно мои сомнения подтвердились. Его жена передала мне письмо одного из Травиных, от которого он домой отъезжал. Они поделились новостью о подвиге нашего предка. Предок тот с другим воеводой еще до Ермака Сибирь завоевывал. Стали бы они писать ему письмо, если бы в смерти виновны были?

Интересует меня по большей части весть, что в доме, который находился в Галиче, многие кирпичи были начинены золотыми монетам. Учитель гимназии, рассказывая мне об этом, ссылался на письма, якобы доставшиеся ему от бабушки, которая приходилась правнучкой Серапиону по его старшему сыну. И моих родных он нашел. Оказывается, отец мой, который все время матери твердил о богатстве, на самом деле приходился праправнуком Серапиона и даже в детские годы бывал в том доме и возможно, что-то слышал о богатстве, потому что жене все время обещал добыть много денег. В ту пору, когда мне все это стало известно, я бедствовал. Денег едва-едва на жизнь хватало и вдруг — на тебе клад. Вот голова и закружилась.

Честно признаюсь, меня всегда мучило чувство несправедливости. Ну как же еще? Кладом, который был завещан всем сыновьям поровну, мою семью, как и семью Козлова, обошли. Потому мы и решили вместе с ним искать справедливость. Я ведь все эти годы на вас надеялся, через вас хотел узнать адрес покупателя дома. Узнал. И что? Услышал от вас слова благодарности, дескать, молодец какой, о родословной своей обеспокоился, корни свои ищешь. Стыдно стало — не корни я искал, а адрес человека, чтобы деньги потребовать. Простите отче. Простите.

— И было чего расстраиваться, — выждав паузу, сказал тихо Успенский, внимательно глядя на Травина. — Дело житейское. Оно и решается на земле, а не на небесах. И в том, что вы хотите получить положенную долю богатства, нет ничего пагубного. Вы ведь свое хотите получить, по праву вам положенное?

— Но вы хвалили меня за поиск корней родословной, а я… — попытался высказаться Алексей Иванович.

— Правильно и делал, что хвалил, — перебил его архимандрит. — В поисках денег вы так или иначе поднимали из прошлого имена своих предков, их дела. Думаю, они теперь не будут забыты, через ваших сыновей и дочерей дойдут до внуков и правнуков ваших.

— Древо я показывал своим детям. Рассказывал о подвигах наших предков, но о кладе ничего не говорил, — твердо сказал Травин.

— Вот и хорошо, — Порфирий, погладил бороду. — Теперь слушайте меня, — он пошевелил губами и тихим голосом, словно боясь, что их кто-то услышит, произнес. — Теперь, когда мне известна истинная цель поиска, я займусь делом сам. У меня больше возможностей тихо, без скандалов выяснить, кто и куда вывез дом из Галича. Самому интересно стало, как распорядились кладом ваши родственники.

Алексей Иванович согласно кивал Порфирию. Голос священника, певучий, уверенный он готов был слушать и слушать до бесконечности.

Черные доски с едва видимыми непонятными изображениями на них испугали Травина. Страх невольно нагнетал и архимандрит. По предположениям отца Порфирия, это были энкаустические иконы абиссинского письма, писанные восковыми красками в самое отдаленное время. Как помнилось Алексею Ивановичу, в далекой древности иконы создавались при сильном нагревании доски солнечным жаром и в накладке на нее восковых красок по нарезным и нагретым очеркам.

Пытаясь научиться энкаустическому способу письма, Травин не прошел и половину пути, посчитав, что для понимания процесса достаточно знаний. Сейчас, рассматривая иконы, он ругал себя за поспешность. А тут еще священник предположил: среди икон есть работы наиболее позднего времени — нубийских живописцев.

— Я доверяю, Алексей Иванович, — сказал Порфирий, после того как они завершили осмотр икон. — Но для начала, чтобы мне чувствовалось спокойнее, очистите, пожалуйста, хотя бы одну здесь, при мне, в келье. Вот ту, — он показал рукой на большую доску.

«Травин из пузырька налил на вышеописанную синайскую икону мою какую-то изобретенную им жидкость, которая не издавала никакого запаха, дал ей постоять тут несколько минут и потом острым лезвием начал чистить ручку Пресвятой Девы. Смотрю и вижу: копоть с лаком очищается; верхний слой краски показывается; колорит иконы обнаруживается; ручка белеет; царапин на ней от лезвия не остается. Такой опыт усилил мое доверие к г. Травину; и я отдал ему, на первый раз, четыре иконы», — так написал архимандрит Успенский спустя три года в журнале «Духовная беседа», но сейчас он сидел рядом с Алексеем Ивановичем, боясь шелохнуться. Изображение долго не проявлялось, и Порфирию казалось, оно вообще не появиться, потому, как художник соскреб его лезвием.

Рука Пресвятой Девы появилась неожиданно, словно кто-то отдернул завесу и обнажил ее. Порфирий вздрогнул. Ему показалось, что на руке нет мизинца. Тогда он, волнуясь, напрягая зрение, начал пересчитывать пальцы. Для уверенности даже вытянул к картине руку, но, поймав удивленный взгляд Травина, убрал ее.

— Пять, — прошептал Порфирий сухими губами.

— О чем вы, ваше преосвященство? — не отрывая взгляда от иконы, спросил Алексей Иванович.

— Мне показалось, что на руке Девы исчез палец, — улыбнулся священник.

— Такого не может случиться. Воск, которым написаны иконы, я не трогаю, — тихо сказал Алексей Иванович, будто боясь спугнуть удачное начало очистки.

Вновь Травин пришел к архимандриту Успенскому в келью после того, как у себя в мастерской вычистил четыре иконы. На одной из них — иконе Крещения Господня обнаружилась подпись. Как выяснилось позже, сделана она была на греческом языке. Труднее всего далась Травину работа над иконой Богоматери с младенцем Иисусом. Она оказалась работы абиссинского мастера.

Порфирий то подходил к иконе, то отступал от нее, покачивая головой, всплескивая руками:

— Тысяча лет прошло, а она даже румянец сохранила!

— Я удивляюсь мастерству иконописцев той давней поры, — рассуждал Травин. — Имея только воск, они творили чудеса, придавая телесному цвету разные оттенки.

— Вы тоже творите чудо, — Порфирий замер перед иконой. — Признаться, когда я их нашел, не думал, что когда-нибудь увижу очищенными так, словно они заново писаны.

— Надеюсь, после опытов с вашими иконами можно будет продолжить работы и далее, в том же Казанском соборе, — высказал Травин свою заветную мечту.

— Моих образов вам надолго хватит, — не понимая намека, продолжал Порфирий. — Из монастыря святой Екатерины на Синае я вывез двадцать шесть икон. Я вам не показывал еще образцы письма грузинского, нигерского. Возможно, при очистке они проявятся, как византийские.

Алексей Иванович снова напомнил архимандриту о большом количестве икон и рисунков, находившихся в К азанском соборе и подвергавшихся порче, так как реставрацией образцов, по его мнению, занимались люди, далекие от искусства. Однако Порфирий до того был поглощен мыслями о будущем своих икон, что, как казалось Травину, не замечал настойчивых замечаний.

В конце беседы, перед тем, как расстаться, он вдруг спросил:

— Желаете восстановить весь запас икон в столице? Посильно ли это одному человеку?

— У меня есть помощник — старший сын Иван. — Он вот уже пять лет как занимается древней живописью исключительно в византийской манере.

— Вы меня непременно познакомите с ним, — оживился Успенский, но спустя минуту радость с лица схлынула. — Вдвоем не справиться, — сказал он, морща лоб. — Но мысль хорошая. Я посоветуюсь тут и потом скажу свое мнение. Если надо будет письма написать — напишу кому следует. А завтра давайте, чтобы не откладывать надолго, встретимся у вас дома.

Оставшись опять в уединении, отец Порфирий мог дать волю чувствам. Успенский был истинным патриотом, но всю жизнь не пользовался расположением властей. Его оригинальные воззрения шли вразрез с установившеюся практикой русской церкви. Он не раз высказывал мысль о необходимости замены в России Священного Синода патриаршеством, о радикальном изменении епархиального управления. Находил крайне неудовлетворительной постановку преподавания в духовно-учебных заведениях. Говорил об уничтожении духовного сословия как касты. И вот он встречает человека, вовсе далекого по принадлежности к церкви и находит в нем, в его мыслях, устремлениях благодатное тепло русского человека, от чего ему становиться радостно. Наверное, тогда и появились его проникновенные слова о своем предназначении: «Для чего я странствую так долго? Для того чтобы, подобно пчеле, принести прекрасный мед в родной улей, — я пчела Божия, а Россия — мой улей».

Архимандрит Успенский, всегда отличавшийся скромностью, прибыл в Коломну к Травиным на обычной карете без сопровождения. На улице не задержался — ступив на землю, шагнул размашисто в раскрытую дверь. Войдя в квартиру, поклонился иконе и присел на свободный стул. В его движениях не замечалось суеты, они были лаконичны.

Татьяна выставила на стол самовар. Принесла тарелки, на которых горками возвышались бублики, пряники, сахар. Появились румяные пышущие жаром пироги.

— Скромно живем, — сказал Порфирий, окидывая продолжительным взглядом квартиру. — Я ведь грешным делом думал, что художники у нас народ богатый.

— Несправедливости много — отсюда и бедность, — кивнул головой Травин.

— Он по судам да по разным инстанциям с прошениями больше времени теряет, чем на картины, — проговорила Татьяна, присаживаясь к самовару.

— С самой главной несправедливостью, крепостным правом, наконец-то расправляемся. Если и дальше дело так пойдет, порядок и законность в империи восторжествуют, — с некоторой пышностью сказал архимандрит.

Хлопнула дверь. Чуть склонив голову набок, словно извиняясь, к столу прошел Иван.

— Где же ты был, когда его преосвященство приехали? — Травин строго взглянул на сына.

— Как вы мне, папаня, сказали, так и поступил — ждал в мастерской, — переминаясь с ноги на ногу, ответил тот.

— Вот неваровый! — усмехнулся отец. — Надо было у дверей встречать и к себе приглашать, — он посмотрел на священника. — У Ивана на первом этаже мастерская. Я вам говорил, он живописует в византийской манере.

— Ничего, ничего, — потряс головой Успенский. — Чаю попьем, поговорим и опустимся к Ивану. А пока пусть к нам присаживается.

Архимандрит Успенский слыл человеком интересным. Знания его были поистине энциклопедические, наряду с церковной историей, палеографией, дипломатикой и археографией он увлекался всем, что так или иначе связывалось с церковной живописью. Собранные материалы по искусству занимали в его архиве десятки картонных ящиков, а рукописные и печатные источники для изучения живописи насчитывали многие сотни листов.

Порфирий рассказывал, как разыскал он в одной из афонских библиотек, а затем перевел на русский язык и опубликовал знаменитую Ерминию Дионисия Фурноаграфиота, где греческим художником начала XVIII века были изложены подробнейшие иконографические и технические наставления, которые дают яркую картину поствизантийского иконописного ремесла. Им были собраны и напечатаны другие, мене известные источники того же содержания и начато коллекционирование образцов греческой миниатюры и станковой живописи.

Разговор за столом постепенно перешел к иконам, привезенным Успенским с Синая. Особо из них он выделял четыре, которые уже были очищены Травиным: «Мученик с мученицей», «Богородица с младенцем», «Ив. Предтеча» и «Святые Сергий и Вакх». Их он считал самыми древними.

— Откуда, где писаны они и когда? — спрашивал он, поглядывая поочередно на Алексея, Татьяну и Ивана и, пошевелив губами, отвечал: — Я считаю, что писаны были на закате существования Византийской империи. В особой технике их выполнили в Константинополе тамошние художники. Энкаустика, то есть восковая смесь с красками на досках, «воскалитные писания», когда живопись обрабатывается огнем, — все это сохранилось.

В ту давнюю пору черты лика на иконе должны были являться следствием чуда. И нет сомнений, что они написаны в VII–VIII веках. Тепло и изящество, реализм античности, живость письма еще присутствуют, но уже прощаются перед наступившей суровостью средневековья, иных живописных манер и тянется к святости обыкновенность жизни.

Порфирий вдруг замолчал, потянулся к чашке. Заметив его движение, на помощь пришла Татьяна, быстро наполнив чашку, подвинула ее священнику. Он улыбнулся, кивнул головой. Хотел что-то сказать, но сделав глоток, другой продолжил:

— Иконы уцелели чудесным образом. В В изантии начались времена иконоборчества, и почти все образа были уничтожены. Эти сохранились благодаря мудрым богомольцам, унесшим их в далекий Синайский монастырь. Человеческие черты святых, сохраненные памятью веков, их глаза, с остановившимся взглядом на нас, кажутся знакомыми, хоть и только открывшимися. Следствием такого чуда, как я думаю, становится их человечность. В этом и есть святость. Так было — и бывает только в великих произведениях искусства. Эти иконы из их числа. И я еще раз говорю слова благодарности вам, Алексей Иванович, что своим открытием помогли мне вернуть для мира такие чудесные образы искусства.

— Вам в первую очередь спасибо, что спасли иконы византийские от забвения и гибели, — покачал головой Травин. — Если бы не вы, лежать им и поныне вместе с другими поломанными досками в том монастыре.

— Как это интересно, — словно выйдя из забытья, воскликнула Татьяна. Посмотрела пристально на священника и, смущаясь, спросила: — Вы бы не могли еще что-нибудь про эти иконы сказать?

— Про иконы? — улыбнулся Порфирий. — Про иконы можно. На одной из них Миловидная Богоматерь, уверенная в будущем своего младенца. Суровым, но проницательным дедом выглядит Иоанн Предтеча. Индивидуальность и своеобразие лиц на доске «Мученик с мученицей». Античные приемы видны в изображении на самой большой и древней восковой иконе, сделанной на сикоморе. Особое впечатление вызывает двойной портрет «Святые Сергий и Вакх». Становится жаль этих симпатичных и открытых миру людей, безвинно погибающих в мучениях. Чувство доброты и красота на их лицах. На шеях мучеников небольшие железные обручи, называемые гривнами. По легенде они были надеты на них по приказу византийского императора Максимиана, чтобы водить Сергия и Вакха в женских одеждах на посрамление Риму.

