Полевые кухни стояли в самом низком месте, в густом березняке, позади землянок второй и третьей батарей. На случай бомбежки, чтоб избежать скопления людей, пища раздавалась побатарейно. Согласно очередности третья батарея получала ужин раньше других, и Шестаков сразу же направился к новому повару Кискину.

Шестаков шел по обледенелой тропке, протоптанной в снегу. Кусты ивняка. Тонкоствольная поросль берез. Уютный запах дымка приятно защекотал ноздри, в вечерних сумерках взлетело несколько красных искр. И вдруг в тишине взметнулись злые голоса:

— Свалился прохвост на нашу голову!

— Отрава — не каша! Сам трескай!

— В зубы за это! Тащи его с кухни, жердину долговязую!

Шестаков почти выбежал на поляну.

Полевая кухня в глубоком ровике с покатым въездом; сверху навес из жердей и прутьев, замаскированный снегом. На приступке Кискин с поварешкой в руке. Он проникновенно уговаривал солдат, потрясавших котелками:

— Ей-богу, есть можно. Пересолил самую малость, чайку в аппетит попьете.

— Верно, кок! — перекрыл всех веселый голос. — К порции каши по ведру чаю, и квит!

Солдаты — их было человек восемь — облепили кухню, пытаясь за ногу сдернуть незадачливого повара. Тот увертывался, поднимая то одну, то другую ногу. Шестакова никто не заметил, кроме рослого, статного сержанта, который с пилой под мышкой стоял на крыше землянки. Сержант невозмутимо наблюдал за происходящим и давал советы:

— Поварешкой действуй, кок, поварешкой! Погибнешь за ни понюх табаку! А ты, эй, нападающий, не хватай враз за две ноги — в котел упасть может. Левой его, кок, левой лягни!

— Прекратить! — крикнул Шестаков.

Солдаты, застигнутые врасплох гневным окриком, отскочили от кухни. Наступила тишина.

— Где старшина? Почему раздаете пищу без старшины?

Кискин, долговязый, нахохлившийся, стоял у кухни и молчал. Молчали и остальные. Не торопясь, с крыши землянки сошел сержант и развязно пояснил:

— Гурманы эти самовольно пришли. Из пополнения они, и закон им не писан. А сухопутный кок по доброте душевной всех отоварил. Тем более кашка, видать, все равно того… неходовая…

— А вы кто? — с трудом сдерживаясь, спросил Шестаков.

Сержант вдруг со звоном опустил пилу, четко и с каким-то изяществом вскинул руку к головному убору, отрапортовал без запинки:

— Сержант Крючков, наводчик из первой батареи, отбывает текущий внеочередной наряд на кухонных работах. От своей кухни отлучился по причине заготовки дров.

— Кто наложил взыскание?

— Командир батареи.

— За что?

— За нарушение формы одежды.

Из кустов вышли два солдата. Они волокли за комель спиленное дерево. Крючков опять взял пилу под мышку, сказал независимым тоном:

— Так что я не по этой части, товарищ старший лейтенант. Наше дело — дровишки, вода, помыть-подтереть. А дебош подавлять — не облечен властью, так сказать.

И пошел, играя глазами и позванивая пилой.

Шестаков достал из полевой сумки завернутую в газету деревянную ложку и подошел к солдатам, столпившимся в сторонке. Все заговорили разом, жалуясь на повара, услужливо поднося котелки. Шестаков попробовал из одного котелка, из другого. Поморщился. Каша была пересолена крепко. Спросил фамилию солдата, показавшегося наиболее расторопным, приказал:

— Назначаю вас старшим. Отведите бойцов в батарею и доложите старшине о прибытии. Скажите, что вместо каши на ужин будет сухой паек.

Солдаты ушли. Только тогда Шестаков подошел к повару. Тот старательно очищал щепкой колеса кухни. Взгляд виноватый, растерянный.

— Как же это так, товарищ Кискин? — спросил Шестаков. — Ведь вы говорили, что в ресторане работали и редкие блюда готовили.

— Честное слово, работал, — тяжело вздохнул повар. — Только там и посуда другая и условия… Хотел я от кома соли отломить кусок, а весь ком в котел и ухнул. Виноват, товарищ старший лейтенант.

— Ну вот что, — сказал Шестаков, решив окончательно, что отстранять повара от работы нельзя, потому что заменить его некем. — На первых порах закладывать продукты в котел будете вместе с поваром из второй батареи. Он вам покажет и величину порций, чтоб не просчитаться при раздаче.

Кискин повеселел — он, видимо, ожидал худшего. Шестаков пожелал ему успеха и поспешил на склад, опасаясь, что кладовщик без накладной не выдаст третьей батарее сухого пайка на ужин. Со склада опять зашел на кухни, посмотрел, как получали ужин вторая и первая батареи. Отчитал дежурного по пищеблоку за инцидент с Кискиным, поговорил с поваром второй батареи, обязав его помочь коллеге.

Мелкие, чаще всего непредвиденные дела. Но устаешь от них не меньше. И сколько таких дел впереди, даже во время затишья на фронте.

Шестаков свернул на другую тропинку, хотел зайти к себе в землянку, чтоб выпить чаю и часок отдохнуть. Но остановился: куда-то надо пойти, что-то сделать… Ах да, этот сержант. Что-то в нем странное: слово «гурманы», прекрасная выправка и… наряды вне очереди.

Шестаков зашел в землянку к командиру первой батареи и спросил его о Крючкове.

— Крючков? — переспросил комбат и поморщился. — Этот Крючков у меня вот где сидит, — он хлопнул себя ладонью по шее. — Штрафник он, темный тип. В личном деле только справка из штрафного батальона, а все прочее осталось в части где-то в Монголии. Сам он говорит, что был младшим лейтенантом. Но ведь ему верить! В общем терплю я его лишь потому, что он наводчик неплохой. А так, — комбат вдруг разгорячился без видимой причины, — выгнал бы его к чертовой бабушке!

Шестаков, пожилой человек, полюбил командира первой батареи, молодого, энергичного кадрового артиллериста. Ему даже горячность командира была приятна. Улыбнувшись, Шестаков спросил:

— И все же за что вы загнали сержанта простым рабочим на кухню?

— Куда же его еще? В караул посылать каждый день нельзя, вот и чередую. Была бы у нас гауптвахта…

— А что, ничем кроме на Крючкова повлиять нельзя? — Шестаков стал серьезным.

— Нельзя. Не понимает. Вырядился вот тут, как попугай. Офицерскую портупею надел с кобурой, фуражку с красным околышем. За эти шутки и дал ему три наряда.

— Хорошо. Завтра я поговорю с Крючковым. Может, потом что и придумаем.

— Буду рад, — сказал комбат скучным голосом и, как показалось Шестакову, не совсем уверенно.

Обещая поговорить с сержантом завтра, заместитель по политчасти не предполагал, что во второй раз встретится с Крючковым в эту же ночь.

Придя, наконец, в свою землянку, Шестаков снял портупею и шинель, достал из-под матраса гладко обструганную ножом дощечку с загнутым в виде крючка гвоздем посередине. Надев шинель на самодельную вешалку, Шестаков тщательно разгладил ладонью подбитые ватой плечи, застегнул верхнюю пуговицу, расправил воротник, не оставив ни одной складки. Только тогда повесил шинель у двери. Так он поступал всякий раз, когда был один. Если случалось приходить в землянку с кем-нибудь, тогда Шестаков вешал шинель небрежно, не глядя, но обязательно приводил ее в порядок позже, наедине. И это была не просто причуда.

Когда Шестаков впервые надел военную форму, то сразу же вспотел от неудобства и смущения. Ему казалось, что все втайне потешаются над ним и с трудом удерживаются от смеха. Он стал утешать себя тем, что ведь не впервой он в армии, что воевал же в гражданскую войну. Но то было в молодости, да и тогда он не был правофланговым и не отличался гвардейской фигурой. А теперь и говорить нечего. Долгие годы сидячей работы (Шестаков был редактором районной газеты) сделали свое дело. Какая уж тут выправка! Впрочем, к гимнастерке и сапогам Шестаков кое-как привык. Полушубок был — тоже ничего, но шинель! На спине — горбом, книзу — уродливым колоколом. Где тут, к дьяволу, пример солдатам! Это не то что командир дивизиона или командир первой батареи: на них что ни надень — влито. И Шестаков ушивал свою шинель, подбивал ватой, обминал, оттягивал, пока, наконец, не достиг, по его понятию, мало-мальски сносного, не шокирующего кадровиков вида.

Шестаков пожелал жить на левом фланге дивизиона, поближе к третьей батарее, где было больше необстрелянных бойцов из пополнения. Землянка замполита была еще меньше, чем у командира дивизиона. Топчан, железная печка, стол на вбитых в землю четырех кольях. На столе между стопкой уставов и наставлений и толстой пачкой газетных вырезок по-домашнему поблескивал никелем маленький будильник. Он четко, с легким призвоном отбивал секунды; как живое существо, напоминал о семье, о доме.

Шестаков протер циферблат будильника носовым платком, поставил бой на двенадцать — время первой поверки караула. (По ночам замполит и командир дивизиона проверяли посты по очереди.) Конечно, можно было наказать дневальному, чтобы разбудил, — батарейные землянки рядом, но услугами подчиненных Шестаков пользовался лишь в самых необходимых случаях, к тому же он терпеть не мог, когда его видели спящим.

На печке стояли котелки, принесенные солдатом из батареи. Каша и чай. Шестаков потрогал их рукой — еще теплые. По вечерам, от усталости, есть не хотелось. Шестаков выпил кружку сладкого чая и съел ломтик хлеба с маслом. Прилег поверх одеяла на топчан, накинул на грудь телогрейку. Прикрыв глаза, Шестаков некоторое время почти физически ощущал тяжесть надвинувшихся стен землянки, крыши из бревен и дерна. Знакомое, но все еще непривычное чувство. Так бывало всякий раз перед сном. Потом стены, вернее земля, со всех сторон расступались, дышать становилось легче и приходил сон.

Во сне Шестаков делал выговор своему старшему сыну-восьмикласснику, на которого мать пожаловалась в последнем письме: «Признает только математику, а в остальном едет на „трояках“». У сына взгляд все еще исподлобья, но щеки и уши горят — значит стыдно. «Дошло», — во сне подумал Шестаков и стал подбирать фразу — мостик к примирению, но сказать ничего не успел: где-то рядом пронзительно взвыла сирена. На высокой ноте она перешла в звон, и Шестаков проснулся.

Коптилка чуть теплилась. На столе, подрагивая, заливался будильник. На никелированном звонке билась холодная светлая точка, большая и маленькая стрелки слились в одну. Шестаков встал, откашлялся. Намочил кончик полотенца, вытер глаза, уголки рта, стал надевать шинель.

В час ночи, проверив посты, Шестаков отпустил разводящего и один пошел в водомаслогрейку. В большой землянке у автопарка дежурил один из водителей: поддерживал огонь в печке со вмазанными железными бочками. Хотя уже наступала весна, но по ночам морозы держались, и на случай тревоги для заводки машин нужны были горячая вода и масло.

Ночь была тихая. Сверху, из белесой мглы, падали редкие снежинки. Очень далеко, на левом фланге, немцы с механическим упорством автомата пускали ракеты: догорит одна, и сразу же взлетает другая. И ни одного выстрела.

Шестаков шел не торопясь, засунув руки в карманы шинели. В нескольких шагах слева из снежного холма вылетели красные искры, пахнуло едким дымом. Водомаслогрейка. Шестаков свернул с тропки, осторожно приблизился к черной трещине ровика. Утоптал левой ногой площадку на снегу, прыгнул далеко, с излишним запасом. Поправляя портупею и шапку, он шагнул по целине к другой дорожке, огибавшей землянку. И вдруг замер от удивления. Прислушался. Нет, ему не почудилось. Откуда-то, не то снизу, не то сверху, слышалась песня. Знакомая приятная мелодия сопровождалась игрой на гитаре. Гитара ночью?.. Словно подчеркивая нелепость такого предположения, с востока стал быстро нарастать гул моторов. На большой высоте прошли наши бомбардировщики, и вскоре на немецкой стороне небо стали полосовать всполохи прожекторов. Минут пять, непрерывно отдаляясь, била зенитная артиллерия. Все тише, тише. И вот уже опять можно расслышать песню…

Когда Шестаков открыл дверь в водомаслогрейку, на волю вместе с удушливым дымом и запахом бензина вырвались сильные басовые аккорды гитары. Кто-то с чувством вывел последние слова: «…расска-азывать больше нет мо-очи».

Первое, что разглядел Шестаков, — это широкий подтопок печи без дверцы, из которого вместе с красными языками пламени вырывались наружу клубы черного дыма. Больше он не мог ничего видеть, потому что невольно закрыл глаза и, утирая рукой слезы, надсадно закашлял.

— Дверь закрой и ложись на пол, — спокойно посоветовал чей-то голос.

Шестаков повиновался. Притворив дверь, он опустился на разостланный брезент у печки. Внизу дыма было меньше. Отдышавшись, Шестаков спросил:

— Кто здесь старший?

Спросил и тотчас пожалел об этом, потому что пожилой, с рябоватым лицом боец, узнав заместителя по политчасти, вскочил и стал докладывать по всей форме. Шестакову тоже пришлось встать, и опять он разразился кашлем от вонючего, удушливого дыма. Он с трудом дослушал короткий доклад: «Дежурный водитель Гребешков, других старших нет». Поспешно опустившись на брезент, выдохнул:

— Уфф? Чем это вы топите? Почему дверь не откроете?

— Топливо хорошее, товарищ старший лейтенант, негодные покрышки. А дверь отворить нельзя: маскировка. Опять же, если отворить, то дым в трубу и вовсе не тянет.

Немного притерпевшись к дыму, Шестаков заметил, наконец, бойца с гитарой. Вытянув ноги на полу, где кончался брезент, он сидел, привалясь к козлам неуклюжего верстака. Лицо его было бледно даже при красноватом свете из печи.

— Крючков?! — удивился Шестаков.

— Так точно, — словно спросонья ответил сержант и щипнул на гитаре толстый бас.

Слева в тени лежал тщедушный молодой солдат. Шапка у него свалилась, на лбу и остром носике блестели капли пота.

— Кто это? Что с ним? — спросил Шестаков.

Пауза затянулась, и тут заместитель по политчасти заметил в углу, у печки, две фляжки в зеленых чехлах. Они лежали пустые. Третья фляжка, без пробки, стояла прислоненной к общипанной буханке хлеба. Рядом — кружка, на обрывке газеты — несколько ломтей сала.

— Водитель Лобов сломался, — показал рукой Крючков на спящего солдата. — Бесславно пал в короткой схватке с зеленым змием.

— Водку дал кладовщик? — резко спросил Шестаков и, забывшись, встал. Но тотчас же сел опять, подавив приступ кашля.

Гребешков старался отпихнуть железным прутом в глубь печки большой кусок полыхавшей покрышки, и на вопрос Шестакова опять ответил Крючков:

— Никак нет. Пили спирт, и кладовщик не причастен. — Чтоб не быть голословным, Крючков плеснул из фляги в печку, и жидкость вспыхнула голубым пламенем.

Шестаков знал, что на складе дивизиона спирта не было. Небольшой запас водки берегли на всякий случай, тем более что из дивизии ее не отпускали с тех пор, как прекратились морозы. И вот спирт. Откуда?

— Кто из водителей ездил сегодня в дивизию за продуктами? — спросил Шестаков, в упор глядя на Гребешкова, не проронившего после своего краткого доклада ни слова.

— Э, зачем затягивать следствие? — Крючков сунул под верстак гитару, и она издала стон. — Ну, Лобов ездил в дивизию, ну, я упросил его выменять личные вещи на спирт. Еще вопросы будут?

— Будут! — повысил голос Шестаков, возмутившись пьяной наглостью сержанта. — Совесть у вас есть, сержант Крючков? Вам что, в штрафном батальоне понравилось?

— А что, посодействуете? — глухо, вопросом на вопрос ответил Крючков. На лице кривая усмешка, взгляд исподлобья. Что-то похожее видел Шестаков недавно. Ну да… когда во сне разговаривал с сыном. Только у сына был румянец раскаяния, а тут — бледность. И не только от спирта. Скорей от застарелой обиды.

— Мальчишка… — тихо проговорил Шестаков, и Крючков вздрогнул: столько простой человеческой боли было в этом слове. Шестаков не сказал больше ничего, и Крючков, выждав с минуту, встал, слегка покачнувшись. Спросил без обычной развязности:

— Разрешите уйти, товарищ старший лейтенант?

Шестаков сказал:

— Я вам не давал разрешения приходить сюда, пить спирт и спаивать других. Можете и уходить без разрешения.

Крючков, чуть помедлив, шагнул к выходу. Резко рванул дверь на себя, но прикрыл ее без стука. Из печки опять вырвался ядовитый клуб черного дыма, и Шестаков наклонился, вытянул левую ногу, занемевшую от неудобной позы. Гребешков сидел на корточках, половина лица освещена мутным заревом, другая — в тени. Он искоса глянул на дверь, и на его лице появилось тоскливое выражение: Крючков ушел, теперь за все отдуваться ему. Лобов, не шевелясь, пробормотал какую-то пьяную чушь, выдул носом пузырь. Не скрывая отвращения, Шестаков сказал Гребешкову:

— Платок ему мокрый на лоб да под голову что-нибудь подложить. И пока не проспится, никуда не выпускать.

— Слушаюсь! — поспешно и с облегчением сказал дежурный водитель. Намочил из кружки какую-то тряпицу, достал с верстака телогрейку. Быстро наложив компресс и соорудив изголовье Лобову, вернулся на прежнее место.

Наблюдая за движением и лицом водителя, Шестаков убедился, что тот совершенно трезв. Спросил:

— Как же это так? Вот сами-то вы не пили, а в свое дежурство допустили тут безобразие?

— Так ведь, товарищ старший лейтенант, — от смущенной улыбки лицо Гребешкова с крупными редкими рябинами стало совсем добродушным, — так ведь дежурю-то я у печки. Мое дело вода и масло чтоб горячие. А Крючкову я не указ: он сержант. Опять же Лобов. Такой же водитель. Что я мог? Пришли — мне веселей, угостили — спасибо.

— Так вы тоже пили? — удивился Шестаков.

— Компания, как же… — Гребешков вздохнул. — Выпили поровну. Больше-то мне нельзя, врачи не велели. Кислотность в желудке еще до войны определили. Тогда я лес возил для сплава, ну, а у сплавщиков как — им без спирта нельзя. Там приобвык. Однако когда разных три доктора в одну дуду предрекли, стал себя блюсти, воздержанность иметь.

Шестаков смерил взглядом плотную, широкоплечую фигуру Гребешкова, сравнил его со щуплым Лобовым, подумал: «Один и тот же проступок, а последствия разные». Вслух он спросил:

— А какие это вещи Крючков на спирт обменял?

— Гимнастерку шерстяную и еще… Да тут, товарищ старший лейтенант, такое дело. Потешная неприятность у Крючкова произошла. Третьего дня. Вечером велел, значит, старшина в вещмешках порядок навести. Обещал проверить и ушел в соседнюю землянку. Дневальный по какому-то делу тоже отлучился. Вот ладно. Раскладывают солдаты свои вещички, переживают — что выкинуть, а что оставить. Известно, что в мешке потаскал — все нужным кажется. Подметка там, бутылка пустая — вроде без них и не проживешь. Ну вот. Крючков свой «сидор» тоже выпотрошил. В темном углу повозился, к выходу вышел, где у дневального коптилка стоит. «Смирно, — говорит, — равнение на меня!» Все и рты поразинули: не Крючков, а генерал! Гимнастерочка на нем, портупея с кобурой, на ремне пряжка блестит со звездой, довоенная. Фуражечку с красным околышем заломил — куда там! Все и мешки свои позабыли. Выходит, не брехал Крючков, что в офицерах ходил. Вот ладно. Вернулся в эту минуту дневальный, шустрый такой, из пополнения. Глянул на Крючкова — и юрк за дверь. Двух минут не прошло, командир батареи влетает. С порога: «Смир-рна!», и — к Крючкову, строевым. Крючков в тени стоял, свет только на красную фуражку падал. Вскинул Крючков руку к козырьку — вот лихач! — и так ласково: «Вольно! Пусть солдаты своим делом занимаются». Тут чего было! Дневального затрясло, когда он понял, что маху дал. Фуражка с красным его попутала. Он такую на начальнике из дивизии видел, вот и на этот раз поспешил уведомить. Но комбат дневального не тронул. А уж Крючкову было! Помимо нарядов вне очереди, комбат приказал ему сдать старшине портупею и фуражку. На хранение. Только Крючков их не старшине, а Лобову отнес. И гимнастерку шерстяную. «Чтоб эти вещи, — говорит, — в каптерке вместе с подштанниками валялись — не потерплю! Я, — говорит, — их наживал, я их сам и помяну». Вот точно так было, товарищ старший лейтенант.

В железной бочке глухо ворчала нагретая до кипения вода. В печке догорали куски автомобильной покрышки. Языки пламени с толстыми жгутами копоти бросали отсветы на брезент; от этого освещенного «пятачка» не хотелось уходить — до того густа была дымная темень землянки. Шестаков с минуту глядел на огонь, молчал. Он представил себе гнев вспыльчивого командира батареи, попавшего в неловкое положение Крючкова, который долго берег свои офицерские доспехи и без злого умысла хотел похвастаться ими перед товарищами. Поступки и того и другого естественны. Но получилось нехорошо. Недоброжелательность комбата к Крючкову утвердилась окончательно и — на этот раз — скорей по личным мотивам. А у Крючкова — эта кривая усмешка, возросшее недоверие к начальству. И новые проступки, и уже не только его, Крючкова, но и Лобова, который один, безусловно, не напился бы до бесчувствия. Он тоже получит взыскание. Но давать взыскания нетрудно. Как сделать так, чтобы взыскание было и последним? Может, у Крючкова тоже началось с небольшого, а кончилось судом и штрафным батальоном? Нет, не может быть, чтоб у него был один путь — опять туда…

Шестаков придвинулся к огню, достал из бокового кармана шинели карандаш и толстый блокнот в прочном синем переплете. После заметки: «Позвонить в дивизию и напомнить о фельдшере» — приписал: «Крючков. Личное дело. Поговорить с комдивизиона. Лобова отстранить от поездок в дивизию».

Водитель Гребешков по тому, как внимательно слушал его замполит, решил было окончательно, что гроза миновала. Но блокнот опять насторожил его. Взглянув на карандаш в руке Шестакова, он сказал совсем другим, неуверенно-просительным тоном:

— Крючков тут, товарищ старший лейтенант, не больше часа был. На кухне он дежурит, а работы там в это время все равно никакой… Ну выпили, поговорили о всяком. Эх, а как Крючков пел…

— Вы что, защищаете его? — спросил Шестаков, убирая блокнот в карман.

— Не-ет… — Водитель совсем растерялся, но неожиданно на его рябоватом лице вместо просительной неприятной улыбочки появилось выражение отчаянной решимости. И он высказал одолевавшее его сомнения: — Но ведь, товарищ старший лейтенант! Комбат вон за какую лихость и то Крючкову только три наряда дал. А вы — сразу в книжечку. И давеча о штрафном помянули…

Шестаков встал (дым уже был не таким плотным), сказал строго:

— Это не ваше дело, товарищ Гребешков. И… не топите вы больше этой резиной, вода ведь кипит уже. — Отворив дверь и вдохнув чистого воздуха, он напомнил: — Лобова, пока не проспится, из землянки не выпускать.

Из водомаслогрейки Шестаков пошел в караульное помещение, все еще думая о Крючкове.

Крючков был незаурядным рассказчиком, умел даже врать мастерски, вдохновенно, и молодые солдаты липли к нему, как мухи на мед. Командиры же считали его вздорным хвастуном, разболтанным и вредным.

За последнее время Крючков старался приучить себя к мысли, что ему в жизни не везет вообще и поэтому лучше не расстраиваться и не принимать ничего близко к сердцу. И в этом он преуспел: нахлобучки и взыскания принимал легко, как укусы судьбы. Неприятные, но неизбежные.

После ночной встречи с заместителем по политчасти в водомаслогрейке Крючков ожидал очередного взыскания. Ожидал без особых угрызений совести. Когда же на другой день вызова к начальству не последовало и обстановка продолжала оставаться неясной, пришло легкое сомнение. Следовало ли грубить замполиту? Человек он пожилой и хотя в военной форме, но все равно штатский. Ну, пожурил бы за выпивку, напомнил бы о мамаше, которой будет неприятно узнать, что ее сын шалит. Все это надо было выслушать без возражений и даже не уточнять, что мамаши нет и что ты воспитывался в детском доме. А то — на тебе, полез в бутылку.

Крючков даже обрадовался, когда через несколько дней его все же вызвали к заместителю по политчасти. Наконец-то дело принимает привычный законный оборот! Пожалуй, и о сиротстве упомянуть не помешает: на пожилых людей это, говорят, действует.

Войдя в землянку Шестакова, Крючков бодро доложил о своем прибытии. Остановился у двери, руки по швам. Старший лейтенант сидел на топчане, положив руку на край стола. Свет из оконца падал на эту руку, припухлую, с выступавшими узловатыми венами. На столе чистый лист бумаги, ручка, пузырек с чернилами. От этих письменных принадлежностей Крючкову стало не по себе. Мысленно он решил, что на этот раз, пожалуй, не миновать гауптвахты. А может, что и похуже.

— Что ж, Аркадий, садись к столу. Поговорим, познакомимся поближе, — сказал Шестаков.

От тихого голоса замполита, оттого, что его назвали по имени, Крючков оробел по-настоящему. Этого с ним давно не бывало. Покосившись на лист бумаги, он проговорил нетвердо:

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Я уж тут постою.

— Вот тебе раз! — живо воскликнул Шестаков. — Да кто же это от порога знакомится?

Вокруг глаз замполита резче обозначились морщинки, от этого широкоскулое лицо его вроде бы подобрело. И движение руки мягкое — Шестаков провел по волосам, реденьким, едва поднявшимся после стрижки наголо.

«Мягко стелет», — подумал Крючков и после повторного приглашения сел к столу, на край самодельной табуретки.

Шестаков положил другую руку на стол, сказал:

— Вот что, Аркадий. За эти дни мне удалось кое с кем поговорить о тебе. Ничего, что я с тобой на «ты»? Ничего? Ну, так вот, скажу прямо: только командир взвода твой, видимо, тебя уважает. А другие люди говорят о тебе плохо. Почему это, а?

— Не знаю, — Крючков насупился. — На живых не угодишь. — И вот уже красивое лицо заморожено, взгляд дерзкий, верхняя губа с пробившимися усиками скривилась в усмешке. Он сказал: — Видно, с детства не обучили меня нравиться. А теперь поздно.

Пальцы рук у Шестакова пошевелились. Он вздохнул, проговорил тихо:

— Ты, Аркадий, не о том. Я имел в виду твои поступки, твою службу. Ну, если не хочешь об этом — не надо. Тогда к тебе последняя просьба: напиши автобиографию. Можешь снять шапку, раздеться. Пиши подробней, бумаги еще дам.

Крючков вспомнил, как замполит в ту ночь, в маслогрейке, упомянул о штрафном, подумал со злостью: «Раздеться, снять шапку… По имени величает, на „ты“ разрешения спросил, иезуит! Этот, видно, проглотит!»

Ни шапки, ни шинели Крючков не снял. Окунув перо в пузырек, размашисто застрочил по бумаге. Писал — почти не думал, припоминал много раз писанное. Ни разу не оглянувшись на Шестакова, Крючков все же знал, что замполит сидит на топчане и просматривает какие-то бумажки, которые достает из полевой сумки.

Через четверть часа автобиография была готова. Крючков положил ручку на край стола, спросил:

— Разрешите идти?

— Посидим. Прочитаем.

Шестаков взял лист, стал читать. Часть про себя, часть вслух:

— «После десятилетки хотел поступить в цирк дрессировщиком». «Год учился в финансово-экономическом. Со второго курса ушел добровольцем на войну с Финляндией… Имел орден Красной Звезды».

Так-так, — Шестаков почитал про себя и опять вслух: — «В Монголии служил командиром взвода, звание — младший лейтенант. Пять раз подавал рапорт — просился на фронт…»

«За утерю личного оружия в нетрезвом виде осужден трибуналом, отправлен в штрафной…»

«После ранения и госпиталя направлен в артдивизион…»

Так-так, — повторил Шестаков и, положив перед Крючковым новый листок, попросил: — Проставь, пожалуйста, номера частей, где ты служил. И почтовые ящики.

Крючков написал. Убедившись окончательно, что дело пошло всерьез, почувствовал сухость во рту. Спросил мрачно:

— Зачем вам все это, товарищ старший лейтенант? Ведь вторично загнать в штрафной — раз плюнуть.

— Плюнуть? — каким-то странным шепотом переспросил Шестаков и, встав с топчана, надвинулся на Крючкова. Тот тоже вскочил со стула, но тут же сел опять от гневного окрика: — Сиди!

Закинув руки за спину, грузноватый Шестаков шагнул к двери и обратно. Остановился перед Крючковым. С лица пятнами отливала багровость. Слова как пощечины:

— Да как ты посмел? Ведь сейчас ты трезвый… Отдать человека под суд, загнать в штрафной — по-твоему, раз плюнуть? Да ведь ты вырос при советской власти… Откуда же такие у тебя мысли? Был осужден? Так за дело! Пьяный потерял оружие. Себя и вини. На каком основании считаешь себя обиженным и всех чернишь, мажешь дегтем?

Шестаков перевел дух, тяжело сел на топчан. На секунду пронеслось сомнение: «Надо ли так горячиться с подчиненным?» И тут же: «Надо! Человек ведь. И не враг». Крючков повернул голову и растерялся: взгляд замполита не злой — умный, доброжелательный. Резкие, беспощадные слова и — такой взгляд!

— Простите, товарищ старший лейтенант, — проговорил Крючков. — Что-то… чего-то я не понимаю.

— А? — Шестаков будто очнулся от своих мыслей. — Ничего. А сведения мне о тебе нужны. В штрафном ты воевал, был ранен. Наказание отбыл. Ну и вот. Напишу запрос в твою прежнюю часть. Потом похлопочу перед начальством. Может, и вернут тебе офицерское звание. Ты ведь хочешь этого?

Крючков побледнел. Облизнув сухим языком губы, спросил хрипло:

— Там, в биографии, я правду писал, но… Можно, я расскажу?

— Пожалуйста. За этим я тебя и пригласил. — Увидев, что Крючков достал из кармана металлический портсигар и нерешительно вертит его в руке, Шестаков сказал: — Кури, если хочешь.

Непослушными пальцами Крючков свернул из махорки и заранее заготовленной газетной бумажки папиросу, поднялся с табуретки, проговорил: «Я там, у двери», — и отошел к порогу. Прислонясь к притолоке, он курил и рассказывал:

— Когда война началась, мы в Монголии стояли. В степи, вот так же в землянках жили. Каждый день нападения японцев ждали. Рыли траншеи, доты сооружали. Противотанковых рвов накопали — сотни километров. Мы рыли, а песчаные бури их засыпали. Ну, дело не в том. Когда немцы к Москве подошли, редко кто из офицеров рапорт не подавал. Все Москву защищать хотели. Я тоже не раз просился. Однажды, улучив момент и минуя прямое начальство, самому комдиву рапорт отдал. За это мне командир полка пять суток ареста отломил. Вот так и шло. Офицеры обучали солдат, рядовых отправляли на фронт, а офицеры — сиди. Новое пополнение обучай. И тут такой случай. Один офицер потерял на ученьях пистолет. Судили, в штрафной отправили. Месяца через четыре получаем от него письмо. Так и так, тыловикам фронтовой привет! Бьет фашистов, из штрафного освободили, скоро звание восстановят. Ну и вот. Чуть позже со мной тоже случилось…

Крючков опять заволновался. Срывающимся от напряжения голосом спросил:

— Товарищ старший лейтенант… вы мне… поверить можете?

— Могу, — сказал Шестаков, сам почувствовав волнение.

От самоуверенности Крючкова, от его дерзкого тона не осталось следа. Он проговорил просительно, робко:

— Поверьте, пожалуйста… С тех пор как себя помню, никого ни о чем не просил. Ну, разве в детдомовской столовой добавки… Так то маленький был. А теперь прошу. Не делайте запроса в полк, где меня судили. Пожалуйста.

— Брось папиросу в печку, — сказал Шестаков, заметив, что окурок жжет Крючкову ногти. И добавил посуровевшим голосом: — Никого никогда не просил, значит в людей не веришь. И теперь можешь не говорить о своей тайне. Если сомневаешься, что тебе поверят.

— Да как же не говорить? — заторопился Крючков. — Ведь пистолет-то я не терял. На крыше своей землянки его зарыл. А потом, из штрафного, послал письмо командиру полка. Пистолет нашли в сохранности… Вот. Сделаете вы запрос, укажете адрес, и меня хлоп — назад в Монголию. И получится — штрафной зря, все зря…

— Вот оно что! — удивился Шестаков.

— Это точно! — подхватил Крючков. — Полк наш на старом месте, и полковник тот же. Недавно письмо получил. Дружок верный в Монголии, офицер. Так он меня намеками предупредил. Командир полка разъярился, когда мой пистолет нашли. Тут же бумагу послал куда надо. Чтоб меня, как осужденного без состава преступления, вернули к месту службы. Но, видно, след потеряли. А все равно жду как на иголках… К пушке привык, артиллерия нравится. И дернула меня нелегкая командиру полка письмо тогда послать! Такой характер дрянной — знай, мол, наших. А ведь все аккуратно можно было сделать. Попросить бы дружка, и нашел бы он тот пистолет невзначай будто.

— Да, загадку ты задал, Аркадий, — вздохнул Шестаков и задумался.

Подумать было о чем. С одной стороны, следовало сообщить в полк, где разыскивают без вины осужденного Крючкова, добровольно замаравшего свою биографию, лишившегося офицерского звания. С другой стороны, вот он, живой человек, прислонясь к притолоке, ждет своей участи. Он доверился. Иначе ведь мог сказать, что забыл номер полевой почты, мог дать номер неверный. Он не пошел на это. Хотя в тот момент полагал, что сведения нужны для заведения нового «дела». Он доверился, он просит… Ну, отправить его в прежний полк — будет ли он там хорошим офицером? Сомнительно. Ну, а здесь?

— Здесь должен быть! — вслух сказал Шестаков и встал с топчана. Шагнул к Крючкову: — Пусть будет по-твоему, Аркадий! С запросом подождем. Служи здесь. Как следует. Все, что я смогу, сделаю. Может, сперва будешь командовать орудием. Потом об офицерском звании похлопочем. В артиллерии-то как? Силен?

— Пушку знаю. Приборы тоже. Уставы осилю.

— Хорошо. Только еще вот что, — Шестаков впервые улыбнулся, — ты, Аркадий, с товарищами будь помягче, подушевней. А с начальством не задирайся. Иначе трудно мне будет за тебя хлопотать. Вот. Если ты все сказал, можешь идти. Всего доброго.

— Спасибо… Алексей Иванович, — тихо проговорил Крючков. Он даже забыл лихо повернуться и козырнуть. Спиной надавив на дверь, неловко вышел.

За свое двухмесячное пребывание в армии Шестаков все сравнивал. Он сравнивал теперешних солдат и офицеров с теми далекими товарищами, с которыми в молодости воевал против Деникина. Много воды утекло с тех пор, многое изменилось. И техника, и оружие, и воинские чины — все другое. Субординация жестче стала. Чтоб рядовой солдат обратился, скажем, прямо к командиру полка, поговорил две минуты лицом к лицу — куда там! Рапорт подай. Жди, пока от отделенного дойдет твоя просьба до полковника. Ого! Пес с ней и с просьбой-болячкой, только бы рапорт тот не составлять. Прежде не так было. Проще, прямей было. Это очень в глаза бросалось при сравнении. И без привычки. А как попривык немного, стал сравнивать с другого бока. Не плохое стал к прошлому примерять, а хорошее. И тогда выходило — хороших людей много. Только люди такие не выпячиваются, в глаза не лезут. Их разглядеть надо. Уловить надо доброту людскую.

А Крючков? Хороший он человек или плохой?

После ухода Крючкова Шестаков сидел за столом в землянке. Перед ним тетрадка: надо приготовиться к политзанятиям с офицерами и сержантами. О международном положении. Но вопрос-то главный один: откроют союзники второй фронт или нет? Союзнички… Капиталист капиталистом и останется. Но сейчас это подчеркивать не следует. Помягче надо. А как?

Шестаков попробовал припомнить, как об этом писалось в его районной газете, редактором которой он был. А никак не писалось. Перепечатывали подходящие статьи из центральных газет. И все.

И теперь Шестаков перечитал последние газетные вырезки. Но так и не обмакнув пера в пузырек, приподнялся. На полке, подвешенной к земляной стене доске, лежали стопкой книги. Тонкие и потолще, в простеньких картонных переплетах — сочинения Ленина. Дома и в редакции остались тома, изданные позже, добротные, красивые. Но, уходя на фронт, Шестаков взял с собой старые книги. Они полегче, а главное — в них продумано каждое слово. Здесь пометка на полях, подчеркнуты абзацы, строчки. Здесь Шестаков не только знал, где и что напечатано, но и часто припоминал, когда и почему он делал пометки. Ведь многие брошюры Шестаков носил в мешке, когда воевал на деникинском фронте. Цитаты тогда не выписывали: с бумагой, с карандашами было туго. Да и не принято было — слово, задушевную беседу выше бумажки ценили.

Вот и вспомнилась молодость. В походах, в боях. На коротких привалах, у костров учились жить. Зажав винтовку между колен, приобщали командиры и комиссары бойцов к правде. Единственной, большевистской. И тут же, у костра, неграмотным показывали печатные буквы, учили рисовать свою фамилию.

Потом годы работы в деревенской школе. Сам заведующий, сам учитель. От Рязани сто километров. Тихая была жизнь, глуховатая. Шестаков обрадовался, когда секретарь райкома предложил ему в тридцать пятом году освободившуюся должность редактора. Районный городок маленький, а все-таки не деревня с тремя десятками дворов. И газета — это уже причастность к жизни всего района. Еще годы прошли — семья, появился и опыт редакторства. Работа определилась. Большая политика — из центральных газет. Жизнь района — проверить, выверить, согласовать с секретарем райкома. Умный, лобастый был секретарь. Сколько приносил к нему Шестаков писем, поступавших в редакцию. И все их секретарь читал. Разбирался, помогал, делал, что было в его власти. Со временем Шестаков изучил свой район, узнал людей. Он уже реже стал ходить к секретарю райкома за советом. Но все-таки знал, что в случае нужды будут и совет и помощь. И тут — война. Никто не думал, что воевать годы придется. Надеялись разгромить врага «малой кровью, могучим ударом». А вот второй год войны доходит… И сидит Шестаков в землянке, Ленина читает, конспект составляет, а в нескольких километрах от него фашисты. Фронт. Он все покровы срывает, высвечивает человека до последнего донца. На войне за любую фальшь, за ошибку расплата одна — кровь и жизни людские…

Чуть позже Шестаков собрал конспект, брошюры Ленина, все сложил на полке в аккуратную стопку. За стопкой книг спрятанный на день стоял будильник. Шестаков сверил его по карманным часам — точно. Стал надевать шинель. Прикидывал в уме, что скажет командиру дивизиона, если тот вернулся с наблюдательного пункта. Кое-что все же сделано. Повзводно налажены политзанятия, боевые листки в батареях выпущены, пополнение разместили. С кухнями уладилось. В дивизию надо идти: двух взводных и фельдшера просить. По телефону обещали прислать, но уже неделя прошла. Если фельдшера на днях не пришлют, то надо самому о походной бане позаботиться.

Шестаков вышел из землянки. Пришлось спуститься в траншею: накануне прилетали вражеские самолеты-разведчики, и всему личному составу опять было сделано строгое напоминание — днем по открытой местности передвигаться только по траншеям. Лишь за землянками третьей батареи, где начиналась полоса кустарника, тянувшаяся вдоль позиций дивизиона, Шестаков вылез из хода сообщения и направился по тропинке к штабу. Прямо в лицо дул северный ветер. Небо впереди, над оврагом, и еще дальше, над лесистой высотой, все плотнее затягивалось белесыми облаками. Но хотя день был холодный и пасмурный, в воздухе чувствовалась влага, и в ней задышали запахи надвигающейся весны. Стоит перемениться ветру, и весна вступит в свои права.

У штабной землянки вразвалочку прогуливался часовой. Вид независимый, винтовка под мышкой, как дробовик у охотника. Значит, командира дивизиона в штабе нет. Если бы он там был, часовой стоял бы как гвоздь, винтовка у ноги. Это Шестаков знал и, не заходя в штаб, пошел в землянку Костромина.

Капитан сидел в шинели за столом, шапка на затылке, что-то чертил на листе бумаги и объяснял трем бойцам, тесно, плечом к плечу склонившимся над чертежом.

— Присаживайтесь на топчан, товарищ старший лейтенант, я сейчас, — сказал капитан, не здороваясь (они мельком виделись утром), и опять к бойцам: — Так размеры запомнили? Каркасы сделать прочно. Брезент натяните туго и покрасьте черным, сажей, что ли.

— А кресты намалевать? — спросил один из бойцов.

— Малюйте. Будут, как заводские. — Капитан взглянул на часы, сдвинул шапку на лоб. Сказал: — Сейчас шестнадцать тридцать. В Двадцать ноль-ноль чтоб шесть штук были готовы. Доложите мне. Материалы у старшины. Все.

Бойцы ушли.

— Плотники и столяры, — подмигнул капитан, повернувшись вместе со стулом к Шестакову. — Пошли макеты танков мастерить.

— Так стрельбу разрешили? — спросил Шестаков, догадавшись о причине веселого настроения командира дивизиона.

— Разрешили наконец-то. И на снаряды не поскупились. Вот только район стрельб далековат. Но ничего. Орудия вывезем ночью. Вы побудьте тут. Все командиры батарей и взводные останутся тоже на своих местах. Возьмем только три орудия, по одному с батареи. А расчеты должны отстреляться все. По очереди. На моем наблюдательном пункте будет находиться комбат один. Понимаете, в случае чего эти три орудия немедленно должны вернуться на огневые.

Капитан закурил, энергично чиркнул зажигалкой. Заправил под шапку выбившуюся прядь светлых волос, спросил, щурясь от дыма:

— Ну, а у вас что нового?

— Да особенного ничего. Надо бы мне по делам в дивизию сходить.

— После стрельб. Сейчас нельзя, — сказал Костромин. И опросил опять: — А вообще-то как работается? Как настроение людей?

— Настроение бойцов неплохое. Вообще. А в частности стараюсь вникать. Трудные они иногда, эти частности…

И Шестаков коротко рассказал о Крючкове, умолчав, однако, о том, что тот сам себе подстроил штрафной. Капитан выслушал рассеянно, думая о предстоящих стрельбах. Взглянув на часы, спросил:

— Даже если окажется, что Крючков о себе не врал, что он действительно был офицером, ну и что тогда?

— Как что? Надо хлопотать о возвращении ему офицерского звания.

Капитан весело рассмеялся.

— Изумительный вы человек, Алексей Иванович! Ну кто, кроме вас, мог бы прийти к такому решению? Крючков в дивизионе без году неделя, грубит командиру батареи, даже вам, глушит спирт, а вы ему — чин офицера! Да этого Крючкова в ежовых рукавицах держать надо.

— По-видимому, уже держали, — тихо сказал Шестаков. — Но после всего, разжалования и штрафного, сержант хранил в вещмешке свою офицерскую форму… И я верю: не ради хвастовства только. Может, несколько дней назад, расставаясь с формой, он расстался со своей мечтой? И художества его, может, оттого, что он не на своем месте?