— Нет, — покачал головой Успенский, — не были бы эти картины древними, великими, если бы не тронула их сила искусства и мастерства христианских живописцев в свежести красок и легкости письма, выразительности, свободы моделировки.

— После такой оценки византийского искусства я боюсь вам свои работы показывать, — проронил Иван.

— Не бойтесь, молодой человек, — усмехнулся Порфирий, слегка подтолкнув локтем Алексея Ивановича. — У вас надежный защитник.

Обмениваясь шутками, они поднялись от стола. Порфирий поблагодарил хозяйку за угощения. В дверях остановился. Смущенно улыбнулся:

— Уж больно пироги у вас мне понравились. Не откажите в любезности, пока мы картины смотрим, напишите рецепт. Премного благодарен вам буду.

Мольберт стоял возле окна. Дневной свет падал на лики святых, облаченных в длинные одежды. Их поступь была легка, словно не шли они, а летели по воздуху. Казалось пройдет минута, другая и они вот-вот сойдут с полотна.

— Вот она, манера византийского письма! — неожиданно вырвалось у Порфирия, умеющего всегда и везде сдерживать свои эмоции.

— Я говорил вам, ваше преосвященство: сын занимается исключительно древней живописью. Его стилю характерен простор, обилие красок и, как вы заметили, византийская легкость письма, — согласился Травин, едва сдерживая внутри себя и не давая выплеснуться наружу сладкое волнение от похвалы.

Картин было четыре. У каждой они задерживались подолгу, придирчиво рассматривая творения молодого Травина. Иван сохранял внешнее спокойствие. Иногда от похвал вспыхивали щеки, загорался блеск в его глазах.

В стороне стояло еще одно полотно, закрытое темной тканью.

— Незавершенная картина? — поинтересовался Успенский.

— Не совсем, — замялся Иван. — Просто это не в византийском стиле, так себе, вольный рисунок.

— Интересно, — Порфирий посмотрел на Александр Ивановича. — Вы и сами, наверное, не видели художество?

— Признаться, нет, — поджал нижнюю губу Травин. — Я давно сюда не заглядывал.

— Если это не секрет, то будьте любезны… — певуче произнес священник.

Лицо Ивана, еще несколько минут назад светившееся от радости, потемнело, в глазах появилось выражение обреченности, будто юношу застали за каким-то постыдным занятием. Он посмотрел на священника в надежде, что тот не повторит свою просьбу, но, встретив его пронзительный взгляд, нехотя снял с картины завесу.

— Кто это? — воскликнул отец, не отрывая взгляда от портрета молодой девушки в ярко-розовом платье с белой кружевной вышивкой по вороту.

— Студентка, — тихо ответил Иван, но замечая, что ответ отца не устраивает, смущаясь, добавил. — Учимся на одном факультете.

— Обаятельная девушка, — причмокнул Успенский, подходя вплотную к портрету. — Лицо открытое, доброе.

— Она здесь была? — спросил Алексей Иванович и, сообразив, что спрашивать об этом глупо, перефразировал вопрос. — Как давно вы знакомы?

— С третьего курса, — буркнул сын. — Я ее маме показывал. Она ей понравилась.

— Вот те на, — хохотнул Травин. — Сын второй год встречается с девушкой. Знакомит ее с моей женой. А я и знать не знаю об ее существовании.

— Я несколько раз пытался с тобой заговорить о К атерине, но ты каждый раз отмахивался, говорил, мол, потом как-нибудь, — вспыхнул Иван.

— Бросьте вы, Алексей Иванович, по виду можно определить: девушка из приличной семьи, благовоспитанная, — вступился за молодого человека убеленный сединами архимандрит.

— Благовоспитанная девушка, говорите? — не уступал Травин. — Видел я тут одну молоденькую институтку с таким же благородным лицом. Я с трудом пробирался по тротуару, как раз возле университета. Он весь был забит студентами. Они митинговали. И больше всех кричала этакая красавица, — он посмотрел на сына. — Ты, Иван, случаем третьего дня не был там со своей знакомой?

— Что вы, папаша, — отпрянул от отца сын. — Катя из культурной среды. Ее отец работает инспектором в департаменте просвещения. Третьего дню она была здесь, — он указал на кресло, стоявшее возле окна.

Иван многое скрывал от родителя. Катерина была среди первых девушек, появившихся в аудиториях Санкт-Петербургского Императорского университета в 1859 году. Они вольнослушательницами стали посещать лекции. Вскоре отношение к эксперименту изменилось. Против обучения девушек выступило министерство народного просвещения, скептически об учебе женщин в университете отозвался Александр Второй, и девушки по распоряжению правительства перестали посещать лекции.

Почти сразу за таким решением с 1860 года в столице началось широкое общественное движение за возможность получения женщинами университетского образования. Катерина была в числе активисток, которые добились свидания у императора и сумели его убедить их поддержать. На стороне студенток выступил и ректор университета Андрей Николаевич Бекетов.

— Позвольте полюбопытствовать, каким наукам обучаетесь? — явно выступая на стороне Ивана, архимандрит попытался сменить тему.

— Учусь на историко-филологическом факультете, — с достоинством ответил молодой человек, с благодарностью глянув на священника.

— Похвально, — кивнул Порфирий. — Я ведь тоже историю изучал и продолжаю постигать ее. Читаю старинные книги, написанные на кожах.

— Я думал, вы на него повлияете, святой отец, — сказал Алексей Иванович обиженно, когда они покидали мастерскую. — За тем и показывал картины. Талант у него к живописи. А он наотрез отказался в Академию художеств идти.

Успенский остановился в дверях. Покачал головой:

— Зря расстраиваетесь. Университетское образование не будет ему помехой, если он углубленно занимается историей.

— Я не за то переживаю, — нахмурился Травин. — Впереди предстоит громадная работа по реставрации икон. Получается, все надо будет самому делать в К азанском соборе. Этак, я пока ищу себе другого напарника, обучаю его, придут другие мастера и изуродуют образа. Я ведь, едва узнал, что протоиерей Дебольский попросил Академию художеств смету составить на реставрацию икон и картин, у меня сразу сердце аки кипятком обожгло.

Порфирий хотел ответить, но, открыв дверь, чуть не столкнулся с молодой девушкой, словно сошедшей с картины Ивана.

Она была в черном платье с белой кружевной вышивкой по вороту, распущенные волосы лежали на плечах. Все тот же задумчивый взгляд карих глаз и чуть вздернутый кончик носа, те же пухлые губы и ямочка на подбородке, как и на полотне.

— Что с Иваном? — в широко открытых глазах ее мелькнул испуг.

Она чуть было не взяла за грудки священника, но, встретив улыбку Порфирия, опустила руки.

— Иван ждет вас у себя в мастерской, — поспешил с ответом Травин, преграждая ей путь.

Катерина узнала отца своего возлюбленного. Будучи девушкой смелой, даже она на какое-то время растерялась.

— Разрешите, — наконец вымолвила она, готовая при первой же возможности юркнуть между мужчинами.

— Разрешаю, — сказал он, уступая дорогу, но не отрывая взгляда от девушки, — только с одним условием: на этот раз вы подниметесь вместе ко мне для беседы.

— Я передам Ивану, — бросила на ходу она и исчезла за дверью.

Такой возбужденной Иван не видел Катерину с панихиды по жертвам расстрела манифестации в В аршаве, проходившей в столице 24 марта 1861 года. Она настолько была взволнована, что даже забыла поздороваться и, пролетев мимо, не взглянув на него, опустилась на стул.

— Убийцы! — выпалила она, гневно сверкая глазами. — Мало того что крестьян с реформой обманули, они их теперь убивают физически.

— Успокойся Катя, успокойся, — бросившись к ней, Иван схватил девушку за руки. — Успокойся и расскажи подробно. Я ведь ничего так и не понял.

— Не понял? — она посмотрела на юношу. — Ах, да ты ведь в городе не был. Не знаешь, первого мая в Казанской губернии забастовали крестьяне. Там объявился самозванец. Он назвался одним из великих князей и распространил в народе манифест собственного издания. Манифест предоставлял крестьянам неслыханные льготы, а именно, что вся помещичья земля теперь их и что они ни платят помещикам оброк, ни работают на них. Срочно в губернию были стянуты военные силы. Стали стрелять. Результат — пятьдесят человек убито, семьдесят один ранен.

— Жестоко.

— И несправедливо.

— Еще новость. Правительство издало правила для Санкт-Петербургского Императорского университета, которыми запрещаются сходки, публичные лекции и концерты, — закончила она, поднимаясь и отходя к окну. — А ты, я вижу, совсем от студенческой жизни отстал, — продолжила Катерина, взяв в руки тетрадку с подоконника.

— Отцу помогаю. Он взялся чистить древнейшие иконы для архимандрита Успенского, знаменитого ученого-путешественника, — сказал Иван, поглядывая на тетрадь, хмурясь.

— Ты наблюдаешь за погодой? — улыбнулась она, перевернув лист тетради. — Вон как у тебя лирично получается. — Катерина отвела руку с тетрадью к окну, и словно читая стихи, громко и выразительно продекламировала: «Шестое мая. Прелестные майские дни, нечего сказать. Три градуса тепла, пронизывающие до мозга костей зефиры, грязь, а сегодня ночью еще выпал снег. Надевай опять шубу. Шестнадцатое мая. Май наконец-то смиловался. Вот уже четвертый день тепло, деревья быстро распускаются».

— Я встретила его преосвященство с твоим отцом на лестнице, — без паузы, как будто продолжая читать текст, только изменив тон, заявила она. — Алексей Иванович пожелал с нами поговорить, просил подняться в квартиру.

— Закончим с портретом и пойдем, — буркнул Иван, забирая от Катерины дневник.

— Не обманывай, — девушка капризно надула губы. — Картина уже готова. Да я и не за тем пришла. Комитет просил привлечь тебя к написанию плакатов, призывов. Намечается грандиозное шествие по Невскому проспекту.

— Катя! Я же тебе говорил, нет у меня сейчас времени — отцу помогаю. Сколько раз тебе напоминать: не хочу я политикой заниматься! Не по душе мне это все, понимаешь? — выдавил из себя Иван.

— Тебя никто и не заставляет идти в политику. Ты товарищам своим помоги — студентам, — примирительно сказала она, но заметив, как Иван крутит головой, твердо добавила. — Что? Уже забыл, что говорил в феврале, когда мы ходили на похороны Тараса Шевченко? Или мне показалось, и это не ты клялся в студенческой солидарности?

Иван отступил и, едва не сбив мольберт, отшатнулся к стене. Катерина последовала за ним.

— Ты, пожалуйста, не путай студенческую солидарность и противоправные действия, — взмолился Иван, поднимая руки, словно защищаясь от девушки.

— Я и правда путаю, и давно, — сказала она с усмешкой.

— Вот видишь, — он попытался улыбнуться.

— Думаешь, не вижу! Ты оказался совсем не тем человеком, за кого выдавал себя, которого я представляла, — выкрикнула она и, упав на стул, заплакала.

Иван в растерянности посмотрел по сторонам. Робко коснулся рукой ее головы. Она вздрогнула. Подняла заплаканные глаза.

— Я согласен. Я сделаю плакаты, — с трудом выдавил он из себя. — Но прошу тебя, Катя, пусть это будет в последний раз.

Девушка улыбнулась.

Высказав опасения архимандриту Успенскому об опасности привлечения к реставрации икон и картин Казанского собора людей, не владеющих достаточными навыками реставрации, Травин и не предполагал, как он был близок к истине. Кто бы мог подумать тогда, что с письма Казанского соборного протоиерея Григория Дебольского начнется история, которая впоследствии перессорит Императорскую Академию художеств и Священный Синод.

«В Совет Санкт-Петербургской Академии художеств от Казанского соборного протоиерея Григория Дебольского.

Великие творения подвергаются порче. Художники, посещавшие собор, заявили, если оставить изображения без исправлений, то некоторые совсем пропадут, поэтому разумно будет обновить образы.

В настоящем году 15 дня сентября совершится пятидесятилетие Казанского собора, со времени его освящения в 1811 году 5 сентября. При сем имею честь представить в Совет Академии художеств на благоусмотрение две сметы по исправлению образов Казанского собора — одну, составленную в 1856 году, другую — в настоящем 1861 году.

1861 год, 3 мая, № 78».

В Академии художеств на письмо протоиерея Дебольского ответили быстро. 12 мая в Казанский собор был отправлен ответ:

«Высокопреосвященный Владыка, Милостивый Государь и Архипастырь!

Сметы едва ли будут достаточны для выполнения предполагаемой работы».

Еще одно письмо в Академию художеств на имя вице-президента Григория Григорьевича Гагарина пришло от митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Исидора.

«Ваше Сиятельство, Милостивый Государь!

Касательно возобновления некоторых святых икон в К азанском соборе мною поручено Соборному протоиерею Григорию Дебольскому пригласить опытного художника для проверки написанных смет на месте».

На следующий день, 22 мая 1861 года, из Академии художеств ушло письмо вице-президента Академии художеств князя Григория Григорьевича Гагарина художнику-реставратору Петру Соколову, возглавившему после смерти Федора Табунцова реставрационную мастерскую Эрмитажа:

«Получив уведомление Высокопреосвященства Митрополита Исидора от 17 мая 1861 года, я предлагаю Вам встречу к протоиерею Григорию Дебольскому для осмотра икон по проверке сметы на исправление их».

Переписка между Академией художеств, протоиереем Григорием Дебольским и митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Исидором касалась исключительно согласований по определению сроков работ, количеству участников составления сметы, решения других сопутствующих вопросов без разногласий. Однако очередное письмо митрополита Исидора вице-президенту Академии художеств Гагарину вызвало удивление.

«Ваше Сиятельство уведомлено, — писал владыка, — что протоиерей Григорий Дебольский пригласил еще Гавриила Яковлева, известного духовному начальству по занятиям его в Санкт-Петербургском Воскресенском женском монастыре, который нашел сумму сметы увеличенную и по его соображениям достаточно было на исправление образов около 2000 рублей».

На письмо владыки тут же откликнулся реставратор Петр Соколов:

«Вследствие отношения Новгородского и Санкт-Петербургского митрополита Исидора в Совет Академии художеств реставратор Соколов имеет честь объяснить — надо на реставрацию 2200 рублей серебром. За означенную работу можно и 1750 рублей и исполнить соответственно».

Ответа от Исидора не последовало. Замолчал и Григорий Дебольский.

Порфирий ходил по келье, заложив руки за спину, не обращая внимания на Алексея Ивановича, застывшего на входе возле массивной дубовой двери. Травин и сам был не рад новости, которую принес архимандриту: протоиерей Григорий Дебольский известил Академию художеств о начале ремонтных работ в соборе, которые не позволяли заняться реставрацией икон.

— Что замер аки баран перед жертвенным огнем? — сердито бросил Порфирий, остановившись напротив Алексея Ивановича. Взял его за руку и провел вглубь кельи, к столу, заваленному книгами. По дороге что-то бубнил себе под нос, словно репетируя выступление. Когда же усадил гостя, высказался:

— Меня не ремонт купола страшит. Ремонтировать когда-то тоже надо. Боюсь я, кабы под шумок не пришли в К азанский собор алчные люди и с помощью Дебольского не получили бы деньги, которые по усеченной смете таки выделят. И не думай, — махнул он рукой, не давая Травину возразить. — У меня нет даже малейшего сомнения в порядочности Григория Дебольского, а тем более митрополита Исидора. Оба честные, хоть и своенравные.

— А вдруг?.. — попытался вставить Алексей Иванович.

— Исидор опрометчиво поступать никогда не станет. Этот иерарх безупречной строгой жизни. Отличается личным благочестием, — неторопливо начал Успенский. — Нет у И сидора самостоятельных воззрений на дела церковные. Во всем подражает московскому митрополиту Филарету. Держится недоступно, величаво, а порой и грубо. Что же до Дебольского, то по призванию своему он педагог. До принятия сана преподавал немецкий язык и всеобщую историю в Тверской духовной семинарии, в последующие годы Закон Божий в Александровском сиротском доме, коммерческом училище, Инженерном училище морского ведомства и Царскосельском училище девиц духовного звания. Человек вовсе далекий от хозяйственных дел. Все больше по наукам, как, впрочем, и я.

— Выходит, ждать будем? — качнулся вперед всем телом Травин.

— Какое там ждать! Спешить надо. Опережать других, — возмутился Успенский. — Сейчас же поезжай домой, бери бумагу, перо и садись за письма профессорам Академии. Пойдешь с письмами к ним, и каждому будешь показывать образ Божией матери с младенцем наполовину тобой очищенный, чтобы видели они, какой была икона, и какой стала.

— Что вы, ваше преосвященство! Надо еще с мыслями собраться, — возразил Травин.

— Мысли всегда должны быть собраны, — нахмурился Порфирий.

Попрощавшись с Травиным, отец Порфирий достал с верхнего ящика стола дневник, к которому по возвращении в Россию обращался редко. Разговор с художником об образах и картинах, подвергавшихся порче в Казанском соборе, задел его легкоранимое сердце. При Алексее он не подал виду. Теперь же, оставшись один, он снова думал о давно наболевшем, взывающем к справедливости попирании правды и неспешно выводил на бумаге слова откровения, давно уже обдуманные им:

«Антоний, Илиодор, Гедеон, вы, члены Синода, и вы, графы и превосходительные чины канцелярии, и вы не боги, ибо нет в вас правды, милости и провидения. Долой с пьедестала! Ах! Эти мраморные статуи вооружены крепко. Не могу я расшибить и испепелить их. Это камни, но не те, от которых Бог может воздвигнуть себе чад».

На Невском проспекте пролетку, на которой ехал Травин, остановили жандармы, посоветовав изменить маршрут. Возле Владимирской церкви — опять заслон жандармов, а за их спинами гудящая разноцветная толпа.

Там и тут, где громко, где тихо, слышались реплики прохожих, из чего Алексей Иванович узнавал — на Невском проспекте и здесь митингуют студенты. Рассчитавшись с возницей, он попытался проникнуть на площадь, но вынужден был обходить ее дворами.

Большая толпа молодых людей с голубыми воротниками и такими же околышками на фуражках поворачивала на Колокольную улицу. Среди студентов видны были партикулярные платья, офицерские мундиры и форма медицинских студентов. Они толпились возле одного из домов и громко кричали.

В хаосе криков отдельных голосов не разобрать, но жесты, махание платками, палками, шляпами свидетельствовали об исступлении, в каком находились молодые люди. Слышались выкрики:

— Господа, без скандала!

Давка усиливалась. Алексей Иванович взобрался на парапет ограды, окружающей Владимирскую церковь. Отсюда он увидел, как из дома выходит господин и разговаривает со студентами. Вот он машет рукой, и толпа в окружении жандармов направляется к Невскому проспекту.

Путь Травину к дому освободился, но он, сам не понимая почему, последовал за толпой, всматриваясь в лица митингующих. Когда стоял на парапете, показалось, что кто-то его окрикнул. Голос показался знакомый.

— Иван? — болезненно подумал он и почувствовал, как с бешеной скоростью заколотилось сердце.

Только теперь он понял, что с первой минуты, как увидел студентов, думал о сыне.

— Алексей Иванович! И вы с нами! — раздался подле него звонкий женский голос.

— Катерина? — увидев знакомую своего сына, Травин отшатнулся от нее, но сразу был подхвачен под руку.

— Алексей Иванович, дорогой! Вы понимаете, что здесь происходит! Мы наконец-то вытащили попечителя нашего университета из дома, и он согласился идти с нами на переговоры, — горячо дыша, продолжала Катя.

— Иван где? — спросил громко Травин, все еще не воспринимая происходящее, но остро чувствуя опасность для сына.

— Он здесь, где-то в первых рядах, — радостно прокричала она.

— Где? — он повертел головой и тут же сник.

Алексею Ивановичу вдруг вспомнился день, когда после посещения его квартиры отцом Порфирием он попытался поговорить о будущем с сыном и его девушкой. Тогда Травин не обратил внимания на многословные речи Ивана, тот все превращал в шутку. Сейчас Алексей Иванович отчетливо понял: слова о ведущей роли студенчества в борьбе за права человека Катя произнесла вполне серьезно. Иван не возразил ей. Когда Катя говорила, он восторженно смотрел на нее.

«Это она во всем виновата», — подумал с ненавистью Алексей Иванович и попытался освободиться от руки Катерины.

— Куда вы? — удивилась девушка. — Самое интересное впереди. Мы идем в университет, куда приедут городские власти. Такого пропустить никак нельзя! Если Ваня узнает, что вы были здесь и ушли — обидится.

Травина вместе с Катериной пропустили через швейцарскую университета. Много народа осталось на улице. Из окна были видны кареты, дрожки, с которых выходили все новые люди. Прибыл оберполицейский Паткуль. Следом за ним генерал-губернатор Игнатьев. Вошли какое-то важные господа и уселись отдельно от представителей власти.

Катерина прошептала: «Это депутаты Михаэлис, Ген и Стефанович».

Генерал-губернатор обратился с речью. Он выразил сочувствие юношеству вообще, но в то же время — твердую решимость препятствовать всякому со стороны студентов беспорядку вне стен университета. Затем потребовал, чтобы студенты разошлись, но попечитель объявил о намерении наскоро собранной им комиссии выслушать депутатов. Тогда Игнатьев согласился подождать и вышел в другие комнаты.

Катерина и Травин сидели в зале совета и слушали, как депутат Михаэлис излагал требования от имени студентов. Алексей Иванович начинал понимать, о чем говорил это молодой чернявый и верткий мужчина. Что-то о позволении студентам пользоваться университетской библиотекой во время закрытия университета. Еще про то, чтобы были отменены правила, которым студенты подчиняются по матрикулам.

Председатель собрания, он же попечитель, объявил, дескать, правила не могут быть отменены; студенты, напротив, должны обязаться честным словом исполнять правила матрикула, и в таком только случае им позволено будет вступить в университет. Если же они не хотят обязаться, то могут оставить университет: это совершенно зависит от их воли. Это род договора, который университет заключает со студентом.

— Дать честное слово они дадут, а исполнять не будут, — бросил реплику Михаэлис.

По залу прокатился гул одобрений.

— Что я слышу из уст молодого человека? Чему он учит студентов! Честным словом нельзя пренебрегать, — сказал профессор Александр Никитенко.

— Что же, тогда мы должны дать его по принуждению, — отвечал депутат.

Со стороны президиума, где находились преподаватели, послышались слова возмущения. Появился генерал-губернатор и предложил всем разойтись.

Все время, пока Травин находился в зале, он искал среди присутствующих сына. Когда студенты после очередного предупреждения генерал-губернатора начали расходиться, он с измученной улыбкой посмотрел на К атерину. Она будто прочитала его мысли и поспешно ответила:

— Иван не пошел на собрание.

Катя куда-то пропала, когда они выходили из зала. Травин еще недолго потоптался у входа в здание, поймал возницу и направился к дому.

Ивана он застал в мастерской. Сын сидел перед мольбертом, на котором был закреплен портрет Катерины. Он что-то напевал про себя, раскачиваясь на стуле, и не услышал, как в помещение зашел отец.

— Песенки поешь? — с ехидством спросил Травин.

Иван дернулся всем телом и застыл. Медленно поднял голову и тоскливо посмотрел на отца.

«И так тошно и ты еще тут», — вопрошали его глаза.

Алексей Иванович в нерешительности повел плечом. Ему не терпелось поговорить с сыном. И в университете, и в повозке по дороге домой он нервничал, кипел, придумывая разные козни для Ивана. Попадись он ему по дороге — побил бы в горячке. А тут — увидел, и проснулось в нем отцовское, родное, мало кому другому понятное чувство, когда вместо стремления наказать сына вдруг приходит жалость к нему.

За бешеным темпом работы он и не заметил, как его первенец Ваня вдруг вырос и стал мужчиной. Редкие дни можно пересчитать, когда он находился рядом с ним, помогал делать уроки. Да и мастерству своему Травин не обучал, хотя видел Ванины рисунки и понимал: у парня есть талант. Считал — рано. Пусть, мол, подрастет. Он и сейчас оставался для него мальчишкой-гимназистом, который как-то придя домой, по-взрослому сказал отцу: «Я скоро выучусь и буду помогать тебе».

— Мы поссорились с Катей, — сказал он тихо.

— Я видел ее, она ничего мне не говорила, — покачал головой отец.

— Она виду не покажет — гордая, — произнес он чуть возвышенно, но тут, будто кто его толкнул, резко поднялся, стал ходить по мастерской и чуть ли не выкрикивать отдельные фразы: — Я испугался идти со всеми вместе в университет. Говорили — будут аресты. Катя требовала, чтобы я был со всеми. Она назвала меня трусом. Папаша! Разве я трус? Я помогал ей — рисовал плакаты, лозунги. Ей этого теперь мало. Она хочет, чтобы я возглавил движение студентов университета. Она требует…

— Постой, постой, — Травин поймал сына за руку, притянул к себе. — Как это ты говоришь «она хочет», «она требует». Да кто она такая, чтобы командовать тобой? А ты? Ты мужчина или нет?

— Но я люблю ее, — попытался отстраниться от отца Иван.

— Любить не значит со всем соглашаться. Надо свое мнение иметь. Женщинам не нравятся послушные мужики, запомни. Женщины любят силу, — резко и громко высказался отец. — А теперь выслушай меня, — он надавил Ивану на плечо, усаживая его на стул. — Все ваши выступления, митинги ни к чему не приведут. Император уже сделал шаг навстречу народу. Пусть шаг небольшой, но сделал. Вас не поддержат крестьяне, да и рабочие тоже не поддержат. Что вы сможете сделать против жандармов, против армии? Я знаю даже, чем это закончится. Несколько человек арестуют, а остальные утихомирятся. И ты хочешь быть среди тех, кто пойдет на заклание? Не пущу!

Вернувшись из мастерской в квартиру, Алексей Иванович сказал жене:

— Прошу тебя, если к Ивану придет Катерина, не пускай ее.

— Они поссорились? — спросила Татьяна, с мольбою глядя на мужа.

— Так решил я, — ответил грубо Травин.

Ночью в Санкт-Петербурге арестовали студентов.

Толпа молодых людей — человек шестьсот — собралась на университетский двор. Об этом было дано знать генерал-губернатору. По его распоряжению выдвинулся батальон Финляндского полка, который составил каре на улице против университетских ворот. Приехал сам Игнатьев. Навстречу ему вышли шестеро студентов. Среди них был Иван Травин. Он заявил о желании направиться в качестве депутатов к министру — просить за своих арестованных товарищей.

Об этом Алексею Ивановичу рассказал околоточный надзиратель Валерьян Егорович. Он же успокоил потрясенного новостью отца: сын его не арестован и состоит в переговорщиках. Еще сказал, благодаря Ивану удалось избежать серьезных столкновений студентов с полицией.

Весь сентябрь продолжались волнения. Они не были так многочисленны, как первые, зато жандармы теперь находились постоянно возле университета. Сюда, как на работу, каждый день ходил Травин, стараясь хоть что-то узнать о сыне. Говорили разное: одни — будто он задержан и находится в Петропавловской крепости, другие — лежит в лазарете, а третьи просто пожимали плечами.

Иван вернулся домой через две недели рано утром, когда в квартире все еще спали. Алексею Ивановичу со сна показалось, что к ним пришел посторонний человек. Он пощипал себя за руку, протер глаза и, убедившись, наконец, что перед ним стоит родной сын, позвал его:

— Что, как чужой у двери выставился? Проходи. Садись.

Иван и на самом деле изменился. На нем не было визитки, в которой он ушел 27 сентября из дома. Вместо пиджака на плечи поверх рубашки была наброшена суконная куртка. Не оказалось на сыне и брюк. Их он, по всей видимости, поменял на шаровары, снятые с гигантского роста мужчины. Исчезли и туфли. Иван был одет в сапоги, явно не его размера.