— Не знаю, не знаю, — проговорил капитан, загасив о каблук папиросу и опять взглянув на часы. Он торопился. Целую неделю он добивался разрешения на стрельбу по макетам танков. Снять даже два-три орудия с позиций — на это начальство шло неохотно. Но разрешение получено, и капитан был доволен. Хорошее настроение — вещь чудесная, но оно иногда делает человека чуточку прямолинейным, склонным к скорым решениям и поспешным выводам. Именно поэтому дружеским и полушутливым тоном капитан сказал своему заместителю:

— С Крючковым этим что-то у вас не то, товарищ старший лейтенант. Переутонченно как-то. Не обижайтесь: по-штатски. Психологизм на фронте, как бы это сказать…

Капитан сделал паузу, подыскивая нужное слово. Но так и не нашел его — вернее, забыл закончить свою мысль. Шестаков, этот пожилой, штатской внешности человек, который старался не проронить слова, когда речь шла о «чистой» артиллерии, вдруг преобразился. Морщины на лбу сломались, стянулись к переносью. В сузившихся глазах мелькнул колючий огонек. Резко поднявшись с топчана, Шестаков проговорил:

— Не психологизм, а психология нашего человека, бойца. Пушки и фронт — это тоже для людей, ради их будущего… Вам теперь некогда, я зайду после.

И ушел, без стука прикрыв дверь. Капитан встал со стула. Глядя на дверь, поправил шапку. «Ого! — подумал он. — Вот это разговор. И, видно, будет продолжение». Подумал без всякой обиды на своего заместителя, скорее с досадой на себя. «Не надо было коситься на часы, сказать бы просто, что тороплюсь в район стрельб. А то поучать вздумал походя. Нехорошо!»

Вошел Громов, доложил, что разведчики и радист ждут в штабе. Капитан пристегнул к ремню полевую сумку, вышел за Громовым из землянки.

В два часа ночи три орудийных расчета были подняты по тревоге. В темноте, по намеченному заранее маршруту, машины вывезли орудия в район стрельб. До рассвета были закончены земляные работы. Хотя в этом районе мирных жителей не было, капитан все же выслал с юга и с севера по наблюдателю с красными флажками. Метрах в семистах перед орудиями тянулось болото с порослью чахлых березок, с сухим камышом. Удобное место: если снаряд пойдет выше, он плюхнется в болото. Ближе к орудиям было ровное поле с редкими кочками.

В восемь часов утра, после завтрака и короткого отдыха капитан подал команду «К бою!». Расчеты бросились из укрытий к орудиям. Стрелять первым имел право тот расчет, который покажет наименьшее время в выполнении команд «К бою!» и «Отбой!». Капитан с часами в руках обходил орудия, записывал результаты. Все три расчета в нормативы уложились, но первый и второй показали одно и то же время — секунда в секунду. Можно было начинать, но капитана позвали к телефону. Сержант-наблюдатель доложил, что у водителя не ладится: при заезде тяжелая проволока цепляет за землю, и макет танка от рывков опрокидывается. Капитан велел заменить проволоку телефонным кабелем.

Подойдя к первому орудию, капитан обратил внимание на наводчика, рослого, атлетически сложенного сержанта с чуть выпуклыми нагловатыми глазами. Наводчик, прислонясь к щиту орудия, вместо того чтобы хлопотать, как другие, у панорамы, потешал бойцов каким-то анекдотом.

— Что это за балаган? Как фамилия? — спросил капитан, закипая от гнева.

— Крючков, наводчик первого орудия первой батареи, — доложил сержант, небрежно взяв под козырек.

— Почему не готовишься к стрельбе?

— На ловлю едут — собак не кормят, товарищ капитан. Их надо кормить заранее, — ответил Крючков, глядя в глаза командиру дивизиона.

Капитан опешил. Несколько секунд он молчал, не отводя взгляда от лица Крючкова, и вдруг понял, что кричать не надо.

— Хорошо. После стрельб поговорим, — сказал он спокойно. — А стрелять вы будете последним.

Когда капитан шел к соседнему орудию, он расслышал слова Крючкова: «Вот, значит, я и говорю ей: „Радость моя, Машенька!“ А она…»

«Нет, каков мерзавец! Ну погоди, после стрельб я тебе зачту и собак, и Машеньку, и еще кое-что», — подумал капитан, вспомнив свой недавний разговор с заместителем по политчасти. Он поднес к глазам бинокль, проследил, как движется теперь макет. Хорошо. Плавно.

Стрельбу начало второе орудие. Пробный снаряд попал в цель. Но из трех зачетных только последний угодил в макет. Удовлетворительно. Третьему орудию не повезло: пробный снаряд — мимо. Это значило: час тренировки в наводке по игрушечному макету, который боец возил на веревке перед орудием.

Последним стрелял Крючков. По команде он взял нужное упреждение. Макет двигался быстро, под углом в сорок пять градусов. Ведя перекрестие панорамы впереди «танка», чтоб как можно точнее выдержать упреждение, Крючков исчерпал возможности поворотного механизма и дал знак пальцем пожилому бойцу — прави́льному. От волнения тот сделал слишком большой доворот. Крючков стал лихорадочно вращать маховик в обратную сторону, опасаясь, что макет остановится у границы полигона до выстрела. Это было бы равносильно промаху. И Крючков выстрелил. Мимо!

— Прекратить стрельбу. На тренировку! — приказал капитан, стоявший у орудия. И хотя он видел, что виноват в промахе прави́льный, не удержался, добавил: — Это вам не про Машеньку рассказывать!

Крючков, закусив губу, опять сел за панораму.

Отправляя отстрелявшийся расчет в расположение дивизиона, капитан слышал, как Крючков распекал прави́льного:

— Ты что, за прави́лом стоишь иль за сохой? Куда ты к черту махаешь, коли я тебе мизинцем показываю? А ну, снохач-неудачник, садись за панораму, я тебе покажу, что такое большие и что такое малые деления!

Пожилой боец, растерявшись от праведного гнева Крючкова, покорно сел за панораму, а Крючков встал на его место.

— Наводи перекрестие в передний срез «танка» и следи за мной, — приказал Крючков. — Я из вас всех наводчиков сделаю! Мне чтоб орудием, как ложкой, владеть, ясно? Распустили вас тут без меня!..

Уже прибыли на смену ушедшим два других расчета, через час и они отстрелялись и построились, а Крючков все преследовал стволом своего орудия «танк» на веревочке и щелкал спусковым механизмом. Боец, бегавший метрах в двадцати со своей игрушкой-макетом, спотыкался от усталости, с прави́льного катился пот. Крючков тоже устал, но не подавал виду и не оборачивался, когда командир дивизиона проходил мимо. Только за десять минут до стрельбы капитан, словно вспомнив, наконец, о существовании первого орудия, велел прекратить тренировку и отдохнуть. Бойцы уселись кто на лафет, кто на край ровика, откинув в сторону мерзлые комья земли. Закурили. Время подвигалось к полудню. В просвет между облаками проглянуло солнце, с минуту грело по-весеннему сильно. Скрылось опять. Крючков курил, глядел на чахлые березы на болоте, о чем-то думал. Бойцы, привыкшие к его балагурству, поглядывали на него с удивлением.

Бросив недокуренную самокрутку, Крючков поднялся с лафета. Сказал неожиданно дружеским тоном бойцу-прави́льному:

— Ты, главное, не горячись. Работай, как всегда, — и порядок.

И вот команда: «В укрытие!» Через минуту: «К бою!» Орудие изготовилось к стрельбе. Крючков у панорамы. Он заметно побледнел, губы плотно сжаты. И тогда капитан, стоявший рядом с командиром орудия, сказал также неожиданно для всех:

— Спокойно, Крючков. Не волнуйся.

— Не привык к таким тонкостям, — не отрываясь от панорамы, проговорил Крючков. Он солгал из гордости, по привычке возражать, с досады на себя, что не сумел скрыть волнения. Не сумел! И из-за чего волноваться? Из-за этого жалкого подобия танка на полозьях из сырых берез, с кое-как намалеванным белым крестом на грязной парусине! Подумаешь, учебная стрельба. Как будто Крючков не видел настоящего боя…

Команда подана. Макет двинулся под острым углом от правого красного флажка к левому. Выдержать упреждение и стрелять. А волнение не прошло. Крючков медлит, оценивает расстояние между перекрестием панорамы и белым крестом на «танке». И вдруг с предельной ясностью врывается мысль: промахнуться нельзя! Иначе все они правы. Все, кто считает Крючкова ни на что не пригодным. И тогда — прощай артиллерия…

«Танк» набрал скорость. Волнение сменилось злостью. Уверенный, небольшой доворот. Выстрел.

Снаряд попал в полозья, и макет упал. Пока его налаживали, Крючков проверил, не сбились ли установки. Передохнул. От волнения не осталось следа, холодная сосредоточенность.

При втором заезде снаряд Крючкова пронизал брезент макета возле белого креста.

— Хорошо! — сказал командир дивизиона, наблюдавший за стрельбой. — Третий снаряд можно сэкономить. Хотя нет. Надо попробовать. Очень интересно…

Он подошел к телефонисту, поддерживавшему связь с наблюдателем и водителем-буксировщиком, сказал возбужденно-весело:

— Движение макета — фланговое. Скорость — сколько выжмет водитель!

Крючков, уже как всегда самоуверенный, с беспечной улыбочкой выслушал распоряжение капитана. Крючков был доволен: к нему проявили интерес. Ему давали особое, не как всем, задание. Давали возможность отличиться. А отличаться надо всегда по-своему!

Стрельба по танку при строго фланговом движении и при скорости в сорок-пятьдесят километров — дело трудное. Скорость, а значит и упреждение, командир орудия определяет на глаз. Наводчик выдерживает упреждение тоже на глаз, на свой. Вероятность ошибиться увеличивается. Крючков решил положиться на себя: он сам определит и выдержит упреждение.

«Танк» двинулся от правого флажка к левому. Водитель быстро увеличивал скорость. Команда. Крючков дал знак прави́льному, еще, еще. Ствол орудия намного опередил движущийся макет. Больше, чем надо. Это ясно всем. Но Крючков, вместо того чтобы довернуть ствол поворотным механизмом навстречу «танку», поворачивает его еще влево, почти к самому флажку. Нелепость! Командир орудия взглянул на капитана: не прекратить ли стрельбу? Но капитан смолчал.

Крючков шел на риск. Он навел перекрестие панорамы в большую кочку. По его расчетам «танк» должен был пройти возле кочки, задеть ее. И Крючков ждал. Он знал, если упустит момент выстрела, времени для нового доворота не будет: флажок рядом…

Выстрел всем показался неожиданным, хотя его ждали затаив дыхание. Кочка на мгновение вспухла, взлетела вверх вместе с обломками макета.

Крючков, стоя у панорамы, сказал с наигранным сожалением:

— Жаль, хороший был макетик. — И, вздохнув, добавил в оправдание: — Что поделаешь, уважаю обычай: выпив вино — бокал об пол.

Капитан искоса взглянул на наводчика, не сказав ни слова, направился к соседнему орудию. Он уже разгадал трюк Крючкова. По «танкам» стреляли с фугасным взрывателем, чтобы снаряд, пронизав легкую парусину, не успел взорваться и уничтожить макета. Крючков же умышленно вогнал снаряд под «танк» в кочку.

«Дерзкий тип!» — все еще с неприязнью подумал Костромин о наводчике. Но тут же сказал самому себе: «Э, брось! У тебя не детский сад. Стрелял Крючков превосходно. И этот трюк… Какая выдержка, какой глазомер! Уловить момент, когда макет коснется кочки».

Чуть позже Костромин объявил расчету первого орудия и лично Крючкову благодарность за отличную стрельбу. Проследив взглядом, как командир орудия повел бойцов на огневые позиции дивизиона, Костромин во второй раз за сегодняшний день вспомнил своего заместителя по политчасти: «А ведь он без стрельбы учуял что-то в Крючкове. Вот тебе и „штатский“. Нет, пусть действует, как знает. Лишь бы на пользу делу. А воевать нам всем вместе».

Сразу после стрельб Шестаков побывал в штабе дивизии. Со взводными велели обождать — офицеров пока нет. А фельдшера обещали. Обещанного тоже три года можно ждать, и Шестаков настоял в отделе кадров, чтоб дело решили при нем. Позвонили в медсанбат. Договорились. Сказали точно: завтра фельдшер будет.

Еще дела были. В политотделе Шестаков получил брошюры, центральные газеты. Чистой бумаги выпросил, пузырек туши и даже рулон ватмана. Командир дивизиона просил, для планшетов. Ватман натянуть на планшет — дело тонкое. Шестаков видел один раз, как это разведчики делали. Водой бумагу мочили и вздыхали: «Эх, яйцо бы сырое!» Белок яйца для этой цели — нет ничего лучше. И Шестаков — удобно, неудобно — зашел в штабную столовую. К счастью, повар когда-то в артиллерии служил. Узнав, что к чему, дал три сырых куриных яйца. Доволен будет командир дивизиона!

Никаких попутных машин Шестаков дожидаться не стал. Пешком вернулся в дивизион.

И на другой день к артиллеристам действительно прибыл фельдшер. Даже не фельдшер — врач. К тому же женщина.

А после обеда в подразделениях стало известно, что «докторша» уже принимает. Среди однообразия солдатских будней появление женщины, по слухам молодой и красивой, было значительным событием. Тотчас же нашлись желающие не столько подлечиться, сколько взглянуть на нее.

Крючков, подшив свежий воротничок и тщательно побрившись, первым обратился к старшине:

— Разрешите отлучиться на полчасика до санчасти?

Старшина, невозмутимый украинец, спросил, растягивая слова:

— А чего ты там забыл? Санчасть — она и санчасть, а ты, сержант Крючков, сам по себе.

— Как это сам по себе? — вскинулся Крючков. — Может, у меня к этому случаю чирей как раз подоспел. Гляди!

Крючков расстегнул ворот гимнастерки и показал лиловый фурункул величиной с голубиное яйцо.

Старшина ухмыльнулся и развел руками:

— Вот уж Крючок, он Крючок и есть — ему везде зацепка. Пес с тобой, иди, а то помрешь — отвечать придется.

Нашлись и другие больные. Пожилой казах, у которого в суставе опухла нога, заряжающий третьего орудия с нарывом на пальце. Остальные просто так, сослались кто на рези в животе, кто на кашель и насморк.

— Будешь старшим, — сказал старшина Крючкову. — И смотри, чтоб все как следует!

— Слушаюсь, чтоб все как следует! — козырнул Крючков и рявкнул в сторону своих попутчиков: — Выходи строиться, богадельня!

Сначала шли по траншее гуськом. Разговаривать было неудобно, и от этого больше всего страдал Крючков. Несмотря на запрет ходить днем по открытой местности, он, дойдя до лощины, велел всем вылезть из траншеи. Пошли толпой, и тут Крючков дал волю своему красноречию.

— Чирей — плевать, — начал он. — Главное, братцы, люблю медичек. Это такой народ — словами не расскажешь. Их чувствовать надо и благоговеть. Когда я сделаюсь министром финансов, я прикажу им прижизненный памятник отлить из чистого золота. Ей-ей, не поскуплюсь! А чтоб бюджет не трещал, накину налог на старых дев и холостяков.

Один из молодых бойцов, тот, что жаловался старшине на рези в животе, повернул к Крючкову веснушчатое лицо, робко спросил:

— А что ж в них особенного, товарищ сержант, в медичках-то?

— Ну, это малолетним знать не положено.

— Какой же я малолетний, коли в армии служу? — обиделся солдат.

— Ничего не значит. Твой наивный вопрос позволяет заключить, что по умственному мужскому развитию ты дите. Понял? И не перебивай старших. Так вот я и говорю, — продолжал Крючков как ни в чем не бывало, — что же в них особенного, в медичках? Все особенное! Душевность, чуткость, понимание естества. Нет, и не отговаривайте, памятник я им поставлю. А если по каким-нибудь посторонним причинам я не выбьюсь в министры, то отблагодарю их после своей смерти.

— Это как же? — не утерпел все тот же веснушчатый боец.

— Очень просто. Как почую кончину, напишу завещание своей супруге — подарить мое тело анатомическому театру, и пусть там из этого дара сделают приличный скелет для учебных целей. Водрузят меня в светлой уютной аудитории мединститута, и начну я честно служить науке. Профессора найдут во мне самого добросовестного и бесстрастного слушателя. Ученые хрычи, читая лекции, будут искоса кивать в мою сторону, ссылаться на меня, как на непреложный авторитет. По необходимости. А вообще-то мой бравый вид и военная выправка будут противоречить их согбенным фигурам. Ну, а в перерыв, братцы мои!.. Студентки ощупывают меня своими стерильно-нежными ручками без всякого стеснения; вполне на законном основании я подслушаю все их разговорчики и проникну в их сердечные тайны. В общем сплошной праздник! Кругом юность, улыбки, благоухание духов с примесью эфира… А там, глядишь, вечерком забежит в пустую аудиторию какая-нибудь заблудившаяся студенточка и, жуя булочку, с восхищением посмотрит на меня и вздохнет: «Эх, какой это был статный мужчина! Теперь уж не то!» Жаль только, что мне ей подмигнуть будет нечем!

— Ох, и пустозвон ты, Аркашка! — сказал боец, у которого нарывал палец, и, усмехнувшись, сплюнул в сторону.

— Не говорите загадками, коллега, — вежливо заметил Крючков и тут же спросил: — Скажи, кто после смерти мог найти свое место в жизни? Вот то-то! А я найду. Приоритет здесь мой — и баста! Его никто не отнимет, как, например, сняли с меня высокий чин «младшего».

— О чем бы ни врал, а к чину своему вернется. Смотри, о медичках не забудь!

— Э нет! Забыть их никак нельзя. Покуда, значит, восстанавливали мое драгоценное здоровье, растраченное в боях за Родину, насмотрелся я на них, голубушек, во всякое время суток и полюбил навечно. Сыновнею любовью, как сказал поэт. Конечно, кто в наше время не грешен: были и поцелуи, и вздохи при луне, и прочее такое. Но в их положение легко войти: мужчина я видный, нос у меня греческий, деликатности разные и дамское обращение я постиг. Ну и тяготели, льнули, значит. Дай бог, чтоб вам во щах столько тараканов попало, сколько на моем веку красивых женщин встречалось.

Пожилой казах, припадавший на больную ногу и всю дорогу молчавший, поскольку плохо понимал по-русски, вдруг опросил:

— Кто эта тыр-кан? Объясняй, будь добра.

— Сам ты тыр-кан! — попробовал отделаться Крючков от любопытного казаха.

Но тот не отставал и, заглядывая в лицо Крючкова, повторил:

— Объясняй!

И тот стал объяснять.

— Та-ра-кан — это насекомое, как вот, например… верблюда знаешь?

— Верблюд знай, — обрадовался казах.

— Отлично! Если уменьшить это животное, скажем, в пятьдесят тысяч и одну десятую раза, получится искомый таракан, впрочем по форме выйдет блоха. Понятно?

— Не понятно, — сказал казах. Увидев, что солдаты хихикают, он заподозрил подвох и заговорил с обидой, коверкая слова:

— Говоришь — понимай надо. Товарищ не понимай — объясняй надо. Смеешься — плахой товарищ, нехароший человек.

— Можешь не продолжать, — перебил его Крючков. — Уже дошло, осознал. Сам политзанятия вел, когда пребывал в высоком чине «младшего». Да ты не дуйся. Чего нам с тобой делить? Из претендентов на руку и сердце докторши я тебя исключаю заранее: внешность твоя, извиняюсь, не подходит. Тут, брат, закон железный! А что касается таракана, то, клянусь египетскими пирамидами, полиглота из тебя или там энтомолога все равно не выйдет. Так что все в порядке, друг степей! Пошли!

Казах, напряженно и подозрительно выслушав Крючкова, мотнул головой и, что-то забормотав про себя, пошел быстрее. Остальные, тоже замедлившие шаг на время разговора, последовали за ним.

Крючков, наверстывая упущенное время, торопился посвятить своих спутников в тайны покорения больших и малых крепостей среди медперсонала в госпиталях и санбатах:

— Случалось, не скрою, какая-нибудь сестричка или прочая единица из младшего персонала никак не хотела оценить моих достоинств. Да. Изведешься весь, ночей не досыпаешь, вкус к лекарствам пропадает, и они на организм обратное действие оказывают, а она — ноль внимания! Только улыбается и плечиками пожимает: не понимаю, мол, какими вас еще медикаментами кормить! Вот тогда, как говорят хирурги, идешь на крайнее средство. Изловчишься и без всяких предисловий влепишь поцелуй в насмешливые губки. Как полагается, расплата наступает сразу, без волокиты. И должен вам заметить, чем затрещина звонче — тем лучше.

— А совсем бы тебя какая пристукнула — еще б лучше было, — вставил солдат с больным пальцем.

— Это вы зря, коллега, да и не в том речь. Тут тактический маневр — и ничего больше… После, значит, оскорбления действием с ее стороны должно прийти раскаяние, а за раскаянием — жалость… А коли женщина пожалела — это, считай, что сценарий готов. Дальше главное — игра артиста. Ну и играешь в меру своих способностей. Лежишь на койке ни жив ни мертв, глаза печальные, со слезой, в потолок заведены. Голос у тебя — тьфу, дьявол, даже самому не верится! — делается каким-то минорно-воркующим, а вместо пауз — вздохи: вроде бы сожалеешь, что не совладал ты давеча со своей страстью. От пищи, если, конечно, есть в тумбочке тайные припасы, рекомендуется отказываться напрочь. Чем больше жертв — тем желанней победа! Пройдет так день-два, значит, глядишь, во время ночного дежурства и присядет к тебе на койку она: «Скажи, Аркаша, отчего ты такой странный?» Тут надо вести рассказ жалостный, больше напирать на одиночество, на разбитые надежды и тому подобное. Во время рассказа не забываешь, конечно, поглаживать ее ручку вроде бы так, между прочим.

— А дальше? — спросил, замирая от любопытства, молодой солдат с «резями» в животе.

— Что ж дальше? Дальше последний штрих, как говорят художники, и картина оживет. Вот был у меня случай, еще в финскую… — начал было Крючков, но, глянув вперед, с сожалением сказал:

— Доскажу потом, а сейчас мы, кажется, у цели… Свистать всех наверх!

В прихожей санчасти их встретил санитар-бурят неопределенного возраста. Собственно, он только повел глазами в сторону вошедших, но не поднялся от печки, у которой лежал на земляном полу, флегматично поглядывал на тлеющие угли и посасывал крохотную трубочку.

— Привет доктору медицины! — приветствовал его Крючков. — Что нового в академии наук?

Санитар никак не ответил на приветствие.

— Доложи врачу, что прибыли на прием. — Ее нету, — сказал, наконец, бурят.

— Как нету?

— А так. Ушла.

— Будем ждать, — решил Крючков. — Рассаживайся, убогие, закуривай.

Когда все расположились на полу вокруг печки, Крючков обратился к санитару:

— А что, ученая голова, в каком чине твой шеф?

Трубочка у бурята была маленькая, величиной с наперсток. Она требовала к себе постоянного внимания. После нескольких затяжек бурят выколачивал ее о полено, доставал из кармана ватных штанов засаленный кисет, порывшись в нем, извлекал щепотку махорки, осторожно заправлял трубку, доставал щепочкой уголек из печки, клал на махорку и опять начинал раскуривать, после чего убирал кисет в карман. Через пять минут вся процедура с неумолимой точностью повторялась снова.

— Э, да ты, брат, философ! — воскликнул Крючков, так и не дождавшись ответа на свой вопрос. — Так какой же у нее чин все-таки?

— Старший лейтенант. А что?

— Нда-а, — разочарованно протянул Крючков. — Это зачем же старший? С нас бы и младшего хватило.

— А это ты ее опроси, — сказал санитар, доставая кисет из кармана, и, покосившись на Крючкова, добавил: — Коли она с тобой говорить захочет.

— А ты свои мысли вслух не отрыгивай! — вскипел Крючков. — Подумаешь мне, фельдъегерь нашелся! Лорд — хранитель печати!

Столь ценный совет Крючкова пропал впустую, потому что и без того санитар снова занялся своей трубочкой и не обращал на Крючкова ни малейшего внимания. Среди всеобщего молчания снаружи послышались шаги, скрипнула дверь, и в землянку вошла она.

— Встать! Смир-р-на! — гаркнул Крючков так, словно перед ним был полк, построенный в две шеренги.

— Товарищ старший лейтенант медицинской службы, группа бойцов из отдельного артиллерийского дивизиона прибыла в санчасть для амбулаторного лечения. Докладывает сержант Крючков!

Мысленно подготавливая этот напыщенный и пространный доклад, Крючков рассчитывал на то, что старший лейтенант прервет его, скажет «Вольно!» и улыбнется. Таким образом первый контакт будет установлен и нужный тон найден. Но напрасно Крючков во время рапорта «ел глазами начальство». На молодом лице ее не было ни подчеркнутой строгости, ни намека на фамильярность. Она сказала четко, ровно:

— Здравствуйте, товарищи! — И, открыв фанерную дверь в такой же фанерной перегородке, прошла в другую половину землянки.

Бойцы многозначительно переглянулись. Пожилой казах стоял и чему-то улыбался, и без того узкие глаза его превратились в щелки.

Крючков с рвением стал наводить порядок, которого и без того никто не нарушал. Отдавая шепотом приказания, он косился на фанерную перегородку.

— Тебе, с пальцем, как трудному, уступаю — пойдешь первым. Ты, — Крючков ткнул пальцем казаха, — пойдешь за мной. Между прочим, симулянты — в хвост!

— За тобой не желай! — отрезал казах, помня обиду.

— Молчать, тут лечебное учреждение! — зашипел Крючков, вращая белками глаз.

— Зачем молчать? За тобой не желай! — уперся казах.

— Черт с тобой, иди вторым! — сдался Крючков, потому что за перегородкой послышались шаги. Все же он успел мотивировать свою капитуляцию: — Иди, мне же лучше, метод контраста, так сказать…

Открылась дверь, и доктор, уже в белом халате, отчего лицо ее казалось еще моложе: позвала:

— Кто ко мне, прошу!

Боец с нарывом на пальце быстро снял полушубок и пошел первым. На его место тотчас же стал казах, покосившись при этом на Крючкова. Но тот не замечал его. Он, как маятник, ходил из угла в угол, старательно огибая санитара, который все так же лежал у печки и хрипел своей трубочкой.

Ждать пришлось недолго. Вышел боец с забинтованным пальцем, улыбаясь, оглядел всех, сказал: «Порядок!» Не дожидаясь вызова, юркнул в дверь казах. Минут через пять вернулся и он, тоже улыбаясь, спрятал в карман пузырек с лекарством.

Когда Крючков вошел в приемную, старший лейтенант Беловодская сидела за столиком и что-то писала на листке бумаги.

— На что жалуетесь?

— Собственно говоря, — начал Крючков, — у меня фурункул, и жаловаться на него не имеет смысла. Прошу удалить.

— Садитесь.

Сбоку она взглянула на сержанта, и в ее беглом взгляде мелькнуло любопытство. «Ловко прицепился к стереотипной фразе медиков! Действительно, на фурункул или аппендицит жаловаться бесполезно». Выветрившимся, но все еще крепким ароматом студенческих лет пахнуло на Беловодскую. Юмор, веселый и дерзкий, — разве мог без него обойтись студент…

— Можете оперировать без наркоза, — продолжал Крючков, слепо следуя своей старой привычке ни секунды не молчать в присутствии молодой красивой женщины. — Наркоз я не уважаю, как роскошь, расслабляющую дух и волю солдата. Солдат должен быть вынослив, как учил старик Суворов. Да и что такое физическая боль по сравнению с душевными страданиями? Вот у нас в полку был любопытный случай…

Крючков вздрогнул от резкой боли и почувствовал, как что-то горячее обильно потекло у него по шее.

— Что же вы замолчали? Говорите! — послышался за его спиной спокойный голос.

Обрадованный, что она заинтересовалась его рассказом, Крючков, превозмогая боль, продолжал печальную историю об одном влюбленном лейтенанте, которую он не то где-то читал, не то слышал, когда лежал в госпитале. Дойдя до самого захватывающего места, Крючков хотел повернуться, чтоб увидеть лицо слушательницы, но она сама вышла из-за его спины и некстати сказала:

— Все. Можете идти.

Обескураженный Крючков ощупал на шее свежую повязку и встал со стула.

— Лейтенант этот, как вы уже сами догадались, был в страшном отчаянии, — продолжал он по инерции.

— Вы о каком лейтенанте? — спросила она, моя руки в тазике. — Ах да… Вы рассказывали. Простите, но я прослушала. Впрочем, рассказ ваш не пропал зря: рассказывая, вы меньше чувствовали боль.

— Психонаркоз, стало быть? — спросил Крючков, глядя себе под ноги.

— Пожалуй, — согласилась она.

Крючков отлично понимал, что самое разумное теперь — уйти, но он уже не мог совладать со своим характером и сделал последний заход. Шагнув к двери, он вдруг вернулся.

— Извините, доктор, но я совсем забыл… В последнее время у меня что-то с сердцем.

— Что же вы чувствуете?

— Сердцебиение, одышку… Иногда беспричинную грусть…

— Да? Расстегните гимнастерку. — Она с трудом сдержала улыбку: так не шли к этому сильному, красивому парню сердцебиение и тем более грусть.

Крючков опять сел на стул.

Вставив в уши трубочки, она чуть наклонилась к пациенту. То ли от прикосновения к груди холодного блестящего металла, то ли от быстрого взгляда Беловодской Крючков зябко вздрогнул.

Тщательно прослушав все, что делалось в беспокойной груди Крючкова, она сказала:

— Сердце хорошее. Но если вы утверждаете, что бывают сердцебиение и одышка, я дам вам микстуру.

Она подошла к шкафу, сделанному из снарядных ящиков, взяла бутылку с мутной жидкостью и подала ее Крючкову.

— Принимайте три раза в день по столовой ложке.

Крючков не уходил. Она взглянула на него все так же, без насмешки, спросила:

— Может, вам нужно освобождение от работы и постельный режим?

Это было слишком.

— Спасибо. Если уж хуже будет… — сказал Крючков и с глупейшей улыбочкой, за которую он сам себя возненавидел в ту минуту, вышел из приемной.

Беловодская проводила его веселым взглядом. И сразу же нахмурилась.

«Этого еще не хватало! — одернула она себя. — Смешливой девчонкой становлюсь».

Она встала, отодвинув табуретку. Поправила портупею под халатом. Приоткрыв дверь в прихожую, сказала громче, чем нужно:

— Следующий!

Но следующего не оказалось. Солдаты с «резями в животе» и с кашлем предпочли врачу не показываться и потянулись к выходу.

Когда отошли от санчасти, казах забежал вперед Крючкова и, затаив хитрость в узких глазах, заговорил:

— Ай-ай, какой ха-ароший женщина! Ба-аль-шой бутылка давал! Лекарство пить будешь, зда-аровый, умный будешь…

— Что мелешь? Какая бутылка?

Тут только Крючков заметил, что в руке бережно несет бутылку с микстурой. Сверкнув на казаха глазами, он размахнулся и хватил бутылку о подвернувшийся камень.

— Ай-ай, зачем добро портишь? — начал казах, но Крючков так тяжело посмотрел на него, что тот предпочел отложить разговор.

Несколько минут все шли молча. Но Крючков не терпел молчания и, тряхнув головой, заговорил, как бы рассуждая вслух с самим собой:

— Отливку золотого монумента медперсоналу придется поставить на консервацию. Налог на старых дев — вещь опасная, взбунтовать могут. Вы не знаете, что такое бунт девственниц? Нет? Ну и я знать не хочу! А вот роман я обязательно напишу. Клянусь достоянием национального банка, такой женщины я еще не видел! Это укротительница тигров, индийский факир!..

В этот вечер Крючкову пришлось туго от насмешек сослуживцев, но он отбивался стойко, вдохновляясь и словесной перепалкой и вниманием к себе. А во время ужина он даже поспорил с поваром Кискиным. Повар стишки потихоньку творил, вот Крючков и посоветовался с ним: хорош ли заголовочек для романа — «Женщина, которая не смеется»? Кискин одобрил, но стоял за поэму. На поэму Крючков согласился, лишь узнав, что у повара осталась каша. Изрек:

— Прав ты, Кискин! Холодную красоту надо стихами клеймить!

Очень веселился Крючков. И другим было весело. А ночью он ворочался без сна на нарах и вспоминал. О детстве, прошедшем в детдоме, о своей первой любви.

…Ее звали сперва Лелькой, потом Ленкой и, наконец, Леной. Его имя не менялось — все Аркашка. Росли они удивительно вразнобой. Когда восьмилетнего Аркашку привезли в детдом, он был маленьким, тщедушным и всех боялся. Лелька, на полтора года старше, рослая и смелая, сразу же назвала Аркашку «братишкой» и стала его нянькой. Она уговаривала «братишку», когда он канючил и плакал, дралась за него с мальчишками-одногодками. В шестом классе Аркашка пошел в рост. К седьмому — вымахал с коломенскую версту. Девчонок начал избегать и часто обижал Ленку, которая по-прежнему называла его «братишкой». А дальше и вообще все вышло нескладно. В девятом классе Аркашка вдруг заметил, что Ленку все стали звать Леной. Даже ребята. Один он не признал нежностей и называл уже совсем взрослую красивую девушку по-прежнему грубо. Она не обижалась, но в ее обращении к «братишке» появилась ласковая снисходительность, как и тогда, когда Аркашка был сопливым малышом. От этого Аркашка злился, грубил и… страдал. По ночам придумывал горячие объяснения в любви, а днем, при встречах с Леной, вел себя дерзко, вызывающе. Особенно пиратствовал, если видел, что Лена разговаривала наедине с парнем. А ночью опять ненавидел себя, обзывал «болваном», «дубиной», и — ничего не менялось.

Когда Лена, окончив школу, уезжала на работу, Аркашка пошел провожать ее. Накануне он поклялся себе страшной клятвой, что скажет Лене все, вывернет перед ней всю душу. Может, он и сдержал бы клятву, но на прощанье Лена поцеловала его первая и сказала, стараясь быть веселой: «Ну вот, не забывай, братишка!» А у него сдавило горло, и он даже не попросил у Лены прощения и не сказал ей спасибо за все, кем она была ему.

Прошло больше года. Крючков, уже студентом, шел по институтскому парку. С кленов и лип облетали листья, шуршали под ногами. На скамейке одна девушка читала другой из какого-то старинного романа: «Это была она, которую ждут всю жизнь и часто умирают, не дождавшись…» Сказав в общежитии, что едет к больной тетке, Крючков в ту же ночь уехал в город, где жила Лена. Он с год не получал от нее писем и в поезде все время думал: «Не переехала ли?» Она оказалась дома, было воскресенье. На лестничной площадке она кинулась ему на шею, расцеловала. Распахнув дверь, крикнула в комнату: «Вася, скорей! Мой братишка приехал!»

Вася был ее муж.

Вечер. В землянке санчасти полутемно, тепло и очень тихо. Иногда только шорох, вздох — за фанерной перегородкой санитар Баранов присматривает за печкой.

Первый день на новом месте прожит. После приема больных Беловодская вместе с санитаром приводила в порядок помещение, медицинское хозяйство. Кажется, лучше стало. По сравнению с запустением.

Прямо — стол, накрытый белой клеенкой. Слева — узкая кровать, заправленная серым одеялом. На стене, поверх плащ-палатки, натянута белоснежная простыня. На полке, над столом, выстроились по ранжиру пузырьки и банки с медикаментами, на многих — свежие надписи по-латыни и по-русски. Поблескивала никелем закрытая коробка с самыми ходовыми инструментами. Все пока. Лучшего-то чего желать, если в одном помещении и дом твой, и амбулатория, и аптека, а при нужде и хирургическая.

Захотелось перед сном проветриться от запаха лекарств, подышать свежим воздухом. Беловодская надела шинель, шапку. Отворила гулкую фанерную дверь. В прихожей на скамейке сидел санитар, попыхивал трубочкой. Предложил:

— Если далеко, то я провожу. Ведь часовые вас не знают.

— Нет, я тут, близко. Голова что-то побаливает.

Беловодская вышла из землянки. Всей грудью вдохнула морозный воздух, словно отпила глоток шипучего нарзана: иголочками покалывало в носу и горле. Мартовское небо сверкало звездами. На краях ровиков искрились сосульки от подтаявшего днем снега. Ни огонька вокруг, ни звука.

Беловодская медленно прогуливалась вокруг землянки, не теряя ее из виду. Старалась в темноте представить расположение части. Еще утром ей все объяснил и показал замполит Шестаков. Предупредил, чтобы первые дни одна не ходила — могут быть недоразумения с охраной. Значит, так… Восточнее и южнее санчасти — посты. Один часовой — у снарядов, другой охраняет автомашины и горючее. Севернее, по лощине, — парные патрули. А западнее… Тут Алексей Иванович как-то шутливо сказал: «Ну, а западней — там охрана совсем надежная, там орудия и все наше войско. Защитим!» — припомнила Беловодская. Легкий человек замполит, уютный. О делах говорил, будто это так, кое-что по хозяйству сделать. Да и не сказал ни разу, что это обязанности ее, Беловодской. А все — «мы», надо бы «нам» сделать. Только после разговора поняла, что дел-то много. И баня, и дезкамера, и прививки, и беседы с солдатами о первой помощи, и продукты проверять, и пробу с пищи снимать… Но, видимо, помогать будет. А вот командир дивизиона — сразу не поймешь. Прибежал в штаб. Только и успела Беловодская доложить о своем прибытии. Поздоровался, пожелал успехов. Сказал замполиту: «Вы уж тут сами», — и стал вызывать кого-то по телефону. А потом куда-то убежал. Все же, когда здоровались за руку, заметила Беловодская, что командир дивизиона удивлен. Наверно, ждал фельдшера-мужчину. И еще она заметила, что глаза у Костромина серые и что он худ. Сразу заметно — вес ниже нормы.

Вечерний морозец все настойчивей забирался под шинель, и Беловодская вернулась в землянку. С вольного воздуха резко пахнуло лекарствами и дымком. Санитар подкладывал поленца в печку. Беловодская прошла к себе. Взглянула на часы — начало десятого, спать рано. Что бы это поделать, неутомительное? Нашла — почистить пистолет. Попросила у Баранова масленку, тряпок. Сняла шинель.

И вот на газете, разостланной поверх белой клеенки, лежат разобранные части пистолета. Беловодская тряпицей тщательно протирает каждую деталь. Работа тихая, успокаивающая, будто вязанье или вышивка. Свет коптилки, придвинутой на самый край, падал на темные, коротко остриженные волосы. Глаза тоже темные, пушистые ресницы. На смуглом лице с нерезкими чертами — внимательная сосредоточенность; тонкая талия опоясана офицерским ремнем. Шерстяная гимнастерка с зелеными фронтовыми пуговицами, невысокая грудь, перечеркнутая ремешком портупеи. При движении рук поблескивают медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды.

На новом месте обычно приходят новые мысли. Но Беловодская думала о старом. О своей недавней, но уже невообразимо далекой жизни. Об отце, о матери, которых теперь нет в живых. Воспоминания эти отгонять нельзя — кощунство. Все медленней становятся движения рук. Трут и трут они тряпицей и без того блестящий, гладкий пистолетный ствол.

Отец… С ершистыми волосами, с неизменным пенсне на носу. В старики он шел неохотно. Куда там! Он не давал спуску даже молодым. Модной теорийкой, трескучей фразой его сшибить было нельзя. Не оглушить даже. И в старом и в новом он ценил действительно ценное.

…Перед войной Беловодская закончила пятый курс Харьковского мединститута. Защита диплома предстояла осенью. На лето приехала к родителям в село. У отца к тому времени стало «пошаливать», как он говорил, сердце. Но он все еще работал много: заведовал больницей, лечил. Понимая, как трудно ему, дочь хотела сочетать полезное с приятным: отдохнуть за лето и поработать у отца в больнице.

В то утро отец принимал больных. Он встретил дочь веселой улыбочкой, точь-в-точь как встречал ее много лет назад, когда она бегала к нему в кабинет голенастой девчушкой. Зачем-то переставил с одного края стола на другой старенький стетоскоп, когда-то покрытый черным лаком, а теперь цвета натурального дерева, сказал:

— Бери стул, Юля. Садись, дочка, посмотри, как мы тут исцеляем страждущих. Только, чур, не будь слишком строгой. — И, улыбаясь своей доброй улыбкой, щуря за стеклами пенсне близорукие глаза, добавил: — Вам, молодым, пальца в рот не клади, чуть что — и забьете стариков.

Дочь тоже улыбнулась, поцеловала отца в щеку.

— Ну что ты, папа, ты еще и не старик совсем. Просто возраст ученого.

— Ишь, как размахнулась, — рассмеялся отец, — и в ученые произвела и старость похерила.

Острые лучи сорвались со стекол его пенсне, веселыми зайчиками скользнули по лицу дочери. Он погладил ее по голове, и она, не теряя времени, взяла быка за рога:

— Ты, папочка, отдохни, а я за тебя продолжу прием.

Ей всегда казалось, что она хорошо знает отца: его образ мыслей, привычки, манеру говорить. Казалось, в любой ситуации она могла сказать точно, что скажет и как поступит отец. Но теперь его кустистые брови неожиданно сдвинулись к переносью.

— Ты это всерьез, дочка? — спросил он.

— А почему бы и нет, папа?

— Тогда, — он побарабанил пальцами по краю стола и глянул в окно, — тогда, милая, нам надо договориться сразу и окончательно. Ты уж не сердись, пожалуйста, но в больнице тебе придется ограничиться работой медсестры. Все остальное ты будешь только наблюдать.

Заметив недоумение на лице дочери, он добавил скороговоркой:

— Конечно, конечно, ты можешь спрашивать меня, не соглашаться, спорить. Пожалуйста, буду рад, но… после работы.

Она поняла тогда, что отец своего решения не изменит, и постаралась примириться с участью студентки-практикантки. Однако случай помог ей стать в глазах отца настоящим врачом.

…В тот день она была в больнице одна. У отца накануне был сердечный приступ, а другой врач, Вера Ивановна, уехала в отдаленную деревню, где появились два случая скарлатины. В больницу привезли молодую женщину с тяжелой формой мастита. Нужна была немедленная операция. И Беловодская с помощью сестры Фроси стала оперировать. Когда она уже накладывала швы, в операционную вошел отец (кто-то из медперсонала сбегал за ним).

Он подошел к столу. Не сказав ни слова, стал наблюдать за каждым движением дочери. На нем был халат, на руках резиновые перчатки, которыми он обычно не пользовался, но теперь надел, потому что, очевидно, не было времени для тщательного мытья рук.

Отец стоял, смотрел, потом сказал: «Так», тихо отошел от стола и вышел из операционной, без стука прикрыв дверь.

Это «так» было признанием. В приемной отец поцеловал ее. Отвернулся. Поглядел в окно и, улыбнувшись, сказал:

— Пойдем обедать, дочка.

Она всегда любила отца, но в те дни к родственным чувствам прибавилась симпатия, та связующая нить, которая объединяет людей одной профессии. Ее дипломная работа подвигалась быстро, отец интересовался ею не меньше, чем она сама. Он предоставил в ее распоряжение свой заветный труд «Записки сельского врача», который он много лет готовил к печати, но из-за скромности все не решался отправить в редакцию.

Отец… Да, у него была великая профессия. И дочь его не представляла для себя другого дела на земле, кроме медицины. Но пришла война, и фашист убил отца. Убил просто, на глазах у дочери. Кажется, все разумные законы сломались. Война. Что же дальше — лишь ненависть и месть?

Беловодская очнулась от воспоминаний. Смазала тонким слоем части пистолета и точными, резковатыми движениями в несколько секунд собрала его. Оттянула затвор пистолета, отпустила. Вставила в рукоятку обойму.

Легкий шорох отворяемой двери, санитар Баранов заглянул из прихожей, сказал:

— Дверь отворить надо, а то от печки к вам тепло не идет.

— Отвори, — безучастно сказала Беловодская и отвела взгляд от широкоскулого, обветренного лица санитара.

Она еще несколько минут сидела неподвижно. Потом встала, поправила волосы. Только теперь она почувствовала, как устала за день. Подойдя к кровати в левом углу, она откинула серое одеяло, потрогала тугую и жесткую, как мешок с овсом, подушку.

Чужая кровать. Набитый сухим бурьяном, с пролежнями по форме чужого тела матрас. И вещи и люди чужие.

Она вернулась к столу, поднесла коптилку к банкам с медикаментами. Отыскав нужную надпись, достала таблетки снотворного. Запить таблетки было нечем. Повернувшись, она встретилась взглядом с Барановым. Он стоял в полуотворенной двери, прислонясь плечом к перегородке, и внимательно смотрел на свою начальницу.

Беловодская поспешно, словно ее уличили в дурном поступке, положила таблетки на стол, спросила:

— Что?

— Гляжу, — сказал санитар.

— На что?

— На вас.

Беловодская строго посмотрела на своего подчиненного, но тот не отвел черных раскосых глаз.

— Не серчайте. Старшая дочь у меня на вас похожа… росточком и голосом. Я еще давеча приметил.

Он проговорил это как-то уютно, по-домашнему.

— Сколько же вам лет? — спросила Беловодская.

— Сорок пятый, однако. Думал в кавалерию попасть — не взяли. Угодил как раз в санитары. Ну, да и тут кто-то должен. Жалко — коней только нет, все машины. Я ведь как коня увижу — задрожу весь, до смерти люблю их. До войны в коневодческом совхозе работал.

Беловодская пододвинула к двери табуретку, попросила:

— Садитесь. Расскажите про лошадей.

— А как про них расскажешь? — заулыбался санитар.

Он отворил дверь совсем, так что стало видно топившуюся печку, грубо сложенную из камней, и освещенный дрожащий прямоугольник на полу перед поддувалом.

— Как про коней расскажешь? Их только видеть и чувствовать можно. Да и что я? Я простым конюхом был. Мое дело кормить, растить. Вот отец мой, так тот, однако, всякого коня объездить мог, не хуже коренного бурята.

— А вы разве не бурят?

— По матери только, а отец мой был русский. Из Расеи в Сибирь сосланный.

— Политический?

— Не, по конской же части.

— Как это?

— У господ коней уводил. Приглянется рысак наипервейший, отец изловчится и — тю-тю его!

— Конокрад, значит?

— Не-е… Отец-то смолоду у знатных господ берейтором служил, вот на них и озлобился. Отец только кровными рысками интересовался, а конокрад — этот и у мужиков крадет. Отец — нет… Барановы мы по фамилии, — он сказал это так, будто одно упоминание этой фамилии отводило все подозрения от ее владельцев. Видно было, что Баранов не осуждал отчаянную «профессию» своего отца, он говорил о нем почтительно, весело. — Сколько раз били его, однако! А он отлежится — и опять. Потом уж сослали.

Баранов сидел на табуретке, попыхивал трубочкой, старательно направлял дым к печке, и рассказывал о лошадях. О лошадях и об отце — все вместе. Он делал большие паузы и в одну из них, заметив на столе таблетки, спросил озабоченно:

— Захворали с дороги?

— Так, голова побаливает.

— Сейчас чаю заварю покрепче, да и спать. Матрасик-то вам перебить нечем пока, но я водителям наказал, чтоб сена прихватили где-нибудь. А пока нет.

Он встал, сходил в свой угол за печкой, принес полушубок.

— Пока вот на матрас подстелите, и ладно будет.

— Спасибо. А что, у вас тут всегда так тихо?

— Тихо, однако. Немец иль ослаб, иль зубы точит на большое дело…

Снаружи послышались шаги, кто-то оступился, осыпав землю. И тотчас открылась дверь землянки. Баранов поспешил навстречу вошедшему.

Старшина из первой батареи, тот самый, которому Крючков, отправляясь в санчасть, показывал свой чирей, вошел за Барановым. Под мышкой у старшины большой темный сверток. Поздоровавшись, он огляделся и положил сверток на койку.

— Вот вещички вам прибыли. Простыни, наволочки, одеяло. Извиняюсь — припозднился. Старший лейтенант еще засветло велел, да все дела. Не надо ли еще чего?

— Спасибо, ничего больше не надо, — сказала Беловодская.

— Еще Алексей Иванович велел сказать, что к вам он завтра зайдет. А теперь у них партсобрание. — Старшина заторопился. — Ну, мне надо батарею спать укладывать.

Уже направляясь к двери, вспомнил, достал из кармана шинели сложенную газету. Положил на стол.

— Чуть не забыл, еще вот газетку велено. Свежая, пять дней как из Москвы.

Когда Баранов, проводив старшину, подошел к печке и открыл дверцу и на его бронзовом лице и на наружной двери заплясали огненные блики, землянка Беловодской уже не казалась нежилой, и кровать с чужим жестким матрасом уже не пугала.

Баранов принес чайник, и стали пить чай. Беловодская сказала:

— Надо нам ящик достать с крышкой, чтоб замок можно было повесить.

— На что?

— Сильнодействующие лекарства положено под замком и печатью хранить.

— Печати нет, а ящик добудем, — сказал санитар.

— И еще, — продолжала Беловодская, — что-то я у вас ни капли спирта не нашла.

Санитар не ответил на вопрос, но, словно что-то вспомнив, вышел из землянки. Скоро он вернулся с запотевшей бутылкой в руках.

— Вот, сберег, — улыбнулся он. — На улице хоронил. Акима Петровича — фельдшер до вас — к вечеру рана беспокоила, он и потреблял. А с утра голову начинал лечить… Ну ладно, спите, заморилась, однако, с дороги.

Прикрывая за собой дверь, Баранов напомнил:

— Коптилку погасите — дверь отворите, а то к утру замерзнете… — И совсем некстати добавил: — А дочь моя в Улан-Удэ работает, письмо вчера получил. Ну, спите. В случае чего — я тут.

Беловодская сняла портупею, подвинула стул к кровати, положила на него пистолет. Потом, вернувшись к столу, взяла таблетки веронала и спрятала их в банку, на прежнее место.

В эту ночь она спала хорошо. Ей снились лошади на зеленых лугах и впервые за много ночей не снились немцы. Под утро, когда в землянке стало холодно и она, сжавшись в комок, все натягивала на голову одеяло, ей сквозь сон послышалось, как кто-то подошел и осторожно накинул на нее шинель.

11

Под вечер Костромин и ординарец Громов, оба в белых маскировочных халатах, вышли из кустов на левый фланг дивизиона. Оба со сдвинутыми на затылок шапками, разгоряченные от ходьбы по глубокому снегу. И веселые. Заговорил Громов:

— Здорово бомбанул фашист. Из двенадцати орудий пяти как не бывало! И орудийные окопы будто свиньи изрыли.

— Поди, воронки считал? Сколько? — спросил капитан.

— Больших — двадцать, поменьше — шестнадцать, — не задумываясь, ответил Громов.

— Это хорошо.

Несколько минут лезли по снегу молча, шумно дыша. На ватных брюках голенища сапог сидели туго, но все же снег набился. Выбравшись на тропу, чуть отдохнули, пошли опять.

— Хорошо то, что ты наблюдателен, Громов, воронки сосчитал, — сказал Костромин с угасавшей веселостью. — Хорошо, что немцы бомбили позиции ложные.

— А что плохо, товарищ капитан?

— Да пока ничего. Ложные ровики ночью поправим. «Орудия» опять наладим.

Вышли на дорогу, не очень укатанную, с чешуйчатыми следами шин. Поскрипывал снег под сапогами звонко, будто кто-то третий шел сзади в модных скрипучих ботинках. Было начало апреля, но морозило. С северо-востока небо затягивало плотным пологом снеговых туч — оттуда, на большой высоте, шел ветер. Внизу пока было тихо, но закат горел неспокойно, и по снегу скользила зыбь — то синие, то красноватые тени.

Громов шел справа. Он ускорил шаг, чуть вышел вперед, чтоб видеть лицо Костромина, сказал задорно, все о том же:

— А здорово мы фашистов обманули!

— Здорово, — капитан машинально повторил словечко ординарца и добавил задумчиво: — На этот раз.

Костромин вспомнил сосущий страх, который охватил его на наблюдательном пункте, когда он в полдень увидел «юнкерсы», свалившиеся с большой высоты на район дивизиона. Он вспомнил, как вспотевшей ладонью сжимал телефонную трубку и ждал после бомбового удара сведений из своего штаба. И радость он вспомнил — когда дежурный доложил, наконец, что немцы «обработали» ложные позиции.

— Ты, Громов, иди в батарею, а я к водителям схожу, — сказал капитан и, сняв белый халат, отдал его ординарцу.

Они уже были вблизи батарей, и было светло, поэтому оба спрыгнули в развилку траншей. Громов пошел налево, капитан — направо. Он хотел посмотреть, хорошо ли замаскированы автомашины, и приказать водителям быть наготове. Может, придется переезжать на запасные позиции. Сегодня немцы бухнули бомбы зря, а завтра… Черт их знает!

Капитан шел по траншее осторожно, чтоб не испачкать глиной шинель. На дне траншеи местами стояла вода, но грязь на брустверах схватилась ледяной коркой.

Навстречу Костромину из-за поворота траншеи вышла Беловодская. Почти столкнулись. Капитан встречал ее иногда в штабе, в подразделениях, мельком обменивался несколькими фразами. Но ни разу не поговорил и пяти минут. И вот теперь ее лицо совсем близко, смуглое, смущенное от неожиданной встречи. Шапка со звездочкой великовата. Нет, шинель и шапка в пору, это плечи узкие, непривычные для глаза.

— Здравствуйте! — капитан протянул ей руку.

Траншея была тесная, так что разойтись было трудно, не испачкавшись о глину.

— Вот мы и встретились, — улыбнулся Костромин и, хотя знал, что вблизи есть ниша, где можно разминуться, пошутил: — И кажется, нам не разойтись.

Неожиданно она оперлась руками без перчаток о низкие брустверы, намереваясь выскочить из траншеи, чтоб уступить дорогу начальнику. Морозная корка сломалась, и жидкая глина брызнула меж ее тонких пальцев в рукава шинели. Капитан поспешно удержал ее за плечи.

— Нет… да что вы! — Он уже жалел, что так пошутил и вместе с тем разозлился: «Что это она в самом деле!» Но злость его тут же угасла. Ему стало неловко, почти больно, когда он взглянул на ее растопыренные пальцы, мокрые, в глине. Он быстро достал из полевой сумки чистый носовой платок.

— Возьмите, пожалуйста.

Она вытерла руки, свернула перепачканный платок тугим комком и спрятала в карман своей шинели.

— Как вам живется на новом месте? Как работа? — спросил Костромин.

— Спасибо…

Она не успела сказать ничего больше: издалека послышалась протяжная команда: «Во-оздух!»

Капитан оглянулся. Там, в тылу, где разрешалось ходить, не пользуясь траншеями, забегали солдаты, через минуту все исчезли в укрытиях. И в тот же миг послышался звенящий, нарастающий гул моторов.

Два немецких самолета вынырнули из облаков. Прижимаясь к земле, прошли над расположением тылов, взмыли за облака. Гул послышался с другой стороны, и опять, почти на бреющем полете, с ревом и завыванием самолеты описали круг и улетели на запад.

— Разведчики, — озабоченно сказал капитан.

— Что ж теперь? — спросила Беловодская. — Они засекли наши позиции?

— Может быть.

— Значит, будете менять их?

— Ну, это не имеет смысла, — усмехнулся капитан. — Весь район, указанный нам штабом дивизии, мы уже освоили. Да и невозможное это дело — в длительной обороне совсем укрыться от разведки противника. Зато у нас есть маневренность: запасные позиции и наблюдательные пункты. И еще есть ложные позиции и кочующие орудия.

— А что это такое? — она спросила с живым интересом.

— Это позиции, оборудованные только для виду. Вместо орудий там положены бревна, с воздуха их не отличить от орудийных стволов. Когда надо, кочующее орудие передвигается с одной такой позиции на другую и делает выстрелы по вражеским огневым точкам. У немцев создается впечатление, что у нас больше батарей, чем на самом деле. Они не знают, где у нас ложные, а где настоящие. Вот как сегодня, например…

Костромин заглянул в ее большие внимательные глаза, спросил живо:

— Во время бомбежки вы где были?

— Во второй батарее. Проводила занятия по оказанию первой помощи.

— Команду «Воздух!» заранее подали?

— Да. Но по щелям солдаты только в третьей батарее прятались. Там «юнкерсы» близко прошли.

— К счастью, бомбили точно. Если б наугад, могли бы задеть крайнее орудие.

К траншее ветер гнал стайку каких-то листков. Капитан поймал один из них. Это была немецкая листовка. Напечатанная на серой бумаге, она сулила все блага тому, кто поверит ей и перейдет на сторону немцев.

Беловодская тоже поймала листок, пробежала его глазами.

— Мерзавцы, — сказала она. — Все еще простаков ищут. И слог-то мерзкий: «Вы будете гарантированы от смерти и наслаждаться всеми благами немецких солдат».

Она разорвала листок на мелкие клочки, бросила их на дно траншеи.

— Ничего, — сказал капитан. — Это все же не бомбы. Солдаты теперь не поднимают листовки даже из любопытства.

Они помолчали. Беловодская спросила, вернулся ли из штаба дивизии старший лейтенант Шестаков.

— Должен был вернуться. Семинар у них в политотделе в четыре часа кончился. А вы к нему?

— Да. Жаловаться хочу на кладовщика.

Капитан быстро взглянул на Беловодскую и, заметив в ее карих глазах злость, спросил как можно серьезнее:

— Срочное дело?

— Да, срочное. Наводчика Зуева из третьей батареи вы знаете?

— Наводчиков я знаю. Зуев стреляет грамотно.

Она глядела на дно траншеи, себе под ноги. Проговорила тихо, четко:

— Так вот. Зуеву я дам направление в медсанбат. И тогда он, видимо, совсем уйдет из дивизиона. Это в том случае, если кладовщик не будет выдавать ему белый хлеб вместо черного. Понимаете, у Зуева больной желудок. Но из дивизиона он уходить не хочет. Так не хочет, что в санчасть не обращался, пока не отощал совсем. Ведь черный-то хлеб он не ест.

— Вот ведь как… А что же кладовщик?

— Да ничего. Обещал — забыл. Вчера в дивизию за продуктами ездил, опять забыл.

— Вот как, — повторил капитан. — Хорошо. Это дело уладим. Непременно. — И спросил: — Может, теперь нам по пути? Если у вас нет других дел в батареях.

Беловодская молча повернулась и зашагала по траншее обратно. Костромин шел за ней следом. У автопарка он выскочил из траншеи, помог выбраться Беловодской. Как держал ее за обе руки, вытягивая наверх, так и простился.

Чуть позже Костромин осматривал автомашины в ровиках, давал указания водителям на случай ночной тревоги. Ни на минуту не забывал о налете бомбардировщиков и о самолетах-разведчиках. И в то же время он продолжал думать о встрече с Беловодской, как она хотела выскочить из траншеи, чтоб уступить дорогу начальнику. Еще бы. Ведь почти за две недели он так и не нашел десяти минут, чтоб поговорить с ней! И наводчик Зуев. Хороший наводчик. А вот не знал Костромин, что Зуев болен и все-таки не хочет отправляться в госпиталь. И Беловодская шла по этому делу не к нему, командиру дивизиона, а к его заместителю Алексею Ивановичу. Костромин поймал себя на том, что в мыслях он называет Шестакова по имени-отчеству, хотя в армии он так никого не называл и был против штатских привычек. Это были мысли разные, как будто без внутренней связи. Но связь эта, видимо, все же существовала, потому что Костромин вдруг подумал: «Эх, помягче бы надо с людьми. Но где тут! Пушки сами стрелять не будут. Учить надо людей, муштровать. Слаженность, точность, секунды. Остальное — после…»

Костромин побывал у разведчиков. Приказал с утра усилить посты наблюдения за воздухом. От разведчиков пошел в первую батарею.

Закат угасал. Передний край затаился, молчал. Ни орудийного выстрела, ни пулеметной очереди. Тишина. Полная, до неправдоподобия.

Костромин вышел на правый фланг дивизиона, к крайнему орудию. Здесь никого не было. Только парные патрули ходили в отдалении вдоль кустов у оврага.

Остановившись у орудия, Костромин огляделся. На западе светилась узкая полоса чистого неба. Цвет морской воды с золотистым оттенком. От надвигавшегося полога туч полоса быстро сужалась, становилась прозрачней — там угадывалась бездонная глубина. На опущенном горизонтально стволе орудия, на дульном чехле, лежал снег. Словно заячья шапка набекрень. От нее свисала тоненькая острая сосулька.

Искристая льдинка, оттеснив все мысли, напомнила Костромину о весне. Сегодня днем на наблюдательном пункте он впервые почувствовал, как жарко грело проглянувшее солнце. Солнце было нежелательно: оно слепило, мешало глядеть в стереотрубу, и Костромин злился. Сейчас, в синеватых сумерках, он почему-то пожалел об этом. А может, и не только об этом. Что-то похожее на тоску быстро, как боль, отозвалось в сердце. На фронте Костромина настигла вторая весна. Первая прошла незаметно, в боях. А вот эта — в тишине, без выстрелов, эта — хуже…

«Красивая. Особенно глаза. Что-то в них строгое и — грустное», — вдруг подумал Костромин. И с пронзительной отчетливостью вспомнил ее тонкие, растопыренные пальцы на бруствере и как сквозь эти пальцы брызнула жидкая глина.

Прямо через косогор Костромин зашагал к землянкам первой батареи.

12

На другой день к вечеру разыгралась метель. Северо-западный ветер налетал тугими порывами, мокрый снег валил густо. За какой-нибудь час совсем залепило и без того подслеповатые оконца землянок, завалило проходы так, что с трудом можно было отворить дверь.

Костромин приказал усилить охранение и менять часовых через каждые полчаса. Только в полночь, после проверки постов, он добрался, наконец, до своей землянки. Не раздеваясь, прилег на топчан и сразу же провалился в расслабляющую пустоту. Проснулся, когда кто-то сильно потряс его за плечо. Костромин вскочил, надел шапку, ощупал кобуру. И только теперь, в полутьме, разглядел своего ординарца Громова.

— Товарищ капитан, в штаб, немедленно. Связной прибегал.

С трудом преодолев сугроб в узком проходе перед дверью, капитан выбрался наружу. Все так же валил снег и ветер не стихал.

На бегу Костромин почти столкнулся с часовым, охранявшим штаб и землянку командира дивизиона. Часовой отскочил в сторону, но, узнав капитана, крикнул ему вслед:

— Там, в штабе…

Порыв ветра заглушил его слова.

Встревоженный, капитан пролез через сугроб в штаб. Дверь была приоткрыта, в широкую щель пробивалась тусклая полоса света и валил пар. Переступив порог, капитан невольно попятился.

За столом сидел человек в форме эсэсовца. Положив голову на руку в кожаной перчатке (другая висела как плеть), он, казалось, спал. На полу валялись фуражка с высокой тульей и полевая сумка.

Ничего не понимая, не спуская глаз с немца, капитан шагнул к столу и левой рукой взял телефонную трубку.

В это время дверь распахнулась, в землянку вбежал усатый сержант-пехотинец. Он окинул взглядом землянку, немца за столом, Костромина с трубкой в левой руке, кашлянул.

— Извиняемся, товарищ капитан. Вы вроде как не в курсе…

Он поставил на стол котелок с водой, пояснил:

— Немца мы словили. Тащил в полк, да заблудились малость. Погодка, сами видите, собачья. А тут этот ублюдок на плечах, — он кивнул в сторону эсэсовца.

Капитан положил трубку.

В землянку, сильно хромая, вошел другой пехотинец, младший сержант. В руке он держал комок снега и откусывал от него.

— Ты куда ж это провалился? — накинулся на него усатый сержант. — Я тебе велел стеречь, а ты…

— Не мог я больше, — тихо сказал младший сержант, — в глазах потемнело. Вот снегом лицо натер — легче.

В его лице не было ни кровинки. Сделав несколько неверных шагов, он сел на полу в углу землянки, привалился к стене.

— Ранен он, — словно извиняясь за своего товарища, сказал сержант.

Снаружи послышались голоса. С ног до головы залепленные снегом вошли дежурный по части и командир первой батареи.

Дежурный Соколов доложил от порога:

— В час пятьдесят минут наше охранение остановило двух неизвестных. Они волокли немца. По словам сержанта, трое из их разведчиков, в том числе младший лейтенант, командир поисковой группы, отстали в перестрелке с фашистами. Мною приняты меры: караул поднят в ружье, оповещен комбат один, к вам и в санчасть посланы связные. На постах все в порядке. — Лейтенант застыл, не отрывая руки от головного убора.

— Вольно, — сказал капитан и, довольный оперативностью дежурного по части, прибавил: — Снег-то стряхни с шапки, тает. — И, обратившись к сержанту-пехотинцу, спросил: — Какого полка?

— Из разведки при штабе дивизии.

Капитан вспомнил, что дней пять назад командиры частей были предупреждены о поисковой группе, отправленной в тыл к немцам с целью добыть «языка». Все сроки прошли, но разведчики все же вернулись.

Капитан крутил ручку телефона.

— Это Двенадцатый? — крикнул он в трубку. — Говорит Двадцатый. Ваши разведчики у нас. Да, да, они. Двое. О других пока ничего не известно.

Капитан глянул на пленного, возле которого хлопотал сержант-разведчик, омывая лицо немца водой и отчаянно растирая ему уши, ответил кому-то:

— Жив, но без сознания.

В трубке сильно зарокотало. Дослушав, капитан сказал сержанту:

— Беспокоятся о здоровье вашего крестника. Просят оказать ему наилучший уход и оставить здесь до утра.

Костромин умолчал о том, что начальник штаба дивизии еще добавил: «За пленного отвечаете головой!»

Командир первой батареи и дежурный по части стояли у двери.

— Товарищ дежурный, — сказал капитан, — еще раз предупредите посты на случай появления отставших разведчиков. Пленного оставить здесь, а гостей разместите до утра в первой батарее.

— Позвольте мне здесь остаться, товарищ капитан, — сказал усатый сержант, который безуспешно хлопотал возле немца. — Мне от этого трофея никак нельзя удаляться.

— Хорошо, — сказал Костромин и обратился к командиру батареи: — А вы можете отдыхать. Надеюсь, ничего больше не случится.

Открылась дверь, и в клубах пара, залепленные снегом, вошли связной и Беловодская. Несколько секунд они стояли, зажмурившись, привыкая к свету. Потом Беловодская сняла шапку, провела тыльной стороной руки по мокрому лицу, поправила прилипшую к щеке прядь волос. Связной помог ей снять брезентовую сумку, и она положила ее на край стола. Только теперь она увидела эсэсовца. Вздрогнув, она побледнела и отвела глаза в сторону.

— Где раненый? — глухо спросила она.

Сержант-разведчик отошел от немца и указал на своего товарища:

— Вот он, товарищ доктор. В правую ногу его задело.

— Когда?

— Вчера ночью. Мы перевязали его, когда днем в овраге отлеживались.

— Разбудите товарища, помогите ему снять сапог, — сказала Беловодская.

Раненый, очнувшись, обвел землянку мутными со сна глазами. Когда Беловодская нагнулась над ним и взяла его за руку, он тихо сказал:

— Я потерплю, доктор. — Он указал глазами на немца. — Вы вон того кавалера сперва… Подохнуть может. Мы из-за него сколько мук приняли.

Костромин, до этого молчавший, заметил нерешительность Беловодской, которая склонилась над раскрытой сумкой и рылась в ней.

— Посмотрите немца, — сказал он.

Беловодская выпрямилась. Даже при слабом свете коптилки было видно, как побледнело ее лицо. Глаза смотрели в одну точку. На лбу бисером выступили капельки пота. Никаких оттенков эмоций — здесь была одна ненависть.

«Он!» — Беловодская, не мигая, вглядывалась в лицо эсэсовца.

Костромин, заметив и неподвижный взгляд и это неожиданное потрясение Беловодской, взял ее за руки. Повторил спокойно, почти ласково:

— Посмотрите немца.

— Одну минуту…

Она отвернулась от эсэсовца, долго теребила упакованный бинт. Пальцы ее крупно дрожали, она рванула обертку зубами. Белоснежный бинт упал на земляной пол. Сержант-разведчик поспешно поднял его, подал доктору. Она протянула было руку, но, словно очнувшись от забытья, проговорила решительно:

— Нет, этот бинт уже не годится. — И, кивнув на свою сумку на столе, попросила: — Там возьмите другой. И, пожалуйста, распечатайте.

Она шагнула к пленному. Пощупав пульс, сказала отрывисто:

— Обморок. Влейте в рот водку. Потом сладкого чаю и накормите.

Сержант снял шинель с немца, расстегнул ему гимнастерку и обнажил плечо, на котором зияла ножевая рана. Удар пришелся вскользь, и рана при всем ее страшном виде была неопасной. Обрабатывая ее, Беловодская не глядела на пленного.

Когда она уже заканчивала перевязку, немец пришел в себя. Он чуть приподнял голову, увидел лицо Беловодской и тихо проговорил:

— О Fräulein, ich bin Ihnen so dankbar… ich…[1]

Запнулся, сообразив, по-видимому, где он находится.

При звуке его голоса Беловодская опять вздрогнула, отступила на шаг.

Сержант-разведчик обрадованно захлопотал вокруг немца. Он поднес к его губам водку, налил в кружку горячего кипятка, положил туда большой кусок сахару и размешал чай лезвием финского ножа, который достал из-за пазухи. Употребляя нарочито ласковые и ругательные слова, он обращался то к пленному, то к находившимся в землянке:

— Давай, давай пей! Уж так мы изболелись за твою собачью жизнь, уж так исстрадались! Да ты не бойся: это шнапс, не ваш свинячий эрзац, а водка русская.

Немец, очевидно, понял только два слова: «шнапс» и «водка». Он взял кружку с чаем, обжигаясь, стал пить. Тем же ножом, одним движением, сержант пропорол банку с консервами, положил куски мясной тушенки в крышку котелка. Хотя сам он забыл, когда у него в последний раз была во рту тушенка, стал терпеливо потчевать немца:

— Ешь, набирайся духу. А то спросит товарищ подполковник: «Что ж это вы заморили такого героя? Он, может, у самого Гитлера обучался жечь и вешать, а вы его, подлеца, не по всей форме доставили».

От воркующего голоса разведчика белесые брови немца удивленно ползли вверх. При упоминании Гитлера он втянул голову в плечи и поперхнулся чаем. Мясо он брезгливо отодвинул, отвернулся. Сержант достал из вещмешка ложку, но подумав, сунул ее обратно.

— Нет, ложку я тебе свою не дам. Ешь! — приказал он немцу.

Пленный не шевельнулся.

— Ах, ты вот как! Ох, и двинул бы я тебя с удовольствием — сразу б у тебя и тарелки и вилки замельтешили. Да нельзя! — вздохнул сержант.

Все это время Беловодская стояла у порога. На лице ее были усталость и отчужденность: казалось, она прислушивалась к своим мыслям. Костромин отвернулся, словно его могли уличить в подслушивании.

Будто шмель забился о стекло — зажужжал зуммер телефона. Капитан поднес трубку к уху, с минуту молча слушал, сказал:

— Да, понятно. Слушаюсь, товарищ Двенадцатый.

— Ну вот, — обратился он к сержанту-разведчику и Беловодской, — в штабе дивизии передумали, выслали к нам переводчика. В такую погоду. Видно, большие надежды возлагают на пленного.

— А что ж, это правильно, — сказал сержант, — допросить — и никакой заботы. А то сидит идол, как в ресторане, а ты перед ним рассыпаешься: «Не изволите ли водочки, закусочки?» Тьфу, дьявол!

— Ничего, сержант, не расстраивайся, — подмигнул капитан. — Одержим победу, войдем в Европу — дипломаты нужны будут. А из тебя прекрасный дипломат выйдет!

Сержант, довольный, погладил свои усы, и его усталое лицо осветилось улыбкой.

Вошел дежурный по части, доложил, что отставшие разведчики не появлялись, стрельбы тоже нигде не слышно.

— Эх, миляги, — вздохнул сержант, — погибнуть могут. В такую погоду и на минное поле наскочить недолго. Младший лейтенант там. С двумя бойцами наш отход прикрыл. Когда мы уходили, бой настоящий начался.

— Далеко отсюда? — спросил Костромин.

— Километра три-четыре.

— Не так далеко, — сказал капитан. — Не отчаивайся, сержант. Навстречу твоим товарищам из соседних полков высланы поисковые группы.

— Это начальник штаба сказал?

— Да, когда я ему в первый раз звонил.

— Это хорошо, — проговорил сержант. — Ведь в нашей группе семь человек было, двое еще вчера отстали. Те-то, уж наверно, не вернутся…

Эсэсовец опять склонился над столом и положил голову на руку в кожаной перчатке. Сержант шагнул к нему и хлопнул его по здоровому плечу:

— Ну, ты, фашист, спать сюда прибыл! Сиди, гад, как положено!

Немец вздрогнул всем телом, поднял голову и застыл на лавке как истукан.

Капитан взглянул на часы и обратился к дежурному по части:

— Вы, товарищ Соколов, побудьте здесь до прихода переводчика да позвоните в караульное помещение, чтоб его встретили. Он будет ехать на «виллисе» по дороге, что за маслогрейкой.

— Понятно. Как только приедет, я сообщу вам.

— Идемте, товарищ Беловодская, — сказал Костромин. — В нашем распоряжении больше часа. Успеете отдохнуть.

13

На улице ветер не стихал, но снег валил не так густо. Сырые хлопья таяли на лету и на землю падали промозглой кашицей. До землянки Костромина было не более пятидесяти шагов, но несколько раз пришлось останавливаться от налетавших порывов ветра. Беловодская оступилась и чуть не упала. Капитан взял ее под руку.

Ординарец открыл им дверь. В землянке попахивало дымком, было темно и тихо. От печурки волнами шло тепло. В ней еще мерцали красноватые угли. Спросонья Громов никак не мог зажечь зажигалку. Капитан достал свою и помог ему засветить коптилку.

— Ты спи, Громов, — сказал капитан. — Я разбужу тебя, когда мы будем уходить.

Громов лег на свой топчан и, как это умеют солдаты, в ту же минуту заснул. Капитан помог Беловодской снять шинель, разделся сам, снял шапку. Отряхнул обе шинели у порога и повесил их на крюк, поближе к печке.

— Вы прилягте, товарищ Беловодская, на мой топчан, а я пока посижу, почитаю.

— Благодарю вас. Я действительно чувствую себя неважно, — сказала Беловодская. Она прилегла на топчан поверх одеяла и закрыла глаза.

Капитан взял полевую сумку, достал дивизионную газету. Прочитал заголовки, положил газету на стол. Читать не хотелось. Устал.

Он сидел у стола, курил. В сознании бесконтрольно возникали мысли и образы; не оставляя следа, они исчезали так же легко, как и рождались. Так путник, шагая по шляху, не утруждает себя желанием что-то вспомнить. Зачем? Луч вечернего солнца скользнет по белому стволу одинокой березы — и само собой всплывает в памяти росистое утро и точно такая же береза перед окном твоего старого родного дома: черное пятно от костра на лесной поляне само напомнит тебе о том костре, который бодрил тебя и отгонял ночные страхи, когда ты пас лошадей у реки. Нет, тебе не о чем думать — новый поворот дороги уже приготовил тебе что-то. Шагай — вот и все, что ты пока должен. Пусть пока не видно впереди желанной цели, все равно шагай и береги силы; не старайся угадать то, что ждет тебя там, за горизонтом, потому что, как бы ни был ты умен, дорога мудрее тебя. Твое дело — ждать, шагать и смотреть вперед.

Капитан прикурил от язычка коптилки потухшую папиросу.

В полутора шагах, на подушке — красивое лицо усталой женщины. Капитан поморщился: «Черт, наволочка-то не первой свежести!» Перевел взгляд на Громова. Ординарец во сне тоненько посвистывал носом. Шапка положена на ухо и на глаз. По-детски припухлые губы сладко почмокали.

«Совсем парнишка. Вот так же, наверно, чмокал губами, когда мать будила в школу. А теперь солдат. Шапку на ухо — и точка».

Мысли перескакивали с одного на другое.

«И что этот пленный ей дался? Так разволновалась. Или она немца вблизи не видела?»

Папироса опять погасла. Костромин бросил ее к печке. Достал портсигар, но он был пуст. Кажется, в шинели была еще пачка. Он тихонько поднялся, подошел к стене. Вместе с пачкой папирос достал из кармана шинели нераспечатанное письмо. Вот тебе раз! Почти с обеда носил письмо в кармане и даже не вспомнил. Замотался.

Вернувшись к столу, Костромин придвинул к себе коптилку и вскрыл конверт со штампом «Проверено военной цензурой». На стол выскользнула крупная фотокарточка. Девушка в беличьей шубке, на голове — модная шапочка, тоже из белки. Молодое нежное лицо, в чуть прищуренных глазах — улыбка.

«Милая Верочка, ты все такая же, веселая. И не изменилась нисколько», — подумал Костромин и с неожиданной робостью, украдкой взглянул через плечо на топчан. Беловодская лежала на краешке неподвижно, плотно сомкнув веки. Длинные ресницы ее подрагивали, в лице была усталость. Чуть приметные горькие складочки наметились в уголках губ.

Костромин спрятал фотокарточку в конверт, стал читать письмо. Вера писала больше о делах, о своих занятиях в аспирантуре. По ее словам, учиться было «дьявольски трудно», но интересно, и бросать учебу она не собиралась. В институте профессорско-преподавательский состав очень сильный, аспиранты — народ дружный, веселый. В общем она довольна и только теперь поняла по-настоящему, как прав был папа, посоветовав ей поступить в аспирантуру.

Костромин облокотился на стол. От усталости мысли его ворочались тяжело. «Профессорско-преподавательский состав… аспирантура… папа». Что это? К чему? Ну да, Вера ведь его невеста. Она пишет о своей жизни. Понятно. И все же трудно постигаются слова, будто из другого мира. Два года — словно сто лет прошло…

Строк десять Костромин пробежал мельком, задержался на приписке: «Извини, с опозданием посылаю тебе свое фото. Как тебе нравится шубка? Хороша, правда? Пиши обо всем. Еще раз целую».

Шубка, и правда, хорошая. Даже очень. Об этом он ей напишет… Но почему Вера в аспирантуре? Она же в школе работала, потом на заводе? Об этом тоже ее можно будет спросить в письме. А как это — «пиши обо всем»? О том, что налетали бомбардировщики, о пленном эсэсовце, что сейчас сидит в штабе? Нельзя, и не нужно ей. О том, что вот на его топчане лежит молодая усталая женщина в гимнастерке?

Костромин сложил письмо, убрал в конверт. Опять взглянул на Беловодскую. Показалось, что она зябко вздрагивает, хотя в землянке было тепло. Он встал, хотел снять ее шинель с крючка. Она открыла глаза.

— Хотите чаю, еще горячий? — спросил Костромин.

Она приподняла голову, оперлась локтем на край топчана, сказала тихим голосом:

— Извините меня, товарищ капитан.

— За что?

— За то, что не смогла сразу взять себя в руки. В штабе, при виде фашиста. Мне показалось… Мне показалось, что именно этот эсэсовец убил моего отца.

Костромин, наливая чай из чайника в кружку, взглянул на нее. Темные большие глаза смотрели на него. Она взяла со стола кружку, отпила несколько глотков. Медленно, с незрячей осторожностью поставила кружку на край стола. Заговорила быстро, словно опасаясь, что Костромин перебьет ее:

— Мы не эвакуировались, у отца было больное сердце. До прихода немцев отец заведовал больницей, и мы с ним лечили больных и раненых. Раненые были местные жители из последней партии, не успевшей уехать: немцы захватили станцию. На обратном пути от станции мирных людей обстреляли фашистские самолеты. Из двадцати раненых четверо умерли в первый день. Отец был очень болен, но сам делал операции. Только я помогала ему: медперсонал эвакуировался заранее.

Немцы в село нагрянули внезапно. Отец едва успел предупредить больных. Остались только те, кто не мог двигаться. Восемь человек. Фашистам больница нужна была под госпиталь, и нас они выгнали.

На третий день к вечеру к нам в сарай (из дома нас тоже выгнали) пришли двое. Эсэсовский начальник и переводчик. Переводчик сказал отцу:

«Германское командование оказывает вам большую честь. Вы будете работать в германском госпитале фельдшером, дочь будет помогать вам».

Отец молчал. У эсэсовца были лакированные польские сапоги с дутыми голенищами и высокими задниками, он все время разглядывал их. Переводчик, низенький, юркий, по выговору был русский. Он, видимо, очень боялся своего шефа и не хотел раздражать его. Когда отец сказал, что очень болен и сейчас не может работать, переводчик соврал:

«Русский врач благодарит германское командование за оказанную честь и рад работать в госпитале».

Мне не хотелось обнаружить знание немецкого языка, но речь шла об отце. Я стала объяснять по-немецки, что у отца больное сердце, что ему надо лежать и работать нельзя.

Эсэсовец сказал «О!» и в первый раз взглянул на меня. Переводчик залебезил: «Фройлейн говорит по-немецки? Она будет работать на великую Германию. Она будет жить красиво!» Сказал то же самое по-русски отцу. Скользнув взглядом по стенам сарая, добавил: «Ваша дочь будет жить лучше, чем вы!»

У отца дрожали губы, но он молчал. Эсэсовец шагнул к выходу. Переводчик сказал, чтоб я шла с ними. Отец встал рядом со мной. Эсэсовец глянул на отца, на переводчика, проговорил: «Ich habe eine gute Idee»[2], — и захохотал. У меня сжалось сердце. Я шепнула отцу, чтоб он остался. «Нет, — сказал отец. — Пойду с тобой».

Нас привели в другой сарай, с часовым у входа… В сарае прежде хранились больничные тарантас, санки, лошадиная сбруя. Теперь тут на соломе лежали наши раненые. Все были живы. С краю лежали старик и восьмилетняя девочка, раненная пулей в шею. Девочка узнала меня и попросила пить. Я спросила переводчика, где вода. Он сказал: «Потом, потом», — и стал переводить речь эсэсовца. Ничего плохого в его словах не было. Раненые переведены в сарай временно, их надо лечить, но немецкие врачи заняты. Эта работа поручалась нам. Под конец эсэсовец сказал: «Сейчас при мне вы сделаете больным прививку против сыпного тифа. Больные на территории госпиталя, и таков порядок. Потом раненые поступят полностью в распоряжение русского врача».

Эсэсовец приказал мне идти вместе с переводчиком в больницу и взять там все необходимое для прививок. Отец кивнул: «Иди».

Вскоре мы вернулись. Эсэсовец мирно разговаривал с часовым и попыхивал сигаретой. Отец стоял, прислонившись к стене сарая. У меня мелькнула мысль, что зря я тревожилась предчувствием беды, что все обойдется. И еще я хотела поскорей остаться наедине с ранеными и сделать для них все возможное.

На дне перевернутой кадушки я расстелила чистый халат, другой надела на себя. Отец сам внимательно осмотрел принесенный шприц, номер партии и дату на коробке с вакциной. Спросил: «Это из нашей аптеки?» — «Да, — ответила я, — брала сама». Эсэсовец стал рядом и курил сигарету. Я сломала ампулу и набрала ее содержимое в шприц. Перевернула шприц иглой вверх, выдавила наружу часть лекарства. Фашист выплюнул сигарету и сказал вежливо: «Фройлейн волнуется, надо вот так». Он взял шприц, выдавил всю вакцину из цилиндра, оттянул до отказа поршень на себя и повторил, отдавая мне шприц: «Надо вот так. И в вену».

Сперва я не поняла и взглянула на отца. Губы его покрывались синеватой бледностью.

Тогда я поняла. Фашистский скот был еще и утонченным садистом: он хотел, чтобы я ввела раненым в вену воздух, это убило бы их. Фашист мыслил рационально: освободиться от раненых, сделать меня убийцей, растоптать душу отцу.

«Ну!» — крикнул эсэсовец и выхватил пистолет. Я похолодела от ужаса. Фашист, как робот, чеканил мерзкие слова: «Великая Германия для сильных духом. Вам выпала честь приобщиться к сильным. Славянская медицина возится с гнилью, немецкая — гниль уничтожает…» Переводчик переводил. Кто-то из раненых страшно закричал в бреду. Девочка опять попросила пить. И тогда, словно издалека, послышался глухой голос отца. Еще более страшные слова: «Это не для женщин. Я сам…» Отец взял у меня шприц, шепнул: «Прости, дочь. Иначе нельзя…»

Сколько раз потом я просыпалась по ночам от этих слов! Как я могла, даже в том состоянии неправильно понять отца? Так я и не успела потом попросить у него прощения…

Беловодская поднялась с топчана и тут же села опять. Расстегнула и снова застегнула пуговицу на вороте гимнастерки. Продолжала торопливо, словно опасаясь, что не хватит сил досказать:

— Отец стоял прямо, чуть откинув назад голову. Вся его жизнь помогла ему стоять так. Шприцем в вытянутой руке он указал на девочку со сбившейся грязной повязкой на шее, спросил, в упор глядя на фашиста: «Значит, начинать с нее? И в вену?» — «Iawohl»[3], — сказал эсэсовец и спрятал пистолет.

Отец бросил шприц на землю. Наступил на него ногой, стекло хрустнуло. «Бандит!» — сказал отец и, покачнувшись, шагнул к выходу.

Эсэсовец был похож на того, что сейчас в штабе. Не размахиваясь, он по-боксерски ударил отца в область сердца. Отец упал без стона. Я кинулась к нему. У меня хватило сил донести отца до нашего сарая. Но на пороге я упала. Порог был высокий, из круглого бревна. На нем, как опухоли, были шишки. Отец лежал поперек порога, и мать все старалась подложить ему под голову подушку…

Тогда на краю села ревели танки. На восток волной катился гул фашистских самолетов. Рядом пиликала губная гармошка, фашисты пели… Что я могла против них? Я только запомнила мертвое лицо отца, освещенное косым лучом. Тогда я ничего не могла. Только потом, в пехотном полку, я неплохо убивала врагов…

Костромин сидел, упершись локтями в стол. Неподвижный, молчаливый. Рассказ Беловодской потряс его. И это было неожиданно, потому что много раньше он знал: фашисты способны на все. Знал и из этого сделал для себя вывод: негодовать, возмущаться злодеяниями гитлеровцев — это лишнее. Враг творил свои черные дела хладнокровно, расчетливо. И осуждать его надо хладнокровно выпущенной меткой пулей, точным снарядом. Такое понимание своей задачи и было, собственно, сущностью Костромина — военного. И потому он не знал, что сказать Беловодской, когда она умолкла. Гнев, сострадание, сочувствие — ничто не годилось. Молчание не годилось тоже, оно могло быть понято как равнодушие, черствость. И Костромин нарушил молчание, повинуясь не желанию высказать готовые, оформившиеся мысли, а лишь настойчивому чувству сказать что-то хорошее, может быть, даже нужное.

— Юлия Андреевна, — спросил он, назвав ее так впервые, — а было ли для вас в медицине что-то свое, заветное, о чем можно забыть лишь на время — вот в войну, например, — а совсем забыть никак нельзя? — Заметив в глазах Беловодской внимательное недоумение, капитан продолжал с внезапным волнением: — Может, я не очень понятно сказал… Ну вот, понимаете, я инженер-строитель. И у меня была идея. Какая — это объяснять долго. Нет, открытий и изобретений не было. Я даже не говорю — помешала война. Может, открытий не будет вовсе — не каждому дано. Но идея мне дорога, от нее мне не отстать. И, что ни было, к своему делу, к строительству я вернусь.

— Теперь я ничего не знаю, — тихо сказала Беловодская. Она сидела на краю топчана, безвольно опустив руки. — На войне понятно — убивать врага. Остальное — подсобное. И с медициной у меня теперь неладно. Не только потому, что не успела получить диплом. Главное — нет у меня этой самой… идеи. Отец мой — от него и я — не считал хирургию всесильной. Он говорил: нож хирурга — крайнее средство. Иногда необходимое, но не универсальное. Я хотела быть терапевтом, детским врачом. А вот… На войне нужны хирурги. В первую очередь. Понимаете? Теперь я ни врач, ни солдат…

— Война. Ну и что теперь? — с внезапным раздражением спросил Костромин. — Война — это еще не конец света. Она пройдет, война. А врачи, всякие и детские, останутся…

В дверь постучали, вошел связной. Он доложил, что переводчик прибыл.

— Идемте, товарищ Беловодская, — сказал Костромин. — Вам все же придется еще посмотреть пленного. Впрочем…

— Нет, нет, я пойду, — заторопилась она, надевая шинель.

Когда они вошли в штабную землянку, переводчик в чине лейтенанта, молодой, курчавый, сидел в шинели за столом и стукал карандашом по листу бумаги. На листе не было записано ни слова. Напротив неподвижно сидел пленный. Поздоровавшись с вошедшими, щеголеватый переводчик рассеянно взглянул на потолок, поморщился и встал со стула.