Сын осунулся. Щетина клочьями торчала с подбородка и некогда румяных щек. Алексей Иванович, осматривая Ивана, находя в нем перемены, боялся заглянуть в глаза. Когда же он поднял на сына взгляд, его болезненное состояние, его душевные муки, переживания, разом отринулись — перед ним стоял все тот же уверенный в себе Иван.

— Мы проиграли, но мы победили, — сказал он хрипло и словно подкошенный сел на стул.

— Ты был там? — Травин побоялся назвать вслух Петропавловскую крепость.

— Там, — тихо сказал Иван, повел плечами, словно готовясь к бою, и уже уверенно продолжил: — Я с малых лет видел, как ты бьешься за справедливость, ходишь по судам, пишешь письма к людям, представляющим власть в стране. Ты много работаешь и хорошо работаешь, я это видел. Но мы не живем лучше. Живут лучше другие, которые обманывают тебя, которые не боятся судов и твоих писем. Извини, но я без твоего спросу читал ответы на твои прошения. Они издевались над тобой, чувствуя свое превосходство. Больше всего меня возмутили письма из Академии художеств. Я не думал, что люди искусства — профессора, академики — могут уподобляться обычным лавочникам. И если я выступил против власти, несправедливости, то я пошел против нее не только за себя, за студентов, но и за тебя и таких, как ты.

— Против силы должна быть сила. А что эти ваши выступления? Один пшик, — покачал головой Алексей Иванович, с горечью понимая правоту размышлений сына.

— Вы говорите, а сами своим словам не верите, папаша, — попытался подняться со стула Иван, но, скривив лицо от боли, опустился снова. — Неправильно говорите, наши выступления уже имеют результаты. К нашим требованиям прислушались. Я участвовал в переговорах и видел, чувствовал — они уже боятся нас.

— А теперь… — он хотел поинтересоваться у сына, что будет у него с учебой. Не выгонят ли его из университета, но в разговор вмешалась жена, все это время наблюдавшая за ним и мужем.

— Ты сначала сына дай покормить, а потом пытай, — со стоном выкрикнула она.

Не сказав больше ни слова, Татьяна бросилась на кухню. Скоро оттуда послышался грохот посуды, а спустя еще несколько минут от стола, стоявшего посреди комнаты, потянулись ароматные запахи борща.

Обед в семье Травиных подходил к концу. Младшая Катерина допивала чай вприкуску с пряником, не отрывая взгляда от блюдца. Авдотья, смахнув в ладошку со скатерти хлебные крошки и бросив их в рот, с нетерпением посматривала на сестру, понимая, что из-за нее она не может покинуть стол и заняться вязанием. Петр, он закончил обедать первым, положив нога на ногу, смотрел в окно, следя за падающими снежинками. И только Иван, так и не прикоснувшись ни к борщу, ни к картошке, хмуро глядел перед собой.

Алексей Иванович остановил взгляд на жене. Вот она подобрала кусочки хлеба, выпавшие из плетеной корзинки, и сложила обратно. Погладила по голове Авдотью и что-то прошептала ей на ухо. Взгляд ее наткнулся на Ивана, и Татьяна помрачнела. Плотно сжались ее пухлые губы, образовав тонкую полоску рта, напряглись щеки, скрыв сотни мелких морщинок.

Травин сегодня специально задержался дома. Дети давно выросли и понимали, в каком бедственном положении находится семья. Они не имели, как прежде, на выходной и праздник своих монет для покупки сладостей. Новая одежда и обувь не покупалась: часто сами девочки штопали свои платья и штаны братьев, туфли же отдавались сапожнику, который накладывая очередные заплатки, горестно вздыхал о нелегкой судьбе соседей.

Нужда стала ощущаться, как Травины в прошлом году продали за долги магазин москательных товаров. Перед сделкой он пришел в лавку рано утром и долго ходил по небольшому помещению, трогая товары, лежавшие на полках, стулья, счеты, листал книгу прихода и расхода. В двери заглядывали покупатели. Он, виновато улыбаясь, объяснял им: магазин скоро откроется, они смогут получить товар от другого хозяина. Когда самые любопытные начинали допытываться, дескать, почему у другого хозяина, он беспомощно разводил руками и говорил: «Такова Божья воля».

«Им так не скажешь», — подумал Алексей Иванович, вглядываясь в лица притихших детей.

Прежде чем решиться на откровенный разговор с детьми, он многое передумал. Травин умел писать слезные письма в Академию художеств. Он мог унизительно просить поддержки у профессоров. В семье Алексей Иванович, даже в самые трудные времена, держался молодцом, бравировал, приукрашивая свое положение в обществе.

— Дети мои, — наконец промолвил Травин и перевел взгляд на жену, пытаясь найти у нее поддержку.

Татьяна сидела, опустив глаза. Ее прямое худенькое тело застыло в ожидании. Руки, положенные, словно плети, на стол, едва-едва перебирали кончики пальцев. Не дождавшись, пока жена посмотрит на него, одобрительно кивнет или скажет что-то ободряющее, Алексей Иванович продолжил:

— Вы уже взрослые и должны понимать: ваш папаша состарился и не может, как прежде, работать, обеспечивая один благоденствие всей семьи. Нет-нет! — воскликнул он, замечая настороженные взгляды Авдотьи и Екатерины. — Я вовсе не хотел сказать, что отказываюсь дальше работать. Я буду как и прежде прилагать усилия для исполнения своих обязанностей. И, возможно, очень скоро получу выгодный заказ, на исполнение которого возьму с собой Ивана и Петра. Но прежде чем это произойдет, нам надо на что-то жить. Как облегчить ситуацию, где отыскать дополнительные средства — вот об этом я и хотел сейчас с вами поговорить.

Став художником, после завершения учебы в Академии художеств я получил личное почетное гражданство, дающее мне право на свободное передвижение, освобождение от телесных наказаний, принудительных работ, рекрутской повинности, подушного налога и других утеснений. Получив звание назначенного в академики, теперь на ближайшем рассмотрении моего прошения буду принят в академики. Это даст вам право самостоятельно по праву наследия стать почетными гражданами. Как видите, будущее у вас хорошее.

Являясь детьми почетного гражданина, вы и сейчас можете пользоваться всеми привилегиями, данными мне. А посему найти работу для вас не представляет сложностей. Это относится ко всем без исключения. И не говорите мне, что лет вам мало. Я в ваши годы деньги зарабатывал и матери помогал.

Петр! Ты завтра утром пойдешь со мной на Лиговку, — он посмотрел худенького мальчишку с курчавыми черными волосами. — Там у меня есть знакомый Авксентий Игнатьевич Копейкин, брат Ивана Игнатьевича Копейкина, открывшего в Санкт-Петербурге еще в начале сороковых годов пуговичную фабрику. Сначала побудешь в учениках, а затем и самостоятельно станешь работать. Дело нехитрое — пуговицы. Понравится — научишься делать гербы, знаки отличия для гвардии, флотских и армейских частей, полиции, учащихся, студентов.

Что до Авдотьи, — он задумался, опять посмотрел на жену, сидящую с безразличным видом, и продолжил. — Ей на правах старшей завтра вести за собой к Ольге Бульбенковой сестру Катерину. Записку я к О льге Николаевне дам. В записку впишу адрес. Это недалеко отсюда — в центре. Может и сами видели вывеску «Г-жа Ольга».

Будете учиться шить одежду у лучших мастериц столицы. Бульбенкова исполняет заказы царской семьи и высшей знати. Профессия швеи для девушки всегда в жизни пригодится. Смотрите, не подведите отца!

Иван же, коль до конца учебного года он от занятий в университете освобожден, может поработать у архимандрита Успенского. Пойдешь, Иван?

Иван, внимательно слушавший отца, чуть не выпрыгнул со стула.

— Пойду, — радостно отозвался он.

Татьяна вздрогнула, повела плечами, улыбнулась. Повеселели и лица других детей. Сидевшие до этого серьезные, они вдруг преобразились и стали о чем-то шептаться меж собой, то и дело поглядывая на Ивана. Алексей Иванович вдруг понял: для них сейчас намного важнее был не разговор о занятости каждого, а судьба старшего брата.

Почувствовав на себе внимание всей семьи, Иван смутился и покраснел. Мотнув головой, он поднялся и, глянув на отца, сказал:

— Папаня! Я в мастерскую пойду. Давно за мольбертом не сидел. Коль к архимандриту Успенскому идти, надо позаниматься.

Не дождав ответа, он быстрой походкой направился к двери.

Травин заметил, как, улыбаясь, вслед ему смотрела Татьяна. И ему было радостно на душе. И мысли о нехватке денег, будоражившие мозг, ненадолго забылись.

По обеим сторонам от дилижанса вставали заснеженные дома. Три дня в Санкт-Петербурге непрерывно шел снег. Он лежал на крышах большими мохнатыми шапками, свисал над тротуарами, громоздился на подоконниках. Ветви деревьев и кустарников, одетые в пышную белую бахрому, устало висели под его тяжестью. Сквозь корявые сучья мелькало серое небо, на котором то там, то здесь начинали появляться черные полосы облаков, предвещавшие снегопад. Белое царство сверкало в едва пробивающихся бледных лучах солнца желтыми, голубыми, розовыми огоньками, маня к себе и ослепляя.

Повозку, в которой ехал Травин, обогнали несколько троек веселящихся компаний. Ими управляли кучеры, одетые в русские кафтаны, шапки с павлиньими перьями. На лошадях — сбруи с серебряными наборами и бубенцы.

Алексей Иванович невольно залюбовался промчавшимся экипажем. Привлекли его внимание сани с высокой спинкой, расписанные цветами и петушками в сказочном русском стиле. Он где-то видел их, но не мог вспомнить. Голова была забита совсем другими мыслями.

Старшего сына несколько раз вызывали на допросы, но не арестовали. Спустя месяц после выхода из Петропавловской крепости пригласили в университет и объявили об исключении. Никого не судили, но пятерых студентов, зачинщиков беспорядков, выслали из Санкт-Петербурга. Всего было исключено 32 студента с правом держать выпускные экзамены.

— Вот и сбылась ваша мечта, папаша, — сказал Иван после того, как объявил об исключении. — Теперь уж точно в художники пойду учиться.

Алексей Иванович не увидел в глазах сына задора, хотя тот и пытался бравировать, мол, что бы ни делалось — все к лучшему. Травин попытался узнать, когда сын намерен пойти в Академию художеств, но так и не получил конкретного ответа. Иван вдруг заговорил о том, что, возможно, после сдачи экзаменов его восстановят в университете.

«В художники он пойдет, — насмешливо думал Алексей Иванович, закрывая глаза от слепившего снега. — А сам все в университете трется. Ох, не накликал бы новых напастей! — едва затихла эта тревога, как выступила новая. — Про Катерину молчит. Неужто отстала? Хотя поверить трудно. Портрет ее так и стоит в мастерской, да и сам Иван при упоминании о ней глаза отводит — видать, что-то скрывает».

Повозка миновала здание университета. Впереди показался купол Академии художеств. Он скользнул по нему взглядом и отвернулся к Неве. На расчищенных от снега площадках возле правого и левого берегов кружилась на коньках молодежь. Посередине Невы, ближе к ее устью, зрелище еще заразительнее — на северных оленях мчались самоеды-возницы, одетые в оленьи шкуры кверху мехом.

Его внимание привлекло черное пятно, передвигающееся с левого берега реки. Сосредоточившись, Алексей Иванович распознал человека, бегущего на коньках и толкающего перед собой примитивно сколоченные двухместные дрожки с пассажирами. Он вспомнил — это был своеобразный рикша. Рикши обычно работали от хозяина, часто от арендатора лодочных перевозов, переключившихся на зиму на новое доходное дело.

«Он знает, за что толкает сани, а я уже какой месяц ни одного отзыва не могу получить на мое изобретение, хотя на словах все одобряют», — усмехнулся Травин, выбираясь из дилижанса и прижимая к телу завернутый в рогожу образ Божией Матери.

Алексей Иванович ранее встречался с ректором по исторической части Федором Антоновичем Бруни, показывал образ ректору по архитектурной части Константину Андреевичу Тону, был у профессора религиозной и исторической живописи Алексея Тарасовича Маркова. Сегодня назначена встреча с профессором религиозной, исторической и портретной живописи Петром Васильевичем Басиным.

С Басиным он связывал надежду — после написания профессором рекомендательного письма напишут их и другие. Петр Васильевич обладал авторитетом в кругу преподавателей. С Травиным его роднила тяга к романтической стилистике произведений. Оба стремились передавать состояние света в определенное время суток и время года, освещение и цветовые ощущения.

Они не виделись больше года. Когда Травин зашел в кабинет профессора и увидел Басина, поднимающегося ему навстречу, ему вдруг показалось, тот вырос за год и пополнел. Петр Васильевич обладал высоким ростом, широкими плечами, но в отличие от других людей такой комплекции был подвижен.

Быстро поднявшись с кресла, он легкой походкой подошел к Травину, взял за руку и проводил до стола. Алексей Иванович достал сверток, но профессор отстранил его и сам стал снимать рогожу. Положив перед собой образ, Петр Васильевич долго смотрел, приближаясь к иконе, отстраняясь от нее.

Наконец он поднял взгляд на Травина, в больших глубоких глазах профессора играла улыбка:

— Чисто сделано.

— Способ очистки ни у кого не заимствовал, изобрел сам, — сказал Алексей Иванович с достоинством.

— Похвально, похвально, — кивнул профессор, вновь обращаясь к иконе.

Травину вдруг подумалось, как Басин, такой большой, размещался на лесах под сводом Исаакиевского собора. Алексей Иванович сменил там К арла Павловича Брюллова, взявшегося выполнить плафон общей площадью в 800 квадратных метров, простудившегося и вскоре умершего. Почему-то именно Басину, из всех художников, занятых на завершении росписи купола, был выделен самый большой объем работ.

— Носили образ другим профессорам? — прервал его размышления Басин, хмуря высокий лоб.