— Вы командир части? — спросил он Костромина.

— Да.

— Так вот. Пленный отказался отвечать на вопросы. Ссылается на то, что ранен. Как быть?

Костромин взглянул на переводчика, уловил на его гладком лице чуть приметное выражение превосходства, приобретаемого невысокими чинами, которые по роду службы постоянно соприкасаются с большим начальством, и почему-то развеселился.

— А зачем мне думать — как быть? — улыбнулся Костромин. — Пленный теперь ваш и делайте с ним что хотите.

Переводчик нахмурился, запросил по телефону Двенадцатого. Обрадованный, закивал головой.

— Да, да, слушаюсь. Минуточку, товарищ Двенадцатый. — И опять к Костромину: — Как вы полагаете, пленный может дойти до машины?

Костромин кивнул Беловодской, стоявшей у двери, сказал переводчику:

— Полагаю, пленному ни черта не поделается. Дойдет хоть до Сахалина.

Переводчик сказал в трубку:

— Да, да. Сейчас выходим. — Положил в сумку лист бумаги и карандаш.

Костромин спросил его:

— Охрана у вас есть?

— Да, три автоматчика.

— Хорошо. Вы поезжайте, а разведчики, доставившие «языка», отдохнут у нас. Утром придут, так и доложите.

Запищал телефон. Костромин с минуту послушал, сказал:

— Из штаба дивизии. Сообщают, поисковые группы нашли остальных трех разведчиков. Все прибыли в соседний полк.

Вошли дежурный по части и связной. Костромин приказал проводить гостей. Повернулся к Беловодской.

— Все. Можно идти спать. Связной вас проводит.

— А эти… Ведь сержант говорил, что в их группе было семь человек? — тихо спросила Беловодская.

— Эти? Видите ли, на нашем участке каждый куст, каждая кочка пристреляны…

Костромин, Беловодская и связной вышли из землянки. Ветер не стих. Траншеи были забиты снегом, рыхлые сугробы нависли на брустверах.

Пролезая по сугробам к своей землянке, Костромин несколько раз оглянулся в ту сторону, где в белесой мгле растаяли две фигуры — связного и Беловодской.

«Засыплет непременно. Полные сапоги набьет», — подумал Костромин с сожалением. Как будто набить снегу в сапоги — такое уж несчастье.

14

Замполит Шестаков врастал в жизнь дивизиона. А жизнь эта, хоть и настороженная, фронтовая, но пока все же без боев, определялась в сущности-то своей все теми же человеческими запросами. Пища, одежда, жилье. После этих первейших потребностей необходимы были духовная пища и воинское учение. Шестаков, у которого за плечами был жизненный опыт и навыки политработника, не видел для себя непреодолимых трудностей в деле налаживания солдатского быта и в руководстве духовной жизнью людей. Он вникал во все незаметно, без навязчивости. Он чаще советовал, чем приказывал, но советы эти, к глубокому удовлетворению замполита, воспринимались подчиненными как приказ и исполнялись охотно. Вероятно потому, что указания, даваемые в мягкой форме совета, резко выделялись на общем фоне приказов и оттого уже своей необычностью действовали сильнее. А может, Шестаков умел выбрать такой момент для разговора, когда человек сам нуждался в помощи, догадываясь, что делает он не то или не так, как надо.

И все же одна, пока непреодоленная трудность была. Это артиллерия. В гражданскую войну Шестаков знал пехотное оружие. Работая редактором, он разбирался в сельском хозяйстве. А вот теперь — артиллерия! Шестаков не хотел примириться с тем, что можно успешно руководить людьми, не зная их дела. И, выполняя свои непосредственные обязанности, он присматривался, не стесняясь, спрашивал подчиненных, чтоб хоть в общих чертах знать, что они делают.

И кое-чему он научился. Бывая на занятиях орудийных расчетов, он постиг устройство панорамы и наводку орудия в цель. На наблюдательных пунктах командиров батарей он понял устройство приборов, в общем-то совсем не сложных. С наступлением весны орудия по одному стали разбирать: переводили на летнюю смазку, проверяли противооткатные приспособления. И тут многое можно было понять — наглядно. Но когда Шестаков стал читать Боевой устав артиллерии, вот тут — стоп! Здесь, как в математике, непонятно одно — непонятно и другое. «В общем» — тут нельзя, надо знать точно. Но все равно, отрывая время от сна и отдыха, между делом, Шестаков читал и перечитывал. Все темные места в уставе помечал жирно, страницы закладывал бумажками. Ведь если представится случай, надо попросить у командира дивизиона разъяснений быстро, а не водить пальцем по параграфам.

И такой случай представился. Шестаков только что поужинал, когда к нему в землянку пришел Костромин. Шестаков обрадовался. Уступил гостю табуретку у стола, сам сел на край топчана. Ни разу еще Костромин не заходил просто так, без дела. И Шестаков спросил немного встревоженно:

— Дело какое, Сергей Александрович?

Костромин широким взмахом руки снял фуражку, бросил ее на топчан и рассмеялся:

— Ха! Да что мы не люди, что ли, черт побери! Все дело да дело. А просто покалякать и нельзя? Шел мимо, зашел проведать.

— Спасибо.

И действительно, Костромин заговорил о погоде. Весна затянулась, воды, видимо, будет много, дороги развезет. Грачи уже недели две как прилетели, а тепла настоящего все нет. И как-то устаешь весной больше, шинель тянет, как посторонний груз. Шестаков заверил, что тепло вот-вот будет — у него поясница поламывает.

Вот тебе и командир дивизиона, всегда занятый, всегда на бегу. Разговор-то получился, как у мужичков на завалинке. Тихо, мирно. И Шестаков поведал свою заботу:

— И все-таки есть у меня дельце, Сергей Александрович. — Он протянул руку, взял с полки устав, из которого, как лапша, вылезали заложенные бумажки. — Вот тут непонятного много…

— Ха! БУА[4] родимый! — воскликнул Костромин и, посерьезнев, сказал откровенно: — Это мне нравится, Алексей Иванович. Что вы того… почитываете.

Они придвинулись к столу, склонились над книжицей. Костромин прищурил глаз, будто прицеливаясь, сказал:

— Значит, так. Устав этот — свод правил. Как быстрей пристрелять цель и подавить ее наименьшим числом снарядов. Быстрей — это чтоб цель не ушла. Меньше снарядов — понятно, они денег стоят. Ну, а теперь конкретно. Что вы осилили и чего не смогли?

С час в их разговоре преобладали цифры и артиллерийские термины. Потом Шестаков сказал:

— Спасибо. На сегодня довольно, а то все в уме перепутается. — И, взглянув на карманные часы, добавил: — Да и с мыслями надо собраться перед серьезным разговором.

— С кем?

— Велел зайти одному командиру орудия.

— А-а, — протянул капитан и зевнул. — Что ж, натворил что-нибудь?

— Было дело. Утром сегодня он одного бойца отчитывал. Я в стороне стоял, и виртуоз этот меня не видел. Такие он семиэтажные трели пускал, что в пору какому-нибудь проспиртованному боцману в царском флоте. Из-за потока мерзких слов я так и не понял, чего он добивался от бойца, но меня оторопь взяла. Я хотел подойти и тут же наказать его, но не решился.

— Почему? — удивился капитан.

— Было тут, видите ли, одно обстоятельство. Старший сержант этот учил солдата уму-разуму не с глазу на глаз, а в присутствии других бойцов. А те, представь себе, стояли и улыбались. Видно было, что симпатии их на стороне сквернослова, и накажи я его, он, чего доброго, стал бы в глазах других пострадавшим за правду, за свой прямой характер.

— Это бывает, — сказал капитан довольно равнодушно и полез в карман за портсигаром.

— А не должно бы быть, — медленно проговорил Шестаков. — Не должно бы… Война хоть и далеко не кончилась, но пора подумать, что принесут с собой наши воины домой после победы. Окопная грязь и трупный запах въедливы.

Костромин чиркнул зажигалкой. Прежде чем прикурить, поглядел на язычок пламени и мимо — на замполита. Заметил: Шестаков волнуется. Алексей Иванович продолжал:

— Приходилось мне слышать, как солдаты, особенно молодые, говорят о женщине. Грустно становится. Существует даже своего рода спорт — кто больше наберет писем и фотокарточек от разных девушек. У некоторых целые коллекции. Адреса достают откуда угодно, даже из газет. Есть во второй батарее один щелкопер, так за ним ходят, упрашивают помочь составить письмишко «хорошей девахе». А сколько появилось жаргонных словечек, дурных афоризмов, куплетов и песенок. И все это просачивается на улицы наших городов, в школы даже. Да что там!.. Жена письмо на днях прислала. Как всегда, о сыновьях пишет. Младший мой наследник соседке по парте записку сочинил: «Тоська, ты Витькино П.П.Ж., ты с ним в кино ходила. Я вам обоим головы оторву». — Каково, а? — Алексей Иванович улыбнулся невесело. — Он накануне с Витькой подрался из-за соседского щенка, ну и ревность к тому же. Учительница у них старая, от этого послания в ужас пришла. Особенно ее пугало непонятное «П.П.Ж.». Мать вызвали в школу, и они вдвоем с учительницей добились, наконец, пояснений от автора. Шмыгая носом, он сказал, что П.П.Ж. — это «полевая походная жена». Учительница ахнула, а потом спросила, почему слово «жена» у него среднего рода. Мать не стала вдаваться в такие тонкости. Она извинилась перед учительницей, а дома выпорола сорванца.

А парень постарше, тот тоже недавно штуку выкинул. На этот раз дома. Чертил карту, стоял у стола, и начал напевать:

Ты меня ждешь, а сама с интендантом живешь…

Мать прикрикнула, велела прекратить гадкую песню. А он посмотрел на нее обиженно и заявил: «Скажешь тоже — гадкая!.. Эту песню раненый моряк пел. А у него медали и ордена есть!»

Трудно сейчас матерям, ох, как трудно, — вздохнул Алексей Иванович.

Костромин с любопытством взглянул на своего заместителя. Ему вдруг показалось, что он уловил что-то главное в этом спокойном, уравновешенном человеке с добрым, монгольского типа лицом. Это главное заключалось в том, что Алексей Иванович всегда и теперь оставался самим собой — гражданином, мужем, отцом. А сколько людей, попав на фронт, по какой-то непонятной традиции старались стать «чисто военными» и забыть «гражданку», как будто человек может быть только солдатом!

— То, что вы говорили, Алексей Иванович, — об этом я действительно не задумывался, — признался капитан. — Хотя я много думал о другом…

В дверь постучали, вошел командир отделения, которого ждал Шестаков. Старший сержант щелкнул каблуками, лихо вскинул руку.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться к старшему лейтенанту?

— Обращайтесь, — сказал Костромин, вставая. Он хотел уйти, но, подумав, сел на прежнее место.

Так же четко и, очевидно, сам любуясь собой, старший сержант доложил Шестакову о своем прибытии.

— Вольно, — ласково сказал Алексей Иванович. — Здравствуйте, товарищ Приходько. — Он внимательно осмотрел статную, подтянутую фигуру старшего сержанта, взглянул на часы.

Устав строевой службы вы знаете прекрасно, товарищ Приходько, и прибыли минута в минуту, — похвалил Шестаков. Взглянув на Костромина, добавил: — И расчет ваш неплохой.

Начавшись с похвалы, разговор для Приходько обещал быть приятным. Не спеша Алексей Иванович расспрашивал о житье-бытье в «гражданке», о родных, о школе и об учителях. И вдруг все сломалось. Надолго задумавшись, замполит размышлял вслух:

— Странно… Учился хорошо, семь классов кончил. Школа и учителя были хорошие. Странно…

И неожиданно Шестаков заговорил напористо, глядя в глаза Приходько:

— А вот утром сегодня мне довелось слышать, как ты своему бойцу внушение делал. Хоть убей, я ничего не понял. Набор бессмысленных, мерзких слов. Где же ты набрался этих ядовитых словесных паразитов? Самоучкой, что ли, дошел?

— Самоучкой, товарищ старший лейтенант.

Приходько явно поспешил с ответом и покраснел еще гуще. Дальнейшие четверть часа беседы были для него мучением. Щеки и уши у него горели, на лбу выступил пот. Только раз он попытался оправдаться:

— Так ведь, товарищ старший лейтенант, без этого самого, без ругани то есть, солдаты не понимают…

Лицо Шестакова стало жестким. Прищурившись, он глядел на Приходько холодно, строго.

— Вот как! Чин старшего сержанта уже мешает тебе говорить по-человечески. Солдаты не понимают тебя, ты не понимаешь солдат. Этого я не знал. Придется подумать. Иначе в звании старшины вам потребуется бить солдат, а потом, с повышением, может, еще что, а?

Приходько побледнел и замолчал окончательно. Шестаков называл его теперь только на «вы». Лишь под конец голос замполита чуть-чуть потеплел:

— Что ж, товарищ старший сержант, с сегодняшнего дня приступим к учебе. Давайте учиться говорить без омерзительных слов-паразитов. На первых порах вам будет трудно, поэтому я каждый день буду заходить к вам на занятия. А там видно будет, может, вам и еще какая помощь потребуется.

При последних словах Шестакова капитан невольно улыбнулся. Но тотчас же худое лицо его с резко выступавшими скулами стало безразличным, даже замкнутым. Встретившись взглядом с Шестаковым и дождавшись, когда Приходько вышел, капитан сказал, с заметным усилием выбирая слова:

— И все-таки, кажется мне, Алексей Иванович, многовато вы уделили времени этому ругателю. Даже после всего, что вы говорили мне перед тем, — многовато! Я не смог бы так. Не хватило бы для этого ни времени, ни сил. — Он помедлил, но все же добавил: — Ни желания.

Шестаков наморщил лоб, побарабанил пальцами по столу. Вместо возражений или оправданий проговорил задумчиво:

— Приход старшего сержанта помешал вам досказать мысль до конца. Вы только успели сказать, что много думали о другом.

— Хотите знать — о чем? — резковато, с неожиданным волнением спросил капитан. — Пожалуйста! Между нами недоговоренностей быть не должно. Нам приказано быть рядом, делать одно дело…

Костромин, несмотря на внешнюю подвижность, по характеру был человеком уравновешенным. Втайне он гордился этими своими качествами. Всякий раз испытывал удовлетворение, когда удавалось спокойствие там, где другие волновались и горячились. Сдерживать себя, скрывать, когда надо, свои чувства — к этому он стремился, этого хотел. И тем мучительней переживал срывы. А они бывали. Внезапные, без видимой причины, иногда по внешне незначительному поводу. Такие «падения», такие «неуправляемые» минуты Костромин ненавидел и боялся их.

— Вы вот, Алексей Иванович, говорили о моральном облике людей. О преданности нашим идеям тоже говорят и пишут много… — Костромин остановился, но побороть волнение не смог. Продолжал запальчиво: — А я думал и думаю о другом. Не слишком ли много слов, заверений, клятв? И не мало ли дела?..

Костромин передохнул, тонкие крылья хрящеватого носа подрагивали. Шестаков заметил:

— Пока не понятно, Сергей Александрович. Продолжайте.

— Продолжу, конечно… Моральная сторона, идейная. Да ведь никто из советских людей не полагал, что фашист «лучше» белогвардейца или интервента. А белогвардейцев били еще в гражданскую. И тогда уже, более двух десятков лет назад, идейности хватало.

— И тогда людей воспитывали коммунисты, — спокойно заметил Шестаков.

— Да, конечно. Но и в эту войну люди были готовы — морально, идейно. Настолько, чтобы с пехотными гранатами кидаться под вражеский танк. Чтобы идти на таран фашистского самолета.

Костромин пятерней провел по лицу, сбил на затылок фуражку. Продолжал торопливо, с горечью:

— Мне видеть довелось. В начале войны. Как гибли самолеты наши, не успев подняться в воздух. Как горстка паршивых автоматчиков-парашютистов окружала и брала наши гаубицы. Будто слонов в ямах… А идейное превосходство было. Современного оружия не хватало. Умения воевать, воинского мастерства не было… Вот, Алексей Иванович, о чем я думал и думаю. О воинском мастерстве. — Костромин уже успокоился, счел возможным усмехнуться. — И, признаюсь откровенно, Приходько этот не кажется мне таким уж страшным. Если он положит снаряд точно в цель и ругнется, я прощу ему. А если пульнет мимо и вежливо извинится — все равно не прощу.

— Да, да, вот теперь понятно, — задумчиво проговорил Шестаков. Опять помолчал. И вдруг взглянул живо, почти весело. — И все же нет у нас причин для разногласий! Пусть будут и мастерство и морально-идейное превосходство. Ведь вы не против, Сергей Александрович? Не против, если Приходько будет точно стрелять и командовать расчетом без сквернословия?

— Ха! Вопрос так поставлен, что против невозможно.

— Вот и отлично! — подхватил Алексей Иванович. И закончил разговор мягко, даже с некоторым смущением: — А менять ничего не требуется, Сергей Александрович. Ваше главное дело — артиллерия. Ну, а с «идейностью» — я сам. Уж если где не справлюсь один, тогда будем вместе. А так зачем же вам разбрасываться?

15

Как ни старалась зима удержать свои позиции, как ни яростно крутила она метелями, забивая сугробами каждую щель, каждую впадину израненной земли, в конце концов силы ее иссякли, и она, огрызаясь и фыркая промозглой кашицей из дождя и снега, уступила, не в силах больше сдерживать победного шествия тепла и света. Долгожданная весна наступила. В траншеях и ровиках еще стояла холодная мутная вода, а на брустверах, на скатах высот уже зазеленела молодая трава. Бледно-зеленые, хрупкие ростки и побеги робко показывались из земли, осматривались, как бы прикидывая — не рано ли, но, ободренные ласковыми лучами солнца, осмелев, торопились друг перед другом влиться в неудержимый поток обновленной жизни.

К полудню в защищенных от ветра местах стало припекать по-настоящему, и солдаты, лежа во время перекура в орудийных ровиках, блаженно щурились под лучами солнца, впитывали в себя тепло и свет, выгоняли простуду и застарелый запах сырых, продымленных землянок. В небе, то лихо пикируя, то серебряными точками взмывая вверх, без устали звенели и резвились жаворонки. От нагретой земли поднимался дрожащий пар, и если лежа смотреть через него, то предметы становились расплывчатыми и тоже дрожащими. Несколько таких погожих деньков, и метели, пронзительные холодные ветры покажутся уже далеким прошлым, как будто всегда так грело солнце, всегда звенели жаворонки.

Запылили подсохшие дороги в тылу — верный признак, что к фронту, к передовой подвозят кое-что такое. И люди заговорили о скором наступлении, ждали его.

Наступление… Это слово, как воздух, проникает всюду, несмотря на строжайшую тайну в штабах, где оно рождается. Сотнями невидимых каналов доходит оно, это слово, до рядового бойца. То водитель, который привез продовольствие, видел в перелеске скопление наших танков; то письмоносец узнал случайно, что в штаб дивизии был доставлен пакет с тяжелыми сургучными печатями; то лицо большого начальника, недавно проверявшего подразделения, всем показалось многозначительным. И вот уже всем известно, что наступление будет. И чем дольше идет подготовка, тем нетерпеливее ожидается наступление.

Но у врага свои планы и свои надежды. С наступлением ясной погоды наглеет фашистская авиация. А вскоре дали о себе знать вражеские снайперы. Они дерзко подбирались к передовым позициям, укрываясь в зазеленевших кустарниках. В соседних пехотных полках с этим злом вели борьбу тем же оружием: наши стрелки выходили на поединок с немецкими. У артиллеристов дела обстояли хуже. На наблюдательных пунктах работать стало трудно. Во второй батарее был убит разведчик и выведена из строя стереотруба. В третьей батарее пуля разбила буссоль. На НП командира дивизиона была пробита рация.

Костромин попросил командира соседнего пехотного полка, и тот откомандировал к нему в дивизион двух молодых снайперов. Они прибыли вечером, почистили и проверили свои винтовки с оптическими прицелами, ознакомились с местностью по карте, а перед рассветом в сопровождении разведчиков отправились на опасный промысел. Вечером они вернулись радостные, сияющие. Немецкого снайпера им удалось убить в тот момент, когда он сделал выстрел по нарочно выставленной на НП негодной стереотрубе.

Артиллеристы от души поздравляли удачливых стрелков-пехотинцев. Сержант Крючков произнес даже по этому случаю довольно цветистую речь. Восхваляя взаимодействие различных родов войск, он несколько раз упомянул «царицу полей» и «бога войны», причем в конце, дабы пехотинцы не возгордились, намекнул все же на превосходство артиллерии.

Но радость оказалась преждевременной. Немецкий стрелок так скоро поплатился жизнью только потому, что привык к безнаказанности на этом участке переднего края. Его коллеги стали вести себя хитрее и осторожнее. И все последующие дни не принесли успеха дружкам-пехотинцам. На пятый день они не вернулись вечером, как обычно. Разведчики, высланные командиром дивизиона узнать, в чем дело, не доходя до того места, где должны были находиться наши стрелки, повстречали одного из них. Он шел, согнувшись под тяжестью ноши: нес на спине тяжело раненного товарища и две винтовки, свою и его.

Вражеский снайпер, опытный волк, перехитрил их.

Костромин и Беловодская дожидались возвращения разведчиков. Когда они прибыли и осторожно положили на траву раненого бойца, Беловодская нагнулась над ним, пощупала пульс.

— В землянку, быстро! — отрывисто приказала она.

Бойцы, подняв за углы плащ-палатку, на которой неподвижно лежал раненый, внесли его в землянку первой батареи. Здесь, кроме дневального у входа, никого не было. Шла раздача ужина, и солдаты предпочитали есть на вольном воздухе, у орудий.

Раненый был без сознания. При свете коптилки входное отверстие пули выглядело невинно: темно-красное пятнышко на груди, у левого соска, немного запекшейся крови — и все. Но Беловодская, не отрывая руки от пульса бойца, поморщилась. Раненого осторожно перевернули вниз лицом. Гимнастерка на спине была сухой, без единого пятнышка: пуля застряла внутри.

— Странно, — проговорил капитан, который стоял рядом. — Так бывает, когда пуля на излете, а ведь тут — прицельный выстрел…

Беловодская нащупала в левом кармане гимнастерки бойца что-то твердое. Металлический портсигар. На его хромированной поверхности, почти в центре, светилась пробоина. Все стало ясно.

Беловодская тихо сказала:

— Сейчас пулю достать не смогу.

Стараясь прощупать пульс раненого и глядя куда-то в угол, она добавила еще тише:

— Да это и бесполезно.

Боец, не приходя в сознание, умер в тот момент, когда она делала ему укол.

Беловодская медленно поднялась с колен, вялым движением опустила руку со шприцем. С иглы свисла янтарная капля, помедлив, сорвалась и, сверкнув, упала на пол.

— Умер? — спросил осиротевший напарник, и голос его дрогнул. В каждой руке он держал по винтовке с оптическим прицелом. Сказал хрипло: — Неделю есть-пить не буду, а выслежу гадюку!

Разведчики, стоявшие поодаль, сочувственно смотрели на осиротевшего снайпера.

Капитан коротко распорядился, и все ушли, унеся с собой умершего.

— Товарищ боец, — окликнул капитан дружка погибшего, который уходил последним, — оставьте винтовки здесь, поужинайте и идите отдыхать. До моего распоряжения на «охоту» не выходить.

— А как же… — начал было боец, но капитан оборвал его:

— Вам понятно?

— Слушаюсь.

Капитан взглянул на него, сказал мягко:

— Горячиться в вашем деле нельзя. Отдохни, успокойся. А мы тебе напарника добудем.

Боец ушел. Капитан присел на скамейку, закурил и задумался. Легко сказать: «добудем». Опять просить помощи в соседних полках? Там самим снайперы нужны до зарезу. Но и нельзя оставлять в постоянном напряжении наблюдательные пункты. Именно теперь, когда наблюдения и разведку надо усилить.

Придется все-таки просить — может, даже штаб дивизии. Дивизион сформирован недавно, и нет вины в том, что не подготовили снайперов своими силами. Без того дел много, да и кто бы их стал обучать? Никто из офицеров не знает этого дела…

Капитан вздрогнул от лязга винтовочного затвора. Оглянулся. Только теперь увидел, что, кроме него, в землянке была Беловодская. Она сидела в углу на табуретке и осматривала снайперскую винтовку, оставленную бойцом. Капитан не заметил, вернулась ли она или не выходила вместе со всеми.

Почувствовав на себе взгляд Костромина, Беловодская подняла глаза. Не выпуская из рук винтовки, как бы продолжая уже начатый разговор, спросила:

— А что, если мне попробовать, товарищ капитан?

— Что попробовать?

— Выследить того молодчика.

Капитан даже не удивился. Потом, когда до него, наконец, дошел смысл ее слов, он, подавив раздражение, проговорил:

— Если бы вы сказали это в другое, более подходящее время, я принял бы ваши слова за шутку.

— Да, для шуток время неподходящее, — поспешно согласилась она.

— Нет, что вы говорите? — невесело усмехнулся капитан. — Врач вдруг возьмет винтовку и пойдет охотиться на снайперов. — Он не удержался, добавил: — Не на ворон, а на снайперов!

Беловодская чуть побледнела. Она встала, осторожно поставила винтовку в угол.

Глядя в глаза Костромину, сказала:

— Извините, но мне показалось, что именно теперь я могла бы помочь вам. В пехотном полку я служила в снайперском подразделении. — Откинув назад висевшую через плечо санитарную сумку, она проговорила быстро: — И ворон на моем счету нет. Зато есть девятнадцать гитлеровцев, из них четыре снайпера…

Капитан согнал со своего лица удивление, досаду и любопытство — все сразу. Сказал спокойно, почти с безразличием:

— Я не знал этого. Ваше личное дело осталось в санбате.

Он бросил недокуренную, потухшую папиросу в пустую консервную банку.

Беловодская села на скамейку, спросила настойчиво:

— Так разрешите, товарищ капитан?

— Нет, конечно.

— Почему?

— Хотя бы потому, что я не имею на это права. Если с вами что-нибудь случится, что тогда?

Тягостное чувство, которое Костромин пережил при виде умиравшего солдата, охватило его с новой силой. Он сказал устало:

— Оставим этот разговор, Юлия Андреевна. Вы должны понять, что это невозможно.

— Да, я поняла, — заговорила Беловодская с горечью. — Теперь всюду порядок. А тогда, перед зачислением в полк, спросили только, нет ли шоферов и трактористов. Другими профессиями не интересовались. И получилось неплохо… Ведь я стала медиком в мирное время, а теперь: «Смерть немецким оккупантам!», кажется, ясно? На моем счету девятнадцать фашистов, а может быть, было бы сто… Разве это меньше, чем труд врача?

Она сделала паузу, вздохнула. Продолжала спокойней:

— Гораздо позже моя студенческая зачетная книжка попала старшине. Он отнес ее комиссару. Присвоили медицинское звание. И вот служу. — Она спросила неожиданно: — Вот вы… хотели бы вы сейчас работать инженером-строителем?

— Как это? Где?

— Где — неважно. На Урале, в Сибири.

— На Урале и в Сибири теперь строят заводы, — задумчиво проговорил Костромин. — Там выполняют срочные заказы для фронта. И люди там, видимо, едят и спят меньше нашего…

Костромин помедлил, спросил неуверенно:

— Юлия Андреевна… Могу я вам сказать откровенно?

— Да?

— Так вот. — Он встретил ее ожидающий внимательный взгляд. Проговорил решительно: — Вам не следовало уходить из медсанбата. Ну, что тут за работа, в санчасти? А там… Вы могли бы, видимо, стать хирургом. Вот мое мнение.

— Спасибо за откровенность.

Она вздохнула, встала с лавки.

— Разрешите идти, товарищ капитан?

— Да, пожалуйста.

Когда она, опустив плечи, пошла к двери, Костромин подумал о том, что, может быть, лучше было бы высказать свое мнение в другой раз.

Через несколько минут Костромин прошел мимо дневального, сидевшего на крыше землянки. Вечер был темный, тихий. С запада надвигалась туча. Ветра еще не было, но уже тянуло влагой и запахом свежих огурцов. Из темноты, от орудий, доносилось позвякивание котелков, приглушенные голоса солдат.

Костромин пошел в караульное помещение.

16

После гибели молодого снайпера Шестаков сходил в штаб дивизии и попросил помощи. Он живо, с подробностями, рассказал о пиратстве вражеских стрелков. Однако, как и предупреждал Костромин, начальник штаба не расщедрился. Что? Немецкие стрелки метко бьют, а ваши артиллеристы — мазилы? Винтовки с оптикой нужны — выпишем. А стрелять, будьте ласковы, сами учитесь. Однако после того как Шестаков напомнил, что дивизион-то создан недавно, что кадровых солдат мало и что даже орудийные расчеты все еще укомплектованы не полностью, начальник штаба заметно смягчился. Он сделал пометку в своей записной книжке, обещал что-нибудь придумать. Денька так через три-четыре.

В тот же день Шестаков побывал и в пехотных полках. И тоже ничего. Замполит командира соседнего полка сказал, правда, по секрету, что ожидают целое снайперское подразделение. Вот тогда — пожалуйста.

А на наблюдательных пунктах работать по-прежнему было трудно. В перископ какая же видимость. Да и перископ чуть что — вдребезги! Командиры батарей ругались. А Костромин и подавно. Посиди-ка целый день в окопе, головы не высовывая. Взвоешь.

Однажды под вечер, раньше обычного, Костромин вернулся с наблюдательного совсем расстроенный. Он даже не удивился, что Шестаков сидел в его землянке у стола. Поздоровался с замполитом только тогда, когда поставил в угол свой автомат и кинул на топчан плащ-палатку, свернутую комом. Костромин был в одной гимнастерке и почему-то без фуражки. Он сел на топчан, ладонью вытер пот со лба, пригладил волосы.

— Фу-у, жарко! — И заговорил с какой-то взвинченной веселостью: — Ну, сволочи! Чего доброго, до наступления не доживешь.

— Что случилось? — встревожился Шестаков.

Костромин развернул плащ-палатку, достал свою фуражку, бросил ее на стол. Стоял, заложив руки за спину.

— Оцените работу, Алексей Иванович!

Шестаков разглядывал фуражку. Не новая, сшита, видно, по заказу — козырек больше обычного. И козырек этот едва держался — чем-то наискось подрезан. Шестаков догадался — пулей.

— Да-а, — протянул он. Поводив пальцем по краю козырька с чуть приметными зазубринами, взглянул на Костромина, спросил с укором:

— Почему ж это, Сергей Александрович, вы каску не надеваете?

— Ха! Ну, надену каску. Бинокль к глазам приставлю, а снайпер по стеклам и врежет. Фуражечка незаметней. Видите на козырьке зарубины? Ими я, как биноклем, углы определяю.

Костромин шагнул к двери, обратно. Плюхнулся на топчан. Закурил. Пустив к потолку кольцо дыма, заговорил спокойно:

— Ладно, черт с ними! Фуражку жалко… А пехотинцам — спасибо. Понимаете, в полдень это было. Со стороны немцев — щелк, щелк. А наши им в ответ тоже два выстрела. Потом еще два. Громов говорил, даже дымки в перископ видел. Пехотинцы окопались в каких-нибудь пятистах метрах правее нашего НП, впереди. Кусты там. Молодцы!

— Вот что, Сергей Александрович. Я ведь вас поджидал, чтоб сказать… Как раз об этом.

— О чем? — не понял Костромин.

— О стрелках. Это не пехотинцы. Это наши снайперы там.

— Какие? Из дивизии прислали?

— Нет. Там двое. Володя, тот, у кого напарник погиб. И Беловодская.

— Что? Без разрешения?!

— Я им разрешил, — тихо сказал Шестаков. — Понимаете…

— Ни черта не понимаю! — Костромин вскочил, швырнул папиросу к порогу. Ладонью провел ото лба к затылку. Ему не хватало слов. — Да вы… знаете вы, что это такое? Она врач. Она из санбата прислана, а вы ее… Чертовщина! Кто отвечать будет?

— Я буду, — сказал Шестаков, стараясь перехватить взгляд командира дивизиона. Но это не удалось.

Серые глаза Костромина сузились, ничего не видели, в них подрагивали злые точки. Он крикнул:

— К черту! Я командир. Мне отвечать за все! И за вас…

И умолк. Сел на топчан. Губы сжаты, желваки перекатывались на скулах.

— Я должен объяснить вам, Сергей Александрович, почему я так поступил, — глуховато, убеждающе сказал Шестаков. — Недоразумения, обиды бывают часто от взаимного непонимания. Нам так нельзя. И ответственность делить не стоит. Начальник штаба дивизии сказал ведь мне, что стрелков в своих подразделениях надо искать. Вот. Пока двое. Но я с батарейцами поговорил — восемь охотников вызвалось. Уверяют, хорошо стрелять могут. А Юлия Андреевна их подучит.

— Это не ее дело. Она врач.

— Она и будет врачом. И ведь я ее не посылал. Я разрешил только. Она и Володя, у которого напарник погиб, пришли ко мне позавчера. Просили. Юлия Андреевна из студенческой зачетной книжки бумажку вынула — справку об окончании снайперских курсов. Отлично кончила. В армию-то ее не как врача мобилизовали, она добровольно пошла. После курсов она в снайперском подразделении шесть месяцев провоевала. Потом только медицинское звание присвоили.

— Говорила она мне что-то об этом, — проворчал Костромин. Он пристально разглядывал своего заместителя, боком, сутуловато сидевшего у стола. И все старался понять, как этот пожилой, мягкий по характеру человек мог решиться на то, что он, командир дивизиона, считал невозможным. Как он мог послать на рискованное дело единственную женщину в дивизионе, о которой он заботился, о которой и говорил-то всегда с почти отцовской нежностью?

Шестаков, видимо, понял этот пристальный взгляд. Его усталое некрупное лицо будто постарело. Но в черных, с коричневатым отливом глазах под припухшими веками напряженно билась мысль. Он заговорил со сдержанным, едва заметным волнением:

— Я верю в людей, Сергей Александрович. Нет, не вообще. А когда узнаю человека. Крючков, например. Ему надо помочь встать на ноги, во весь рост. И Юлия Андреевна. Ее опалила война. Отца убил гитлеровец. Мать умерла в лесу, когда бежали от немцев… Она никак не может забыть, что была снайпером. Любимая медицина стала нелюбимой. Так пусть она побудет тем, кем хочет быть, если случай представился. Она отдохнет от санчасти, от тягостных воспоминаний. Опять себя сильной почувствует…

Костромин спросил беспощадно, с прорвавшейся болью:

— А если ее… принесут на плащ-палатке?

Неширокие плечи Шестакова опустились. Но, видимо, он ждал подобного вопроса. Ответил прямо:

— Мы на войне, Сергей Александрович. К чему эти «если»? Ведь если бы вы в окопе стояли чуть-чуть иначе, то пуля пробила бы не только козырек вашей фуражки… А Юлия Андреевна и Владимир днем ходили на болото, винтовки пристреляли. На позиции их разведчики еще ночью проводили, чтоб окопы сделать и замаскироваться успели. — Шестаков помолчал, добавил совсем тихо: — Скажу еще, Сергей Александрович… Если бы Юлия Андреевна была моей дочерью, то я поступил бы так же.

Помолчали. Костромин спросил:

— Вернутся они, когда стемнеет?

— Да. В сумерках к ним пойдут разведчики из третьей батареи и проводят сюда.

— Почему из третьей? — опять спросил Костромин. — Ведь в первой батарее разведчики поопытней?

— Может быть, Сергей Александрович. Но и в третьей батарее люди хорошие. Ночью с ними и я ходил, убедился, местность они знают отлично.

— Положим, вам-то ходить незачем было, — заметил Костромин и взглянул на часы: — Темнеть через полтора часа начнет.

В землянку вошел ординарец Громов. Поздоровавшись с Шестаковым, взял автомат Костромина.

— В батарею пойду, почищу.

— Хорошо. Расчехли планшет. Да окошко снаружи протри, мутное совсем.

Шестаков простился и вышел вслед за Громовым. Солнце клонилось к закату, было совсем тепло. Повсюду зеленела молодая, сочная трава с желтыми цветами. Хотелось не торопясь идти по этой траве. Но Шестаков тяжело спрыгнул в траншею и скоро зашагал в третью батарею. Удивительно, он чувствовал себя уверенней, когда разговаривал с командиром дивизиона. Теперь же наедине с собой лезли сомнения. Все его мысли были там, за возвышенностью, где в окопчиках лежали Беловодская и ее напарник Володя. Даже слух Шестакова напрягся, хотя он знал, что на таком расстоянии винтовочные выстрелы не слышны.

А Беловодская и молодой снайпер Володя лежали в это время в своих укрытиях, в двадцати метрах друг от друга. Только в полдень они сделали четыре прицельных выстрела. Почти подряд. И не видели точно, убит ли вражеский снайпер. Но потом на немецкой стороне словно все вымерло. Враг не шел ни на какую приманку. Высунутая на палке из кустов каска, подвешенный на низкой ветке негодный бинокль, который дергали за шнурок, чтоб стекла давали блеск, — все было напрасно. Когда солнце стало клониться к закату, Володя подполз по кустам поближе к Беловодской и тихонько сказал:

— Да нет там никого, товарищ старший лейтенант. Позиции менять надо.

— На место, Володя! Ждать. Теперь они нас выслеживают, — предупредила Беловодская.

Она лежала в ровике на хвойных ветках, покрытых телогрейкой и плащ-палаткой. В одной гимнастерке, прильнув к оптическому прицелу. Когда глаза начинали слезиться от напряжения, она некоторое время разглядывала кусты, елочки, траву. Крохотный мир жил своей жизнью. Маленькой, но необходимой в бесконечном круговороте природы. И елочки, и тонкие кривые березки, и каждая травинка — все нужно экономной до скупости и расточительной до мотовства природе. Рогатый жук куда-то полз по своим делам, меж еловых веток паук натянул новую сеть. Но паука не видно. Затаился где-то, ждет.

Отдохнув, Беловодская опять приникала к прицелу. Поле в несколько сот метров, а там такая же полоса — перелесок. Излюбленное место вражеских снайперов. Проходят минуты, часы. По-прежнему тихо. Но враг там. В перекрестии прицела — вывороченный пень и густая поросль молодых елочек. Прекрасная позиция. Враг должен быть там. Он тоже ждет, и у него есть нервы. Он тоже поглядывает на солнце, которое уже совсем низко над горизонтом, — решающие минуты.

Беловодская по кустам сама поползла к своему напарнику. Володя, услышав шорох, оторвался от прицела. Глядел вопросительно.

— Подползи к кусту, где висит бинокль, минут через пять выстрели точно по пню — и сразу на свое место.

Беловодская вернулась в свой окопчик. Шнур от бинокля петлей надела на ногу. Замерла. Выстрел Володи. Обождала минуты три и легонько потянула ногой шнурок. Бинокль на ветке задвигался, сейчас блеснут его стекла.

Вражеский снайпер показался не в центре перекрестия, а в левом конце горизонтальной линии. Ствол чуть влево! Вот так.

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Вражеская пуля раздробила бинокль, прилаженный к ветке. Эхом отозвался выстрел Беловодской. Ее пуля тоже попала в цель: взмахнув руками, гитлеровец приподнялся, закрыл собой всю вертикальную линию прицела. Беловодская во второй раз плавно нажала на спуск. Володя тоже выстрелил.

Потом они несколько минут отдыхали. Эти минуты — награда за долгое ожидание. Солнце садилось. На сегодня поединок окончен. Может, они будут участниками следующего поединка, а этот фашист — нет. Вместо него будут уже другие «сверхчеловеки»…

Послышался тонкий звенящий звук. В первое мгновение Беловодская подумала, что где-то высоко летит самолет. Но нет, звук над самым ухом. Это муха бьется в добротной паутине. И тотчас же, уверенно перебирая лапками, к ней устремился паук. Большой, мохнатый. В природе все шло своим чередом.

Стало темнеть. По кустам, пригнувшись, подошел Володя. Беловодская спросила:

— Ножик есть?

— Есть.

— Сделай зарубочку на своей винтовке.

Володя понял. Сказал неуверенно:

— Но ведь это вы его…

— Ничего, вместе охотились, — перебила Беловодская. И добавила с грустью: — Профессия снайпера счет любит. А я ведь сегодня так, случайно.

В сумерках они шли в свою часть. На полпути их встретили знакомые разведчики, высланные Шестаковым.

17

Вечером Костромин почувствовал себя плохо. Поламывало поясницу, знобило. И простудиться-то вроде негде. Погода стояла теплая, без дождей, настоящая майская.

«Пустяки, обойдется», — подумал Костромин. Расстелил на топчане поверх одеяла плащ-палатку, лег в гимнастерке, не сняв сапог. Велел Громову вскипятить чаю.

Громов вложил планшет в чехол, собрал со стола разведжурналы. Обеспокоенный, захлопотал у печки. Потом полез под свой топчан, достал фляжку в зеленом чехле.

Однако ни чай, ни водка не пошли Костромину на пользу. И Громов спросил во второй раз:

— Может, в санчасть сбегать, Юлию Андреевну позвать?

— Ну что ты, Громов, ко мне пристал! — несердито проворчал Костромин. — Позвать… Ты же знаешь, где она была весь день…

Громов знал. Часа два тому назад приходил дежурный по части с докладом: снайперы и разведчики прибыли, все в порядке. И Громов заметил тогда, как обрадовался капитан этому докладу.

А к утру Костромину стало хуже. Все тело ослабло, бросало то в жар, то в холод, болело горло. И Костромин понял, что это ангина. До войны болел ею почти каждый год, трудно, с высокой температурой.

Все еще надеясь перебороть болезнь, он предупредил вернувшегося с завтраком Громова:

— Ты обо мне — никому ни слова. Если уж спросят…

Однако, промаявшись до полудня, Костромин пошел в санчасть.

Солнце стояло высоко. Было тепло и тихо. В небе серебрились перистые облака, предвещая ясную погоду. На левом фланге, за дальней рощей, чуть слышно и как-то не по-настоящему татакал пулемет.

Костромин медленно шел по траншее. Там, где траншея кончалась, скос вел на поверхность. Поднявшись по нему, Костромин постоял, отдохнул. Сердце стучало торопливыми ударами, они отдавались в висках. На лбу выступил пот, а по спине бегали мурашки от озноба. «Скажи на милость, мерзость какая!» — подумал Костромин. Одернул гимнастерку, поправил фуражку, новую, неуютную.

Еще издали Костромин заметил у санчасти группу людей, но не смог разобрать, что они там делают. Теперь, подойдя ближе, он разглядел.

Справа от входа в санчасть стояли бойцы, построенные в шеренгу, видимо орудийный расчет. Перед ним расхаживал взад и вперед сержант Приходько. Бойцы были по пояс голые. Гимнастерки, словно путы, болтались у них на полусогнутых, вытянутых вперед руках. Другой расчет, точно так же построенный в шеренгу, стоял прямо перед входом в санчасть. Их голые спины грело солнце. Младший лейтенант сидел на обрубке бревна и курил. Увидев подходившего командира дивизиона, он встал, одернул гимнастерку, бросил окурок и шагнул навстречу. Не подав команды «Смирно!», щелкнул каблуками, начал докладывать:

— Товарищ капитан, второй взвод третьей батареи находится на…

Младший лейтенант запнулся. Костромин хотел уже сказать ему «Вольно!», но вдруг заинтересовался, как командир взвода выйдет из затруднения: взвод может находиться на марше, на отдыхе, на занятиях, а тут ни то, ни другое, ни третье.

Младший лейтенант не смутился. Вторично щелкнул каблуками, повторил доклад сначала:

— Товарищ капитан, второй взвод третьей батареи подвергается иммунитету. Докладывает младший лейтенант Грибов.

«Здорово!» — отметил про себя Костромин и, поздоровавшись со всеми, кивнул в сторону бойцов, которые стояли в шеренге, поодаль:

— А те, что ж, уже подверглись?

— Так точно.

— А почему они в строю? Почему не одеваются?

— Старший лейтенант медицинской службы приказала пятнадцать минут не распускать строй.

— Почему?

— Чтоб лекарство не выдавливали.

В разговор вмешался сержант Приходько:

— Дело такое, товарищ капитан. Сперва каждый боец подходил отдельно, без строя. Но нашлись несознательные. Сделают ему укол, а он отойдет в сторонку, и там ему приятель сразу же выдавит шишку, что после укола образуется. Это чтоб лекарство удалить, и никаких последствий. А то, говорят, уколы комбинированные, лихие, после них неделю плечом не шевельнешь.

Из санчасти вышла Беловодская. В руках у нее была металлическая коробка, в которой кипятят инструменты. Санитар Баранов, важный, серьезный, нес открытую коробочку с вакциной. Увидав Костромина, ни разу не заходившего в санчасть до этого, Беловодская удивилась. Сказав ответное «здравствуйте», спросила:

— Вы ко мне?

— Да.

— Вы могли бы обождать десять минут?

— Конечно, — сказал Костромин.

Она поставила никелированную коробку на табуретку, где стояла склянка с йодом и стакан с лучинками, на одном конце которых были намотаны комочки ваты. Точным, резким движением она отбивала горлышко у ампулы с вакциной, набирала в шприц мутноватую жидкость и вонзала иглу в оттянутую кожу чуть ниже лопатки, в то место, где Баранов предварительно щедро мазал йодом. Сделав последний укол, Беловодская положила шприц, сказала командиру взвода:

— Пусть все оденутся, но дорогой никого не выпускайте из строя.

Когда оба расчета были построены в колонну, Грибов подал отрывистое «Смирно!», обратился к Костромину:

— Разрешите вести, товарищ капитан?

— Ведите.

Беловодская взглянула на Костромина.

— Я вас слушаю, товарищ капитан. — Заложив руки за спину, она старалась развязать завязки на халате. Сбоку, под халатом, нарушая симметрию, топорщилась пистолетная кобура.

— Ангина у меня, Юлия Андреевна, — улыбнулся Костромин через силу. — Нет ли у вас лекарства поновей, порезче?

Она оставила непослушную завязку халата. Взяла Костромина за руку повыше запястья.

— Ого! Откройте рот. Да, ангина, причем двусторонняя. С недельку помучает. И напрасно вы пришли, могли бы кого-нибудь прислать за мной. Идите, пожалуйста, к себе и ложитесь. А Баранов принесет вам таблетки и полоскание.

— Спасибо…

Обратный путь от санчасти Костромину показался очень долгим. Теперь было одно желание — добраться до койки и лечь. С трудом он вылез из траншеи, с трудом спустился по ступенькам в свою землянку. Заслышав шаги, Громов распахнул дверь.

— Алексей Иванович вас ждет, — шепнул он.

Шестаков поднялся с табуретки, шагнув навстречу, развел руками:

— Ну как это можно, голубчик, ходить больному?

— Ничего, Алексей Иванович, от ангины не умирают, — сказал Костромин, стараясь казаться бодрым. И признался: — Размяться думал, да вот что-то не получается.

В землянке топилась печка, на ней кипел чайник. На столе стояла банка сгущенного молока, консервированные персики, поблескивала фольгой плитка шоколада.

— Где вы раздобыли все это? — спросил Костромин, покачав головой. — В Москву, что ли, слетали?

— Зачем же в Москву? Для такого случая у нас и в дивизионе кое-что припасено. Дорого яичко ко Христову дню — хороший хозяин об этом забывать не должен. Вот попейте чаю и ложитесь.

Костромин снял портупею, присел на топчан. Громов поставил на стол две алюминиевые кружки, налил чаю. Сказал:

— Дровишек надо на вечер заготовить, да и обед скоро.

— Что ж, ступай. Мне ничего не нужно, — проговорил Костромин.

В дверь постучали. Вошел санитар Баранов. В левой руке пакетик, в правой — бутылка с фиолетовой жидкостью. Прямо от порога он деловито, не торопясь стал объяснять, сколько раз надо принимать стрептоцид и как часто полоскать горло.

— Хорошо, спасибо, — сказал Костромин и усмехнулся: — А бутылку-то мог бы и в карман спрятать. Чего ты этакий страх у всех на виду нес?

— Никто меня не видел, товарищ капитан, — серьезно ответил Баранов.

Громов взял у него лекарство. Бутылку поставил на стол, таблетки положил рядом. Пошел к двери.

— Юлия Андреевна к вам вечером зайдет, — сообщил Баранов. И вышел вслед за Громовым.

Костромин проглотил таблетку, отхлебнул из кружки чаю. Спросил:

— Чем занимались сегодня, Алексей Иванович?

— Да так… Признаюсь, занятиями своими не доволен.

— Что так? — Костромин расстегнул ремень, скинул портупею с тяжелой кобурой.

— Сами посудите, Сергей Александрович. С вечера составлю себе план, обдумаю, как и что делать назавтра. А как из своей землянки вышел — тут тебя и ждут дела внеплановые. С первого взгляда — пустяк. А потянешь ниточку, глядишь, там и важное что-то. И план пухнет, обрастает дополнениями. А то и вовсе новый план образуется.

Костромин, как ни скверно себя чувствовал, все же не удержался от любимого возгласа:

— Ха! Войну, ее черта с два до конца спланируешь! Когда затишье, бумага еще терпит. А в бою — голова на плечах, вот лучший план.

— Так-то оно так, но непредвиденные дела — это… — Шестаков запнулся, но сказал решительно: — это наша недоработка, Сергей Александрович. Да, да. Если руководить людьми правильно, то люди сами, на ходу, должны устранять всякие так называемые мелочи. И плохо это, когда подчиненный постоянно ждет указаний, приказов. Не совсем ясно? Пожалуйста… Вот обошел я сегодня батареи, поглядел, на чем солдаты спят. Простыня у бойца одна, но есть, и довольно чистая. А вот матрасики — блины окаменелые. Поговорил со старшинами. Ведь у болота травы прошлогодней, сухой сколько угодно — набивай матрасы. Старшины даже обрадовались, когда я им это объяснил. «А сами-то вы что ж?» — спрашиваю. Мнутся. И я понял: указаний им не было!

Костромин маленькими глотками пил из кружки чай, морщился: болело горло. А Шестаков, погладив круглую, стриженую голову, улыбнулся:

— Ну ладно, матросы эти у меня с вечера в плане стояли. А в первой батарее кое-что похуже обнаружил. Понимаете, автоматные диски у некоторых солдат пустые.

— Как это так? — спросил Костромин и, поперхнувшись чаем, закашлял. Первую батарею он часто ставил в пример другим.

— Да вот так, Сергей Александрович. Обошел я подразделения в обратном порядке. Человек тридцать нашлось. Патроны в вещмешках хранят, а диски пустые. Чтоб полегче носить. Тут уж и со взводными побеседовать пришлось, вне плана.

— Разгильдяи! — Костромин вытер пот со лба, дышал тяжело.

— А что, не лучше ли вам полежать несколько дней в санбате? — спросил Шестаков.

— Нет, Алексей Иванович. Надеюсь, на нашем участке за эти дни событий не произойдет.

— А если?

— Ну, тогда… тогда болезнь по боку.

Помолчали. Шестаков поднялся с табуретки, взял со стола свою фуражку.

— Так ложитесь скорей, Сергей Александрович. И поправляйтесь. Я сейчас тоже в санчасть, на укол. Прививки — всем, строго.

— А меня она пока пощадила, — усмехнулся Костромин. — Наверно, из-за болезни сжалилась.

18

По-настоящему Костромин заснул только поздно вечером. Обрывки растрепанных, болезненных снов нагоняли друг друга, мешались, оставляя после себя смутные чувства. Очнулся он от прикосновения чьей-то прохладной руки к его горячему лбу. Увидел Юлию Андреевну. Она наклонилась к нему, спросила тихо:

— Как себя чувствуете? Неважно?

Сняла с себя санитарную сумку, вынула из металлического футлярчика термометр.

— Держите. А пока я все же заведу на вас историю болезни.

Она присела к столу, достала листок бумаги.

— Пузырек с чернилами на полке, справа, — сказал Костромин.

Быстро написав несколько слов, Юлия Андреевна спросила:

— Сколько вам лет?

— Двадцать семь.

Вошел Громов с охапкой дощечек от снарядных ящиков, тихонько положил их возле топившейся печки. Долил чайник, поставил его кипятить.

Юлия Андреевна взяла у Костромина термометр, поднесла его близко к язычку коптилки.

— Тридцать девять и шесть, — проговорила она и записала на листке. — Двумя-тремя днями не обойдетесь, Сергей Александрович. И лучше бы вам полежать в санбате.

— Нет, пустяк ведь, — проговорил Костромин, стараясь дышать ровно.

Взглянув на Громова, который начал дремать, сидя у печки, Юлия Андреевна неожиданно сказала:

— Идите, Громов, в батарею, отдыхайте. Я побуду здесь до утра.

Она закрыла за Громовым дверь на крючок, подошла к печке. С минуту смотрела на огонь. Сухие доски, пропитанные пушечным салом, горели жарко. Чайник тихонько запел, как самовар. Юлия Андреевна расстегнула пуговицу на вороте гимнастерки, сняла ремень вместе с пистолетом, положила на стул. Присела на топчан Громова.

— Вы спите, Сергей Александрович. Вскипит чайник, и я прилягу. А проснетесь, примите еще стрептоцид.

В голосе Юлии Андреевны Костромин уловил чуть заметную певучесть южной речи. Медлительные, теплые нотки. Они напоминали Киев, Одессу, Черное море. Единственный раз, до войны, Костромин провел часть отпуска на юге. Его поразило тогда море. Необозримое, голубое. Самым удивительным было то, что однообразие не надоедало. Часами хотелось смотреть на горизонт и слушать шум волн, перекатывающих гальку на пляже. Воспоминания незаметно перешли в сон. Замелькали давно виденные картины; они сменялись легко, не подчиняясь власти времени, и только море все было то же.

Костромин проснулся внезапно, с трудом переводя дыхание. В ушах звенело, не хватало воздуха. Прислушиваясь к торопливым ударам сердца, он откинул шинель и одеяло, сел на постели. Дышать стало легче, но закружилась голова и закололо в левом боку. Там, где был небольшой жесткий шрам от раны. «Неужели еще и это?» — испугался Костромин.

— Вы проснулись? — спросила Юлия Андреевна сонным голосом.

— Сердце что-то пошаливает, — сказал Костромин, часто дыша.

Юлия Андреевна встала, подтянула булавкой фитиль коптилки, которая едва теплилась, подошла к больному. Присев к нему на топчан, она приложила к его груди трубочку, послушала.

— У вас раньше не болело сердце?

— Никогда.

Она накапала из пузырька в стаканчик валерьянки.

Костромин выпил лекарство, запил чаем, лег. Но заснуть уже не мог. Он чувствовал себя так же скверно, как в трудные ночи после ранения. Давила плотная тишина, густая тьма по углам землянки, черное окошко, занавешенное снаружи парусиной, — его грубо сколоченная крестовина назойливо лезла в глаза.

Не поднимаясь, больной нащупал руку сидевшей на краю топчана Юлии Андреевны, притянул к себе. Маленькая шероховатая ладонь ее, зажатая в его горячей руке, казалась холодной. Холодок этот свежей струйкой вливался в его воспаленное тело.

— Как хорошо, что вы сейчас здесь, — сказал Костромин.

— Вам очень плохо? — спросила она шепотом, наклоняясь к его лицу.

— Неважно, — признался он. — Боюсь, не открылась бы рана.

— Так вы были ранены? Куда? Чем? — В ее торопливых вопросах было беспокойство.

— Осколком мины, вот сюда, — Костромин указал на левый бок. — Понимаете, осколочек ерундовый и застрял неглубоко меж ребер. Тогда я под Ленинградом был. Наш фельдшер так и сказал: «Полежите недельку, и все». Но вышла не неделька, а два месяца. Открытые санитарные машины, дороги — одно убийство. Подзастудился. Началось воспаление плевры, откачки и все прочее.

Юлия Андреевна внимательно слушала и в то же время движением руки заставила больного лечь на правый бок. Закатав рубашку, она осмотрела небольшой шрам. Костромин с тревогой следил за выражением ее лица, прислушивался к движениям ее пальцев. Пальцы то едва касались поверхности тела, то вдруг в нужном месте делали короткий сильный нажим, и тогда Юлия Андреевна спрашивала, не поднимая опущенных ресниц и не меняя прислушивающегося выражения лица: «Больно?» И всякий раз при этом коротком вопросе Костромин чувствовал себя застигнутым врасплох, отвечал поспешно и все-таки с ненужной паузой. «Больно?..» Этот вопрос Костромин слышал и прежде, в госпитале, во время перевязок. Но тогда от этого слова не перекидывался мостик в прошлое, казалось, совсем забытое. Теперь Костромин вспомнил, как мальчишкой взобрался на ветлу за майскими жуками и сверзился оттуда вместе с обломившимся суком. Упал на спину, сильно ушибся. Мать, опасаясь, что у сына вырастет горб, по нескольку раз на день хлестала ему спину и бок жгучей крапивой и растирала муравьиным спиртом. И все спрашивала сердито: «Больно? Тут больно?..»

В голосе Юлии Андреевны не было нарочитой строгости, но в нем, как и в движениях ее пальцев, то же вслушивающееся беспокойство, то же живое участие к тому, что делалось в его, Костромина, теле. Неожиданное воспоминание отвлекло от болезни, приглушило тревогу. Костромин мысленно успокоил себя, что он поправится и ему не придется покидать дивизион и валяться в госпитале. Он даже усмехнулся про себя: «Ведь горб-то тогда не вырос!» Юлия Андреевна закрыла Костромина одеялом и, подтверждая его мысли, сказала:

— Думаю, из-за раны беспокоиться не следует. Спадет температура — и все пройдет. Но отлежаться надо: ангина не такой уж пустяк.

Костромин всматривался в ее лицо, все еще сосредоточенное, с неразгладившимися складочками на переносье, и сказал о другом:

— Что бы вы ни говорили, вы природный врач, Юлия Андреевна! И вот сейчас я даже позавидовал вашей профессии. Ну, к примеру, я инженер-строитель. На фронте, в артиллерии, мне моя профессия ни к чему. А ваша специальность не теряет значения ни при каких обстоятельствах. Где есть люди, там нужны и вы. И на фронте тем более. Разве не так?

Она ничего не ответила, и Костромин продолжал:

— У вас, у врачей, даже движения рук и слова особенные. Они тоже лекарство. Только вашим словам надо верить, крепко. — Он улыбнулся, добавил: — Конечно, если эти слова ободряющие, такие, как ваши. В госпитале мне одна сестричка все твердила, в моих же интересах: «Будете курить — помрете». А я не послушался: курил и не помер.

Костромин осторожно, чтоб не толкнуть Юлию Андреевну, которая сидела на краю постели, перевернулся на спину, подоткнул повыше подушку. С минуту лежал молча, отдыхал. Сердце все еще стучало часто, но дышать стало легче. Опасаясь, что Юлия Андреевна уйдет на свой топчан, Костромин заговорил опять, доверительно, как говорят с близким человеком:

— Осколочек мины мне много крови попортил. И прямо и косвенно. Во-первых, после госпиталя я не попал в свой полк. Во-вторых, и вообще на фронт не попал. Полгода преподавал артиллерийское дело на курсах младших лейтенантов. Не думал, не гадал, а стал артиллеристом-профессионалом. Да еще преподавателем. Курсы двухмесячные, так что я два выпуска пережил. Только вместе с третьим на фронт отправили. Уже на этот, Западный.

— И все из-за болезни? — спросила Беловодская.

— Нет. Просто начальство так считало нужным. А я уже совсем здоров был. Изредка только, при кашле, в боку покалывало. Но об этом и врач предупреждал.

Костромин опять помолчал. Тишина была такой, что по тиканью часов на столе можно было отсчитывать секунды. Крохотный огонек коптилки по временам колебался, и тогда тени по углам шевелились. Костромина на миг охватило чувство затерянности во времени и пространстве. И он заговорил, словно в чем-то оправдываясь:

— Вот так, дорогая Юлия Андреевна. Очень я вам благодарен, что вы сейчас тут… Кажется, вот только теперь понял я того разведчика. Был такой в госпитале, сосед по койке. Изумительной храбрости человек. О его подвигах легенды ходили. Вот раз ночью слышу: «Спишь, браток?» — «Нет, отвечаю, а что?» Разведчик меня и озадачил: «Что-то муторно, — говорит, — мне и страшно. Может, покурим?» Я уже выздоравливал, а у разведчика рана была совсем не опасная. Закурили мы с ним, дым помаленьку под койки пускаем. «Как это, — говорю, — тебе, и вдруг страшно? Ведь, рассказывают, ты только у черта на рогах не был». Он вздохнул и ответил: «Одно с другим путать не надо. В деле — там бояться нельзя и некогда. А тут вот — койка, и над тобой — потолок белый». Вот как бывает. А ведь человек не раз своей смерти в лицо заглядывал.

Юлия Андреевна покачала головой:

— Нет, Сергей Александрович, взглянуть своей смерти в лицо невозможно. А если бы кому-нибудь удалось это сделать, он бы очень удивился, обнаружив, что сам факт смерти — это простая и вовсе не страшная вещь. Страшна не смерть, а ожидание ее, которое почти всегда связано с физическими или душевными страданиями. И еще — чувство беспомощности. Хуже ничего нет!..

Она на минуту задумалась, словно припомнив что-то, заговорила отрывисто:

— Я знаю это чувство. Тогда в сарае… Когда они отца… Помните, я говорила?

— Юлия Андреевна, расскажите мне о себе, — попросил Костромин.

— О себе? — переспросила она, поправляя одеяло на груди больного. — А что я такое?.. Вот когда мне было восемнадцать лет, тогда мне казалось, что я пережила много необыкновенного. Хоть пиши мемуары. Потом обнаружилось, что пережитое — пустяки. Может, милые и дорогие, но лишь для меня. А у других они свои. Большие события пустяки отметают, и тогда очень отчетливо видишь, что без других людей ты — ничто. Вот и там, в сарае… Я плакала над убитым отцом. Клялась мстить врагу. Но что я могла?

Она помолчала. Большие печальные глаза ее смотрели на Костромина, а может, и мимо — в прошлое.

— Вам не лучше уснуть? — спросила она тихо. Не дожидаясь ответа, сказала: — Вот вы о разведчике упомянули, который в госпитале с вами лежал… Он хорошо сказал: «В деле — там бояться нельзя и некогда». Но я добавлю: в настоящем деле нет места ни посторонним мыслям, ни воспоминаниям. Это точно! — Она тряхнула головой, будто кто-то возражал ей. — Вот лежу я в окопе, гляжу в прицел. И знаю одно: передо мной враг, коварный, терпеливый. Мое терпение должно быть больше, надо перехитрить врага. И вся суть моя хочет только этого. Тогда я чувствую себя цельной, все во мне тогда собрано, на месте. А это сила… Алексей Иванович понял меня. И я ему так благодарна.

Она прямо заглянула в глаза Костромину, добавила:

— И вам спасибо, Сергей Александрович.

— За что? — Костромин приподнялся на подушке.

— Как же… Когда я и снайпер Володя просили Алексея Ивановича, он сперва сказал, что подумает. Потом, видимо, он посоветовался с вами. И вы ведь разрешили.

— Я ничего не разрешал, — глухо сказал Костромин.

В ее взгляде было удивление. А Костромин взял вдруг ее руку, порывисто прижал к своей горячей щеке. В его голосе прозвучали нежность и неуверенность:

— Все люди разные… То, что смог Алексей Иванович, не смог бы я. И не смогу…

Он отпустил, наконец, ее руку, прикрыл глаза. Юлия Андреевна долго молчала. Глядела на похудевшее от забот, осунувшееся от болезни лицо своего начальника. И все, что ей приходилось слышать о нем: строг, холодноват, даже придирчив, — все это показалось ей теперь неправдоподобным. Еще она подумала, как, видимо, трудно ему было признаться в том, что Алексей Иванович что-то смог сделать, а он не смог. Почему он все же признался? Отчего так вздрагивают его опущенные веки? И она поняла: он не только устал и болен, он теперь, в тишине этой землянки, одинок. Она-то знала это одиночество в бессонные ночные часы! Какое-то сложное чувство охватило ее. Участие? Извечная женская жалость? Нет, не только. Участие и жалость случайны, мимолетны. В сердце было что-то еще, что не пройдет бесследно.

Она наклонилась к его лицу, сказала тихо:

— Спите, Сергей Александрович. Завтра все будет лучше.

Он открыл глаза.

— Лучше? Спасибо…

Послышался гул моторов. Нарастая, приближался быстро. Костромин откинул до половины одеяло, сел на топчане. Поворачивая голову, прислушивался; завязки нательной рубашки шевелились на его голой груди.

— Дальше летят, — определил Костромин.

Звонко, с дребезжанием, забили наши зенитки. И вскоре бомбовые удары. Один за другим, сливаясь.

— Где это? — спросила Юлия Андреевна.

— Зенитные батареи там. И штаб дивизии недалеко.

И опять наступила тишина. Самолеты не вернулись, пролетели дальше в наш тыл.

— С заездом бомбили, по пути.

Костромин вздохнул, откинулся на подушку. Юлия Андреевна вдруг спохватилась:

— Да что же это я… у вас рубашку хоть выжми. И таблетки пора принять.

Она помогла Костромину снять закатавшуюся на спине, мокрую от пота рубашку. И когда она поднесла чистую рубашку, Костромин поспешно и как-то по-детски протянул руки.

19

Было семь часов утра, солнце сияло в голубом небе. Коренастый молчаливый сержант вел на посты очередную смену. Бойцы и разводящий шагали лениво. Не от усталости, а от приятного сознания: ночь прошла, ничего не случилось, и вот настало утро. Вокруг все купается в солнечном свете, далеко видно каждый кустик, каждый окоп.

С той стороны, где стояли в капонирах автомашины, на огневую шел водитель Лобов. Впрочем, сослуживцы по фамилии его звали редко, чаще по прозвищу — Чирок. Маленький, с острым птичьим носиком, облепленным рыжими веснушками, Лобов почему-то всегда наводил на веселые мысли. На шутки товарищей он обижался бурно, бестолково, что называется — кипел, и так же бурно, но еще бестолковее радовался, когда на его глазах кто-нибудь допускал хоть малейшую оплошность. Поравнявшись с разводящим, Лобов заломил на затылок замасленную до лоска пилотку, сплюнул в сторону, сказал резким писклявым голосом:

— Тоже мне караульщики! Ворон вам с огорода пугать.

— Ты что, Чирок, к старшине на чашку чаю торопишься? — спросил, ухмыляясь, разводящий.

— Обо мне — не суть. Ты лучше б кофию захватил да букетик нарвал… Там ваш один на посту дрыхнет. Скоро, поди, проснется…

— Брешешь! — оборвал его разводящий.

Лобов не соврал. Уже издали было видно, как на посту с боеприпасами, присев на снарядные ящики, спал часовой Тонкорунов. Он спал явно, на виду у всех, выпустив из рук винтовку. Сержант дал знак бойцам остановиться, сам подошел к часовому. Тот не проснулся, на лице его блуждала беспомощная улыбка. У разводящего на скулах заходили желваки. Подогретый словами Чирка и сонной улыбочкой на лице часового, сержант дал спящему такого тумака, что тот как встрепанный вскочил на ноги. Хотел схватить винтовку, но она уже была в руках сержанта.

— Ты что ж это, с-сук-кин с-сын? — выдохнул сержант и с размаху сунул руку к себе за ремень.

Тонкорунов молчал. За одну минуту лицо его стало чужим. Он уже был не часовой, не боец. Не товарищ тем, которые стояли поодаль, в строю, и молча разглядывали его. Короток путь преступления, но долга и терниста дорога, по которой придется пройти виновному, чтоб опять обрести право на место в строю, на винтовку, выпущенную из рук. И много людей примут на себя дополнительный труд, чтобы организовать, устроить эту дорогу; одни — исполняя чисто формальные обязанности, другие — сообразуясь со своим разумом и совестью.

Вскоре дежурный по части лейтенант Соколов (ему везло на беспокойные дежурства) доложил о происшествии на посту. Алексей Иванович нахмурился.

— Когда это случилось?

— Тридцать пять минут назад, — сказал дежурный, взглянув на часы.

Алексей Иванович пошел вместе с дежурным в караульное помещение. Шли напрямик, по кустарнику. Некоторое время оба молчали.

— Вам известны подробности? — спросил Алексей Иванович.

— Да. Время заступления Тонкорунова на пост, время, когда его застали спящим, результаты проверки постов начальником караула и мной… Все это записано в книге.

— Конечно. Все записано. Там есть и моя запись о проверке караула, — сказал Алексей Иванович как-то неопределенно, и Соколов понял его по-своему.

— С этой стороны все в порядке, товарищ старший лейтенант.

— Да, конечно, — проговорил, чуть растягивая слова, Алексей Иванович и бросил косой взгляд на Соколова. — Заместитель по политчасти хорош — о командире дивизиона говорить нечего, он болен, дежурный по части хорош, начальник караула — тоже. Кругом порядок. А на посту, у боеприпасов, часовой заснул…

— Тем хуже для него! — воскликнул Соколов. В глазах его мелькнул злой огонек. — Из-за такого мерзавца Чапаев погиб. А уж Чапаев наверняка был хорошим командиром! Судить надо Тонкорунова беспощадно.

— Вообще-то вы правы, — поспешно перебил Алексей Иванович Соколова. — Но и мы с вами в ответе…

Начальник караула и разводящий в дополнение к докладу дежурного по части сообщили немного. То же упоминание времени заступления и смены, очередность проверки постов начальником караула и дежурным. Собственно, говорили не о Тонкорунове, который совершил преступление, неожиданное для всех, а о несении караульной службы вообще, и опять выходило так, что в службе никто не допускал никаких ошибок, ни малейших нарушений устава и инструкции. Только боец, сосед Тонкорунова по нарам, сказал:

— Чудной он был вообще…

Это «был» резануло Шестакова: как будто говорили о мертвом.

— Чем же он чудной? — насторожился Алексей Иванович.

— Да так, — неопределенно развел руками боец. — Из одного котелка с ним ели, спали вместе, а вот спрашиваете — и сказать о нем нечего. Делал все вроде бы как и другие, и замечаний от старшины получал, как все, не больше. А так… в общем чудной.

Боец зевнул, сидя на земляных нарах; он не собирался встать, потому что старший лейтенант прямо к нему не обращался.

— Странно… О человеке, с которым спишь рядом и ешь из одного котелка, не сказать ничего, кроме «вроде бы» и «в общем». Вы что ж, Крутиков, — Алексей Иванович вспомнил, наконец, фамилию бойца, — разве не дружили с ним?

Крутиков, услышав свою фамилию, встал с нар, но Шестаков сказал: «Сидите, сидите», — и тот снова сел.

— Дружки, они бывают разные, товарищ старший лейтенант. Поскольку, значит, котелок и нары, оно конечно… А в бою я с ним не был.

— Это действительно чудно, — проговорил Алексей Иванович. — По-вашему, Крутиков, выходит, что когда не станет боев, то и друга себе найти будет невозможно. Как его угадаешь?

— Да нет, отчего же, — замялся боец, — угадать можно. Трудней, полагаю, но можно.

Разводящий, который курил у открытой двери, внимательно прислушиваясь к разговору, сказал:

— Тонкорунов и не хотел, чтоб его угадывали. За неделю пару слов не скажет. Ни пререканий, ни соображений своих. Лицо всегда скучное, будто он на собраниях всю жизнь в президиуме сидел. Даром что молодой.

— Во-во! — обрадовался поддержке Крутиков. — Спрашиваю я его раз ночью: «Ну что ты, Тонкорунов, все вздыхаешь, рассказал бы, что ли». А он помолчал и говорит: «Нет, Иван, не поймешь ты этого». На том наш разговор и кончился.

— Видно, умней всех себя считал, — опять сказал разводящий и торопливо поплевал на окурок, который уже жег ему пальцы.

— Где Тонкорунов, в подразделении? — спросил Шестаков.

— В маслогрейке сидит, под охраной, товарищ старший лейтенант, — доложил начальник караула.

— Что ж, проводите меня к нему, — сказал Шестаков разводящему. — Кстати, взгляну на вновь открытое учреждение.

Все поняли, что под учреждением Шестаков понимал гауптвахту, которой до сих пор в дивизионе не было. Многие улыбнулись. Невольно улыбнулся и Шестаков, направляясь к выходу.

— Товарищ старший лейтенант, — окликнул начальник караула, — я хотел бы уточнить… Какой должен быть арест, строгий или простой?

— Да, да… — Шестаков секунду помедлил с ответом. — По-моему, простой. Строгий — это ведь окончательное наказание. В общем — пища обычная.

Знакомое чувство недовольства собой завладевало Шестаковым все больше, когда он шагал за разводящим в сторону водомаслогрейки. Это чувство — предвестник размышлений, и оно не пройдет, пока мысли не оформятся в решение.

С неделю тому назад Шестаков, проверяя работу кладовщика, обнаружил хищение. Не хватало восьми банок сгущенного молока и трех килограммов колбасы. Это не мелочь. Сверив накладные и удостоверившись, что ошибки быть не могло, Шестаков дал волю своему гневу. Тогда он и не думал сдерживать себя. Кладовщика увели в дивизию на гауптвахту. Десять суток строгого ареста и зачитать приказ в подразделениях — ничего другого не требовалось. Теперь — другое. Не только потому, что сон на посту — это чрезвычайное происшествие, которое в какой-то мере бросает тень на весь дивизион. Это само собой. Но как случилось, что солдат жил два месяца среди товарищей, на глазах у начальства, и теперь, когда с ним случилось такое, все как-то торопливо согласились, что виноват только он? Ерунда, что коллектив не может ошибаться. К чему тогда руководители? Именно для того, чтобы изучать коллектив, прислушиваться к нему и к голосу отдельных людей и — все-таки руководить. Виноват ли он, Шестаков, что не заметил одного скучного лица в дивизионе? Нет, мог и не заметить. Но то, что его не заметил сосед по койке, командир отделения, командир взвода, — в этом и вина заместителя по политчасти. Может быть, на один боевой листок, на одну беседу о бдительности меньше, но только чтобы не было этого скучного лица. Хороший врач в каждом случае выписывает особое лекарство. Почему же мы иногда считаем, что чтение батарейной газеты, беседа или политзанятия действуют на всех одинаково?

— Насколько мне помнится, — спросил Шестаков разводящего, шагавшего чуть впереди справа, — Тонкорунов не комсомолец?

— Нет, товарищ старший лейтенант… Хоть комсомольскую организацию не запятнал.

Шестаков хотел сказать, что комсомольскую организацию запятнать нельзя, что она как раз для того и существует, чтоб предупреждать и выводить пятна, но смолчал. Смолчал потому, что знал о существовании чуть ли не особой графы в донесениях, где считалось хорошим тоном писать: «Случаев нарушения дисциплины среди комсомольцев не было», как будто существует четкая грань между проступком комсомольца и некомсомольца.

«Скучное лицо!» — Шестаков в своих мыслях продолжал пользоваться этим определением, хотя понимать под ним можно было многое. Тоску по дому и близким, страх перед предстоящими боями, затаенную обиду на командира, просто недомогание. И неужели только в бою можно определить, насколько опасна болезнь души? Ведь определяют же степень пригодности оружия без выстрела. Узнать человека в тысячу раз труднее, но можно! И если позволяет обстановка, это надо делать. Надо хотеть и уметь это делать. А то вышло так, что боец формально нес службу не хуже других, и командиры формально не видели причины беспокоиться. Они не видели или не хотели видеть его скучного лица.

Формально и он, Шестаков, идет сейчас к арестованному. Зачем? Ведь что бы там ни говорили, между подчиненным и начальником почти всегда существует какое-то расстояние, определенная дистанция. Теперь, когда боец стал арестованным, эта дистанция неизмеримо выросла, значит, вызвать солдата на откровенный разговор несравненно труднее. Но надо идти и «беседовать». Это уже дань формализму, только за то, что он был допущен прежде.

И действительно, разговор с арестованным получился коротким, почти ничего не добавил к тому, что Шестакову было уже известно. Тонкорунов сказал только, что он заснул всего лишь минут на двадцать — не больше, что ночью он не спал и службу нес как положено. Но даже и эти сведения, казалось бы, важные с точки зрения арестованного, Тонкорунов сообщил нехотя: все равно никакие разговоры теперь не помогут. И Шестаков не пытался хоть чуть умалить его вину. Сюсюканье всегда было чуждо Шестакову, и, к примеру, если бы даже он был человеком курящим, он не стал бы доставать из кармана где надо и где не надо пачку папирос — этот магический ключ к сердцу солдата. Он не старался показать арестованному, что его приход вызван чем-либо иным, кроме необходимости уточнить обстоятельства дела.

Только раз, когда Шестаков спросил Тонкорунова, не случилось ли какого несчастья у него в семье, тот как-то замялся, и в глазах его мелькнула растерянность. Помедлив с ответом, он сказал тихо:

— Нет, товарищ старший лейтенант, никакого несчастья. — И, вздохнув, добавил еще тише: — Пока.

— Почему пока?

— Ну, пока не узнают, что я… что я осужден, — пояснил Тонкорунов и отвел глаза в сторону.

И тут Шестаков не сказал ни одной из утешительных фраз вроде: «Ну, это еще неизвестно», или: «Может, до этого не дойдет». Зачем? Пусть человек настраивается на худшее, а к лучшему — что маловероятно — привыкнуть будет нетрудно.

За прикрытой дверью водомаслогрейки раздавались тихие голоса: о чем-то толковали часовой с разводящим, и Шестаков представил себе длинную вереницу людей. Часовой, разводящий, он сам. Потом следователь из дивизии, потом члены трибунала, потом опять часовые. И всего этого — Шестаков был уверен — могло бы не быть. В данном случае могло не быть. Если бы хоть десятая доля того внимания, которое уделяется сейчас Тонкорунову, была уделена ему тогда, когда он не был еще арестованным, а был только «скучным лицом».

— Может быть, все-таки вы хотите мне что-нибудь сказать? — спросил Шестаков Тонкорунова.

— Нет, ничего, товарищ старший лейтенант. Мне стыдно… больше ничего.

20

Шестаков поспешил в подразделения, где проводился переучет имущества. Накануне из дивизии приказали учесть все, вплоть до котелков и портянок. Ненужное отправить на дивизионный склад, чего не хватает — дополучить.

«Раз дело дошло до портянок — точка. Топать вперед будем», — говорили бойцы, имевшие опыт.

Уже вечером Шестаков сидел вместе с командиром третьей батареи на бруствере окопчика возле каптерки, где старшина заканчивал осмотр солдатского обмундирования. Поодаль расположились бойцы четвертого орудия и дожидались вызова старшины. Перед каждым солдатом на траве лежало все его движимое и недвижимое имущество: шинель, вещмешок, котелок, фляга, саперная лопатка, каска. Бойцы лежали в разных позах на траве, лениво переговаривались. Из каптерки-землянки доносился хриплый голос старшины, который спрашивал кого-то:

— Пилотка?

— Есть.

— Гимнастерка хлопчатобумажная?

— Есть.

— Шинель?

— Есть.

— Почему шинель в скатке? Развернуть!

Пауза. И опять вопрос старшины:

— Ты что мне шинель все одной стороной трясешь, как на базаре? Покажи слева! Та-ак, — угрожающе протянул старшина. — Дырочка, говоришь? Ничего дырочка — карман целиком выгорел! Ты что ж, вредитель, делаешь? Печки с каких пор не топим, костров не разводим, где тебя черти угораздили?

— Ветер был, товарищ старшина, ну и… окурок жалко было… а заплевал, видать, плохо.

— Окурок жалко! — передразнил старшина. — А вещь государственную тебе не жалко? Небось дома пальто справишь — десять лет на него любуешься, пока моль не сожрет, а тут дорвался до казенного…

Старшина вдруг понизил голос, сказал совсем спокойно:

— Я тебе этого, Сердюк, не забуду. Вот только займем город, где настоящая губа[5] есть, и я тебя посажу. Можешь считать за мной… Брюки хлопчатобумажные есть?

— Нету. Ватные.

— Портянки байковые?

— Есть.

Шестаков улыбнулся этому диалогу и одновременно вспомнил о Тонкорунове. Он был как раз из третьей батареи, и Шестаков заговорил о нем с комбатом, который продолжал молчать, видимо отдыхая. Он только что вернулся со своего НП. Уже немолодой человек, призванный во время войны из запаса, командир батареи был грузным, медлительным. Говорил он, чуть растягивая слова. Кроме своей батареи, он почти ничем не интересовался, считая, что все остальное к нему имеет весьма отдаленное отношение. С батареей вместе ему воевать, и он заботился о ней всеми силами, как мог, а кончится война — он поедет домой и будет опять директором птицеводческого совхоза, как до войны.

— Мне уже доложили об этом Тонкорунове, — сказал комбат, выслушав Шестакова. — Проглядели, конечно. А только, мне думается, не надо бы из избы сор выносить.

— Как это? — спросил Шестаков.

— Ну что хорошего, если узнают в дивизии? Начнут копать, почему да отчего, как проводятся политзанятия, какие беседы были, есть ли планы, конспекты… А ну их всех к свиньям!

Хотя Шестаков был не согласен с командиром батареи, он не удержался от улыбки, вспомнив о больном месте лейтенанта — о почти паническом страхе перед всякого рода планами и конспектами.

— Донести об этом случае все-таки придется, — сказал Шестаков. — Хотя бы потому, что об этом весь дивизион знает, а значит, будет известно и в дивизии. Сон на посту, у склада с боеприпасами — не шутка!

— Оно конечно. А может, и не дойдет до дивизии. И скажи на милость, — продолжал комбат, — боец как боец был, а вот поди, выкинул штуку…

Из каптерки вышел старшина с последним бойцом и доложил, что учет имущества в батарее закончен.

— Через полчаса сведения представьте в штаб, — сказал Шестаков. — Я буду там.

Он пошел во вторую батарею.

В тот день Крючков был в карауле. Обязанности разводящего не хитры, но беспокойны. Пока обойдешь все посты и произведешь смену, гляди, час уже прошел. А там просмотришь оружие, покуришь в караульном помещении, туда-сюда — еще час. То дежурный по части зайдет, то кто-нибудь из поверяющих — сопровождать на посты надо, а там скоро и опять смену готовить. Какой уж тут сон — маета одна.

Крючков вышел из караульного помещения и зашагал в сторону поста № 7. Шел он медленно, чтоб убить время, осматривался вокруг и тихонько насвистывал «Любимый город другу улыбнется…».

Седьмой пост — это водомаслогрейка, по случаю недавнего происшествия превращенная в гауптвахту.

Скучающей походкой Крючков подошел к часовому, кивнул на вход в водомаслогрейку.

— Как подопечный, подкоп не ведет? Решетку не пилит?

По лицу Крючкова нельзя было угадать, шутит он или спрашивает всерьез, но так как в водомаслогрейке не было никаких решеток, а о подкопе и вовсе говорить смешно, часовой улыбнулся и собирался что-то ответить, но Крючков отстранил его рукой и со словами «Ну, ну, все ж таки самому взглянуть не мешает», спустился по пологому спуску, как в погреб.

В водомаслогрейке было сумрачно и пусто. На низком подобии верстака, на котором лежал матрац, сидел арестованный Тонкорунов. Руки цепко сжали колени, подтянутые к подбородку. Во всей фигуре — окаменевшее отчаяние.

— Классическая поза узника! — воскликнул Крючков, стоя на пороге и прикрывая дверь.

Тонкорунов не поднял головы, не шелохнулся. Крючков сел на край верстака. Привыкая с яркого света к полумраку, он видел пока только рубиновое ухо арестованного, в которое упирался упругий солнечный луч из дверной щели. Ухо было большое, оттопыренное книзу.

— Ну-с, музыкант, на какую тему будем беседовать? — начал Крючков. — О летних модах? Об идолопоклонниках?

Вопросы Крючкова повисли в пропитанном бензином и машинным маслом воздухе.

— Так. Вкус к популярным беседам уже утрачен!

Заметив котелок, наполненный почти доверху кашей — утренняя и обеденная порция, Крючков продолжал, нимало не смущаясь молчанием собеседника:

— Ты что это, схимник, голодовку объявил? Избитый прием! Ты думаешь, если ты арестант, тебе всякие капризы дозволены? Ошибаешься. Крючков не потерпит пошлости во вверенном ему учреждении. В ознаменование нашей мимолетной встречи приказываю: приступить к принятию пищи!

Когда и эти слова Крючкова пропали зря, он гаркнул:

— Встать, когда с тобой разговаривает начальник!

Арестованный вздрогнул, рубиновое ухо прыгнуло вверх, погасло. Тонкорунов окинул Крючкова злым взглядом, сказал, выдавливая из себя слова:

— Катись ты… к чертям собачьим! Начальников теперь надо мной — пруд пруди. Каждый солдат… Иди, Крючков, не выламывайся.

— Во! — обрадовался Крючков. — Это уже мужской разговор. Карнач спросит, так и доложу — все в порядке! Злость есть — аппетит придет. А это теперь для тебя главное. Путь твой, как говорится в одном романсе, не усыпан розами. И я авторитетно, как бывший штрафник будущему, заявляю: поэт был прав!

Тонкорунов, который опять было опустил голову и принял прежнюю позу, вдруг разогнул спину, сел прямо. Лицо его с черными тенями под глазами оживилось, взгляд стал тревожно-выжидающим.

— Значит, Крючков, ты думаешь… меня все-таки в штрафной?

— А то куда же? — удивился тот. — Не послом же в Англию!

— Я и сам сперва так думал, — живо согласился Тонкорунов, — а вот посидел тут, и стала мне мерещиться тюрьма.

— Боишься? — подмигнул Крючков.

— А как же! Как подумаю… Да ты сам прикинь: наступление скоро, а тут — тюрьма. От этого с ума сойти можно! Вина моя не маленькая, и должен я нести кару, но зачем же меня из войны выключать?..

— Никто тебя выключать не будет, — заверил Крючков и, глядя в глаза Тонкорунову, добавил: — Включат на всю железку. В атаку ходить три раза на день будешь: перед завтраком — по холодку, перед обедом и перед ужином. Впрочем, и по ночам иногда придется покидать перину, даже если тебя и не мучит бессонница.

— Да это пусть, — сказал Тонкорунов. — Воевать все равно где.

— Тогда — порядок! — воскликнул Крючков. Он достал из кармана самодельный портсигар, свернул папиросу, протянул махорку и газету Тонкорунову.

Когда закурили, Крючков собрался уходить, но арестованный схватил его за руку.

— Слышь, Аркаша, расскажи ты мне… Ну, об этом самом, как оно все со мной будет?

— Вот это ты брось, — сказал Крючков строго, — какой я тебе «Аркаша»? Я сержант, в карауле, а ты штрафник, да еще будущий. Все-таки понимать надо!

— Эх, черт! — махнул рукой Тонкорунов. — Я тебя как человека прошу. Ну, товарищ сержант, ну, Аркадий… Как по батюшке-то?

— Павлович.

— Ну, Аркадий Палыч! Хочешь — перед тобой по стойке «смирно» стоять буду, ты расскажи только.

— Опасная крайность! — ухмыльнулся Крючков, придвигаясь к Тонкорунову и хлопнув его по плечу. — Ужасно не люблю фамильярностей! А между прочим, тебя понимаю: каждому охота свою судьбу узнать. Итак, тебя ожидают большие хлопоты при длинной дороге. Во-первых, отработай стойку, как перед трибуналом стоять. Признаюсь, она у меня ни черта не вышла. Так, что-то жалкое, и со стороны, наверно, глядеть было противно. Тогда это обстоятельство меня здорово беспокоило. Представь себе стол, покрытый красным. С изнанки меловые буквы разобрать можно: «Да здравствует…» Справа сидит младший лейтенант, весь твой лепет для потомства записывает, в центре — председатель трибунала, слева — член. Вот и все.

Крючков сильно потянул папиросу, так что газета вспыхнула, задумчиво пустил вверх два безукоризненных кольца, которые стали медленно расширяться.

— Ну, а ты-то как? — спросил Тонкорунов, весь подавшись к Крючкову.

— Да как? Ты видел когда-нибудь, как ученики букашек на картон пришпиливают? Вот так. Возится букашка из последних сил, ножками под себя воздух загребает, а ее в лупу разглядывают. Юристы такой момент допросом называют. Но это дела не меняет. Ножками и ручками, правда, ты сучить не будешь: стоять надо как положено, но голос и лицо твое эти хаотические движения вполне заменят.