— Федору Алексеевичу Бруни показывал, Алексею Тарасовичу Маркову и К онстантину Андреевичу Тону тоже показывал, — вздохнув, ответил он.

— И что они?

— Похвалили.

— Написали отзывы?

— Нет.

— Да как это можно! — взорвался профессор, но, видимо, вспомнил, что неприлично перед художником порицать действия старших педагогов и понизил тон: — Вы знаете, уважаемый, мы сейчас находимся в переписке со Священным Синодом, с митрополитом Исидором, с тем, чтобы привлечь к работам в Казанском соборе своих реставраторов. Переговоры проходят довольно тяжело. Боюсь, как бы совсем не сорвались. Ваш способ, проверенный на практике, мог бы оказать ценную услугу. Если позволите, я попрошу вас оставить образ под мою личную ответственность. Мы обязательно примем решение.

— Желательно, — твердо сказал Травин. — У меня письмо заготовлено в Совет Академии. И свидетельство имеется от архимандрита Порфирия Успенского, которому я очищал иконы, привезенные им из Синая. Эта икона — одна из очищенных мною из коллекции архимандрита.

— Вы говорили о том Бруни, Тону, Маркову? — профессор всем своим огромным весом навалился на стол, вытянув голову к художнику.

— Нет, — помотал головой Травин.

— А зря, батенька. Ну ничего, — он со вздохом опустился в кресло, — теперь дело пойдет быстро.

Прощаясь, Басин спросил Алексея Ивановича, чем он еще занимается сейчас, помимо чистки икон. Узнав, что тот вот уже два года нигде не работает, посокрушался, а потом пообещал обязательно найти интересное дело на религиозные темы, отметив, что у Травина они особенно хорошо получаются.

Профессор Петр Васильевич Басин оказался прав в своих опасениях насчет длительной задержки с реставрацией образов в Казанском соборе. После долгого молчания, 27 апреля 1862 года в Императорскую Академию художеств поступило письмо митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Исидора:

«Весною и летом по случаю устранения в куполе Казанского собора мелкозных рам и переплетов исправления икон сделать невозможно. При устройстве купола будет много пыли, от которой образа попортятся».

О содержании письма Алексей Иванович узнал от профессора Басина, когда в очередной раз пришел в Академию художеств за иконой Божией Матери. Выслушав объяснения и извинения за задержку с составлением отзывов на очистку образа, Травин, как его научил Порфирий, прихвастнул, мол, теперь икону отправит митрополиту Исидору, а с ней и письмо архимандрита Успенского. Добавил, Порфирий готовит к печати большую статью в журнал «Духовная беседа» об опыте Травина.

Проехав из академии в Александро-Невскую лавру, он застал ученого-священника на привычном месте за столом, заваленном старинными книгами с пером в руке.

— Чем вы так встревожены, Алексей Иванович? — молвил Порфирий, не отрывая взгляда от листа бумаги и продолжая писать. — Ради Бога, только не говорите мне, что кто-то вам переехал дорогу по пути к Лавре или хуже того — вы плохо себя чувствуете. Вижу — здесь что-то гораздо серьезнее и требует немедленного обсуждения. Я готов выслушать вас, — он выпрямился и посмотрел на Травина.

— Профессор Басин сказал, в апреле Академия получила письмо от владыки. Исидор, мол, в связи с ремонтом купола Казанского собора предлагает не торопиться, так как весной и летом в таких условиях работать невозможно. Намекает подождать до осени.

— Отзывы привез от профессоров? — он посмотрел весело голубыми глазами.

— Какие там отзывы, ваше преосвященство! — вздохнул Травин. — Они в растерянности. Исидор не просто перенес срок начала реставрации, но и дал понять, что с ценой сметы как и прежде не согласен, потому и дал до осени время подумать.

— Владыка настойчив, самолюбив. Никому не позволит супротив него идти, — погрозил пальцем архимандрит.

— Так, может, мы ему очищенный наполовину образ Божией Матери и отправим? — спросил тихо Алексей Иванович, подвигая сверток с образом священнику.

— Я думал об этом, — улыбнулся Порфирий, поднимая сверток и укладывая его подле себя на тумбочку. — Вот освобожусь, завершу перевод и сяду за письмо к нему. Признайся, похвастал профессорам, что к владыке обращаться будешь с моей помощью?

«Как все-таки отличался Порфирий от профессоров Академии», — подумал Травин, разглядывая ученого, который опять увлекся переводом, но готов был в любой момент ответить на его вопрос.

Глядя на Успенского, он видел перед собой скалу, горную снежную вершину. Он знал, это было первое впечатление, когда смотришь на Порфирия и восхищаешься его монументальностью. Но вот архимандрит начинает говорить, и его речь, словно весенний ручеек, то плавная в своей текучести, то бурливая, переходящая в тихий рокот, приковывает к себе внимание, манит за собой. И тогда ты, захваченный врасплох ее дивными поворотами и глубокими перепадами, очарованный ими, начинаешь понимать, кажущиеся еще вначале разговора непонятные тебе мудреные слова, предложения, мысли.

— Что-то вы про сына своего молчите, Алексей Иванович? — сказал Порфирий. — Раньше только и разговоров было — об Иване.

Травин собрался было уходить, как и всегда тихо — встал и направился к выходу, укоряя себя в нерешительности. Начиная с осени, каждый раз отправляясь в Александро-Невскую лавру, он убеждал себя: сегодня обязательно попрошу Порфирия поговорить с сыном. У него это получится. Иван уважает священника и доверяет ему.

«И сегодня поскромничал», — подумал он, берясь за ручку двери.

Вопрос архимандрита нагнал его в этот момент.

— Дома сидит. Иногда мне помогает иконы чистить, — с привздохом ответил Травин.

— Дома, значит? Эх! — он покрутил головой. — Негоже добру молодцу без дела сидеть. Талант у него есть. Приводи ко мне. Я ему работу дам: на библейские темы картины писать.

Обо всем, что произошло в жизни Ивана в прошлом году, — от митингов протеста до нахождения в Петропавловской крепости, а затем исключения из университета — не таясь рассказал Алексей Иванович старинному другу. Порфирий выслушал Травина с невозмутимым выражением лица, а когда Алексей Иванович закончил рассказ о бедствиях сына, проронил:

— Трудно поверить, что человек, откровенно проникший любовью к искусству, русскому национальному искусству, мог стать разрушителем, возмутителем спокойствия.

— Завтра приведу! — едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть, радостно сказал Травин и спешно вышел из кельи. Прежде чем направиться к дому, он еще долго стоял, подпирая дверь спиной, боясь пошевелиться.

Письма от профессоров Академии художеств — свидетельства на икону Божией Матери стали приходить, когда он потерял надежду. Первым прислал отзыв ректор по исторической части Федор Антонович Бруни:

«Сим свидетельствую, что представленный мне образ Божией Матери г-ном назначенным академиком Алексеем Ивановичем Травиным реставрирован удачно и весьма хорошо. Июля 7 дня 1862 года Ректор Императорской Академии художеств, действительный статский советник Ф. Бруни».

Спустя 10 дней написал ему ректор по архитектурной части Константин Андреевич Тон:

«Сим свидетельствую, что представленную мне г-ном назначенным академиком Алексеем Ивановичем Травиным икону с изображением Божией Матери, вычищенную от копоти лика и проч.; без повреждений ретуши древней живописи, я нахожу вполне удовлетворительно, и таковой способ реставрирования приносит очевидную пользу.

Ректор Императорской Академии художеств, действительный статский советник, архитектор Константин Тон».

Прислали свидетельства профессора Петр Васильевич Басин и Алексей Тарасович Марков.

Сложив ответы в папку, Травин направился в Александро-Невскую Лавру к архимандриту Успенскому. Порфирий критически отнесся к отзывам профессоров, сказав, дескать, могли бы красноречивее высказаться. Потом сел за писание отзыва сам:

«Представитель сего академик Алексей Травин изобретенным им способом снял грязь, копоть и пятна со значительного количества древнейших икон письма нигерского, абиссинского, коптского, грузинского и греческого, собранных мною в путешествиях моих по Востоку. И вычистил так, что они стали как новые, тогда как до чистки едва заметны были на них святые лики и прочие черты, но вычистил их без всякой ретушевки, то есть не поправляя их своею кистью.

Опыт такого очищения он произвел при мне на иконе Божьей Матери грузинского письма и совершенно удостоверил меня в превосходстве изобретенного им способа очищения святых икон. В том же удовлетворили меня и греческие надписи на иконах, оказавшиеся ясными после чистки. Ясно было, что г-н Травин, не знающий греческого языка, не изменил древних святынь моих, а только очистил их. Иначе он сгладил бы или испортил бы не известные ему письмена на них.

Почитаю долгом своим сказать и то, что весьма хорошо вычищены им мои старинные иконы, писанные восковыми красками и составленные из мельчащей высокомастичной мозаике. Таких икон он бы и поновить бы не мог своею кистью, потому что искусство писать восковыми красками давно утрачено и неизвестно нынешним художникам во всем мире, да и составлением икон из разноцветной мозаики никто теперь не занимается.

Итак, после многих весьма удачных опытов изобретенный г-ном Травиным способ очищения святых икон, писанных яичными и восковыми красками, составленными из высокомастичной мозаики, оказывается превосходным — свидетельство свое подтверждаю приложением именной печати моей.

Архимандрит Порфирий Успенский. 1862 года, 19 августа в Александро-Невской лавре».

Успенский предложил обратиться с письмом к обер-прокурору Святейшего Синода генерал-адъютанту Алексею Петровичу Ахматову. Травин согласился. Письмо ушло в Святейший Синод.

«Ваше Превосходительство, простите, что осмеливаюсь утруждать особу вашу моею просьбою уделить несколько минут от важных занятий ваших. Благоволите рассмотреть мною вновь открытый способ очищения икон древних и новых писанных масляными красками, полностью очищаемых без малейшего повреждения живописи. До открытия моего способа все вообще опытные реставраторы более или менее с икон сдирали живопись и замещали ее новой, всякий по своему понятию. Искусные реставраторы живопись сдирали и вновь записывали (что святотатство), на такое уничтожение древности грустно смотреть истинному христианину.

Осмелюсь объяснить Вашему Превосходительству о причинах оной, от чего все происходит. 1 — большею частью поручают реставрировать образа людям несведущим. 2 — церковные старосты люди непонимающие ни дела, ни важности искусства древности и они вроде жертвы вероятно больше из тщеславия приглашают любых неопытных и стараются выторговать и поручить за самую ничтожную плату. А через что, понятно каждому — через эти выгоды и уничтожаются памятники древности и искусства…

…Ваше превосходительство честь имею при сем приложить статьи, выданные мне от главных членов Академии художеств, копии и свидетельства ученого нашего путешественника архимандрита Порфирия; 2 — ректора архитектуры, его рревосходительства К. А. Тона, 3-я — его превосходительства ректора живописи Ф. А. Бруни, профессора живописи П. В. Басина и профессора живописи А. Т. Маркова.

Честь имею донести до вашества, что в Казанском соборе есть образа, писанные знаменитыми профессорами и академиками, они около 40 лет стоят нечищеные от грязи и копоти и, так что в настоящее время рассмотреть трудно и историю образа, а именно за престолом „Взятие на небо Божьей Матери“. Образа или картины, писанные масляными красками, — все они требуют непременно смытия с оных грязей и копоти, находящиеся 15 лет. А через что образа чернеют краски и оные портятся. Это доказывается тем, что некоторые образа сильно потрескались и некоторые краски местами отлупились от грунта.

Над главным входом в Арку написана икона „Взятие на небо Божьей Матери“. В настоящее время решительно ничего не видно. Очищение образов назначено больше года назад, но начальство еще и не размышляло. Я покорнейше прошу ваше превосходительство благоволить разрешить допустить меня чистить образа по моему вновь открытому способу и моему секрету….

….Честь имею предложить мою уступку посмотреть реставратору Петру Соколову. Назначенный Академиком Алексей Иванович Травин. 21 сентября 1862 года. Жительство имею в доме Человеколюбивого общества дом 62».

Спустя еще месяц Александр Иванович написал прошение в Совет Академии:

«Честь имею донести до сведения Совета, что в настоящее время в наших православных церквях здешней столицы множество икон требует исправления и очистки. Образа бывают двух родов: живописные — на холсте, писанные масляными красками и иконописные на дереве, на основе из мела и клея, написанные яичными красками. Во многих церквях древние иконы от времени так закоптели, что на оных нельзя даже разобрать ликов святых; так, есть образа, которые были чищены неопытными художниками, представляют вид еще более достойный сожаления, ибо на некоторых из них видна живопись стертая и безобразно подделанная. Все это происходит и будет, конечно, далее происходить, оттого именно, что наши художники не знают еще до сих пор настоящего способа очистки.

Я нашел этот способ очищения старинных икон, писанных по доске, на основе из яиц, а равно и очищение икон, писанных масляными красками на холсте. Образцы моего способа очищения икон я уже имел честь представлять на благоусмотрение Его Превосходительства г-на ректора исторической живописи Ф. А Бруни и г-на ректора архитектуры его превосходительства К. А. Тона, и г-на профессора исторической живописи его превосходительства А. Т. Маркова, и г-на профессора исторической живописи его превосходительства П. В. Басина. Все они одобрили и благоволили мне выдать ответы за подписью собственноручной их, которые засвидетельствуют на законном основании свидетельство ученого и путешественника архимандрита Порфирия. Честь имел я при сем представлять на благоусмотрение князю Гагарину, все он изволил одобрить.

В настоящее время я открыл способ по потрескавшимся образам, писаных на лаку господином ректором Шебуевым, что в Казанском соборе писаны Три святителя: Василий Великий, Григорий Богослов, Иван Златоуст. Эти образа в двадцатых годах Академия исправляла и заправила только в углублениях тоном, но сами трещины остались не заправленными.

Я честь имею представлять заправленный образ более половины, а другую оставить для сравнения. Его сиятельство князь Гагарин, его превосходительство А. Т. Марков, все они остались довольны вполне и удовлетворены.