— А потом, в штрафном-то как?

— Ну, об этом не расскажешь…

По лицу Крючкова прошла какая-то тень. Взгляд его нагловатых, чуть навыкате глаз стал похожим на взгляд Тонкорунова. Может, это была тень воспоминаний, а может, лишь отражение сизого махорочного дыма, слоями колыхавшегося в луче солнца, где толклись бесчисленные пылинки. Скорее всего отражение, потому что уже через минуту Крючков продолжал:

— Да и зачем рассказывать девке о прелестях медового месяца? Выйдет замуж — сама постигнет, а останется вековушкой, так эти рассказы ей только ангельские сны испохабят — ничего больше. И потом, Тонкорунов, еще вот что: какого черта ты ко мне пристал?

— Я ведь прошу только… — начал было Тонкорунов, но Крючков оборвал его:

— А я запрещаю! Тут гауптвахта, а ты арестованный.

— Эх, Крючков, — вздохнул Тонкорунов, — ну что, если б ты генералом был или даже полковником? С людьми ты тогда только б по радио разговаривал.

— Это смотря с какими… Хватит обо мне. Ты лучше о себе расскажи, как это ты до такой жизни докатился? Сколько смен на посту продрых, пока тебя не накрыли?

— Что ты! — испугался Тонкорунов и растерянно уставился на Крючкова. — Ночью я как штык стоял, утром только, как солнце взошло, скис… Перед тем две ночи глаз не смыкал.

— Это почему же?

— Да так… — замялся Тонкорунов, — видишь ли, письмо получил из дому.

— Помер, что ли, кто?

— Нее…

— Невеста?

— Ага… Нет, ты только послушай, Крючков, что я тебе прочту! Ты можешь понять? Во…

Тонкорунов порывистым движением расстегнул карман гимнастерки, достал сложенные вчетверо тетрадочные листки, развернул один из них непослушными пальцами.

— Во, это она пишет… «Любимый мой Миша, все последние дни я много думаю о тебе, и по ночам ты снишься… Давно ли мы прощались с тобой у нашего дуба, а прошло уже столько времени… И когда только мы с тобой свидимся, а может, никогда?.. Но ты не тоскуй, я буду ждать тебя всегда, всегда…» Каково? — спросил Тонкорунов, вскинув лихорадочно блестевшие глаза.

— Не дурно для начала, — согласился Крючков.

— Не начало, Крючков, а конец. Послушай, что тетка пишет через две недели.

Тонкорунов развернул другой листок, нашел глазами нужное место, прочитал без пауз, одним духом:

— «А Нюрка твоя позавчера замуж вышла за Сеньку хромого никто их вместе раньше вроде бы и не видел а так сразу и свадьба была очень богатая вина было залейся и теленка с овцой зарезали…»

— Ну, дальше тут про гостей и про кушанья, — сказал Тонкорунов и спрятал письма в карман.

Помолчали.

— Н-да-а, обидно, конечно, что за Сеньку хромого… — проговорил Крючков. — Но и ее понять можно. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Жаль, Тонкорунов, что ты раньше не знал этой пословицы.

— Да слышал я ее.

— Так о чем разговор?

— А врать-то зачем так бессовестно?

— Кто тебе сказал, что она врала? Может, она сама о своей свадьбе только за три дня узнала. Что ж ты второго письма не подождал? Нет, Тонкорунов, не из-за того ты пострадал. А можно сказать, из-за своих ушей. И не гляди ты на меня дикими глазами — я знаю, что говорю. Видишь ли, уши у тебя музыкальные, лопухами, вот ты и раздул личный мотивчик до трагической симфонии. Ведь ты как думал? Любовь твоя самая необыкновенная, и Нюрка твоя лучше всех, да заодно и сам ты. Думал ведь?

— Думал, — неожиданно подтвердил Тонкорунов.

— Вот. Потому ты и людей сторонился, все боялся, что не поймут тебя… А замполиту ты эту драму раскрыл? Нет? А зря. Замполит — человек…

Крючков заторопился.

— Ну мне пора. Смену готовить.

Опять закурили. Крючков протянул Тонкорунову раскрытый портсигар:

— Отсыпь-ка себе табаку, у меня этого добра хватает.

Тонкорунов достал из кармана пустой кисет синего шелка, засаленный, но все же роскошный, с красными вышитыми инициалами.

— Ее?

— Ага.

Крючков захлопнул портсигар, подбросил его на ладони, спросил тоном лихого менялы:

— Махнем? Я тебе портсигар с табаком, а ты мне кисет.

Тонкорунов чуть подумал и кивнул:

— Идет!

— И еще вот что. Как прибудешь в дивизию, тебя, наверно, обыщут и письма твои отберут. Подарил бы ты их мне. Ужасно люблю женскую антикварщину!

— Что ж, возьми, — нерешительно сказал Тонкорунов.

— Отлично! Да не тужи, табак для тебя сейчас важнее. При такой работе мозга свой собственный валенок искуришь, не говоря о казенном. Будь здоров!

Проходя мимо часового, Крючков подмигнул ему: «Все в порядке!», — и зашагал в сторону караульного помещения. Когда часовой скрылся из виду, Крючков достал из кармана кисет Тонкорунова, с минуту разглядывал его, словно любуясь. Потом, поглядев себе под ноги, носком сапога выковырнул из сухой глины увесистый булыжник, засунул его в кисет, затянул крученый шелковый шнурок. Широко размахнувшись, он швырнул камень с кисетом в кусты, после чего последовал монолог:

— Из-за бабы, а! Меланхолики. Ископаемые эпохи поясов целомудрия! Напустить бы на вас, непротивленцев, толковых боксеров, враз бы отбили они вам шестое чувство…

Уж очень любил Крючков редкие слова. Пожалуй, не меньше, чем редкие ситуации в жизни.

К караульному помещению он подходил в прекрасном настроении, бодро насвистывая «Сердце красавицы».

Начальник караула, который сидел на траве, привалясь спиной к чуть выступавшей крыше землянки, встретил подходившего Крючкова улыбочкой:

— Никак в санчасть ходил?

— Ну что я там забыл, — небрежно бросил Крючков. — Корью я уже переболел.

— Ну-ну… А то ведь все под богом ходим: у кого сердце, кого прослабит…

Крючков резким ударом ноги далеко отбросил пустую консервную банку, сел рядом с начальником караула. Проводил взглядом облачко, подсвечиваемое снизу солнцем и быстро таявшее, сказал обиженно:

— Зря ты, товарищ начальник, меня в математике за круглого дурака принимаешь. Я эту науку люблю.

— Ты о чем? — искренне удивился начальник караула.

— Да все о том. О санчасти. Не настолько я туп в матушке математике, чтоб за любую задачу браться. На свете и без меня много болванов-неудачников мыкается. Выберут для себя явно неразрешимое — и трагедией на всю жизнь обеспечены. И играют в мучеников. Нет уж, — Крючков вздохнул, — пусть эту задачку командир дивизиона решает, у него все-таки высшее образование.

— Ты это на что намекаешь? — строго спросил начальник караула.

— Что я сплетник, чтоб намекать? — ощетинился Крючков. — Я принципиально выступаю, по наболевшему вопросу. Видел я сегодня Беловодскую, когда она к больному капитану шла. На лице озабоченность, в глазах беспокойство. Это у такой-то женщины! Что-то я, когда чирьем страдал, с ее стороны никаких чувств не заметил.

Начальник караула засмеялся, а Крючков продолжал очень серьезно:

— Мне в этих тонких делах можно верить. Тут я не ошибаюсь. А уж если ошибусь, то, как сапер, один только раз. Тогда — женюсь. По-видимому.

— Это точно, — согласился начальник, — у таких красавцев, как ты, супруги бывают страховитые… А в общем-то ты не болтай о своих догадках.

— Да ведь я кому? Тебе только, как начальнику и хорошему человеку, — сказал Крючков и, переводя разговор на другое, спросил: — Закурить не найдется, товарищ карнач? Табаком подбился.

Младший лейтенант протянул Крючкову папиросу.

— Кури. Скоро сменяться будем.

21

Костромин все еще чувствовал себя скверно. Однако Шестаков застал его за столом, одетым. На столе лежал артиллерийский планшет, расчерченный квадратами, и батарейные разведжурналы. Капитан оторвался от работы, положил на планшет циркуль и, приподнявшись, молча протянул Шестакову руку.

— Не рано ли, батенька, встали? — спросил Шестаков.

— Надоело лежать до чертиков, — Костромин достал портсигар, но, раскрыв его, захлопнул опять, не взяв папиросы. — За три дня ни одной папиросы не выкурил, душа не принимает.

— Диалектика… — улыбнулся Шестаков.

— Как она сюда попала?

— А как же! Она во всем. Казалось бы, болезнь — безусловно отрицательное явление, а вот есть и положительное зернышко: глядишь, курить бросите.

— А если помру, там какое зернышко? — Костромин хитро прищурился.

— Э, голубчик, необоснованно обобщаете! Болезнь — факт, а то, о чем вы говорите, — произвольное предположение. В этом ошибка.

Оба рассмеялись.

— На сегодня хватит, — сказал Костромин и сдвинул планшет на край стола. Когда он так же двинул стопку разведжурналов, из-под них выскользнули цветные открытки. Словно птицы с ярким оперением, они трепыхнулись в воздухе и легли на земляной пол.

— Громов где-то раздобыл. Трофейные, — проговорил Костромин, собирая открытки.

Одну поднял Шестаков. Поднес поближе к коптилке. Прищурился.

— Прекрасно. Величественно. Что это?

— Знаменитый Цвингер. Пожалуй, самый красивый дворец в Европе. Построен в Дрездене. Начало восемнадцатого века, стиль барокко…

Костромин умолк. Взглянул смущенно: уместен ли его профессионализм? Но Шестаков слушал внимательно и даже спросил:

— А это хорошо — барокко?

— Видите ли… Ведь вы же сами сказали: прекрасно, величественно. Барокко отличается, например, от стиля Возрождения пышностью, живописностью и даже вычурностью. Но в каждом стиле есть гениальные творения. Вот взгляните, на этой открытке здание в стиле Ренессанса, а это — готический… И это тоже красиво. Потому что изображены-то здесь образцы лучшие. Владелец открыток, видимо, знал толк в архитектуре.

Шестаков разглядывал цветные, хорошей работы открытки. А Костромин стоял у стола, чуть пригнувшись — от привычки к низким землянкам и блиндажам, — и говорил:

— Разные стили, разной одаренности зодчие. Но даже в самых удачных творениях элементы-то древние. Колонны, купола, лепные украшения, слепые маски мифических богов, ну, да мало ли… Главное — все это было. Древние римляне или греки создали красоту на тысячелетия. А мы, современные строители, в основном-то выбираем, сочетаем, комбинируем. Почему?

Алексей Иванович аккуратно положил на стол открытки. С любопытством взглянул на Костромина, который повторил, заметно волнуясь:

— Почему? Древние создали гениальные образцы. И это при рабском труде, почти вручную. Так какие же образцы должны создать мы! У нас машины, материалы, о которых не могли мечтать древние, нас обслуживает наука. Так вот… Пусть наши образцы будут служить потомкам.

— И будут, — сказал Шестаков. — Когда фашизм разгромим. Когда войны сделаем невозможными.

— А что? — Костромин запустил пятерню в русые негустые волосы. — Отцы наши были щедрыми, нам и будущим поколениям они дар сделали — Октябрьскую революцию. Ну, а мы… Разве уж такая дерзость — строить жилища и все прочее лучше и красивей, чем строили древние?

Костромин присел на топчан, теперь уже ладонью пригладил взъерошенные волосы, проговорил:

— Словом, пошел — поехал. На любимого, к тому же застоявшегося конька сел. — И спросил буднично: — Что нового в дивизионе?

— Особенного ничего, Сергей Александрович. Вчера с имуществом навели порядок, сегодня автоматы дополучили. Закрепили за бойцами.

— Рады солдаты?

— Не все. Некоторые жалели винтовку. Хоть и старое, но оружие безотказное, говорят.

— Так. А о стрельбах не узнавали?

— Нет, еще не узнавал. По телефону ведь отказать проще. Лучше сам схожу в дивизию.

Костромин поднялся, чтобы поправить коптилку, покачнувшись, ухватился левой рукой за край стола.

— Вот черт, как кидает! И хворь-то — пакость, а вроде месяц в госпитале провалялся.

— Да вы прилягте, разговаривать и лежа можно, — сказал Алексей Иванович. Он достал из кармана гимнастерки карандаш с металлическим наконечником и убавил язычок коптилки, пускавшей толстую нитку копоти.

В землянке плотнее сомкнулись тени, освещенное пятно стало бледнее. За занавешенным окном землянки-блиндажа была чудесная весенняя ночь, но здесь все тот же запах продымленной земли, кожи, ружейного масла. Все как зимой. Но оттого, что тепло теперь проникало снаружи, а не от топившейся печки, в землянке было неуютно и как-то мрачно. В тишине слышно было, как бегают мыши: отдувшиеся от осыпавшейся земли плащ-палатки, которыми был затянут потолок, дрожали сразу в нескольких местах. Трудно было поверить, что крохотные зверьки могут так топотать.

Костромин, который прилег на топчан, свесив ноги, с минуту глядел на потолок, сказал:

— Разыгрались, мерзавцы. Ишь, как скачут! — И, повернув лицо к свету, улыбнулся.

— Да, весна, — проговорил Алексей Иванович и вздохнул. — Весной у всех хлопот и беготни больше. И пустячных разговоров и смеху. Люди весной добрее, снисходительнее к чужим слабостям… Может, я вам банальность скажу, но, честное слово, Сергей Александрович, ужасная это глупость — война! Нет, правда. Ну, просто по-человечески. Тысячи лет люди бьют друг друга. Мастерство убивать назвали военным искусством. Какое же это, к дьяволу, искусство, а? Искусство — это чтоб душа ликовала, чтобы песни, к примеру, танцы… Пацифистом я никогда не был, хотя в другом грехе могу признаться. Очень люблю лапшу с курятиной, а вот зарубить петуха — ни-ни. Дело это всегда на жену взваливал, она и ханжой меня за это крестила. Или вот мышь. Топает она, может плащ-палатку прогрызть. Кажется, просто — убить, и все. А для меня проблема. Сентиментальности? Ну и пусть! Не слишком ли сильно мы клеймим чувствительность? Враг — это понятно, тут не до чувствительности. А вот между собой. Сказать иногда друг другу ласковое слово считаем зазорным. Как же! — сентиментализм, мягкотелость. «Суровая мужская красота» — вот что пристало мужчине. А где ее границы, этой красоты? Где красота кончается и где начинается огрубение, разухабистость, неуважение к своим и к чувствам ближнего? Да и не есть ли эта мужская суровость следствие тысячелетних войн? Не будет войн — и это понятие изменится. Уверен, что и людские отношения тогда потеплеют.

В дверь землянки постучали. Негромко, но уверенно.

— Войдите! — сказал Алексей Иванович.

Вошел Крючков. Шагнув вперед, он с треском приставил ногу, рывком вскинул руку к пилотке.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться к старшему лейтенанту?

Костромин, который по стуку в дверь предполагал, что это дежурный по части или кто-нибудь из командиров батарей, успел подняться и сесть на топчане.

— Обращайтесь.

Крючков сделал еще полшага вперед, только для того, чтобы опять щелкнуть каблуками.

— Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант?

— Вольно. Докладывайте, сержант Крючков. — Шестаков усмехнулся. — Только полегче, если можно. Таким докладом рыбу подо льдом глушить.

Крючков, встретившись взглядом с Шестаковым, посерьезнел. Но и Костромин разглядывал сержанта, и потому на лице Крючкова вновь изобразилась туповатость, которой недоступно чувство юмора. Он сказал:

— Собственно, вопрос у меня с лирическим оттенком. Не знаю, удобно ли…

— Ты, Крючков, не финти, — вмешался Костромин. — Ну что ты вытянулся, как на параде? Пришел — говори, что тебе надо.

— Мне? — удивился Крючков. — Мне — ничего.

Он достал из кармана гимнастерки два тетрадочных, вчетверо сложенных листка, положил их на стол и сделал шаг назад.

— Разрешите идти?

— Обожди. — Шестаков стал читать листки. Взглянул на Крючкова. — Что это?

— Частная переписка арестованного Тонкорунова.

— Как она к тебе попала?

— Случайно. Был разводящим в карауле. Разрешите идти?

— Обожди! Письма передать просил Тонкорунов?

— Никак нет, — Крючков запнулся. — Тонкорунов хотел их выбросить.

— А зачем же ты их подобрал? Зачем принес сюда? — Шестаков вместе с табуреткой подался вперед, не отрывал взгляда от лица Крючкова, словно надеялся прочесть на нем что-то очень интересное и важное.

Крючков растерялся. Но, покосившись на командира дивизиона, худого, насмешливого, сказал с деревянным безразличием:

— Как бывший штрафник, питаю постыдную слабость к юристам. Не хотел лишать их таких трогательных документов. Пусть читают. Тем более Тонкорунов не спал из-за них две ночи, увлажнял и согревал эти листки своим дыханием.

— Еще ничего не скажете? — серьезно спросил Шестаков.

— Если вас интересует личное мнение Крючкова…

— Интересует.

— Тонкорунов воевать будет.

— Откуда это вам известно?

— Так. Интуиция.

Крючков скучающим взглядом окинул потолок землянки, где по плащ-палаткам опять забегали мыши, спросил в третий раз:

— Разрешите идти?

— Обожди.

Шестаков сидел на табуретке ссутулясь, думал. Проговорил будто для себя:

— Так… С Тонкоруновым кое-что прояснилось. — И вдруг выпрямился, сказал Костромину деловым тоном: — Кстати, Сергей Александрович. Вот уже больше месяца сержант Крючков служит исправно, взысканий не имеет. Наводчик он хороший, математику любит. Не пора ли испробовать, как он будет командовать орудием? Справится — на взвод поставить. Тогда, по должности, и офицерское звание ему присвоят.

Костромин улыбнулся.

— Что ж, если заместитель по политчасти за Крючкова ручается, то, конечно, можно. Хотя… Ты сам-то, Крючков, как думаешь?

Рослая, застывшая у двери фигура Крючкова потеряла вдруг четкость линий. И всего-то — плечи опустились, а выправки уже нет, и показной самоуверенности — тоже. Он сказал растерянно:

— Спасибо… Я подумаю.

Шестаков поспешил ему на помощь:

— Вот и хорошо. Вы все спешили уйти — пожалуйста.

Когда Крючков вышел, Костромин сказал удивленно:

— Что это с ним? Вроде бы расчувствовался.

Шестаков лукаво сощурился.

— Что вы, Сергей Александрович! С Крючковым того быть не может. Он ведь перед начальством в маске привык ходить. Да не в одной. Вот попробуй и разгляди его настоящую физиономию, если и сам-то он ее не всегда помнит!

— И вы все-таки разглядели?

— Ну, хвастаться я не буду. А вот в факты его жизни вникать пытался. И узнал кое-что. Даже тайный союз раскрыл. Понимаете, уже давно Крючков вместе со взводным Роговым боевой устав и баллистику грызет. У взводного образование восемь классов, а Крючков в математике силен. Вот и союз образовался. И тайна: взводному вроде неудобно у своего наводчика учиться, а Крючков не хочет показывать, что по офицерскому званию тоскует…

— Прямо-таки хватка следователя у вас! — заметил Костромин.

Шестаков покачал головой.

— Нет, что вы! Все это само собой узнается, когда среди людей вращаешься. — И спросил озабоченно: — С Тонкоруновым что будем делать?

Костромин сел на топчане прямо. После минутного молчания сказал:

— Черт его знает! Выгораживать тут никого нельзя. Доложите в политотделе все как есть. Только, знаете, не на бумаге, а устно. И так, чтобы именно как есть. Чтоб сначала суть происшествия, а потом уже, по необходимости, бумажки.

— Да, конечно, бумажки по необходимости. Это вы хорошо сказали, — Шестаков вздохнул. — А я ведь газетчик, к бумаге привык…

— Вы прочитайте-ка мне листки, что вам Крючков передал, — попросил Костромин.

Шестаков подвинул к себе коптилку и прочитал вслух оба письма.

Костромин слушал очень внимательно, и лицо его оставалось серьезным даже в том месте чтения, где тетка Тонкорунова со знанием дела писала о свадьбе и кушаньях. Но когда Шестаков кончил читать, Костромин прищурился, спросил:

— Здорово, Алексей Иванович, а?

— Что? Пожалуй, не так здорово, как грустно.

— Вот-вот! — подхватил Костромин. — Грустно, сентиментально. Вот вы говорили о «суровой мужской красоте» — и я промолчал. Признаюсь, вы меня врасплох застали, когда спросили, где кончается эта красота и где начинается огрубление и неуважение к чувствам. И вот вам… Тонкорунов так расчувствовался, что о войне забыл. На посту уснул. Нет, дорогой Алексей Иванович, пусть пока будет «мужская суровость». Пусть мы пока кое-что и недочувствуем. Потом. В общем, говоря по-артиллерийски, прицел у вас был правильный, но есть еще метеорологические условия и законы баллистики. Вы не внесли всех поправок и — перелет!

— Ну ну, — с притворной обидой сказал Шестаков, — раздраконили старика. Да разве я утверждал, что в артиллерийском деле собаку съел? И никогда я не жалел, что институт комиссаров упразднили. Своевременно. Опекать совершеннолетних — самый неблагодарный труд…

— Так, значит, вы завтра в дивизию? — спросил Костромин.

— Да, дел много.

22

На переднем крае нависла тревожная тишина. Даже вражеские самолеты не прилетали, и это тоже казалось подозрительным. Костромину не терпелось пойти на наблюдательный пункт, осмотреть затаившийся передний край. И хотя накануне вечером он уступил Юлии Андреевне: согласился полежать «еще денек», рано утром он сказал себе: «Хватит!» Оделся, ждал Громова, который ушел с ведром за водой.

Громов вскоре вернулся. Распахнув дверь землянки, он доложил с порога:

— Товарищ капитан, вас в штабе офицер дожидается. Из дивизии примчался, на мотоцикле…

Офицер, молчаливый, невыспавшийся, вручил Костромину с глазу на глаз бумагу, написанную от руки, за подписью командира дивизии. Предлагалось, захватив с собой рабочие карты и всю документацию со сведениями о противнике, в тринадцать ноль-ноль прибыть в штаб дивизии. После слова «читал» уже стояло несколько подписей командиров частей. Костромин поставил свою подпись. Офицер предупредил: вызов в штаб следует сохранить в тайне от личного состава дивизиона. И поспешил к своему запыленному мотоциклу.

Костромин уже побрился, отобрал и уложил в полевую сумку нужные бумаги и карты, когда к нему пришел Шестаков.

— Вы почему же, Алексей Иванович, не зашли ко мне вчера вечером? Что вам сказали в дивизии? — сразу же спросил Костромин.

— Не зашел к вам потому, что поздно было. Да и ничего я не добился.

— Что так?

— Начальник штаба об учебных стрельбах и слушать не захотел. Ни одного орудия с позиций не снимать. Даже на час.

— Понятно. Иначе не могло и быть, — сказал Костромин и передал Алексею Ивановичу содержание приказа командира дивизии и то, что сообщил на словах штабной офицер.

Шестаков покачал головой.

— Нда-а… «Сохранить в тайне от личного состава». У солдата нюх на это дело тонкий… — И добавил размышляя: — Значит, я правильно сделал, что умолчал в политотделе о Тонкорунове. К чему, раз события назревают?

Занятый своими мыслями, Костромин ничего не ответил.

Решено было, что для вида Костромин зайдет в санчасть. Оттуда свернет в кусты, где будет поджидать его Громов, чтобы сопровождать до штаба дивизии.

…Шли по тропинке вдоль ручья, раздвигая руками кусты. Когда до села, где размещался штаб дивизии, оставалось не более двух километров, капитана и Громова остановил патруль и проверил документы. В этом районе заняла боевые позиции незнакомая артиллерийская часть. Хотя орудия были тщательно замаскированы и стволы их едва высовывались из поросли кустарника, капитан наметанным глазом сразу определил калибр и не без зависти отметил про себя: «Полк АРГК[6]. Хороши штучки!»

В штаб дивизии капитан прибыл одним из первых. Ровно в тринадцать ноль-ноль командир дивизии начал совещание с командирами частей.

Полковник, тучный, но подвижной человек, с седыми, коротко остриженными волосами «ежиком», отличался немногословием. Он начал прямо с сути дела:

— Товарищи командиры частей! По сведениям разведки и показаниям пленных, противник на участке нашей дивизии перейдет в наступление в ближайшие дни. Нам точно известно — когда. Силы немцев на нашем участке таковы, что они имеют шансы прорвать нашу линию обороны.

Полковник помолчал, быстро скользнул взглядом по лицам слушающих. Уловив среди них чуть заметное оживление, он продолжал бросать четкие фразы:

— Командование не сможет нам дать еще подкрепления. Идет подготовка к наступлению по всему фронту. И пока мы должны обойтись своими силами. Я уже сказал, что в случае, если немцы начнут наступать на нас согласно разработанному ими плану, нам придется туго. Вернее, нам не устоять. Поэтому, — полковник выдержал паузу, — поэтому, чтобы сорвать им наступление, бой начнем первыми. Командование не против.

Скрипнули табуретки, кто-то кашлянул, послышался чей-то вздох. Опять воцарилась напряженная тишина.

— Да, да. Мы должны опередить противника, расстроить его планы и тем выиграть время. Немцы нацелили главный удар в стык двух наших полков, на участок артдивизиона капитана Костромина. (Капитана бросило в жар, и глаза всех присутствующих невольно устремились на него.) Немцы полагают, что смять артдивизион им не составит труда. Ну, а дальше — охват флангов и так далее. Так вот. Задача нашей артиллерии первой открыть огонь и подавить засеченные цели. Все, какие скопили за это время. Подавить быстро, точным огнем. В то же время пехотные полки развернут по два батальона и пойдут в наступление. Противник вынужден будет обнаружить еще часть своих огневых средств, и наша артиллерия обрушится на вновь выявленные цели.

Прошу крепко запомнить следующее: наши пехотные части ни в коем случае не должны зарываться. Как только противник введет в бой главные силы — немедленно отходить на исходные позиции и обороняться. Даже в том случае, если нам вначале удастся где-то вклиниться в оборону противника. Помните, что наша цель не наступление, а выигрыш времени. Поэтому не рисковать! Не оставлять надолго пехотные подразделения на открытом месте. В случае контратаки — а она будет, и, вероятно, не одна — тоже отходить и, маневрируя при отходе на теперешние позиции, использовать в полную меру наши оборонительные возможности.

Наша главная ставка на артиллерию. Таков мой план. Какие вопросы и предложения?

— Как со снарядами, товарищ полковник?

— Снарядов не жалеть. Хватит! Так я говорю, товарищи артиллеристы?

— Так точно, товарищ полковник. Снарядами запаслись.

— Будут ли у нас танки?

— Нет, танков у нас не будет. Авиация поможет, еще артиллерийскую часть и минометы подбросят. И за это спасибо.

Больше вопросов не было. В заключение полковник сказал, что подробный приказ командиры частей получат за двенадцать часов до начала операции. А пока готовиться и соблюдать строжайшую тайну.

— Помните, если немцы опередят нас, изменив срок наступления, все наши планы не будут стоить выеденного яйца.

Поскольку немцы свой главный удар нацелили в стык пехотных полков, где занимал позиции артдивизион, огневые точки противника на этом участке и система ориентиров в дивизионе капитана Костромина приобретали особое значение. Его небольшая артиллерийская часть давно занимала одни и те же позиции, имела длительное время для наблюдения за противником и засекла много целей. Теперь цели эти должны были стать общими.

Почти до самого вечера артиллеристы сидели за картами и планшетами, устанавливали порядок ведения огня, систему связи и сигналов.

Командир артполка подбросил Костромина и Громова до полпути на своей машине.

— А вы правильно сделали, — сказал командир полка капитану, — что прибыли пешком. Я-то здесь новичок, и мне часто приходится ездить в штаб дивизии, так что не так заметно.

— Мне легковая не положена, — улыбнулся капитан, — а брать грузовик не хотелось: водители — народ словоохотливый.

23

С вечера Костромин и Шестаков вместе обошли батареи. Никаких особых указаний они не делали. Просто убедились своими глазами: все в порядке, люди на местах. Объявили о возможной ночной тревоге. Это тоже было обычно: начальство из дивизии не раз проверяло так готовность дивизиона. О предстоящем бое, кроме Костромина и его замполита, не знал никто.

Прощаясь до завтра, Алексей Иванович сказал:

— Без вас тут почта была, и вам письмо. — Он достал из сумки запечатанный конверт, протянул Костромину, пошутил: — Тяжелый. Ну, да своя ноша не тянет. Ответ будете писать — от меня привет не забудьте.

Придя к себе в землянку, Костромин сел за стол, поближе к коптилке. Вскрыл конверт, стал читать письмо невесты.

Между ними все было решено, они хотели пожениться. Но мать Веры, все еще красивая, молодящаяся женщина, пожелала, чтобы Костромин «походил в женихах». Он воспринял тогда причуду будущей тещи с улыбкой. Хуже было то, что мать Веры, побывав вместе с дочерью в однокомнатной квартире жениха, вознамерилась принять Костромина после свадьбы в лоно семьи и своей обширной, богато обставленной квартиры. Костромин воспротивился. Он твердо стоял на своем: женатые люди должны жить самостоятельно. Так он заявил и матери и отцу Веры, ответственному работнику в системе торговли. Но настойчивые уговоры продолжались. По этому случаю даже свадьбу отложили. В женихах Костромин уже дохаживал месяц. И вдруг — война.

Читая письмо, Костромин машинально достал из кармана портсигар, но, не закурив, положил его на стол. Перечитал еще раз строчки, где Вера опять писала об аспирантуре: «Я благодарна папе за то, что он надоумил меня поступить в аспирантуру. Как он говорил, так все и получилось: меня приняли без особых хлопот. В прошлом году даже конкурса не было, теперь ведь учиться на стипендию трудно и желающих продолжать учебу после института гораздо меньше…»

Костромин открыл портсигар, с силой стал разминать папиросу. Бумага лопнула, и табак высыпался.

— Черт! — выругался Костромин и закурил другую папиросу, не разминая. — «Теперь ведь учиться на стипендию трудно», — прочитал он вслух. Когда это — теперь? В войну, значит. А кому трудно? Тем, у кого нет состоятельных родителей. А у Веры есть папа. И она будет жить не только на стипендию. И будет учиться, хотя институт закончила так себе, средне, и в мирное время ей не попасть бы в аспирантуру.

Значит, война пошла ей на пользу? «Вздор! Чепуха! — мысленно прикрикнул на себя Костромин. — Сгущаешь, пересаливаешь… Кому-то надо учиться в аспирантуре, и разве виновата Вера, что отец ее занимает ответственный пост? Хотя… Почему же она ушла из школы, где преподавала химию? Почему ушла с завода, где работала лаборанткой? Химики-то нужны. Ведь могла бы в аспирантуре учиться заочно…»

Костромин вздохнул, не заметил, как пепел с папиросы сыпался ему на колени. Он взял предыдущее письмо, вынул фотокарточку. Она, похожа. Только вот шубка — ведь сейчас май… Интересно, а какая она была бы в гимнастерке? Этого Костромин представить не мог. Он оглядел свою гимнастерку, хлопчатобумажную, успевшую выгореть. Мысленно поставил себя рядом с Верой в беличьей шубке. В мае… Нелепость!

«Нет, надо отдохнуть, — подумал Костромин, — эти мысли от усталости. Немного отдохнуть и подумать обо всем еще».

Он встал из-за стола, вышел из землянки освежиться. Поднимаясь по ступенькам и глядя на зарево от всходившей луны, он вдруг попросту пожалел Веру: «И все же трудно ей там, в аспирантуре!» Но, словно в наказание за уступку, мелькнула встречная жесткая мысль: «А Юлии Андреевне, например, легко? Или ее отцу тогда, в сарае, было легко?»

Теплая ночь мерцала звездами. Большая луна в зареве поднималась на горизонте, не успев еще оторваться от израненной земли, освещала все вокруг красноватым тревожным светом. В низине, ближе к оврагу, нестройным хором тянули лягушки. Соловей в кустах щелкнул и умолк, словно застеснялся, что его чистая, как родниковая вода, песнь сольется с откровенно сладострастным лягушачьим кваканьем. Далеко правее забухало зенитное орудие, луч прожектора скользнул по краю неба, опустился, выхватил из темноты верхушку сосны.

Костромин медленно шел по траве в сторону тыла, дышал глубоко, всей грудью. В его мозгу проносились и фразы полковника на сегодняшнем совещании и строчки из письма Веры, но это не мешало ему воспринимать звуки позднего весеннего вечера, его еле различимые шорохи и дыхание.

Окликнул патруль. Костромин прошел еще шагов двести, остановился, намереваясь повернуть обратно. Вдруг лягушки разом, словно по команде, смолкли. Послышалось, что кто-то легко перепрыгнул через траншею. Костромин пригнулся, чтоб лучше видеть, но шаги по мягкой траве были уже совсем рядом. И тотчас же, словно сгустившись из сумрака, перед ним выросла Юлия Андреевна.

— Я вас издалека узнала, Сергей Александрович, — сказала она вполголоса.

— Почему вы не спите? Почему одна поздно вечером? — спросил Костромин, стараясь подавить внезапное волнение.

— А вы?

Он не слыхал ее короткого встречного вопроса. Волнение, которое охватило его, не проходило, усиливалось. И Костромин понял, что все это время, думая о самых различных вещах, он надеялся встретить ее, непременно сегодня. И теперь был рад, что смутное ожидание не оказалось напрасным.

— Я шла и почему-то думала, что обязательно встречусь с вами, — сказала Юлия Андреевна. — И я не ошиблась, предположив, что вы не скоро заснете после возвращения из…

— Откуда вы узнали, где я был? — спросил Костромин встревоженно.

— Не беспокойтесь, — вздохнула она, — никто ничего не говорил мне. Если я что и знаю, то только от вас самих.

— Каким образом?

— Примет много, товарищ капитан, — в словах ее послышалась усмешка. — Во-первых, офицер из штаба дивизии и ваше исцеление после его визита. Во-вторых, после нашего разговора в санчасти вы пошли не к водителям, как сказали, а свернули в сторону и скрылись за кустами. И в-третьих…

— Довольно, — рассмеялся Костромин, — каюсь, недооценил вашу наблюдательность.

— Я ждала вас. Думала, на обратном пути зайдете на минутку. Но если не зашли, значит, у вас теперь дела поважнее. Не положено — не буду ни о чем спрашивать. Скажите только, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно!

Только теперь Костромин заметил, что в руке Юлии Андреевны белел маленький сверточек.

— Это вам, Сергей Александрович. С выздоровлением…

Она развернула бумагу и подала Костромину букетик цветов. Он поднес его ближе к глазам. Полураспустившиеся ландыши. Маленький букетик, тщательно обложенный гладкими прохладными листьями.

— Спасибо, — сказал Костромин и прикоснулся к ее плечам. Она глядела на него, приподняв лицо. Лунный свет падал ей прямо в глаза, исчезал в их глубине, не отражаясь. Костромин немного нагнулся, поцеловал ее в прохладную щеку.

Она не шевельнулась. Все так же смотрели на него снизу вверх темные глаза с полуопущенными ресницами. И Костромин вдруг усмехнулся чуть слышно.

— Чему вы? — испугалась она.

— Вспомнил, как я вам советовал уйти из дивизиона…

— А теперь?

— Теперь мне думается, что вас не смог бы заменить никто. И цветы… Ведь это я их должен был подарить вам…

Он ничего не видел, кроме ее глаз, ничего не ощущал, кроме ее дыхания. Все, и большое и малое, отодвинулось куда-то, заволоклось дымкой. Почти два года подавляемая, отвергнутая и объявленная вне закона тоска по женской ласке, по любви всколыхнулась, готовая прорвать все искусственные преграды.

— Я рада, что вы так сказали, — прошептала Юлия Андреевна. — И… какие вы все добрые. Алексей Иванович, и вы, и санитар Баранов…

Костромин отшатнулся. О чем это она?

Скрипуче, раз-другой, попробовала голос лягушка. Ей откликнулись другие.

— Я не знал, что я добрый, — отрывисто сказал Костромин. И добавил мягче: — Алексей Иванович — да.

Она тронула его руку. Костромин усмехнулся, заметив, как она привычным движением пощупала его пульс.

— Я провожу вас, — сказал он устало.

— Спасибо, здесь недалеко. Спокойной ночи!

Вернувшись в землянку, Костромин поставил букетик ландышей в пустую консервную банку, налил воды. Присел к столу, начал писать письмо. Выкурив папиросу, он написал лишь две строчки. Взглянув на спавшего Громова, скомкал начатое письмо, швырнул к печке. На новом листе из блокнота густые чернила расплывались. Чертыхнувшись, Костромин встал, из чайника в пузырек подлил воды. Много: буквы на шероховатой бумаге получились бледноватыми.

Костромин написал о том, что день у него выдался трудный и он устал. Что немного болел, но теперь здоров. Что завтра предстоит еще более трудный день, и пишет он сейчас только потому, что не надеется в ближайшее время написать лучше. Желал здоровья и успехов в учебе, передавал привет знакомым. И все. Такие короткие письма в силу обстоятельств случалось писать и раньше. Но тогда была уверенность, что напиши он даже всего лишь два слова: «Жив-здоров», то и тогда Вере письмо не показалось бы ущербным. Теперь этой уверенности не было.

Ландыши в консервной банке впитывали влагу, хрупкие бледно-зеленые стебельки с неоформившимися колокольчиками распрямлялись, наполняли землянку нежным ароматом. И Костромину почудилось на миг, что из-за букета на него смотрят большие темные глаза, полуприкрытые ресницами…

Громов заворочался на своем топчане, что-то быстро забормотал во сне. Не перечитывая, Костромин сложил письмо. Заклеил сгущенным молоком самодельный конверт, надписал адрес. И сразу почувствовал смертельную усталость. Лег на топчан и проспал до утра на одном боку.

24

Утром Костромина разбудил Алексей Иванович.

— Доброе утро, голубчик, вставайте! О том, как спалось, не спрашиваю, вижу — хорошо. Пришел к вам с добрыми вестями: ночью на нашем участке занял огневые позиции минометный дивизион.

— Почему же дежурный не разбудил меня? — спросил Костромин, беря полотенце. — Я ведь предупреждал его.

— А зачем же вас будить? Мы и одни управились. Указали минометчикам место на левом фланге, восточнее наших запасных позиций.

— Правильно.

Выйдя наружу, Костромин сделал несколько вольных упражнений, умылся, сполоснул грудь и шею. Солнечное утро, свежий ветерок взбодрили его. Вернувшись в землянку, он продолжил разговор со своим заместителем:

— Так, значит, нашего полку прибыло?

— Прибыло, Сергей Александрович. И должен заметить, минометчики лихой народ. За несколько часов успели и окопаться и обжиться на новом месте.

Костромин надел гимнастерку, затянул ремень с кобурой на последнюю дырочку. Подошел к печке, где стояли котелки, потрогал их рукой.

— Горячие. Давайте завтракать, Алексей Иванович.

— Что ж, не откажусь. Этого мероприятия я сегодня еще не проводил.

Вошел Громов, поставил на стол чайник с кипятком. На лице ординарца — довольная улыбочка, из правого кармана гимнастерки торчал сверточек из лоскута газеты.

— Что это у тебя? — полюбопытствовал Костромин.

Громов будто ждал этого вопроса. Живо развернул газету, показал платок с голубой каемочкой и белоснежный подворотничок.

— Хряпкин, связист, подарил, — похвалился Громов. И пояснил, почему-то глядя на Алексея Ивановича: — Хряпкин из посылки два комплекта получил, ну и вот… Я в батарею пойду, товарищ капитан. Там старшина оружие осматривает.

— Иди, — кивнул Костромин, насыпая прямо в чайник чай из пачки, которую только что распечатал. Он знал, что Шестаков любит чай крепкий.

Алексей Иванович подсел к столу, подвинул одну кружку к себе.

— Эх, жаль, стаканов нет. Чай лучше всего из стаканов пить, из тонких. Совсем вкус другой. Но ничего, после войны попьем. Все тогда, батенька, заново испробуем. И вкус у многих вещей совсем другим покажется. Война научила ценить многое, чего раньше просто не замечали.

— Да, не замечали мы много хорошего, — согласился Костромин и, подумав, добавил: — И плохого тоже. И не только это. Хорошим часто пользовались неумело, а плохое стыдливо старались выдать за хорошее. После войны и большие и малые дела умней делать будем.

Помолчав, Костромин усмехнулся:

— А что это Громов… Подумаешь: носовой платок и подворотничок, а сияет, как новый пятиалтынный. О какой-то посылке упомянул.

— Вчера вторая батарея получила, — сказал Алексей Иванович, намазывая маслом ломтик черного хлеба.

— Батарея? Посылку? — удивился Костромин. — Ну, о таком событии Громов рассказал бы. Хотя… с вечера он спал, потом — я. Что за посылка?

— Да видите ли, — Шестаков улыбнулся, отхлебнул из кружки, — история эта давняя. Помните, я упомянул как-то в разговоре о щелкопере, который горазд составлять письма девушкам? Это и есть Хряпкин. С него и началось.

— Не помню такого. Ну и что же? — заинтересовался Костромин.

Шестаков рассказывал серьезно, только в глазах светилась запрятанная улыбка:

— С месяц тому назад зашел я после отбоя во вторую батарею. Дневальному знак дал, чтоб не докладывал. И вот послушал — Хряпкин этот для всех читал письмо от девушки. Душевное письмо. Но замечания Хряпкин делал дурацкие, из-за бахвальства. Я приказал всем спать, не нарушать распорядка. А на другой день вызвал Хряпкина к себе со всеми письмами. Ну, разговор по душам был…

— Понятно! — усмехнулся Костромин.

— Трудновато пришлось, — Шестаков вздохнул. — Фрукт этот с тремя девушками переписывался. Одна — студентка, та писала весело, тонко издевалась над «жестокой» любовью Хряпкина и его допотопным слогом. Это ничего. Другая девушка — с ней Хряпкин до войны был знаком. Любовь настоящая, и письма ее он никому не показывал. А вот третья. Машей зовут, ткачиха. Она к Хряпкину всей душой, а для него — забава. Вот тут побеседовать пришлось. Рассказал я ему о наших героинях на фронте и в тылу. И припугнул, конечно. Обещал, если не осознает, матери его и сестре написать. Дошло. «А с Машей-то как быть?» — спрашивает. В самом деле, как? Не отвечать на письма — подумает, чего доброго, пал ее любимый в бою, сохнуть будет. Написать прямо, так и так, есть другая, невеста, тоже рану нанести девушке.

— Да уж лучше сразу, — серьезно заметил Костромин.

— Конечно. Иногда. Но тут получилось иначе. Я помог Хряпкину написать письмо. Вроде бы и он, Хряпкин, пишет и одновременно его товарищи, фронтовой коллектив. Вторая батарея то есть. Письмо будто и Маше и ее подругам-ткачихам. И ответ пришел хороший. Хряпкин по-прежнему письмо вслух читал, а ответ сообща писали. И я помогал. Вчера вот — посылка. Это девушки-ткачихи уж сами надумали. Платки, подворотнички, кисеты. Всей батарее радость.

— Да-а, — протянул Костромин, — это у вас красиво получилось. Можно подумать, что Машу эту вы знали лично.

— А что? И видел, фото ее Хряпкин показывал. Носик вздернут, щеки веснушками обрызганы. Глаза широко смотрят — доверчивые.

Костромин сосредоточенно пил чай, молчал. Он отчетливо вспомнил ночную встречу с Юлией Андреевной. «Какие вы все добрые», — это она сказала. И подумал: «А Маша с веснушками никогда не узнает, кто о ней по-доброму тревожился…»

— По-моему, все приготовления надо закончить в первую половину дня, — сказал Шестаков, возвращаясь к текущим делам. — А после обеда пусть люди отдыхают.

— Хорошо, — согласился Костромин. — Только сами еще раз посмотрим, как в батареях.

Приказ из штаба дивизии с планом предстоящего боя был получен после полудня.

Первый выстрел наша артиллерия должна была сделать в четыре ноль-ноль. После ознакомления командиров батарей и взводов с приказом Костромин отправился в минометный дивизион, чтоб уточнить с командиром распределение целей и порядок ведения огня.

Командир минометного дивизиона принадлежал к тем людям, с которыми уже через пять минут чувствуешь себя непринужденно, как со старыми друзьями, и язык как-то сам собой начинает выговаривать «ты». Широкоскулый, рослый, с льняной прядью волос, выбившейся из-под фуражки, он сразу располагал к себе. Он был почти одних лет с Костроминым и тоже носил «капитана». Окончив еще до войны артиллерийское училище, он, как всякий настоящий артиллерист, недолюбливал минометы, хотя и признавал их мощь, особенно в борьбе с пехотой.

Закончив деловой разговор, Костромин и командир минометного дивизиона долго еще беседовали по-простому. Будто бы и обо всем на свете, а на самом деле опять-таки о делах. Оба были довольны тем, что на участок дивизии прибыли два артполка. Только после заката солнца Костромин, наконец, тепло распрощался с «самоварником», как в шутку сам называл себя командир минометного дивизиона.

Костромин шел напрямик, по лугу. Вокруг зеленела уже высокая трава, цветочная пыльца оседала на сапоги; полоса кустарника тянулась по краю луга, листья на кустах чуть шевелились от слабого ветерка; вечерняя заря разгоралась на чистом небе, обещая хорошую погоду. Тишина и покой были разлиты в природе. Среди зелени и цветов инородными телами казались капониры с автомашинами, штабеля снарядов, вросшие в землю, стволы орудий в чехлах, чуть высунувшиеся из фигурных окопов, похожих на крабов с растопыренными в разные стороны клешнями.

Во второй батарее бойцы еще ужинали, а в первой, где пищу получали раньше, уже был перекур. Солдаты расположились у орудий, лежа дымили цигарками, переговаривались. У первого орудия шел какой-то спор.

Костромин не подошел к бойцам — к чему зря тревожить людей. Какой бы ни был начальник, но в задушевной, дружеской беседе все же лучше, когда его нет. Костромин сел на бруствер окопчика, к двум кустам, пригнувшись к земле, закурил папиросу. Надвигались сумерки, со стороны огневой тянул ветерок, и солдатский разговор был отчетливо слышен.

— Да бросьте вы спорить, — сказал кто-то из бойцов добродушным басом, — авиация авиацией, а артиллерия сама собой… Только сопливые пацаны могут спорить, что у человека важней, руки или ноги.

Наступила пауза. Спор, по-видимому, был исчерпан.

— Ох, братцы, — начал добродушный бас, — жену сегодня я во сне видел и так нехорошо…

— С любовником в Париж убежала? — выскочил звонкий голос.

— И всегда ты, Митька, с глупостями лезешь.

— Не Митька, а Дима, солдафон!

— Это все едино, оттого у тебя ума не прибавится… Ну какой же у нее может быть любовник, коли детей пятеро и старшему семнадцатый год пошел? А дело, братцы, такое. Стою будто я с ней в церкви опять под венцом. Она молодая, как тогда была, в подвенечном платье, все как следует быть. А я вот так, прямо из-под орудия, шинель в скатке и при каске. Она, то есть будущая супруга моя, на меня не глядит, отвернулась. Поп молитвы бормочет, а я, тьфу, достал будто из кармана кисет и начал козью ножку скручивать. Невеста, то есть супруга моя будущая, куда-то пропала, а поп в нашего старшину превратился да как рявкнет: «Отставить!»

— Поцеловать-то хоть, если не что другое, успел невесту? — среди общего смеха спросил серьезный голос, и Костромин узнал Крючкова.

— В том-то и гвоздь, что не успел, — с искренним сожалением признался рассказчик.

— Да, пакостный сон, — сказал Крючков. — Ты вот что, ложись-ка сегодня пораньше и до боя пересмотри сон сызнова, в исправленном виде.

Все умолкли. Костромин понял, что причиной молчания явилось произнесенное Крючковым слово «бой». После того как зачитан боевой приказ, слово это среди солдат становилось почти запретным, его произносили редко, предпочитая говорить о чем угодно.

— Да-a, чудная жизнь человечья, — нарушил молчание чей-то меланхолический голос. — Сегодня мы зубы скалим, а завтра, может, прощай и жена, и дети, родные и друзья.

— Ну, эта панихида мне ни к чему, — сказал Крючков, — пойду до повара прогуляюсь, может, у него каши осталось.

Но Крючков, погремев котелком, ушел не сразу, и до Костромина опять донеслись его слова:

— И что ты на меня уставил свои постные глаза? Я не турецкий султан, к которому ты без справки от коновала в евнухи наниматься пришел.

Послышались смешки. Противник Крючкова сказал со злостью:

— Иди, иди, куда собрался. У тебя, видно, вместо души балалайка без струн. Тебе самое главное — каша. А любовь или дружба к товарищу — тьфу!

— Вон ты что! — проговорил Крючков. — Ну, раз дискуссия мне навязана и стала достоянием масс, принимаю… Любовь или дружба, говоришь?.. О любви помолчу, этот вопрос пока еще в высших инстанциях пребывает, проще сказать, в потемках; а из этих потемок и не такие корифеи, как я, на костылях возвращались. Так что нет у меня охоты инвалидность получать. О дружбе тоже скажу. Были у меня в отделении два друга, ну прямо водой не разольешь. На нарах спят рядом, письма от девчат друг другу читают, после отбоя о разных чувствах шушукаются. Глядеть на них — умиление, хоть картину пиши для конфетной обертки. Только было все это до первого боя. В бою одного голубка стукнуло. А другой, как увидал, что у дружка из плеча кровь хлещет, винтовку бросил и дал стрекача в тыл. Затянул я голубку рану, а за другим вдогонку кинулся. Хотел пальнуть по нему, да раздумал. Догнал. Отхлестал его по щекам и пригнал назад. Сунул в руки винтовку — стреляй!

И стрелял. Потом, между прочим, меня своим другом считал и воевал хорошо. «Мне, — говорит, — теперь сам черт не страшен, потому как страшнее того стыда ничего быть не может». Вот вам и дружба. Была она у тех голубков? Так, видимость. А если б не случай, могли бы сто лет в друзьях ходить. Эти уединения и пары больше для эгоистов подходят, потому что эгоист в друге только себя и видит. Мне от человека не много надо — чтоб относился ко мне по-человечески, а в душу я к нему лезть не буду. По-моему, так: лежу я в окопчике — справа от меня друг, слева — тоже друг, потому что они, как и я, по фашистам стреляют, а кроме того, охраняют меня с флангов; я, соответственно, прикрываю одного справа, другого — слева. И даже если мне их имена не известны, ничего. Дружба ежеминутно возникает, где люди и дело есть. А общего дела нет — пшик выйдет.

А то еще такие друзья бывают, — продолжал Крючков, — ты мне, а я тебе. Я тебе рубль дам и возврата не потребую, но ты сперва докажи, что через некоторое время ты мне тоже рубль дашь и тоже без возврата. Это самообман. Проще занять рубль с возвратом. Уж коли речь зашла, хотите я вам об одном сержанте расскажу, а вы поднатужьтесь мозгами, другом он в мою жизнь вошел или еще кем.

— Валяй, Крючков. Только не перебивать! — послышались голоса.

— Тогда слушайте. Ну, как и почему меня в штрафной укатали, вам известно. Так вот, прибыл я, значит, в штрафной. Не успел выспаться с дороги, вызывает меня к себе ротный. О нем я уже кое-что слыхал. Весьма иссобачившийся человек. Развернул он у меня перед носом карту, пальцем потыкал, так и так, крест-накрест — «языка» достать. «Понятно?» — спрашивает. «Так точно, — говорю, — понятно!» Да и чего там не понять — на убой посылает, сукин сын. Потом на местность вывел, в сторону немцев рукой помахал — иди, мол, так-то, а возвращайся так-то, ежели у тебя хитрости хватит — живым останешься. Опять спрашивает: «Понятно?» Тут меня прорвало. «Так точно, — отвечаю, — понятно! Вопросик разрешите». — «Ну что там еще за вопрос?» — «В каком, — спрашиваю, — чине „язык“ требуется?» Тот подумал немного и отвечает, сучье вымя, вполне серьезно: «Да лучше, конечно, офицера». — «Ну, это, — говорю, — для меня раз плюнуть. Я уж подумал, что вам Геббельс или сам Гитлер требуется». Ротный покосился на меня волком, пояснил: «Ежели „языка“ не будет, то…» Из скромности он не договорил, только рукой себя по кобуре похлопал. Я человек догадливый, сразу тот намек понял, и вопросов больше у меня не было.

В тот же вечер собрал меня старшина в дорогу. Сердце у него, видать, доброе было, только виду не показывал. Все как следует выдал: автомат, патронов, гранат в придачу. Продуктов на трое суток положил, во фляжку водочки грамм двести плеснул — по всей форме. Собирает он меня и в глаза мне не смотрит. Я человек сообразительный, постиг его сомнения. «Ничего, — говорю, — не беспокойся. Коли три дня не протяну, так все равно продуктам пропасть не дам — загодя съем». Как темнеть стало, пошел я в сторону противника, назад не оглядываюсь и дороги не запоминаю. Шел, шел, на опушку леска вышел, на пень сел. Впереди минные поля, колючая проволока и вся немецкая техника. Как водится, в голову разные черные мысли лезут — куда податься, не знаю. Воевать хотел, а тут до врага не допустили, вроде как ножку со стороны подставили. Погляди на немцев издали — и подыхай так себе, зазря. Думал, думал, и такая во мне злоба на ротного поднялась — грудь распирает. «Нет, — говорю, — сукин ты сын, убойную скотину Крючков из себя делать не позволит! В штрафной я воевать шел и желание свое исполню. Главное только — через мины проскочить, а там повоюю, пока патронов хватит». Поднялся я с пенька, о свой вещмешок запнулся. «Нет, — думаю, — так не годится, надо поесть досыта». Достал продукты, консервы раскупорил, все на пеньке разложил. Отпил пару глотков из фляжки и начал свой энзэ уничтожать. Какая-то птаха вечерняя, осмелев, подлетает и крошки подхватывает. Поел я от души, а все же половина продуктов осталась.

Стемнело совсем. Идти пора. Вдруг недалеко стрельба началась, на немецкой стороне ракеты замельтешили. Жду, пока все стихнет: шальная пуля ведь не лучше ротного. Лежу в кустах, автомат дулом на всех немцев сразу направил. Через некоторое время слышу — идут. Совсем повеселел я. Еще бы, никуда идти не надо, немец сам на мушку лезет! Вышли двое. Хотел я, балда, сразу их срезать, да в последнюю секунду хватился, крикнул: «Стой! Руки вверх!» — «Свои», — отвечают. Остановились, но рук не подняли. «А ну, выругайтесь оба по-русски!» Выразились. Дикция хорошая — немцу ни в жисть такое не выговорить. Подпустил я их. «Кто такие?» — спрашиваю. «Я, — говорит один, — сержант энского полка, а ты?» — «А я штрафник, хрен его знает из какого батальона, только вчера прибыл».

Пригнулся сержант к пеньку, где у меня стол накрыт, глотательный жест сделал, спрашивает: «С каких это пор штрафники стали пикники устраивать?» — «А это, — отвечаю, — генерал специально вас встречать послал с хлебом-солью. Садитесь, только и ждал, пока ваша милость придет». Засмеялись. Сели. «Это, — говорят, — умно придумано. У нас со вчерашнего дня крошки во рту не было». Из кустов еще двое вышли, связанную тушу с мешком на голове волокут. Отдышались, тоже к пеньку подсели. «Кто это у вас?» — спрашиваю. «А это пленный, — говорят, — „язык“ то есть». — «Скажите, пожалуйста! Мне тоже как раз „языка“ добыть велено. Не плохо бы парочку для карьеры». И рассказал я им все, как есть. Вот тут на меня сержант и навалился с вопросами. Не вру ли, что на фронт просился, не брешу ли, что в штрафной добровольно пошел. Меня даже зло взяло. «Эх ты, — говорю, — прокурор ты липовый! Ну, зачем мне тебе врать, если личность твою любознательную я в первый и последний раз вижу?»

Во время разговора продукты мои съели. В кармане у меня сухари были, достал я и их. «Ешьте, мне не потребуются. Да вот еще во фляге на всех по глотку будет».

Подал я флягу тому, кто поближе ко мне сидел, с повязкой на лбу, в голову его, видать, царапнуло. Когда все закурили, сержант говорит:

«Дела твои, служивый, — табак: в одиночку тут пленного достать — это что луну с неба в мешок закатить. Но ты шибко не расстраивайся — все помрем». — «Спасибо, — говорю, — мил-человек, утешил. Недаром говорится, с миру по нитке — голому петля». — «Будь весел, — он говорит и к своим: — Пошли, ребята, а то еще далеко до дому». Встали они, немца за собой поволокли и за кустиками скрылись. Сижу я у разоренного пенька, в пустую консервную банку уставился. А из кустов сержант вернулся, ко мне подошел. Нагнулся к пеньку, взял что-то.

«Мундштук забыл», — говорит. Хотел я ему на прощанье пару ласковых сказать, да он опередил меня: «Ты вот что, служба… Посовещались мы тут о твоей персоне. Возьми-ка ты нашего „языка“ и владей им. А мы его документами и оружием обойдемся. Все-таки не штрафники мы, отбрешемся».

Вот такие дела. Пролежал я на травке всю ночь и весь день, а вечером пленного ротному доставил. «Что скоро?» — удивился тот. «Извиняюсь, — говорю, — я вас предупреждал, что мне это — раз плюнуть». С того дня я на повышение пошел, и, если б не язык мой вредный во рту да разные оппозиции к начальству, был бы я опять в офицерском чине.

Пока Крючков рассказывал, никто не перебивал его, но как только умолк, все заговорили разом. В это время послышалась команда «Строиться!», и разговор оборвался.

Костромин встал, бросил потухшую папиросу. Рассказ Крючкова произвел на него впечатление. Да, сколько голов — столько историй своих, каждый человек — ходячая эпопея. Это так. Но и общее должно быть в людях, иначе как управлять ими? Приказы, команды — это еще не все. Это только часть управления, руководства…

Так думал Костромин, шагая меж кустов к огневой.

25

Ночь перед боем. Сделаны последние пометки на картах, закончены последние приготовления. Приказ изучен, растолкован. Проведены партийные и комсомольские собрания. Часы артиллеристов и пехотинцев идут одинаково — сверены по часам командира дивизии.

Итак, в четыре ноль-ноль. А пока спать. Это сейчас главное. Боец должен уметь засыпать и просыпаться по команде. Должен. Но как проинструктировать того, кто лежит сейчас тихо на нарах в полутьме землянки и с открытыми глазами перебирает свою жизнь? Ведь только по сдержанному вздоху и можно догадаться, что боец не спит. А вздох этот может услышать лишь сосед по нарам, да и то не всегда, потому что он тоже занят воспоминаниями и вздох товарища часто принимает за свой собственный.

Не было человека в дивизионе, кто не думал бы о предстоящем бое. Все думали об одном, но по-разному.

Шестаков побывал на кухнях, в караульном помещении: приказал ликвидировать пост № 7 — гауптвахту. Отправляя Тонкорунова в батарею, сказал ему кратко:

— Завтрашний день — твой судья. О прошлом теперь думать некогда — отдыхай!

Кажется, все было готово. Но, придя к себе, Шестаков обнаружил, что сам-то он не готов. Бой, видимо, будет трудным. Сорвать подготовленное, рассчитанное наступление врага не шутка. Все возможно. Движение и вперед, и назад, и смена всех позиций. А вещи разбросаны.

Шестаков стал укладывать свой рюкзак. На дно — белье, гимнастерку, фуфайку. Потом, чтоб не измялись, томики Ленина, письма от жены и сыновей. Сверху тетрадки, вырезки из газет, конспекты… Постель оставалась разобранной. На голом столе звонко тикал будильник, звонок — на половину второго. На всякий случай. Хотя на этот раз предупреждены дневальные, чтоб разбудили.

Шестаков вторым слоем целлулоида обернул партбилет и удостоверение личности. Пуговица левого кармана гимнастерки пришита крепко. Но все же лучше вот так — изнутри зашпилить булавкой. В правом кармане записная книжка. Шестаков достал ее, присел к столу, полистал — не забыл ли чего.

В записной книжке — записи странные. Отдельные буквы, сокращенные фамилии, изредка — фразы. На фронте дневники вести запрещено, и все же это дневник. От частого припоминания и размышлений Шестаков свободно читал неразборчивые, разорванные слова. Это биографии и факты из жизни бойцов и командиров. Это мысли замполита. Ведь Шестаков и газетчик. И тайно он лелеял надежду написать хотя бы очерки о людях, которых узнал. Выдумывать ничего не придется — вот она, книжица.

Шестаков спрятал записную книжку в правый карман. Шинель и рюкзак — под топчан, полевую сумку — на стол. Уснуть! Хотя бы полтора часа.

Погасив коптилку, Шестаков отворил дверь в землянку, лег на топчан. Усталость все же была сильней мыслей — сон пришел. Последнее, что вспомнил Шестаков, — это атаку. Как он, молодой, бежал в цепи с винтовкой наперевес, на деникинцев. Давно это было. А как-то будет теперь?

Костромин лежал на своем топчане, курил в темноте. Громов ночевал в батарее: в случае возможной тревоги он должен был разбудить командира дивизиона. Дежурный и связные в штабе поднимали подразделения и командиров батарей.

Докурив папиросу, Костромин понял, что сразу ему все-таки не уснуть. Чтоб проветрить землянку, он распахнул дверь. Поднялся по ступенькам, присел на поросший травой край входа.

Уже совсем стемнело. На западе небо было чуть светлее — след догоревшей зари. Звезды там едва проступали. Зато правее, над оврагом, и выше по крутому склону, над лесом, звезды были крупными и яркими, их свет дрожал от поднимавшегося лесного дыхания. Как и в прошлую ночь, было тепло, и день обещал быть жарким. Здесь, в трех километрах от переднего края немцев, было тихо. По временам гигантскими стрелами вонзались в небо лучи прожекторов, да иногда доносился далекий гул моторов: самолеты или танки — разобрать трудно. Со стороны оврага и леса потянуло прохладным ветерком, и Костромин, глубоко вдохнув, различил запах хвои и березового листа.

«Что-то здесь будет завтра? — подумал он. — Какие страшные силы вырвутся наружу! Среди огненных вихрей даже на секунду невозможно будет представить эту тишину, и лесные запахи, и спокойное мерцание звезд».

Эта мысль промелькнула, и на смену ей пришли другие, устойчивые, привычные мысли. В последний раз Костромин перебрал в своей памяти все то, что ему удалось сделать за время командования дивизионом.

«Все ли я сделал, что было в моих силах? Да, кажется, все».

Костромин взглянул на светящийся циферблат часов и приказал себе: «Еще десять минут — и спать!» Теперь уже ничто от него не зависит. До завтра.

Десять минут полного покоя. Можно позволить себе бесцельно глядеть в сторону леса. Вон туда, где к черной верхушке ели протягивает острые лучики яркая звезда. Глядеть — и все. И не надо мыслей, не надо волнений. Накануне их было много, ну и что? Вера сейчас спит в своей мягкой чистой постели, а может, сидит в театре с друзьями… И если завтрашний бой для него будет последним, то и тогда ничего не изменится. Каждому — свое. И Юлия Андреевна… У ней тоже свое… А вот так глядеть — хорошо. Звезда скоро коснется елки. И ветерок опять потянул. А там, над оврагом, он сильнее. Слышно, как шумит ольха…

— Это вы?

От приглушенного голоса Беловодской Костромин вздрогнул, спрыгнул в проход землянки и только тогда повернулся. Она стояла наверху, и капитан смотрел на нее, приподняв лицо. Мерцала звездочка на ее берете. Костромин поднялся по ступенькам.

— Я зашла… Я иду к себе, — сказала Беловодская. — Вот возьмите.

Она сняла санитарную сумку, порылась в ней. Протянула Костромину два маленьких свертка.

— Что это?

— Перевязочные пакеты. Вам и Громову.

— Ах да, конечно. Свой пакет я действительно куда-то задевал. Может ведь всякое случиться… Спасибо.

Костромин говорил, чтобы выиграть время. Неожиданный приход Юлии Андреевны застал его врасплох. Он сделал привычное движение, чтобы поправить ремень и одернуть гимнастерку, но вспомнил, что на нем нет портупеи. Чувство несобранности усилилось. Оно сменилось волнением, внезапным, как налетевший вихрь.

— Благодарю вас, — повторил Костромин, продолжая цепляться за эту ненужную фразу, — я не ждал…

И вдруг он шагнул к Юлии Андреевне, сказал:

— Так вы пришли все-таки…

Она молчала. Плечи ее опустились, и Костромин испугался, что вот сейчас она наденет сумку, повернется и уйдет. Уйдет неожиданно, как и пришла. И это будет их последняя встреча. Оставшись один, он будет искать слова, которыми можно было бы окликнуть ее, удержать. Этих слов, уже ненужных, он не найдет и тогда… Да нет их, нет… А что же есть?

Юлия Андреевна поправила волосы. Костромин привлек ее к себе. Теперь он видел только ее глаза и мерцавшую на берете звездочку. И еще — прямо перед ними, в трех шагах, ждала настежь распахнутая дверь. Пещерная темень землянки сулила первобытный кров. Так зачем же слова?

— До завтра… — сказала она тихо.

Костромин хотел ответить: «Завтра может быть не для нас». И вдруг понял: эта минута — единственная. Она не может, не должна быть иной. Как и та, когда он глядел на звезду над острой верхушкой ели, слушал шум ветра над оврагом…

«Да ведь и она, эта девушка, единственная. И я люблю ее!» — подумал Костромин, уверовав окончательно, что минута эта и есть непреходящая, как жизнь, полная радости, счастья. И не так уж важно — что было и что будет.

Он враждебно взглянул на черный проем распахнутой двери. И слова, наконец, нашлись:

— Я хотел бы, чтоб ты всегда была со мной.

Она торопливо поцеловала его два раза. Шепнула:

— До завтра…

Повернувшись, она перепрыгнула траншею, пошла скоро, не оборачиваясь. Он даже не успел сообразить, что надо бы проводить ее. Стоял, прислушивался к удалявшимся шагам.

26

В полутора километрах от огневых позиций дивизиона Костромина, с севера на юг, тянулась возвышенность. Восточный склон, обращенный к дивизиону, — пологий, незаметно переходил в долину, западный — более крутой и местами обрывистый, с песчано-каменистыми осыпями. Во многих местах возвышенность размыта, в ней образовались лощины и мелкие овражки с пологими, поросшими кустарником склонами. Возвышенность к югу идет на понижение, к северу распадается на цепь отдельных высот, покрытых смешанным лесом.

По западному склону возвышенности проходит наш передний край. Разветвленная сеть траншей, ходов сообщений, блиндажи. Тут зарылась в землю пехота, минометчики, полковая артиллерия.

Между двумя пехотными полками, на значительном удалении от них, находится другая высота, несколько выступающая в сторону противника. Здесь наблюдательный пункт капитана Костромина. Этот НП был оборудован давно, но капитан никогда им не пользовался: берег, чтоб не засекли немцы. Невысокие брустверы глубоких траншей и ровиков поросли травой и цветами. Низкорослые корявые кусты опушились молодой листвой, дополнили естественную маскировку.

Капитан оторвал взгляд от переднего края противника, скрывавшегося в тумане, взглянул на часы. Три сорок. Значит, через двадцать минут. Вполголоса говорил телефонист, пригнувшись к аппарату, — проверял исправность линии. Радист давал настройку, считая до десяти. Громов припал к окулярам стереотрубы.

Стрелка часов бесстрастно отсчитывала минуты. Теперь капитан уже не отрывал от нее взгляда. Им овладевало знакомое чувство приподнятости и собранности, которое так хорошо известно солдатам.

Телефонист негромко позвал:

— Товарищ капитан, к телефону!

Костромин облокотился на бруствер, прижал к уху теплую трубку. На линии послышались приглушенные голоса телефонистов, потом все смолкло: очевидно, все командиры подразделений, как и капитан, были у аппаратов. В тишине раздался с металлическим призвуком мембраны бас командира дивизии:

— Говорит Седьмой. Начинайте.

И разом, словно петухи в полночь, загомонили по проводам команды, передаваемые на разные голоса. Капитан назвал номера целей для каждой батареи, крикнул в трубку:

— Огонь!

Поднес бинокль к глазам, но тотчас опустил его, потому что туман по-прежнему скрывал вражеские позиции.

«Что ж, с восходом солнца туман рассеется. Пока будем бить по засеченным целям».

Громыхнули выстрелы, и высоко над головой прошелестели первые снаряды, прокладывая в небе невидимые трассы. Торопливо, один за другим бухали новые выстрелы; их нагнали другие, и все слилось в сплошной гул. Не успели раскаты орудийных выстрелов долететь до противника, как оттуда, с переднего края немцев, навстречу понеслась тугая, грохочущая волна, поднятая разрывами наших снарядов. За несколько секунд в эту адскую какофонию включились все орудия дивизиона Костромина и часть орудий артполка; ровный гул, не усиливаясь и не ослабевая, повис в утреннем, еще прохладном воздухе. Переход от тишины к равномерному грохоту закончился, и слух переставал воспринимать его.

Туман поднимался, и видимость улучшалась, но из-за сплошного черного дыма и пыли, тучей повисшей над позициями немцев, корректировать огонь было невозможно. Артиллерия била по заранее засеченным целям, и орудия не меняли установок.

Сорок минут бушевал огневой шквал, после которого, казалось, не могло уцелеть ничто живое. Но когда огонь внезапно оборвался и наша пехота пошла в наступление, передний край противника ожил. По мере того как на позициях немцев рассеивался дым, то тут, то там обнаруживались их огневые точки, уцелевшие от артподготовки. Их засекали с НП. Из цепей пехотинцы тоже передавали координаты.

Капитан едва успевал наносить цели на карту, готовить данные. Чаще он делал перенос огня от пристрелянных целей и ориентиров. На огневую непрерывно летели команды.

Немцы, застигнутые врасплох и растерявшиеся в начале боя, приходили в себя. Их огонь нарастал с каждой минутой. Продвижение нашей пехоты приостановилось. Бойцы залегли, начали окапываться. Опять заговорила наша артиллерия.

Еще сорок минут над позициями немцев висела плотная завеса из дыма и пыли, сквозь которую мелькали красно-бурые вспышки разрывов. И опять, когда смолкли орудия, начала продвигаться пехота. На этот раз ей удалось выдвинуться вперед метров на триста, прежде чем немцы сумели привести в действие свою огневую систему. С их левого фланга, откуда-то из-за леска, ударила тяжелая артиллерия. Она била, очевидно, наугад, по всему району огневых позиций дивизиона Костромина. Капитан связался по рации с командиром артполка, попросил засечь вражеские батареи.

Вскоре в грохоте боя произошло заметное только уху артиллериста изменение: в потоке невидимых снарядов, проносившихся высоко в небе, образовалось ответвление; мощная струя устремилась в район расположения крупнокалиберной вражеской артиллерии: завязалась артиллерийская дуэль.

В стереотрубу капитан видел, как наша пехота, продвинувшись вперед до лесных посадок, окапывалась у проволочных заграждений и вдоль проходов в минных полях, проделанных саперами ночью. Редкие цепи пехотинцев занимали значительное пространство по фронту. Однако молодые посадки соснового леса в этой части нейтральной полосы создавали видимость, что пехотные цепи гуще, чем они были на самом деле. Казалось, что пехотные полки наступают всем составом, а не отдельными батальонами. При оценке местности в штабе дивизии учли и эту деталь: молодые сосны, чуть ниже человеческого роста, затруднят противнику определение численности атакующих.

Под прикрытием артогня пехота продолжала окапываться, точно выполняя приказ: вперед не зарываться! Пусть немцы под губительным огнем нашей артиллерии начнут контратаку. Пусть двинутся их танки. Тогда наша пехота отойдет на исходные рубежи и использует все преимущества подготовленной обороны. В этом был стержень всего боя.

К полудню Костромина вызвал по рации Седьмой.

— Как дела? — спросил командир дивизии.

— Пока все в порядке, товарищ Седьмой.

— Хорошо. Не забывайте, что главный удар был нацелен на ваши позиции. Не в характере противника легко менять свои планы. Ждите танковой атаки.

— Слушаюсь, товарищ Седьмой!

С огневых позиций сообщили, что у них потери небольшие. Одна батарея сменила позицию и уже опять ведет огонь.

Капитан попросил к телефону Шестакова и сообщил ему о возможных танковых атаках.

— Что ж, встретим, голубчик, — заверил Алексей Иванович. — Вы-то там смотрите, а мы все-таки при орудиях, в обиду себя не дадим.

«Хорошо! Прекрасно! — думал капитан. — Все идет по-нашему».

Он закурил, похлопал по плечу Громова, который, чуть высунувшись из-за бруствера, смотрел в бинокль.

— Ничего, Громов, бой нас слушается!

Громов глянул из-под каски, которая была ему великовата, улыбнулся. Радист кричал в микрофон:

— Волга, я Волна, как слышно? Перехожу на прием!

Телефонист, прижав плечом трубку к уху, скручивал козью ножку.

Все было просто и ясно. Уже не было того напряженного волнения, как перед началом боя. Оставались только собранность и чувство ответственности. Все личное отошло далеко в глубь сознания. Ритм боя подчинял себе все, требовал экономного расходования сил.

27

После полудня Костромин понял: бой идет не так, как его планировали в штабе дивизии. На наш огонь артиллерии и тяжелых минометов немцы отвечали тем же. Но и только. Никаких контратак они не предпринимали. Относительное «благополучие» на поле боя как раз и было главной опасностью. Создавалось впечатление, что немцы разгадали замысел нашего командования и не хотят вводить свои силы в навязанный им бой. А если так, то, значит, немцы не отказались от своего плана и будут наступать позже, как задумали. Урон, нанесенный нашей артиллерией, вряд ли окончательно расстроит их замыслы.

Командир дивизии вызвал Костромина к телефону. Назвав ориентиры, полковник приказал:

— Приготовиться к переносу огня на правый фланг. Пехота пойдет за разрывами. Огонь — по моей команде. В дальнейшем дистанция между огневым валом и наступающими — сто пятьдесят метров. Понятно?

— Так точно, — ответил капитан, сознавая всю ответственность, какая возлагалась на него этим приказом.

Передав трубку телефонисту, капитан не спеша, со всей тщательностью подготовил данные для переноса огня. Подал команду на огневую, припал к биноклю. Мельком взглянув на левый фланг, где наша пехота окопалась в лощине, капитан все внимание сосредоточил на правом фланге. На участке, ограниченном ориентирами, — трубой кирпичного завода и видневшейся над лесом колокольней, — нужно было дать огневой вал дивизионом. Снаряды должны лечь точно в одну линию по фронту. Ошибка в дальности — преступление: осколки ударят по своим.

Дождавшись команды Седьмого, капитан открыл огонь. Двенадцать снарядов легли хорошо. Лишь седьмой и девятый справа упали с небольшим перелетом.

«Это ничего, — подумал капитан. — Лишь бы не было недолетов».

Приказав огневикам после каждого выстрела проверять установки, капитан уменьшил прицел на два деления. Еще на два. Теперь снаряды рвались в каких-нибудь ста пятидесяти метрах от окопавшейся нашей пехоты. В бинокль капитан видел взметнувшуюся стеной землю, мелькнувшие в дыму срубленные сосенки, столб с обрывком колючей проволоки.

— Хорошо! Так держать! — крикнул телефонист, передавая слова командира дивизии.

Цепи пехотинцев приподнялись. Перебежка. Капитан перенес огонь на сто метров вперед. Пехота, прикрытая огневым валом, ринулась в проходы в проволочном заграждении. Между теми же ориентирами, трубой и колокольней, на переднем крае немцев бушевал огонь наших артполков и минометного дивизиона. Напряженный момент наступил. От него зависел исход операции. Будут контратаковать немцы или нет?..

На левом фланге, где вражеский артогонь был слабее, наша пехота короткими перебежками тоже стала продвигаться вперед. Но главное — правый фланг, где действовали два наших батальона.

Здесь бойцы в нескольких местах уже прошли проволочные заграждения и залегли по краю лесных насаждений. Это крайняя граница, помеченная на картах командиров частей. Дальше, по открытой местности, наступать на долговременную оборону немцев бессмысленно. Не только двумя батальонами, но и двумя полками. Такой задачи командование дивизии и не ставило. Если немцы в ближайшие минуты не начнут контратаки, бой придется свернуть.

Не прекращая огня по рубежу в ста пятидесяти метрах от залегшей пехоты, капитан ждал команды Седьмого. Напряженно, до рези в глазах, вглядывался в передний край противника: не покажутся ли вражеские танки?

— Перенести огонь на двести метров вперед! — крикнул телефонист.

Капитан не поверил, схватил телефонную трубку. Да, говорил командир дивизии. Да, он подтверждал приказ.

Капитан увеличил прицел на четыре деления, подал команду на огневую. Глядя в бинокль на послушно переместившийся вперед огневой вал, капитан думал: «Что это, последняя попытка? Или… нет, полковник увлечься не может…»

В тот момент, когда пехота поднялась за огневым валом, показались долгожданные вражеские танки. Они на полной скорости вымахнули из леса, ближе к левому флангу. Танки, свернув с лесной дороги, двумя потоками растекались вправо и влево, на ходу выстраивались в боевой порядок. Наконец-то!

Капитан прикрыл огневым валом отход пехотинцев до того места, где они окопались в первый раз перед проволочными заграждениями. Там уже были ячейки в полный профиль. Противотанковые ружья, гранаты, ручные пулеметы. На основных позициях, замаскированная, ждала полковая артиллерия. Бой принимал нужное нам направление.

Артполки ударили по танкам. Дивизион Костромина — тоже. Танки уперлись в стену шквального огня на заранее пристрелянных рубежах и, не дойдя до огневых позиций дивизиона, повернули обратно. Вражеские автоматчики, далеко отстав от своих танков, залегли и стали окапываться. После налета нашей авиации, бомбившей огневые точки противника, наступило затишье, но через час вновь появились вражеские танки. Теперь их было больше. Одновременно немцы открыли ураганный огонь по нашим наблюдательным пунктам и огневым позициям. Без предварительной пристрелки на этот раз они били точно, сосредоточенно. На КП капитана вдребезги разлетелась стереотруба. Почти прямым попаданием был убит радист и уничтожена рация. В течение получаса скрежетали и визжали осколки снарядов, содрогалась земля от близких разрывов.

Капитан лежал на дне ровика на склоне высоты, обращенном в тыл. Сюда он вместе с Громовым и телефонистом укрылся в начале обстрела, перебежав по ходу сообщения. Как только вражеский огонь чуть ослабевал, капитан, согнувшись, бежал по траншее на старое место, чтоб хоть урывками вести наблюдение за полем боя. Телефонист еле поспевал переносить свой аппарат.

Выглянув из окопа, капитан увидел, что передние танки уже прошли линию наблюдательных пунктов и устремились на огневые позиции. Схватив телефонную трубку, он приказал первым взводам каждой батареи вести огонь по его команде, а остальным орудиям бить прямой наводкой по танкам, двигавшимся на огневую.

Теперь в распоряжении Костромина было всего лишь шесть орудий. Как и в первый раз, он попытался создать заградительный огонь на пути движения танков, приближавшихся к НП, но снаряды ложились редко. Приземистые немецкие машины, обогнув с флангов высоту, прогрохотали в тыл, туда, где остальные орудия дивизиона уже вели бой с наседавшими на них танками. И хотя огнем шести орудий капитану не удалось задержать продвижение танков, зато автоматчиков, бежавших за своими машинами, он прижал к земле. Отстав от танков, немцы заметались. Одни окапывались, другие перебегали в лощину, где залегли вражеские автоматчики, отставшие от танков после первой неудачной атаки.

Капитан прекратил огонь по пехоте и приказал батарейцам из всех орудий бить по танкам прямой наводкой. Немецкая артиллерия тоже умолкла, считая, видимо, что наши наблюдательные пункты разгромлены ее огнем и прорвавшимися танками, а может, опасалась поразить свои машины.

Теперь канонада гремела позади НП, на огневых позициях.

— Товарищ капитан, к телефону! — крикнул телефонист.

Говорил Алексей Иванович:

— Держимся. Часть танков прорвалась в тыл, и там их встретил артполк.

— За тылом наблюдайте! — крикнул капитан в трубку. — Мы будем менять НП…

Разговор оборвался грохотом орудийных выстрелов и скрежетом металла о металл. На огневой, по-видимому, было жарко.

— Сматывай, — сказал капитан телефонисту. — Пошли, Громов.

Втроем двинулись гуськом по траншее, которая огибала высоту и вела в тыл. Когда траншея кончилась и капитан первым выскочил на открытую местность, чтобы перебежками и ползком продвигаться к запасному НП, показались танки. Они отходили со стороны огневых позиций.

«Так, хорошо! Всыпали им батарейцы!» — успел подумать капитан.

28

Танки на полной скорости двигались прямо к тому месту, где кончалась траншея. В облаках пыли, далеко отстав от танков, бежали автоматчики.

— Назад! Ложись! — крикнул капитан Громову и телефонисту и спрыгнул обратно в траншею. И тотчас же над их головами прогрохотали танки. Лежа на дне ровика, капитан слышал отвратительный лязг гусениц; в горле запершило от запаха отработанного бензина и разогретого масла; за ворот посыпалась теплая земля.

Танки промчались, не замедлив хода. Одна опасность миновала, но оставалась другая, главная, — вражеская пехота. Стараясь догнать танки, она вот-вот появится на высоте, и тогда…

Капитан окинул взглядом поле боя. Оставляя хвосты пыли и дыма, танки уходили в сторону своих позиций; автоматчики — справа и слева; справа, в лощине, их больше. Красноватое от пыли и гари тусклое солнце висит в неподвижном воздухе. И всюду воронки от снарядов и мин, в центре — черные, дальше — пепельно-серые.

Немецкие автоматчики, те, что лежали в отрытых ячейках впереди, не замечали НП, где находился капитан с двумя бойцами. С фронта пока непосредственной опасности не было.

«А может, и те, с тыла, обойдут высоту, не заметив НП», — подумал капитан. Но когда он по траншее обогнул высоту и осторожно выглянул на тыловом склоне, то увидел до взвода вражеских автоматчиков. Они залегли у самого подножья высотки, отдыхали. Капитан вернулся по траншее обратно и сказал Громову и телефонисту, что отходить пока некуда.

— Надо их бить из автоматов и глушить гранатами, — сказал Громов.

— Это само собой, — нахмурился капитан. — Свяжитесь с Седьмым, — приказал он телефонисту.

Тот, пригнувшись к самому дну ровика, с минуту покричал в трубку:

— Не работает, товарищ капитан.

— Попробуй еще.

Капитан понимал бесполезность своего приказания: телефонная линия на командный пункт проходила как раз через то место, где в лощине окопались немецкие автоматчики. Просматривается ли эта лощина с командного пункта, где находится командир полка, а с ним, вероятно, и комдив? Подоспеет ли от них помощь?

Телефонист опять доложил:

— Связь работает только с огневой.

Капитан точно так же, как это делал телефонист, опустился на дно ровика и передал команду бить по вражеским автоматчикам в лощине:

— Первая батарея… четыре снаряда, беглый огонь!

Снаряды легли хорошо. Немцы заметались. Сначала они побежали в сторону своих позиций, но потом повернули обратно, сообразив, что зону огня им не проскочить.

Капитан передал новую команду, оттянув прицел сразу на четыре деления. На пути бегущих взметнулись фонтаны огня и дыма. Немцы мчались теперь к спасительной высотке. Капитан еще оттянул прицел, но снаряды грохнули по ту сторону высоты, не перелетев ее гребня. Немцы с фронта оказались в безопасности. Они стали окапываться у подножья высоты. К ним подползали автоматчики из лощины.

— Тридцать три, тридцать четыре, — считал Громов, выглядывая из окопа. — Кажется, все, товарищ капитан. Тридцать четыре гада. Да там, с тыла, не меньше будет.

Первая батарея, выпустив положенное число снарядов, умолкла. Капитан крикнул в телефонную трубку:

— Огонь!

Снаряды рвались на тыловом склоне высоты, не причиняя вреда немцам с фронта. То, что происходило за высоткой, капитан не знал. Каждую минуту можно было ожидать появления врага на гребне высоты, и тогда немцы обязательно ринутся на НП, привлеченные окопами и ходами сообщения.

Капитан вдруг вспомнил о командире минометного дивизиона, который ему так понравился с первого знакомства.

— А минометы достанут вас, бандиты! — прошептал капитан, глядя на немцев у подножья высоты — там они чувствовали себя в безопасности. Он бросился на дно ровика, выхватил у телефониста трубку:

— Огневая! Связь с миндивизионом есть? Хорошо!

Командир минометного дивизиона отозвался сразу:

— Костромин? Как там у вас?

— Не совсем хорошо, — хрипло сказал капитан. — Вот что, друг… Пушки мои не достают за высотой. Поддержи из минометов!

Капитан назвал ориентир, сообщил дальность и угол доворота. Но трубка молчала.

— Алло! Ты слышишь меня? — крикнул капитан.

— Все самовары заняты. Приказ — ни на минуту не ослабевать огня, — сообщил командир миндивизиона. И тут же поспешно: — Постой! Слышишь? Из двух самоваров помогу. Повтори данные!

Капитан повторил. Через минуту две мины разорвались впереди НП. Высунувшись из ровика, капитан увидел: далековато! Он крикнул минометчикам поправку. Две мины с высоты, почти отвесно, ударили в середину лежавших немцев. И еще, раз за разом.

«Хорош темп, молодцы!» — подумал капитан. Он понимал, какую ответственность нес командир миндивизиона, перенеся огонь без приказа командира дивизии. Поэтому, выждав несколько минут, он крикнул в трубку:

— Спасибо! Хватит. Запишите на всякий случай установки.

Капитан взглянул на Громова, который продолжал наблюдать за противником, подумал: «Помогли все же. А теперь надо что-то придумать. Самому».

С фронта немецкие автоматчики недосягаемы для артогня. Тут ничего нельзя сделать. Но с тыла… Капитан отчетливо представил себе траншею на тыловом склоне. Там, на повороте, два куста. Если к ним подойти незаметно, можно наблюдать сквозь ветки…

Капитан приказал Громову продолжать наблюдение за немцами с фронта, тронул телефониста за плечо:

— Пошли.

Пригнувшись, продвигались по траншее на тыловой склон. Вот и стелющиеся по земле кусты.

— Не высовываться, — шепнул капитан в самое ухо телефониста. — . Вызывай первую батарею.

Медленно приподняв голову, капитан сквозь ветви кустов увидел вражеских автоматчиков. В каких-нибудь ста метрах от траншеи. Немцы отдыхали, некоторые окапывались.

Несколько секунд капитан не отрывал взгляда от фашистов. Лицо его застыло в напряжении. Ремешок каски шевелился на скулах. Не пользуясь биноклем, он еще раз прикинул расстояние. Да, сто метров. Не больше. Если первые снаряды чуть не долетят до автоматчиков или ударят сразу по ним, то оставшиеся в живых немцы, спасаясь от огня, ринутся вперед и заметят НП. Тогда их не остановить.

«Что ж, попробуем иначе», — подумал капитан и, опустившись на дно траншеи, передал команду на огневую. Насчитав четыре близких оглушительных разрыва, капитан только тогда высунулся из траншеи. Он увидел, что его расчет оказался верным: снаряды легли вблизи траншеи и отрезали немцам путь на высоту.

Капитан повторил команду. Опять сосчитал число разрывов и выглянул из траншеи. Немцы, спасаясь от осколков, стали отползать от высоты в сторону наших огневых позиций.

«Так, двинулись! Отпугнули вас», — прошептал капитан и, уменьшив прицел, передал команду телефонисту. Сам, уже не пригибаясь, продолжал наблюдать. Немцы отползали от высоты, старались уйти от снарядов. Но огневой вал двигался быстрее, он настигал, давил. Тогда автоматчики перебежками кинулись вправо и влево. Капитан еле успевал вносить поправки. Это был редкий вид стрельбы, когда цель находится между наблюдательным пунктом и огневой позицией. Здесь видишь все наоборот. При перелете надо еще увеличивать прицел, при отклонении вправо надо командовать доворот «правее». Капитан до того был занят необычной стрельбой, что не сразу понял торопливые слова Громова, прибежавшего по траншее:

— Товарищ капитан, немцы ползут на высоту!