Честь имею довести до сведения Совета, что я имел счастье чистить и исправлять старинные образа собственные его высокопреосвященства Исидора и Е. П. остался в полном совершенном довольствии и объявил мне, что они желают, чтобы я имел участие в очищении образов в Казанском соборе. Я покорнейше прошу Совет Академии благоволить допустить меня поручить мне половину означенной работы, чем поддержать мое трудное существование.

Назначеный академиком Академии художеств Травин».

Когда Алексей Иванович отдавал свое прошение в канцелярию, он встретил в Академии профессора Басина. Басин похвастал о возобновлении переговоров между митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Исидором и Советом Академии художеств. Раскланявшись с Петром Васильевичем, Травин выскочил из здания и, поймав первый же тарантас, поспешил с радостной вестью к архимандриту Успенскому.

Обсуждение новости заняло несколько минут. И вот уже Алексей Иванович вновь садится за стол и пишет письмо вице-президенту Академии князю Гагарину.

«Ваше сиятельство! Честь имею донести до вашего… — произносит он вслух первые строки и смотрит на священника. Порфирий морщится, качает головой. Он делает еще один набросок, но Успенский отвергает и его. На третий раз появился текст, который устроил архимандрита:

„…В настоящее время я нашел способ, который содержу в секрете. И по вновь изобретенному моему способу чистки икон, писанных масляными красками на холстах или по дереву, все равно и икон, писанных на досках по мелованному грунту на яйцах с сохранением точности живописи без ретушевки; мне одному только известному и желая посвятить его на пользу и величие храмов Господних, — имею смелость всепокорнейшее просить ваше сиятельство о допущении меня к очистке и исправлению как живописных, так и иконописных образов Казанской Божьей Матери. Я желал бы получить половину означенной работы с г-ном Соколовым“».

Какое из писем оказало влияние, или оба вместе, на решение Совета Академии, Травин так и не узнал. Главного он добился — получил ответ:

«…До получения от духовного начальства уведомления касательно приступления к реставрации образов Казанского собора принять известное заявление г-на Травина работать вместе с Соколовым».

На следующий день Алексей Иванович засобирался к Соколову: завернул в рогожку иконку Божьей Матери, сложил в папку копии отзывов профессоров Академии об опыте очистки, копию свидетельства архимандрита Успенского. Подошел к шкафу, взял оттуда визитку, но подумав, повесил костюм обратно. Пошел было к двери, вернулся и заглянул в зеркало.

«Да что я как красна девица на свидание собираюсь, — подумал он, рассматривая свое усталое лицо. — Подумаешь, реставратор, заведует реставрационной мастерской Академии художеств, да я с князьями, с царской фамилией запросто, а тут…» — выругался Травин и высунул язык.

Ему трудно было признаться себе, что все его долгие сборы были не чем иным, как желанием показаться перед Соколовым не каким-то просителем, набивающимся в напарники, а вполне самостоятельным художником, который предлагает сотрудничество. Поначалу он даже не хотел идти к реставратору, ожидая, что после всех его писем в Академию, митрополиту Исидору, обер-прокурору Синода Ахматову, тот сам пригласит на разговор. Решение пойти созрело неожиданно — один из священнослужителей, давний знакомый Травина, принес ему требующую чистки икону на металлической основе, и он вспомнил — здесь, кроме Соколова, никто не поможет.

Перед тем как покинуть дом, заглянул к Ивану в мастерскую. Сын спал, положив голову на верстак, зажимая в руке кисть. Рядом на мольберте стояло почти законченное полотно с изображением двух ангелов с маленьким ребенком. На подоконнике лежала раскрытая тетрадь с вложенным посреди пером.

Травин не удержался, подошел на цыпочках и взял в руки тетрадь. В тайне он надеялся найти в ней строчки о Катерине, про которую после ареста Ивана в семье не вспоминали. В тетради оказались строчки о погоде:

«19 ноября 1862 года. Весь ноябрь постоянно сухо и очень холодно: градусов пять-шесть. Были и прекрасные, свежие дни, но снега нет».

Он глянул в окно и улыбнулся — на улице шел снег. Валил крупными хлопьями, тихо кружась над городом, оседая на крыши соседних домов, голые ветви деревьев.

Иван зашевелился, что-то пробормотал во сне. По спящему лицу сына пробежала улыбка и застыла. Невольно улыбнулся и Алексей Иванович. Положил дневник и, стараясь не шуметь, направился к выходу.

Толкнув толстую дубовую дверь, ведущую в реставрационную мастерскую, он уверенным шагом направился к окну, возле которого стоял среднего роста человек, облаченный в рабочий костюм. Соколова он не видел ни разу, но войдя в большое помещение, заставленное картинами, стругаными досками, железными прутьями, кусками гранита и мрамора, сразу определил, что этот ничем ни примечательный с виду мужчина и есть главный реставратор Академии художеств.

— Петр Кириллович. Здравствуйте, господин хороший! Пришел к вам по очень деликатному делу. Я и есть назначенный в академики Травин, о котором вам, надеюсь, говорили наши профессора, — от волнения путаясь, отрекомендовал себя Алексей Иванович.

— Похож, — улыбнулся тот, окинув гостя с головы до ног. — Мне о вас много рассказывал Петр Васильевич Басин. Таким вас и представлял! Признаться, — он прищурился, — я не рассчитывал, что вы придете так быстро. Очистка икон и картин в К азанском соборе, как мне кажется, затягивается.

— Почему же? — воскликнул Травин.

— Дело дошло до митрополита Исидора и Священного Синода. Они просто так нам, светским людям, Казанский собор не сдадут. Дебольскому наверняка уже попало от высшего духовенства за то, что попросил у нас помощи. Теперь они будут искать причины совсем от наших услуг отказаться, — Соколов говорил неторопливо, продолжая смотреть в окно и стоять в том же положении, в котором его застал Алексей Иванович. — Вы верующий? — вдруг спросил Петр Кириллович.

— Да, — ничего не понимая, ответил художник.

— Вы отдадите незнакомому человеку икону с красного угла, чтобы тот ее почистил?

— Ни в жисть!

— А если он предложит у вас дома ее чистить?

— Подумаю, — сказал как бы нехотя Травин.

— Вот-вот, — усмехнулся Соколов. — И они будут думать. А потом пригласят кого-либо, кто сделает ту же работу, что и мы, но намного дешевле.

— Так это же кошмар! — Травин схватился за голову. — Всякие неучи испортят древние образа и изуродуют ценнейшие картины наших художников. Им надо запретить!

— Как запретить? Ведь образа находятся в Казанском соборе. Они не наши. Они принадлежат духовенству, — поморщился Соколов.

— Но там есть наши картины и есть образа, которые приобретались на деньги императоров. На казенные средства, — продолжал возмущаться Алексей Иванович.

— В том, что вы говорите, имеется доля правды. В соборе есть картины и образа, за которые платили наши императоры, — задумчиво сказал Петр Константинович. — Но не нам с вами решать. Нам остается только ждать.

— Вы, может быть, того, сами об этом напишете вице-президенту Гагарину либо скажете кому из профессоров?.. — робко напомнил Алексей Иванович.

Соколов ответил не сразу. Он прошел к рабочему столу, на котором повсюду были разбросаны листы бумаги, порылся в них и спустя несколько минут извлек на свет небольшой листок, вдвое сложенный.

— Вот у меня тут записано дословно. Вы только послушайте, как это своевременно, — сказал он, подходя к Травину.

«Православное иконописание распространенное по всей Руси так значительно и основанное на произведениях художеств без исторической верности и надлежащего изящества обратило на себя мое особенное внимание. Для устранения такого произвола и неправильности в сочинениях живописцев, которые чаще всего должны писать святые иконы, полезнейшим средством представляется учреждение в Академии нового класса православного иконописания. С этой целью я имела счастье представить государю императору предложения мои обустройстве при Академии художеств означенного класса и предварительно ходатайствовала о даровании сюда денежных средств для приобретения верных и лучших образов византийской живописи и древнего греческого ваяния, если не в подлинниках, то, по крайней мере, в копиях достойнейших подлинников».

Петр Кириллович закончил читать, но еще долго рассматривал текст, словно выискивал потерянные слова, строки. Наконец поднял взгляд на Травина и спросил:

— Кто бы вы думали, мог написать такие строки?

— Человек, любящий искусство, понимающий его, радеющий за него, — выпалил Алексей Иванович, все еще находясь под впечатлением документа.

— Эти строки принадлежат ея императорскому высочеству великой княгине Марии Николаевне, дочери в бозе почившего императора Николая Первого, президенту нашей Академии художеств, — торжественным тоном заявил Соколов.

— Я понял ваш намек, — улыбнулся Алексей Иванович. — Вы предлагаете написать письмо Марии Николаевне?

— Не вы и не я, — поторопился Соколов. — Письмо должен составить архимандрит Порфирий Успенский. Вам удастся его уговорить? — последние слова Петр Константинович произнес тихо и настороженно.

— Архимандрит Порфирий переживает за состояние икон и картин в Казанском соборе. Он напишет прошение к Марии Николаевне, — твердо сказал Травин.

— Вот видите, — Соколов развел руками. — Как говорят у нас в народе — ум хорошо, а два куда лучше. Так что по этому поводу…

— Ни-ни, — испуганно проговорил Травин. — Давненько не выпиваю. Как сердце стало болеть — бросил. По праздникам если чуть лизну и все.

— Да я чаю предлагаю, — засмеялся Соколов. — У меня он по особому способу заваривается — ох, духмяный! — Он обнял Травина за плечи и повел в самый конец большого помещения, где высился двухведерный самовар.

За чаем они просидели долго. Алексей Иванович узнал от Петра Кирилловича об опыте перевода картин с различных металлов, начатым его предшественником — руководителем реставрационной мастерской при Эрмитаже Федором Ивановичем Табунцовым. Соколов поделился с ним мыслями о реставрации, которую делил на «малую» и «окончательную». Большинство реставраторов во всех европейских странах продолжали практиковать широкие записи по лицу подлинника, не ограничиваясь утраченными участками, а Петр Кириллович уже вел записи только в пределах утрат.

Алексея Иванович все подмывало рассказать о своем способе, похвастать, сколько он очистил икон у архимандрита Успенского, но едва собирался приступить к повествованию, его брал испуг: а вдруг хозяин мастерской спросит о составе жидкости? Но, то ли Соколова опыт этот не интересовал вовсе, то ли он щадил пожилого художника, вопрос так и не прозвучал.

Архимандрит Успенский, на которого так надеялся Алексей Иванович, наотрез отказался выступать против митрополита Исидора.

— Упаси Господь! Да кто вам такое в голову мог втемяшить? — выдавил из себя отец Порфирий, строго поглядывая из-под нахмуренных бровей. — Эва чего придумали! Тебя, небось, Соколов настропалил? Сам-то ведь ты человек благоразумный, вдумчивый, сурьезный, — он испытывающе посмотрел на Алексея Ивановича. — Не хмурься. Неча на меня обижаться. Понимать должен — кто я, а кто Исидор!

Отец Порфирий был искренним, правдивым человеком, не терпел неправду, остро и смело выступал с обличением сильных мира сего, что доставляло ему много неприятностей. Но он даже в самых доверительных беседах никогда не рассказывал своему «сердешному другу» Алеше о том, как по возвращению в Санкт-Петербург после многолетнего путешествия не встретил теплого приема.

На синодальном Митрофановском подворье ему не дали прежнего уголка, которого просил своим письмом. Туда заселили архиепископа Курского Илиодора с его челядью, где тот жил широко и ясновельможно. Не нашлась ему, труженику, особая келья и в Александро-Невской Лавре. Порфирий вынужден был поселиться в келью доброго своего товарища по академии, архимандрита Аввакума. Он и сейчас с горечью вспоминал те минуты, когда шел по дорожке, повесив голову и в облегчение туги своего сердца припоминал слова Христовы: «Лиси язвины имут, Сын же человеческий не имать, где главы подклонити».

Мысль, оборванная с приходом друга Алеши, пропала, но он и не пытался ее отыскать, больше переживая, что не может открыться. Так прошла минута, другая. Отец Порфирий рассеянно водил пером, Травин рассматривал келью. В тишине помещения слышался шорох бумаги да поскрипывание пера и учащенное дыхание двух человек, поссорившихся друг с другом. Алексей Иванович сдал первый. Кашлянув в кулак, он шагнул к двери. Архимандрит Успенский тяжело вздохнул и бросил перо.

— Уходить собрался? — сказал он, не поднимая головы. — Обиделся. Дескать, Порфирий за правду, за справедливость только в книжках своих выступает. Это не так. Ошибаешься, Алеша. За ту самую правду я в опалу не раз попадал. Жил бы с верховной властью в согласии, давно бы пост высокий занимал и в этой келье не сидел.

Он поднялся. Подошел к Травину. Положил обе руки ему на плечи. Посмотрел пристально в глаза и тихо сказал:

— Ты успокойся и присядь, Алексей. Подумай, а потом обстоятельно расскажи о письме митрополита, о вашей беседе с реставратором. Не так, как прежде — пришел, выпалил, я даже ничего понять не мог, кроме одного — необходимости выступить против Исидора, который якобы противится очистке икон в Казанском соборе.

— Владыка Исидор письмо написал вице-президенту Академии художеств князю Григорию Григорьевичу Гагарину. Мне об этом реставратор Соколов рассказал. В послании их преосвященство высказал мнение не только личное, но и Священного Синода относительно реставрации икон, — несколько сбивчиво начал Алексей Иванович.

— Ничего, ничего, не волнуйся. Мне о самом главном — чтобы суть уловить, — попытался успокоить его отец Порфирий, который не пошел на свое место к столу, а пристроился тут же на табурете.

— Весной Гагарин, как узнал о ремонте, написал, что исправление образов ни в коей мере не должно откладываться на длительный срок. Исидор ему ответил, мол, Священный Синод полагает — так как иконы, находящиеся долгое время в благоустроенном храме, не могли подвергнуться большой порче, то опасение Совета Академии за возможность исправления икон, если оно отложено будет на дальнейший срок, едва ли имеет достаточное основание.

Означенные образа, — как далее писал Исидор, — большей частью находятся в иконообразах, и все они освящены в храме, и предполагаемое перенесение их в мастерскую художников несовместимо с чувством подобающего святого благоговения. Дескать, мера эта не вызывается никакою необходимостью, потому что образа находятся в храме на иконостасах, а устроители соборного купола проявляют осторожность при замене рам и переплетов. Он особо просил обратить внимание, что вызванный Дебольским некий специалист Яковлев насчитал работ только на 1915 рублей, а назначенный Академией реставратор Соколов больно уж много — на 7375 рублей. И в конце приписал — время пересмотреть смету у вас имеется, так как очистку икон и картин можно начинать будет только после окончания работ в куполе собора.

— И что вы там с реставратором решили? — после длительной паузы спросил отец Порфирий.

— Соколов предложил написать письмо на имя президента Академии художеств, великой княгини Марии Николаевны, напомнив, мол, не все иконы и картины являются собственностью Патриархии, есть там и приобретенных за счет казны и личных средств императоров Александра и Николая.

— Об этом я писать не стану, — потупился отец Порфирий. — А вот о тебе, твоем способе расскажу подробно. О необходимости срочно принимать меры тоже напишу. Но разделять образы на наши и не наши не стану. Все они не чужие. Все принадлежат государству Российскому.

— Да ведь… — начал было Травин, но замолчал под строгим взглядом архимандрита.

— Ея высочество Мария Николаевна умна. Она и сама знает, как составить письмо в Синод и постоять за образа и картины, что сказать императору. В мою задачу входит только подвести ее к этом у, — заключил Успенский, не обращая внимания на гримасы Алексея Ивановича.

Им было еще неизвестно, что после ознакомления с содержанием письма митрополита Исидора на общем собрании Академии было принято решение обратиться за помощью к министру императорского двора графу Владимиру Федоровичу Адлербергу. В письме содержалась просьба исходатайствовать высочайшего государя императора повеления на реставрацию в Казанском соборе икон и картин только под наблюдением профессоров Академии художеств.

Спустя четыре дня такое же письмо из Академии художеств было направлено и обер-прокурору Святейшего Синода Алексею Петровичу Ахматову.

Почти одновременно вице-губернатору Академии художеств Григорию Григорьевичу Гагарину пришло послание от протоиерея Казанского собора Дебольского. Он известил, что духовенство Казанского собора предложило реставрировать образа храма художнику Тюрину, который запросил за всю работу три тысячи рублей серебром. В конце послания Дебольский покорнейше просил в том, чтобы Академия предоставила соборному духовенству распорядиться своими делами согласно своего мнения и выгод церкви.

22 марта 1863 года в Академию художеств поступил ответ от обер-прокурора. В нем сообщалось, что в отношении приостановления реставрации икон в К азанском соборе митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Исидором предписано о том настоятелю собора протоиерею Дебольскому.

Обстановка накалялась. До Алексея Ивановича день ото дня доходили отрывочные известия о новых разногласиях с представителями духовенства по очищению образов и картин в Казанском соборе. И каждый раз, получая весточку, Травин все больше приходил в уныние. А тут еще беда: простудился и слег.

Едва почувствовав себя лучше, он направился в Александро-Невскую лавру. Словно винясь за свое отсутствие, вошел в знакомую келью с опущенной головой.

— Прости, отец Порфирий, что долгонько не заглядывал, — начал Алексей Иванович, но замолчал, встретив сердитый взгляд.

Архимандрит поднялся со стула, подошел и, обхватив за плечи, посмотрел на него. Теперь он не сердился, а внимательно рассматривал лицо художника. В его глазах не было стального блеска, их сменил теплый — зеленый.

— Что же ты, Алексей Иванович, еще и нездоровый, а по морозу бежишь докладываться мне? — протянул Порфирий, покачивая головой. — Так ведь недолго и совсем слечь.

— Морозец нынче не сильный, да и закутался я хорошо, — сказал Травин, пытаясь выглядеть бодро. Он даже живот втянул и грудь выпятил. — Кроме того, дело не терпит, сами понимаете, ваше преосвященство.

— Эх, Алексей Иванович, — махнул рукой Порфирий. — Все суета сует. Торопимся жить, о себе не думая, спешим, спешим. А зачем?

— Так как тут не торопиться! Я у графа Адлерберга был, у Владимира Федоровича, министра императорского двора. Просил его государю императору сообщить о моем способе чистки. Про икону Божьей Матери сказал, что она наполовину очищена, где можно видеть, что было, а что стало. Он мне по доброте душевной посоветовал обратиться, как полагается, с этим вопросом к вице-президенту Академии художеств, и икону, о коей я ему говорил, наполовину очищенную Божью Матерь, князю Гагарину передать. Дескать, как получу от князя письмо и икону, сразу пошлю императору. На радостях-то я, вместо того чтобы в бричку забраться, опрометью домой побежал. Тут-то она меня, болезнь эта проклятая, и поймала.

Он закашлялся, но быстро подавив приступ кашля, вытер глаза платком и продолжил:

— Я ведь чего к вам? К письму моему надобно бы приложить документ. Вы мне про статейку, помните, говорили, что в журнале «Домашняя беседа» напечатана. Там про мой способ написано.

— Вот оно как! — архимандрит приосанился. — К императору, говоришь? Для такого случая и статейку найдем, и копию сделаем.

Пока монах, которого вызвал к себе архимандрит, ушел делать копию, Порфирий помог Травину составить письмо к вице-президенту Академии художеств:

«Января 17. 1864 года Его сиятельству князю

Григорию Григорьевичу Гагарину

…Честь имею довести до сведения вашего сиятельства, что я не смел утруждать особу вашего сиятельства ходатайствовать обо мне, о преставлении моего способа очищения реставрации святых икон, писаных на яйцах и масляными красками, для расширения моего способа и доверия ко мне от православных христиан. Я имел счастье представлять на благоусмотрение его высочества графа Адлерберга, и просил его сиятельство о ходатайстве обо мне представить государю императору очищенную одну половину образа Казанской Божьей Матери.

Господин Министр изволил одобрить мой способ и ласково объяснил мне, что он готов представить государю императору. Но следует соблюсти форму и просить ваше сиятельство, чтобы Вы приняли на себя труд представить от вашего сиятельства к господину министру графу Адлербергу. А потому я осмеливаюсь утруждать особу вашего виятельства.

Благоволите по доброте души вашей представить государю императору означенный образ и объяснить о моем изобретении очищения древних икон и доложите, что много очистил и исправил древних икон знаменитому нашему археологу архимандриту Порфирию. Из числа оных честь имею представить одну верхнюю половину очищенную мною без ретушировки, на что мне выдано от его высокопреподобия архимандрита свидетельство, копию оного честь имею при сем приложить и еще описание моего способа в „Домашней беседе“ г-на Аксоченского».

Травин и Успенский едва успели попить чаю, как явился монах. Он принес копию статьи редактора — издателя журнала «Домашняя беседа» Виктора Ипатьевича Аксоченского «Новый способ реставрации икон и картин». Алексею Ивановичу текст был знаком, но он решил все-таки прочитать его еще раз:

«Произведения живописи с течением времени темнеют от пыли и копоти, которые, несмотря на всю заботливость хранителей, покрывают их непроницаемым слоем, иногда до того, что различить предметы, на них изображенные, нет никакой возможности. Такие иконы и картины, как известно, чистят и реставрируют разными способами — но операция эта редко бывает безвредна даже для картин, писанных масляными красками. Копоть в продолжение многих лет так вдается в лак, что для отделения ея необходимо употреблять известные жидкости: но при самых осторожных употреблениях их и натирании ими картин не могут не страдать краски, наложенные рукой художника. Сняв сильными средствами копоть, а с нею лак, реставратор находится в необходимости подправлять картину новыми красками, но, как бы осторожно он это ни делал, произведение из рук реставратора выходит не таким, каким создал его художник; картина оказывается восстановленною в техническом отношении, но изуродованною в отношении художественном.

С иконами реставрация представляется несравненно более затрудненной. Грунт икон, как известно, делается из левкаса, состоящего из мыла и клея, краски, которыми пишутся иконы, растираются на яичном белке, и потому далеко не имеют той прочности, как вареное растительное масло, употребляемое для картин, следовательно, чистка и реставрация оных требует от реставратора несравненно большего искусства и осторожности.

Сколько есть в России древних, почерневших от времени икон, хранящихся под непроницаемой копотью, забыто великих художников из далекого времени христианства! Благочестивые обладатели сиих священных памятников не могут решиться реставрировать их, потому что, при всей осторожности реставратора, краска, составленная на яичном белке, не может противостоять трению, употребляемому при общих, известных всем способах чистки икон. Она сходит, и реставрируемые иконы, если переписывают заново, то подправляют очень значительно.

Благочестивый обладатель иконы смотрит на подправку ея, как на святотатство, но не иначе могут смотреть на это и просвещенные ценители изящных произведений древности и ученые археологи. И действительно, может ли рука ремесленника-реставратора не только воспроизвести стертую им экспрессию в лицах, но даже сохранить верность очертаний в одежде и атрибутиках, которые в глазах археолога изыскателя представляют столько данных для различных разъяснений значения различных предметов древности.

Алексей Иванович Травин, работая более сорока лет кистью как художник и занимаясь в особенности технической стороной живописи, открыл способ реставрировать иконы так, что после снятия копоти они остаются совершенно чистыми и не требуют ни малейшей подправки. Вполне удачные, даже блистательные опыты своего открытия он сделал по заказам известного нашего археолога и писателя архимандрита Порфирия.

Данные им ему для реставрации иконы, существующие более 1000 лет, представляли совершенно черные поверхности, на которых предметы, изображенные самыми светлыми красками и золотом, отличались едва заметными пятнами. Быв подвергнуты способу Травина, иконы эти сделались, так чисты и ясны, что все мельчайшие подробности на них можно рассматривать невооруженным глазом.

После таких удачных опытов, сделанных на иконах, не нужно объяснять, что картины, писанные масляными красками, при чистке по способу г-на Травина, освобождаются не только от пыли и копоти, но не лишаются ни малейшей частицы своих красок.

Мы видели несколько икон, очищенных г-ном Травиным от копоти и пыли, и со своей стороны можем засвидетельствовать, что даже трудно поверить тому, чтоб они не были реставрированы кистью и красками. Художник, между прочим, показывал нам икону, одна половина которой очищена, а другая оставлена как есть с копотью и приставшей к ней пылью. Первая половина как будто только сейчас написана художником, а вторая представляет темное пятно, в котором с трудом можно распознать лик божественного младенца на руках Пречистой своей Матери.

Г-н Травин секрета своего никому не открывает, но охотно принимает на себя реставрацию древних икон по изобретенному им способу.

Редактор В. Аксоченский».

— Теперь можно и к князю Гагарину ехать, — сказал Травин, переводя взгляд на Порфирия.

— Домой поедете, — строго сказал архимандрит.

Он потянулся к столу, взял копию статьи из рук Алексея Ивановича и положил рядом с собой. Усевшись поудобнее, Успенский снова посмотрел на Травина и продолжил назидательным тоном:

— Вам, милостивый государь, домой надо, в теплую постель. Я вот вам снадобья дам. Очень помогает при простуде. Что же до письма, копии иконы, не переживайте, отправлю с надежным человеком. Все будет передано как подобает.

Архимандрит Успенский сдержал слово. В тот же день к вице-президенту Академии художеств князю Григорию Григорьевичу Гагарину прибыл монах с письмом от архимандрита Порфирия Успенского, в котором тот просил содействия в представлении способа по очистке образов, изобретенного художником Травиным, государю императору. Было передано письмо Травина, копия статьи Виктора Ипатьевича Аксоченского и икона Божьей Матери.

Спустя три дня министр императорского двора граф Владимир Федорович Адлерберг получил послание такого содержания:

«Господину Министру Императорского Двора

Назначенный Академик Императорской Академии художеств Травин, представляя очищенную им до половины от копоти и пыли икону Божьей Матери, при засвидетельствовании Архимандрита Порфирия, что такой опыт очищения произведен был им г-ном Травиным и на других иконах, которые оказались совершенно ясными после чистки изобретенным художником способом — ходатайствует о представлении этой иконы государю императору.

Имея в виду одобрительные отзывы, кроме архимандрита Порфирия и некоторых из членов Академии, рассматривавших работу Травина как новый опыт очищения без повреждения и ретуши древней живописи, — я долгом своим считаю представить означенную икону на благоусмотрение вашего сиятельства, прилагая и выписку отзыва о достоинствах изобретения из № 50 журнала „Домашняя беседа“. Вице-президент Академии художеств, князь Гагарин».

Последние две недели января прошли в ожидании ответа вице-президента Академии князя Гагарина. На третий день февраля Алексей Иванович не выдержал, поехал к реставратору Соколову в надежде хоть что-то узнать от него о начале работ в Казанском соборе. Утешить его Петр Кириллович ничем не мог, кроме как советом запастись терпением.

По дороге домой Травина застала метель. Снегу навалило столько, что тарантас не мог подъехать к дому, и ему пришлось идти добрых метров сто по сугробам.

Чертыхаясь, кляня непогоду, он ввалился в квартиру весь запорошенный снегом:

— Татьяна! Тащи голик, отряхиваться будем.

Грозный окрик мужа, пустяшная просьба принести метлу, сказанная грубым тоном — знакомый сигнал: Алексей Иванович сегодня не в духе. Привыкшая за долгие годы совместной жизни к его выкрутасам, Татьяна не торопилась.

Он опять окрикнул:

— Таня!

И не так громко и уже не грубо. Засопел. Она вышла из-за печки в тот самый подходящий момент, держа в одной руке метлу, в другой конверт и доложила, улыбаясь:

— Чего изволите в первую очередь: снег сметать или письмо зачитать?

— Оставь письмо, потом почитаю, — устало отмахнулся Травин.

Стоя спиной к жене, которая счищала с пальто снег, он старался не думать о письме, но глаза его, поблуждав по комнате, то и дело натыкались на конверт, лежавший на табурете.

Он ждал письмо с опаской. 4-й Департамент Правительствующего Сената со дня на день должен был поставить точку в затянувшемся споре художника Травина и профессора Брюллова, начавшемся почти двадцать лет назад.

«Что будет, то будет», — подумал Алексей Иванович и потянулся за конвертом.

Спустя минуту-другую тишина в квартире была нарушена пронзительным криком Травина:

— Татьяна!

Вбежав в комнату, побледневшая, с испуганным лицом, увидев улыбающегося мужа, она заплакала. Алексей Иванович тут же вскочил со стула и бросился к ней. Обнимая трясущиеся плечи жены, он, пытаясь успокоить ее, приговаривал:

— Глупенькая ты моя. Все хорошо. Царь мой опыт одобрил!

Когда Татьяна успокоилась, он усадил ее напротив себя на табурет и торжественным голосом зачитал послание вице-президента Академии художеств князя Григория Григорьевича Гагарина:

«3 февраля 1864 года.

Господину назначенному академику Алексею Ивановичу Травину.

Императорская Академия художеств уведомляет назначенного академика Алексея Ивановича Травина, что древняя икона Божьей Матери, очищенная от копоти и пыли по изобретенному им способу, была представлена через господина министра императорского двора на высочайшее воззрение государя императора, и его величество изволил способ этот найти вполне удовлетворительным. Означенная икона и другой образ до половины очищенный при сем возвращаются».

— Господи! Никак мои молитвы дошли до тебя! — прошептала Татьяна, украдкой взглянув в угол на икону святого Николая Угодника.

Неизвестно, дошли ли молитвы Татьяны Лаврентьевны до Бога, но и впрямь, вслед за первой радостной весточкой в семью Травиных поступила другая хорошая новость.

В марте Алексея Ивановича вдруг пригласил к себе протоиерей Иоанн Мелиоранский — настоятель церкви Святой Великомученицы Екатерины. Он предложил Травину в приделе Иоанна Крестителя вместо иконы Иоанна Богослова с житием ученика его Прохора написать во весь рост икону Апостола.

Еще одну новость в апреле принес старший сын Иван. Он пришел, когда все спали. Тихо ступая по половицам, прошел к кровати отца.

Алексей Иванович заметил его появление в квартире сразу, но продолжал притворяться спящим. Он видел, как сын, подойдя совсем близко, долго стоял, не решаясь прикоснуться.

— Папаша! — сказал он и отступил на шаг, растерянно посматривая по сторонам, видимо, боясь, не разбудил ли кого из домашних.

Травин протер глаза тыльной частью ладони и открыл их.

— Так уж срочно?

— Так уж.

— Ну, коли срочно, — потянулся в постели Травин, — поговорим. Выходи за дверь. Я сейчас буду.

Он появился почти тотчас в накинутой на плечах суконной куртке.

— Чего у тебя? — поеживаясь, спросил отец.

— Я про Катерину, — промямлил тот.

— Про какую Катерину? — спросил удивленно Травин, сам понимая, что разговор мог идти только про одну Катерину — подружку Ивана.

— Хотел бы вас с мамашей просить принять ее, — сказал сын, не обращая внимания на то, что отец уже выразил свое неприятие покачиванием головы.

— Одна она без родителей осталась и вдобавок ко всему слабовидящая, — выдавил из себя Иван.

— Что? — вздрогнул Алексей Иванович.

В какое-то мгновение перед ним промелькнуло лицо Катерины. Он отчетливо увидел насмешливо вздернутый вверх носик и задумчивые карие глаза девушки.

— Я ее случайно встретил здесь, в Коломне. Окрикнул. Едва меня узнала, — продолжал торопливо Иван. — Она там, на съемной квартире два года как живет одна. Родитель ее умер от сердечного приступа, как узнал, что дочка заодно с забастовщиками. Матери с малолетства не было.

«Так куда же ты с ней?» — хотел было спросить Алексей Иванович, но осекся.

— Не оставлять же ее одну, — опередил его сын.

— Приводи, — буркнул Травин.

Опасаясь навернувшихся на глаза слез махнул рукой, неуклюже развернулся, толкнул дверь в квартиру.

Заснуть больше Алексей Иванович не мог. В голову лезли мысли о первой любви — Елизавете. Вспоминал, как мучился в сомнениях, ехать на ее поиски или нет, как потом переживал, будучи человеком семейным.

«Причем тут Лиза? — тут же спрашивал он себя и отвечал. — Нашел с кем сравнивать. Она в политику не лезла. Отца своего не загубила».

Перед глазами вставал образ Катерины, и Алексею Ивановичу опять становилось жалко одинокую девушку.

Поняв, что вопрос этот он сегодня никак не решит, Травин встал с постели, оделся и вышел из дому.

Едва поздоровавшись с отцом Порфирием, даже не присев на стул, Алексей Иванович бросился рассказывать об утренней встрече с сыном. В длинном пересказе, с отступлениями, где Травин то и дело вспоминал дни студенческих волнений, рассказывал о своих переживаниях, пока Иван сидел в Петропавловской крепости, он ни раз и не два вспомнил про Катерину, видя в ней виновницу всех напастей, свалившихся на сына. Ругал ее горячо, хлестко. Но стоило повествованию перейти ко дню сегодняшнему, он вдруг растерялся.

— Одна-одинешенька, как моя Лиза, осталась, — промолвил Алексей Иванович и замолчал.

— Да, — протянул Успенский, поглаживая бороду. — Задал ты мне задачку, — он повел плечом. — Я ведь что? В мирской жизни мало смыслю. Потому и советчик плохой. Что же до людских отношений, то хвалю за поступок — упавшему человеку не грешно руку помощи подать, а страждущего обогреть.

Он поднялся с кресла. Подошел к Травину и, заглянув в глаза, продолжил:

— Я тут много рассуждал о корнях родов человеческих. В частности о вас, Травиных. Так уж вышло. Ты сам меня просил найти покупателя дома в Галиче, узнать судьбу строения, в котором якобы клад в кирпичах хранился. Помнишь, мы с тобой об этом в одну из первых наших встреч говорили?

Травин кивнул головой и замер в ожидании, чувствуя, как учащенно забилось сердце.

— Так вот, — продолжил он, — когда узнал я все про того человека, у меня первая мысль сразу закралась: а Травин ли он? Не мог поверить. Потому тебе и не рассказывал, хотя знал, кто купил дом, куда его перевез. Не верилось мне, что такое мог совершить твой родственник. Вникнув в вашу родословную, узнал я предков твоих истинными рюриковичами: воинами, созидателями, людьми щедрыми, готовыми прийти на помощь своему ближнему. А тут…

Лицо отца Порфирия озарила улыбка.

— Покупателем дома оказался бывший мальчик — слуга вашего деда. Если ты помнишь что-то из детства, то должен восстановить в памяти мальчика в казачьем костюме, который докладывал о приезде гостей, выполнял поручения деда, разносил угощения.

— Да, да, припоминаю, — торопливо ответил Травин.

— Этого мальчишку дед с собой забрал, когда, лишив наследства своих сыновей, уехал из Галича, — продолжил Успенский. — Не могу сказать, где они жили, но достоверно мне известно, что Петр Леонтьевич, умирая, оставил мальчишке немалые деньги. На них Матвей Тимофеевич Петров купил в Костроме дом, завел лавку.

Он вдруг прищурился и внимательно посмотрел на Травина:

— Ну-ка вспомни Алеша, день нашей первой встречи. Мы тогда возле домика стояли — ты, я и твой друг Платон. Вспоминаешь?

— Вспоминаю, — морща лоб, недоверчиво выдавил из себя Алексей.

— Ничего ты не помнишь!

— Помню!

— Тогда говори, кто еще был с нами?

— Кто был?

— А говоришь, все помнишь.

— Помню!

— Ну!

— Пожилой мужчина подходил. Он еще меня попрекал, что рисую какой-то домик, не представляющий исторической ценности.

— Молодец! — крякнул Порфирий. Его лицо вновь озарилось улыбкой. — Мы над ним еще посмеивались, что ходит вокруг дома, заглядывает на него, словно хочет внутрь проникнуть. Кто тогда мог знать, что мужчина уже тогда, вызнав у нас, чей это дом, вознамерился выкупить его.

— Выходит, дед мой ему про богатство рассказал, — обреченно покачал головой Травин.

— Ошибаешься.

— Тогда…

— Какой же ты нетерпеливый, Алеша, — Порфирий насупил густые белые брови. — Матвей Петров из нашего разговора узнал все о доме, его хозяевах и поторопился выкупить его вовсе не из-за богатства. Дом напоминал ему о детских годах. Вот и перевез он строение на окраину Костромы. Сейчас там его сын с женой и внуки его живут. А что до клада золотого, — Порфирий, махнув рукой, остановил Травина, попытавшегося опять вставить вопрос, — его в доме и в помине не было.

— Тогда как же рассказы моего отца о богатстве? Мечты матери учителя гимназии Козлова? Они сами не могли выдумать историю о золотых кирпичах. Допустим, им рассказали наши деды. А они откуда взяли? Им кто-то тоже поведал. И этот кто-то, по моему разумению, общий прадед наш Леонтий Иванович. Зачем он так поступил?

— Успокойся Алеша, — задумчиво проговорил Порфирий. — Не торопись обвинять своего прадеда. С золотом рюриковичей он поступил по совести. Тебе известно, чье оно, откуда пришло. Знаешь, что оно предназначалось на благие цели. Так было предком твоим именитым завещано. В Кирилло-Белозерском монастыре в середине прошлого века приключилась большая беда — раскололся большой колокол. Начали спешно собирать средства. Узнал о несчастии твой прадед Леонтий Иванович и в память о своем знаменитом предке Семене Ивановиче Травине, младшем сыне Салтак-Травина игумене Серапионе, передал все сбережения на отливку нового колокола.

Что же до слухов о кладе, то дед твой, когда лишил своих сыновей наследства, умышленно рассказал о якобы спрятанном в кирпичах золоте. Он хотел больнее наказать их за непослушание. Оба сына вопреки воле отца взяли в жены крепостных крестьянок. По его мнению, безродные девицы портили кровь рюриковичей. Вот такой у тебя принципиальный дед был!

Оно понятно — с богатством расставаться всегда не легко, — вздохнул Успенский и, потрепав Травина по плечу, направился к своему креслу. — Тоже, гляжу, переживаешь, — заметил он, усаживаясь за стол. — И не пытайся оправдываться. Мне твоих оправданий не надо. Жадность — она свойственна роду человеческому. Я вон бумагу экономлю — стараюсь мельче писать, чтобы больше на лист входило, хотя этой бумагой меня никто не ограничивает. Что улыбаешься? Неправду говорю? Нет, самую что ни есть правду. И ты это хорошо понимаешь, потому как не притворяешься, не пытаешься на лице безразличие изобразить. Вот за что я тебя люблю, Алексей Иванович. За твою откровенность. За прямоту. Хотя она тебе всю жизнь, как посмотрю, боком выходит. Другой бы на твоем месте с твоим дарованием давно в академики, а потом и в профессоры живописи выбился, а ты все свободный художник.

— Несобранный я какой-то, неваровый, — пробурчал Травин, взлохмачивая волосы на голове рукой.

— Я ведь тоже был обойден вниманием начальства и остался вдали от любимого дела — воскрешения арабского православного народа, но удрученный под тяжестью креста, не относил и не отношу отстранение мое от дел по своей, как ты выразился, неваровости, — задумчиво произнес Успенский. — Я соглядатай Востока, исполняю свой долг усердного служения науке, этой небесной царице души моей. И этим довольствуюсь.

Ты — художник. Деяния твои уже возымели похвалу многих и многих ценителей искусства и особо отмечены нашей церковной братией, каждый раз восторгавшейся иконами, плафонами, писанными тобой в храмах больших и малых. Я верю, когда последует разрешение на реставрацию образов и картин в Казанском соборе, ты снова отличишься своим умением, как отличился при очистке икон византийских из моей коллекции, за что я тебе премного благодарен.

…Они просидят в келье до позднего вечера. Отец Порфирий будет много говорить, убеждая Алексея не обращать внимания на мелкие каверзы, творимые чиновным людом и завистниками, а сеять добро во благо своей страны, своего народа. Словно предчувствуя расставание, после которого им уже увидеться не придется никогда, он выйдет провожать Травина и долго будет глядеть ему вслед. В феврале 1865 года Порфирий Успенский будет рукоположен во епископа Чигиринского, викария Киевской епархии, и покинет Санкт-Петербург.

В том же 1865 году профессора Академии художеств предпримут еще одну попытку остановить начавшуюся в Казанском соборе самодеятельную реставрацию образов и художественных произведений знаменитых российских художников.

В обращении к вице-президенту Академии художеств Юлию Ивановичу Стенбоку они напомнят о праве Академии принять участие в реставрации без ведома священнослужителей, потому что «некоторые из значительных образов написаны отнюдь не по заказу духовного начальства, а по прямому повелению в бозе почивших государей императоров Александра Первого и Николая Первого и на суммы кабинета».

Спустя несколько дней из Академии художеств письмо направится министру императорского двора графу Владимиру Федоровичу Адлербергу. В заключении послания будет написано о необходимости «покорнейше просить государя императора повеления остановить неправильную реставрацию образов Казанского собора, предоставив оную не только в К азанском соборе, но и в других церквях опытным художникам под наблюдением совета Академии».

Затянувшийся на долгие годы спор между Академией художеств и духовенством завершится в 1866 году. Художники получат право реконструировать образы в К азанском соборе под наблюдением Совета Академии.

Алексей Иванович Травин успеет не только закончить икону Апостола в церкви Святой Великомученицы Екатерины. Он очистит своим способом несколько образов в Казанском соборе.

Умер Травин 12 апреля 1867 года. Его отпели в Морском Богоявленском Николаевском соборе и похоронили на Смоленском кладбище.

Спустя пятнадцать лет после смерти Травина, в ноябре 1882 года, по ведомости испрашиваемым пособиям из комнатной его величества суммы вдове свободного художника Татьяне Травиной выдали вспомоществование — 10 рублей.