— Обожди, Громов, не мешай…

Капитан подал очередную команду и только тогда, словно что-то вспомнив, переспросил:

— Ползут, говоришь?

— Так точно. Может, из автомата их, а?

— Обожди. Посмотреть надо.

Слова его покрыл грохот близких разрывов. Капитан чуть высунул голову из окопа и увидел, как справа и слева, почти по всему участку обороны дивизии, скачками, сериями, взметнулись столбы ржавого огня и дыма. Била тяжелая артиллерия немцев. Била зло, настойчиво, беглым огнем. Фашистское командование решило отыграться за неудачные атаки. Оно ввело в бой бо́льшую часть своих огневых средств, предназначенных для прорыва фронта на участке нашей дивизии.

За время длительного затишья немецкая разведка, конечно, успела собрать сведения о наших пехотных полках и дивизионе капитана Костромина. Однако подтянутые незадолго до боя полк тяжелой артиллерии и дивизион полковых минометов для немцев явились неожиданностью. Сбитые с толку тем, что наши войска первыми начали наступление — или удачно создали видимость такового, — фашисты, очевидно, полагали, что наше командование держит в резерве значительные силы. Если бы немцы знали, что против них стоит по-прежнему одна лишь дивизия, хотя и со средствами усиления, они действовали бы решительнее, не тратя времени на артиллерийскую дуэль, на обстрел сравнительно большой площади и на частные атаки.

Полковник, командир дивизии, оценивая действия противника, пришел к выводу, что немцы нащупывают наши слабые места и в ходе боя ищут идею контрнаступления. Всякая нерешительность в сложившейся обстановке могла оказаться роковой для дивизии, вызвать осложнения на всем участке фронта и тем самым помешать в какой-то мере нашему предстоящему большому наступлению. Полковник понимал это и приказал артиллерийским командирам не снижать темпа огня ни при каких условиях. Вместе с самолетами, бомбившими передний край немцев, артиллерия должна была подавить вражеские огневые средства, рассеять скопления пехоты и танков, предназначенных для прорыва нашей обороны. Кроме того, маневренными действиями пехоты командир дивизии хотел как можно дольше поддерживать видимость наступления. Он приказал командиру правофлангового полка ввести в бой еще один батальон и роту автоматчиков. По оврагу, который с повышением местности на запад переходил в лощину, автоматчики должны были скрытно подойти к краю лесных посадок и фланговым огнем отсекать от танков и уничтожать вражескую пехоту. Этот маневр был важен и в другом отношении. Правый фланг дивизии подходил ближе к вражеским укреплениям, и активные действия нашей пехоты на этом фланге должны были создать впечатление у немцев, что русские именно здесь пытаются прорваться. Тогда вражеские танки в случае контратак обязательно пойдут по лощине и, обходя непроходимый овраг южнее, попадут под обстрел артдивизиона.

Бой еще больше переместился на правый фланг. Левый фланг, где впереди нашего переднего края тянулась гряда с обрывистыми западными склонами и песчаными осыпями, был неудобен для действия танков, и там было относительно спокойно.

29

Капитан Костромин прислушивался к грохоту боя и, уловив на какой-то момент в общем гуле превосходство нашей артиллерии, повторял:

— Хорошо! Молодцы! Очень хорошо!

После очередной команды на огневую он подносил к глазам бинокль, вглядывался в передний край немцев, где прямо в небо, стеной, поднимались дым и пыль.

«А черт! Хоть бы ветер подул!» — злился капитан, стараясь разглядеть в пляске огня и дыма разрывы своих снарядов. Но ветра не было, и видеть разрывы своих снарядов становилось все труднее. Это обстоятельство очень беспокоило: капитан доверял только тому, что видел.

Немецкие автоматчики, о которых докладывал Громов, перестали ползти на высоту: их прижал огонь собственной артиллерии. Они все еще не знали, что на высоте находится замаскированный наблюдательный пункт.

Между тем снаряды стали залетать и на высоту. Капитан послал Громова на тыловой склон узнать, нельзя ли отойти. Громов вскоре вернулся. По траншее подошел вплотную к капитану, сказал ему в ухо:

— НП окружен.

Капитан отнял от глаз бинокль, строго посмотрел на ординарца.

— Проползти трудно. Немцы у подножья, — поправился Громов.

Капитан ничего не ответил, поднес к глазам бинокль. Нагнулся к самому дну траншеи, передал телефонисту очередную команду. Только после этого, мельком взглянув на Громова, сказал:

— Вынь из ящика гранаты. Вставь запалы.

И опять стал корректировать огонь батарей.

Через полчаса немцы снова начали ползти на высоту. Когда первые вражеские автоматчики подползли метров на пятьдесят, капитан передал на огневую, чтоб вели огонь по записанным целям и не снижали темпа.

— А как там у вас? Что там? — послышался в трубке встревоженный голос Алексея Ивановича.

— У нас тут… Наверно, будем менять наблюдательный пункт, — сказал капитан, хотя знал, что ни менять пункт, ни даже отойти с высоты уже невозможно.

Капитан и Громов открыли по немцам огонь из автоматов.

От неожиданности немцы подскочили, словно подхлестнутые бичом, откатились на несколько метров по склону, залегли опять.

Тонкие ниточки автоматных очередей без следа исчезали в грохоте большого сражения, словно струйки дождя в бурном горном потоке. Но для капитана и двух его бойцов маленький бой, вспыхнувший на склоне высоты, имел первостепенное значение.

Капитан приказал зря не стрелять, беречь патроны. Гранаты оставить на крайний случай. «А может, пора… может, подать команду минометчикам?» — подумал он, но, взглянув на Громова и телефониста, решил: «Рано. Патроны и гранаты пока есть».

Из ровика приподнялся телефонист:

— Линия порвана, товарищ капитан!

— Бери автомат и становись рядом, — сказал капитан неестественно спокойно, хотя сообщение телефониста и обожгло его: «Опоздал!..» Почему он не передал командиру миндивизиона команду чуть раньше? Ждал? Чего? Теперь ждать нечего. Никто не откроет огня по наблюдательному пункту без его приказа. Никто, из всей дивизии только он имел право. И — поздно…

— Разрешите исправить линию? — спросил телефонист.

Капитан хотел сказать «нет». Подумал: «Разве на НП безопаснее?..» Тронул телефониста за руку:

— Попытайся.

Телефонист, согнувшись, убежал по траншее в тыл.

С полчаса отстреливались капитан и Громов. Им помогало то, что вражеских автоматчиков все время прижимал огонь их собственной артиллерии. Немцы в тылу, за высотой, видимо, тоже опасались снарядов и за гребень высоты заглянуть не торопились.

Громов, тщательно прицеливаясь, стрелял из автомата одиночными выстрелами, то и дело хватал телефонную трубку, кричал:

— Огневая! Огневая!

Связи не было.

Громов подошел к капитану. На мальчишеском, запыленном и грязном лице — нерешительность.

— Ты что? — спросил капитан.

— Разрешите и мне попробовать.

Капитан заглянул в глаза Громову. Положил автомат на бруствер.

— Иди!

Громов по той же траншее, в которой исчез телефонист, побежал исправлять телефонную линию.

Костромин остался один. Он мог бы тоже попытаться уйти, но надежда, что связь восстановят, удерживала его. «Может, кабель порван далеко, и телефонист еще не успел…»

Один…

Никогда за всю войну капитан не бывал в таком положении. Он всегда был с людьми. Разведчикам, саперам, связистам часто приходится действовать в одиночку. Артиллерия — это род войск, где люди почти всегда вместе, их усилия должны быть объединены. И даже когда командир сидит на наблюдательном пункте, иногда за несколько километров от своих орудий, он живет всегда единым дыханием с батарейцами. Он воспринимает бой, мыслит и действует органически слитно со всем коллективом — взводом, батареей, дивизионом. Артиллерийский начальник лишь в исключительных случаях вспоминает о том, что он сам по себе может стать боевой единицей, «штыком». Он отвыкает от этого. Бинокль, телефон — его постоянное действенное оружие; а винтовка, пистолет — это нечто второстепенное, «на всякий случай».

И вот телефонный кабель порван. Капитан почувствовал, как страшно сузился круг его возможностей действовать. Об орудиях и людях думать теперь было бесполезно. Обстоятельства заставляли думать лишь о себе, а это было непривычно и потому неудобно. Точно так же непривычным казался автомат в руках — эта последняя «техника». Двенадцать орудий — там. Они продолжают бой. Нет, не так! Люди продолжают бой этими двенадцатью орудиями… В трудные, может быть, последние минуты Костромин заметил ошибку в привычных словах. Прежде он думал и говорил «взвод», «батарея», «дивизион», представляя при этом в первую очередь количество орудийных стволов. Теперь он думал о людях. И если к нему все же подоспеет помощь, то от них: комбатов, Алексея Ивановича, от любого батарейца…

Капитан перебегал по окопу и с разных мест стрелял в ползущих немцев. Стрелял хладнокровно, расчетливо экономя каждый патрон. Два десятка гранат он разложил на три кучи в разных местах, в нишах, чтоб были под рукой, когда немцы ворвутся в траншею и ровики. Автомат и диски с патронами убитого радиста тоже пошли в ход.

А враги все ближе.

Вот он, фашист, упорно ползет, прижимаясь к земле. Когда приподымает голову, блестят стекла его очков. Кто он, недоучившийся студент или кассир из бара? Не он, Костромин, пришел на его землю. Не он хотел убить его где-нибудь на берегу Рейна. Немец пришел. За сотни верст, на чужую землю, чтоб убивать и грабить. Приказ послал его в бой. Но вырываться вперед — такого приказа ему лично не было. Вот он вскочил, бросился к траншее. Капитан выстрелил.

Немец ткнулся очками в землю, распластался неподвижно. Несколько секунд капитан не мог оторвать взгляда от убитого фашиста. Жгучая ненависть захватила его.

«Если б не было автомата, я убил бы его ножом, — подумал капитан и тут же одернул себя: — Ненависть — да. Но пусть она не застилает туманом глаза — так хуже видеть врага; пусть дрожь ярости не передается рукам — так хуже целиться…»

Капитан не мог видеть, что делается у него в тылу, за высотой. Если бы он заглянул туда, он бы понял, почему ему удавалось так долго сдерживать вражеских автоматчиков. Тот самый непредвиденный случай — этот спутник всякого боя, который привел капитана в такое отчаянное положение, этот случай сыграл шутку с его врагами.

Немцы, которые ползли в обход высоты, столкнулись с теми, что находились в тылу. В грохоте канонады они не распознали друг друга, и между ними завязалась перестрелка. Только через некоторое время они поняли, наконец, свою ошибку и объединились.

Во время перестрелки вражеские автоматчики сосредоточились на флангах высоты, откуда и начали атаку наблюдательного пункта, оставив таким образом отход в тыл свободным.

Капитан не знал этого. Он метался с одного фланга на другой, гранатами отбивался от наседавших врагов. Но силы были далеко не равны, и развязка приближалась с каждой секундой. Как только фашисты ворвутся в траншею — все кончено…

30

Плох тот командир, который не имеет авторитета у своих подчиненных и постоянно внушает им, что он незаменим, что без него все пойдет к черту. Как ни странно на первый взгляд, но чем меньше подразделение будет чувствовать в бою потерю своего командира, тем, значит, лучше был командир. И если капитану Костромину во время затишья на фронте действительно удалось что-то сделать, то люди сумеют сражаться и без него.

И его дивизион сражался. На огневых позициях орудийные номера вели огонь в таком темпе, что на стволы орудий приходилось набрасывать мокрые мешки, — для охлаждения. Бойцы с залитыми потом, закопченными лицами в каком-то исступлении посылали снаряд за снарядом. Командиры и телефонисты охрипли от команд. Не было времени глотнуть из фляги воды, свернуть папиросу. Казалось, что большего напряжения уже не выдержат ни люди, ни металл орудий.

При отражении танковых атак сказалось удачное расположение батарей: первая и третья были выдвинуты вперед, вторая — чуть сзади. На танки обрушивался огонь с трех сторон, и орудия не мешали друг другу. Прямо через позиции дивизиона танки так и не прошли. Только обойдя фланги, несколько танков вышли в тылы, где напоролись на артполк.

После неудачных танковых атак немцы обрушили ураганный артиллерийский огонь и на огневые позиции дивизиона. Вражеские батареи, видимо, стреляли по карте, без пристрелки. Их огонь был настолько плотным, что наши орудия не имели никакой возможности сменить позиции.

Заместитель по политчасти Шестаков сидел в это время в ровике рядом с телефонистом на правом фланге третьей батареи. Отсюда ему было видно и вторую батарею. Вокруг рвались снаряды, свистели осколки. Командир третьей батареи выскочил из ровика, намереваясь перебежать в ход сообщения, но тут же упал, вскочил с залитым кровью лицом — осколок разворотил ему щеку, упал опять; Юлия Андреевна стащила его в траншею, стала делать перевязку.

За все время боя это были самые страшные, напряженные минуты. Наши батареи прекратили огонь, и бойцы отсиживались в укрытиях. Шестаков видел и чувствовал, что вести огонь невозможно, и вместе с тем понимал — надо. Не поднимая головы из ровика, он дышал в спину согнувшемуся в три погибели телефонисту и мучительно, до боли в затылке, думал. Что предпринять? — только этот вопрос старался решить Шестаков, но одновременно внутренним взором он видел и хотел постичь многое другое.

Сколько раз и телефонисту и другим бойцам он говорил о храбрости, о мужестве. Тогда не было огня. Сейчас он, как и телефонист, беспомощен, не может высунуть головы из ровика. А может, все-таки высунуть? Встать во весь рост, закричать, чтоб вели огонь?.. Рядом грохнуло. Крупные комья земли обрушились в ровик. Шестаков, не стряхивая землю, ответил сам себе: «Нет, не то!» Никто даже не увидит и не услышит его. В ответственный момент поднять пехоту в атаку — это да. Там имеет смысл подняться в рост, крикнуть «Ура!». Здесь — другое. А что же? Что надо делать здесь?

Вражеский огонь не ослабевал, и наши батареи продолжали молчать. Шестаков все-таки приподнял голову из ровика. В просветы между разрывами, выворачивавшими землю, он увидел третью батарею, вторую. Еще раз окинул взглядом позиции справа налево. Чувство, похожее на радость открытия, охватило его: «Да нет же, нет! Не везде вражеский огонь одинаково плотен. Можно стрелять побатарейно, повзводно».

Шестаков взял у телефониста трубку, приказал первому взводу второй батареи вести огонь. Дождавшись первых выстрелов, велел телефонисту следовать за собой и побежал по боковой траншее. Пробежав метров сорок, Шестаков остановился. Здесь траншея проходила по бугру с редкими кустами крушины. Теперь с возвышения видны были все три батареи.

«Свой собственный командный пункт», — подумал Шестаков и приказал по телефону командирам батарей слушать его команду.

То, что вражеская артиллерия не покрывала огнем равномерно всего фронта дивизиона, меняло дело. Когда вражеский огонь особенно усиливался на левом фланге, он, как правило, ослабевал на правом или в середине. Шестаков поочередно приказывал командирам батарей и взводов вести огонь: там, где нельзя было высунуть носа, люди отсиживались в глубоких ровиках и боковых укрытиях возле орудий, но зато те батареи, где «можно было дышать», работали за всех.

— Ничего, ничего — кричал Шестаков в телефонную трубку командирам батарей, — это даже на пользу, такая очередность — орудия остывать успевают!

Гимнастерка Алексея Ивановича была измята и перепачкана глиной, тяжелая кобура сбилась назад, фуражка, тоже в глине, съехала на затылок. И все же никогда, за все время пребывания в армии, он не чувствовал себя так, по-настоящему военным. Он приказывал командирам батарей и знал, что его приказы нужны, что они необходимы, потому что только он видит все три батареи и только он может руководить их стрельбой в зависимости от того, как пульсирует и перемещается вражеский артогонь. До этого, наладив доставку снарядов, Шестаков лишь наблюдал за боем: непосредственно у орудий были командиры батарей, и они знали, что делать. Тогда у Шестакова было лишь право приказывать. Теперь он командовал в силу, необходимости и так, как требовал бой.

После того как прекратилась связь с наблюдательным пунктом командира дивизиона, Шестаков послал двух связистов исправлять линию, но один боец был убит сразу же, другой приполз обратно раненый.

По траншее подбежал командир взвода управления, спросил:

— Разрешите послать еще связистов?

Шестаков высунулся из ровика, примыкавшего к траншее, увидел вокруг черные столбы дыма, почувствовал на лице горячие упругие толчки воздуха, сказал:

— Нет. Обождите… — И одновременно подумал о Костромине: «Эх, голубчик!..»

В это время в общем грохоте обозначилась брешь: вторая батарея прекратила огонь.

— Комбата-два! — крикнул Шестаков телефонисту.

— Связи нет.

— А черт!..

Связь с батареями была до сих пор надежной — провод тянулся по дну траншеи, но на этот раз, очевидно, было прямое попадание. Устранить разрыв — дело нескольких минут, но Шестаков не стал дожидаться и по ходу сообщения побежал во вторую батарею.

Комбат-два сидел у телефона и кричал в трубку. Вражеские снаряды здесь рвались редко.

— Почему замолчали?! — крикнул Шестаков, переведя дух.

— А куда стрелять? — также крикнул комбат.

— Как куда? По подавленным целям, чередуйте!

Командир батареи подал команду. Четыре орудия почти одновременно дернулись, выбросив тусклые языки пламени. Не успели стволы вернуться после отката в прежнее положение, как заряжающие вновь загнали снаряды.

— Темп, темп давайте! Без моей команды огня не прекращать! — властно крикнул Шестаков и по траншее бросился назад, в третью батарею.

Сзади Шестакова кто-то догонял. Он обернулся и увидел Крючкова и с ним еще двух бойцов.

— Вы куда?

— В ваше распоряжение, товарищ старший лейтенант, — доложил Крючков.

— Почему?

— По техническим причинам: орудие подбито, а вакансии пока, слава богу, нет.

— Хорошо. На подноску снарядов.

Подноска снарядов при таком бешеном темпе огня имела первостепенное значение. Ящики со снарядами были рассредоточены в котлованах позади орудий из-за опасения взрывов от прямых попаданий. Согнувшись, обливаясь потом, бойцы сновали по узким траншеям с тяжелыми ящиками на спине.

Когда Шестаков вернулся на свое прежнее место, телефонист уже исправил местную связь. Комбат-один доложил, что разбито орудие, и спросил, нет ли связи с НП.

— Нет, — сказал Шестаков. — Пока нет. Чередуйте огонь по старым целям. Не снижайте темпа. У нас пока жарко, переждем.

Поблизости рвануло. Дымом и пылью заволокло ровик. Шестаков нагнулся еще ниже, высыпал землю из-за ворота. Дым рассеивался, стало видно мелькавших по траншее солдат с ящиками на спине. Вот пробежали Крючков и пожилой заряжающий из его расчета, и Тонкорунов…

— Ну? — спросил Шестаков телефониста, который с остервенением кричал в трубку.

— Ничего. Не отвечают.

«Эх, голубчик!..»

По ходу сообщения подошла Юлия Андреевна.

— Алексей Иванович, тут раненых перевязала. Разрешите пробираться на НП?

— Что?!

— Разрешите пробираться?..

Опять рядом грохнуло. Шестаков с силой надавил на плечо Юлии Андреевны, так что она упала на колени.

Когда разрывы чуть отдалились, он сказал:

— Нет. На НП вы не пойдете. Когда стихнет, пойдут санитары.

— Но ведь…

— Нет! — повторил Шестаков и отвернулся.

В это время вражеский огонь стал ослабевать. Шлепнули запоздалые снаряды, раз-другой, и совсем стихло.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — спросила Беловодская.

Шестаков хотел опять сказать «нет», но живо представил себе Костромина, Громова, телефониста…

— Да, — сказал он. — Одну минуту…

Он схватил телефонную трубку.

— Командир взвода управления? Ко мне двух связистов! И захватите с собой санитара, — сказал он Беловодской, но, подняв голову, увидел, что Юлии Андреевны нет. Она, пригнувшись, уже бежала вдоль телефонного провода, в сторону НП. Шестаков хотел закричать, чтоб она вернулась, но тугая волна от близкого разрыва снаряда швырнула его на дно ровика. Он вскочил, огляделся. Немцы били опять почти по всему фронту дивизиона, и Шестаков не мог даже сразу понять, где было «затишье» и какая наша батарея еще ведет огонь. Кто-то кубарем скатился в ровик, прямо на телефониста. Шестаков увидел Крючкова.

— Товарищ старший лейтенант, куда же вы ее одну? Ведь женщина… Разрешите сопровождать?

Шестаков несколько секунд смотрел на Крючкова, не понимая, потом сказал:

— Разрешаю, сержант Крючков.

Крючков вымахнул из ровика, пригибаясь до земли, побежал. С размаху плюхнулся в свежую дымящую воронку, вскочил, добежал до следующей воронки. Все заволокло дымом.

Минут десять стоял сплошной грохот. Затем вражеская артиллерия перенесла огонь дальше, в тыл. Шестаков огляделся. Ближайшее от него орудие было подбито. Без щита, оно лежало почти на боку. Остальные орудия стояли в своих ровиках.

«Так, — подумал Шестаков, — немцы полагают — нам крышка. Сейчас мы покажем, что это не так!»

— Вызови командиров батарей, — сказал он телефонисту, который одной рукой выгребал землю из-за ворота гимнастерки, а другой прижимал трубку к уху.

— Командиры батарей слушают.

— Распределить пристрелянные цели по взводам, зарядить орудия и доложить, — приказал Шестаков.

Когда все три батареи доложили о готовности, Шестаков скомандовал:

— Наводчикам взяться за шнуры! — И, выждав несколько секунд, крикнул: — Огонь!

Залп дивизиона. Десять орудий выстрелили почти одновременно.

— Хорошо! Теперь темп, темп давайте! И ждите танковой атаки.

Но танковой атаки не последовало. Неожиданно немецкая артиллерия умолкла, а немного позже командир дивизии передал по рации приказ прекратить огонь.

«Вот так!» — вздохнул Шестаков, вылез из ровика и, затянув ремень на две дырочки и тщательно разогнав складки на гимнастерке, пошел осматривать батареи.

31

Крючков короткими, стремительными перебежками продвигался вдоль телефонного провода в сторону наблюдательного пункта. Вокруг продолжали рваться снаряды. Упругий, горячий ветер с разных сторон швырял комья земли, звенел металлом. Заметив в какую-то долю секунды бурое дымное пламя, Крючков плашмя кидался на землю и уже при падении видел, как пламя, вспухнув, выбрасывало вверх черные космы; земля под огнем вскипала, выгибалась, смешивалась с огнем, — тогда Крючков, широко открыв рот, ощущал болезненные удары по барабанным перепонкам, все тело наливалось тяжестью, хотелось одного — вдавиться, втиснуться в землю. Свежие, горячие воронки казались спасением. Крючков падал в них, выкинув руки вперед, и автомат больно бил его по спине.

Еще одна перебежка — и Крючков увидел Беловодскую. Она лежала плашмя, уткнувшись лицом в межу с высокой прошлогодней травой. Крючков плюхнулся рядом, задев Беловодскую плечом. Она рванулась от неожиданности, хотела вскочить. Крючков успел обнять ее левой рукой за плечи, прижать к земле.

— Пригни голову! Не ранена?

— Нет, — узнав Крючкова, она сбоку взглянула на него, и в ее взгляде мелькнули удивление и радость.

Выждав момент, когда разрывы снарядов переместились немного влево, Крючков потянул Беловодскую за рукав, крикнул «Бежим!» и, низко пригибаясь, бросился вперед.

Чуть уклонившись от телефонного провода, они упали между молодых сосенок, с минуту тяжело дышали, уткнувшись в мягкую невысокую траву. Огляделись. Правее стоял подбитый немецкий танк. Прямо перед глазами три редких ряда сосен — левый край лесных посадок. Полутораметровые сосны во многих местах вырваны с корнем, раздроблены. От растерзанного дерева и хвои, перебивая запахи гари и толового дыма, растекается запах скипидара.

— Теперь ползком. Вот так, — Крючков показал рукой вдоль рядов сосен. Поправив на спине автомат, он пополз по-пластунски, сноровисто, споро. Беловодская едва поспевала за ним. Невдалеке почти одновременно грохнули два взрыва. Крючков замер. Когда он поднял голову и оглянулся на Беловодскую, по его каске циркнула и с визгом отскочила пуля. Наползло вонючее облако от разрывов, а когда оно прошло, Крючков увидел немецкого танкиста. Немец лежал в борозде и, положив ствол пистолета на сучок сосны, старательно целился. Крючков наклонил голову, подставляя каску.

Рванул из-за спины автомат. Ремень автомата скользнул, врезался под мышкой. Вторая пуля визгнула рядом. Крючков чертыхнулся и хотел приподняться, но позади него хлопнули два пистолетных выстрела. Освободив автомат, Крючков приложился, но его тронула за плечо Беловодская:

— Береги патроны. Фашист готов.

Крючков уже сам видел немца, выпавший из его руки пистолет.

— Стрельба гениальная, — смущенно сказал Крючков и с восхищением взглянул на Беловодскую.

Она спрятала пистолет за пазуху, быстро поползла вперед.

— Нет, ты… вы без каски, — сказал Крючков, обгоняя Беловодскую и прикрывая ее.

Теперь он держал автомат в руке, наготове. Проползая мимо убитого танкиста, Крючков взял его пистолет, протянул на ладони Беловодской.

— Возьмите. Трофей ваш.

— Не надо. У меня свой, пристрелянный…

Наблюдательный пункт был левее, и надо было свернуть и ползти по открытой местности с невысокими холмами. Сильно поредевшие ряды молодых сосен не такая уж надежная защита от снарядов и мин, но даже и это хрупкое прикрытие покинули с сожалением.

Ползком и перебежками достигли кустов у подножья холма. Крючков показал Беловодской на глубокую воронку, сказал:

— Ждите здесь. Я узнаю, что на НП, и вернусь.

— Узнаем вместе.

Крючков нахмурился, спросил:

— Вам понятно, почему нет связи с НП? — Не дождавшись ответа, он продолжил: — Там или все погибли, или пункт в окружении.

— Бежим! — крикнула Беловодская и хотела встать. Крючков удержал ее за плечо. Он разозлился. Напористо глядя в сузившиеся от гнева глаза Беловодской, сказал, прерывисто выдыхая воздух:

— Бросьте эти… ваши разные чувства!

Она с силой скинула его руку с плеча. Вскочила. Глядя сверху вниз на лежавшего Крючкова, спросила неожиданно спокойно, с насмешкой:

— Вы разве разбираетесь в этих разных чувствах, сержант Крючков?..

Дальше они бежали и ползли вместе, не говоря ни слова.

За бугром, у телефонного провода, лежал на траве раненый Громов. Беловодская сдвинула из-за спины на бок санитарную сумку, стала делать перевязку.

— Возвращайтесь на огневую! — крикнул Крючков и побежал дальше, к следующему холму.

32

Несмотря на отчаянное положение, капитан успел удивиться тому, что немцы вдруг прекратили артогонь и что наша артиллерия тоже умолкла. Потом он стал думать только о том, как бы продержаться. Но держаться уже было нельзя.

Капитан оглянулся по сторонам.

Низко над горизонтом мутно-багровый диск солнца. Обезображенная, словно оспой изрытая земля. Кругом враги, фашисты…

Капитан положил на бруствер автомат, в котором кончились патроны, вынул из кобуры пистолет.

«Смотри не просчитайся — один патрон твой…»

На гребне высоты показался Крючков. Рывком повернув голову вправо, влево, он кубарем скатился вниз. На бегу из автомата свалил двух немцев, пытавшихся вскочить в траншею, закричал Костромину:

— Связь! Связь работает!

Капитан кинулся к телефону. Огневая отозвалась.

— Дайте миндивизион! — И когда в трубке послышался голос командира миндивизиона, капитан крикнул в ярости: — По скоплению пехоты… Установки те же, прицел убавить на триста метров. Огонь! Беглый!

Капитан дослушал до конца команду, которую командир миндивизиона, не кладя трубки, передал своим минометчикам, и только тогда упал на дно ровика. Падая, он увидел Крючкова. Тот лежал на краю окопа и в упор расстреливал из автомата подбегавших немцев. Поза Крючкова, поставленные перед ним на попа гранаты на бруствере, воткнутый в сухую землю нож и выраставшие из-за бруствера немцы, которые падали почти друг на друга, сраженные одиночными выстрелами Крючкова, — все это показалось капитану странно знакомым. Если бы у него было время и он мог бы прислушаться, то услышал бы, как Крючков после каждого выстрела приговаривал: «Пе-хота! Положим, фашистская!»

Чуть переиначив, он повторял слова матроса Балашова из любимого фильма «Мы из Кронштадта».

Капитан одним прыжком выскочил обратно из ровика и заорал хрипло, чужим голосом:

— Крючков, в укр-рытие!..

Крючков оглянулся, и его словно сдуло в глубокий ровик.

Земля вздрогнула, раскололась сразу в нескольких местах.

Десять минут две батареи минометного дивизиона били беглым огнем по небольшому клочку земли, где в двух узких ровиках, оглушенные и полузасыпанные землей, лежали два человека. Пудовые мины уходили высоко в небо и падали оттуда почти отвесно на оба склона высоты, срезая осколками начисто траву, цветы, кустики. Осколки, сталкиваясь на лету, визжали, обессиленные, сыпались стальным дождем, еще горячие, в окопы. Траншеи и ровики затянуло удушливым дымом с запахом жженого сахара и резины.

Капитан лежал вниз лицом на дне узкой щели. Он мог думать только об одном: мины рвут в клочья врагов, уже почти совсем одержавших над ним победу.

— Хорошо, хорошо! — беззвучно шептал капитан пересохшими губами…

И вдруг все оборвалось.

«Конец!» — успел подумать капитан и замер. С минуту он лежал в оцепенении, без мыслей, без чувств. Потом, услышав шорох осыпавшейся в окоп земли, сообразил, что то страшное, что он принял за конец, была тишина. Открыв глаза и повернув голову, капитан увидел над собой прямоугольник мутного неба, увидел струйку сухой земли, сыпавшейся на него сверху. Показалось, что струя земли начала расти, что она вот-вот похоронит его живым в этом ровике. Капитан рванулся, выскочил из ровика.

В трех шагах, в слившихся воронках от мин, сидел Крючков, без каски, положив автомат на колени. По щеке и шее у него текла кровь. Озираясь по сторонам, он разрывал зубами индивидуальный пакет и ругался:

— Черти! Дьяволы! Ублюдки фашистские! До чего обнаглели — лезут обязательно туда, где Крючков! Как будто нельзя подохнуть смертью храбрых в другом месте! Пол-уха срезало. Ну куда я теперь, корноухий? Вся карьера — к свиньям собачьим! Прощай, свет, прощайте, дамы! Теперь хоть рта не закрывай, ори, что ты герой, а все — мурло, с обгрызенным, как у кота, ухом!

И хотя оглохший Крючков отводил душу во все горло, капитан с трудом разбирал слова, потому что уши у него завалило и в них стоял ровный зудящий звон. Он помог Крючкову завязать бинт на затылке и, спрыгнув в окоп, высунулся из-за низкого бруствера. Вблизи живых немцев не было. Кругом сизая, опаленная минами земля, неглубокие воронки и трупы. Их было много. В разных позах, по-разному истерзанные, они все-таки напоминали о стандарте: все рослые, в одинаковых касках, с одинаковыми автоматами. Вдали, перебежками, отходила небольшая группа оставшихся в живых. Капитан бросился к телефону.

Связи опять не было. Капитан поискал глазами Крючкова, но тот исчез. Капитан стал в бинокль осматривать местность.

Наши полки уже отошли на исходные рубежи. Немецкая артиллерия молчала, наша — тоже.

Капитан не слышал шагов и вздрогнул, когда Крючков тронул его за плечо. Он сказал что-то, но капитан не расслышал. Тогда, догадавшись, Крючков наклонился и прокричал капитану в ухо:

— Связь наладил. Тут, рядом совсем. В трех местах была порвана. — И, указывая пальцем на удалявшихся немцев, спросил: — Достанем, товарищ капитан?

— Попробуем.

Капитан передал по телефону команду, снял с шеи бинокль, протянул его Крючкову:

— Давай корректируй!

Сам он нагнулся к телефону.

— Какой КУ?[7] — спросил Крючков, не отрываясь от бинокля.

— Ноль пять.

— Правее ноль пятнадцать, огонь! — скомандовал Крючков.

Когда он перешел на поражение цели, капитан взглянул в бинокль.

— Хорошо. Дай еще четыре снаряда — и хватит.

С огневой позиции Алексей Иванович передал, что командиры первой и второй батарей заняли свои наблюдательные пункты и что командир дивизии приказал прекратить огонь.

— Сматывай, Крючков! — сказал капитан. — Пошли на огневую.

Крючков, не снимая с шеи бинокля, отключил телефон, взял катушку. Она была покорежена и не вращалась.

— Черт с ней, брось! — крикнул капитан. — Бери телефон, пошли.

Они шли прямо через высоту, вдоль телефонного провода. Здесь точно так же земля была опалена, даже мелкие кусты и трава срезаны минными осколками. У телефонного провода лежал мертвый телефонист. Но убитых немцев здесь не было. Значит, успели еще до обстрела убраться…

«А ведь я мог отступить, если б знал», — подумал капитан. Но это теперь не имело никакого значения.

Примерно на полпути между НП и огневой позицией, спустившись с холма, капитан и Крючков увидели Громова. Он лежал на спине в воронке от тяжелого снаряда. Свежая повязка белела на его груди.

— Это Беловодская перевязала, — сказал Крючков. — Когда мы шли с ней на НП.

— А где она? — спросил капитан, остановившись.

— Там, — махнул рукой Крючков в сторону огневой. — Я сказал, что на НП ей делать нечего.

Громов был в сознании. Увидев капитана и Крючкова, он хотел поднять руку, но не смог и застонал. Слезы покатились у него из глаз.

— Ничего, Громов. Все будет хорошо. — Капитан прикоснулся ладонью к его горячему лбу.

Громов зашептал, облизывая пересохшие губы:

— Я в двух местах исправил линию, но… там, дальше… я не дошел.

Хотя капитан ничего не расслышал — в ушах у него все еще звенело, он сказал:

— Не надо, Громов. Все прошло.

Громов сказал еще что-то. Крючков стал на четвереньки и подставил к его губам здоровое ухо. Когда он поднялся с земли, лицо его побледнело. Секунду-две он растерянно глядел на капитана.

— Что?

— Громов спрашивает, где Юлия Андреевна… Говорит, она на НП пошла.

— Что?! — крикнул капитан, и голос его осекся.

— Значит, под свои мины… — забормотал Крючков, но не кончил и махнул рукой: — Эх, одна была… и ту не уберегли, варвары!

Резко повернувшись, он зашагал на огневую.

— Поторопи там санитаров! — крикнул ему вслед капитан и побежал на НП. Он плохо видел и плохо соображал, спотыкался на ровном месте.

33

То, что произошло на огневой четверть часа спустя, никто понять не мог.

Только позже, по оказаниям пленных танкистов, удалось объяснить случившееся.

Во время последней атаки четыре танка, обойдя фланги дивизиона, прошли в тыл. Наскочив на одну из батарей артполка, танки повернули обратно и стали уходить. Два из них были подбиты, из артполка тотчас же сообщили в дивизион Костромина, что с вражескими машинами покончено. Может, телефонист не расслышал в грохоте боя или что еще, но о двух танках все забыли. Они словно сквозь землю провалились. Как рассказали потом уцелевшие танкисты, несколько часов танки простояли в глухих зарослях на краю оврага. И все это время командир тяжелого танка, смелый, повидавший виды вояка, сам вел наблюдение. Выйдя из машины, он прополз вдоль оврага и убедился, что обходов нет. Единственный путь отхода — вдоль оврага и потом по лощине — простреливался орудиями дивизиона, которые немец отчетливо видел из зарослей малинника и крапивы. Немецкие танкисты решили отходить после захода солнца, в сумерках, когда еще можно разглядеть проходы в минных полях. И возможно, этот план удался бы, если бы немцы не решились на большее. Взобравшись на ольху, командир тяжелого танка еще раз оглядел в бинокль наши позиции. В каких-нибудь трехстах метрах, в ровиках, стояли орудия. После напряжения боя, когда опасность миновала, солдаты ходили в рост, неторопливо относили пустые ящики из-под снарядов. Некоторые поправляли лопатой брустверы ровиков, другие просто отдыхали, курили… Соблазн был велик, и командир тяжелого танка решил смять ближайшую батарею и уйти победителем.

Старший лейтенант Шестаков был на левом фланге дивизиона, в третьей батарее. Он как раз отправлял на НП группу санитаров и связистов, когда подошел Крючков. Сержант доложил о раненом Громове, о том, что капитан на наблюдательном пункте, и пошел в свою батарею.

Крючков уже подходил к крайнему, четвертому орудию, когда повстречался с Тонкоруновым, который нес под мышками по пустому снарядному ящику.

— А, музыкант! — устало улыбнулся Крючков. — Ну, как дела? Как война? Да не спеши ты, как голый, купаться, давай покурим.

Тонкорунов грохнул на землю пустые ящики.

— Во, хоть посидим по-человечески, — сказал Крючков, усаживаясь на ящик и снимая с себя автомат и телефон.

Тонкорунов тоже сел, достал портсигар с табаком. Ухмыльнувшись и показав взглядом на портсигар, Крючков спросил:

— Привык? По кисету не скучаешь?

Тонкорунов не ответил и, глядя на повязку на голове Крючкова, спросил сам:

— Сильно?

— Нет, ухо оборвали.

Молча свернули папиросы, закурили. В это время невдалеке взревел мотор. И сразу тишину прорезал истошный крик наблюдателя: «Та-анки!!»

Крючков и Тонкорунов вскочили. Поперхнувшись дымом, Крючков закашлялся и сквозь выступившие слезы смотрел вперед. Тонкорунов рванул его за рукав и указал рукой в сторону оврага.

Ломая ольху и подминая густую поросль малинника, из оврага вопреки здравому смыслу вылетел уже второй, средний танк. Он сразу же пристроился за первым, тяжелым танком, прикрываясь его мощной броней. Первый танк на полной скорости шел на крайнее орудие. Брызнул сноп огня, и тугой ветер от низко летящего снаряда ударил в щеку Крючкова. Танк бил по второй батарее, вдоль фронта. Первую батарею он, видимо, хотел просто раздавить.

— За мной! — крикнул Крючков Тонкорунову и, видя, что тот продолжает стоять с перекошенным от страха лицом, замахнулся: — Убью-ю!

Убедившись, что Тонкорунов бежит следом, Крючков кинулся ко второму орудию. Он знал, что его первое орудие давно подбито и из него стрелять невозможно. И еще: он успел оценить маневр вражеского танка. Танк, не сбавляя скорости, шел точно по фронту. Третье и четвертое орудие стрелять из ровиков не смогут. Выкатить их не успеют. Орудия второй батареи должны быть выкачены еще больше вперед или назад, иначе их снаряды будут поражать орудия правого фланга.

Вдоль всего дивизиона уже неслась многократно повторенная, единственная команда: «К орудиям!» Но стрелял пока вражеский танк, а наших выстрелов не было.

Добежав до второго орудия, где на брезенте еще лежали готовые снаряды, Крючков загнал бронебойный снаряд в ствол. Без панорамы, прямо по стволу, стал наводить орудие в танк. Подбежавший Тонкорунов встал за правило. Первый выстрел — мимо. Опасаясь задеть первое орудие, Крючков взял чуть выше. Второй снаряд ударил в танк, но не остановил его.

«Хитер, сволочь!» — подумал Крючков о водителе, который вел машину, как по шнуру, ни на секунду не подставляя бортов, более уязвимых, чем лобовая броня. Второй танк не высовывался из-за первого.

Тонкорунов пригнулся от ветра пролетевшего над головой снаряда и на секунду выпустил правило.

— Разорву! Выпотрошу! — опять заорал Крючков, навел ствол в верхний срез бруствера первого орудия и… стал ждать. Лицо его окаменело. Побелевшие пальцы впились в рукоятку спуска.

Танк приближался. Вот он, чуть сбавив скорость, перевалил через невысокий бруствер ровика, осел всей тяжестью на лафет первого орудия. Треск. Скрежет. Танк, взревев, подминал под себя искореженный металл.

В какую-то долю секунды по спине Крючкова пробежал холодок, словно льдинка сползла меж лопаток: «Устою ли?» И тотчас же вихрем, с разных сторон, одновременно, пронеслись короткие мысли: «Это тебе не игрушечный макет!.. Из Монголии воевать рвался… А на Тонкорунова наорал… Беловодская, может, погибла, танк сомнет и тебя и других… Пройдет по живым и по мертвым…» Мысли уперлись в стальную громаду, задержавшуюся в ровике. Крючков уже ни о чем не думал. Только помнил, что промахнуться нельзя. Другой снаряд зарядить не успеет. Он ждал.

Танк стал взбираться на бруствер. Задрав ствол орудия, он на секунду обнажил днище. Крючков выстрелил в черный прямоугольник открывшегося брюха между гусениц. Танк дернулся, осел задом. Опять было рванулся и замер.

— Убью! — бессмысленно закричал Крючков, рывком выбросив стреляную гильзу.

Тонкорунов тотчас загнал новый снаряд. Крючков встретился с Тонкоруновым взглядом, хотел крикнуть, но сорвался на свистящий шепот:

— Пригнись, Миша! Осколки могут…

Он выстрелил еще раз по неподвижному танку. В то же место. Второй танк круто повернул, попытался уйти. На него сразу же обрушились соседние орудия. Крючков по нему выстрелить не успел — танк загорелся. Из башни выскочили два танкиста и подняли руки.

Крючков постоял, расслабленно привалясь к щиту орудия, потом сел на лафет и потянул за рукав Тонкорунова:

— Садись. Закурим…

К ним подошел Алексей Иванович. Обоим пожал руки. Хотел повернуться, но задержался. Сбоку, пристально поглядел на Крючкова, словно видел его впервые, сказал:

— Спасибо, сержант Крючков…

34

Костромин обогнул высоту слева, осмотрел каждый ровик — никаких следов. Пошел вправо. Ближе к флангу было оборудовано укрытие — узкие глубокие щели. Издали Костромин увидел санитарную сумку. Здесь!

Юлия Андреевна лежала на дне ровика, лицом вниз, закрыв голову руками. Он спустился в ровик, осторожно приподнял ей голову, заглянул в лицо. Правая сторона головы, висок и щека были в крови. Костромин поднял Юлию Андреевну, положил ее на край ровика, с трудом подтянулся и вылез сам. Повесив себе через плечо санитарную сумку, он взял на руки Юлию Андреевну и тихо пошел в тыл. Под ногу попал стабилизатор мины, и Костромин пошатнулся. Рука Юлии Андреевны выскользнула и безжизненно свисла вниз. Костромин пошел еще осторожнее.

Среди мелкого кустарника стояла сосна, до половины срезанная снарядом. Костромин свернул к ней. Положил Юлию Андреевну между двух снарядных воронок. Опустился на колени и, сжавшись от страха, ощупал пальцами ее голову. Раны не было, только сгусток запекшейся крови в волосах.

Костромин достал из санитарной сумки бинт, вату и флягу с водой: разомкнул плотно сжатые зубы Юлии Андреевны, влил ей в рот немного воды, стал смывать кровь на голове. Вдруг ему показалось, что ресницы ее дрогнули.

Костромин отшвырнул в сторону бурый комок ваты, наклонился к самому лицу девушки, только теперь догадался расстегнуть ей ворот. Потом, что-то сообразив, он сунул руку под гимнастерку, на ощупь расстегнул другие пуговки. Протер ей щеки и шею смоченной из фляги ватой. Она глубоко вздохнула.

Костромин почувствовал, как плотный комок подступил к его горлу. Он хотел проглотить его, но не смог и огляделся по сторонам. Каска на голове стала тяжелой, давила. Он сорвал ее, бросил в траву, сел. Приподнял за плечи Юлию Андреевну, стал целовать ее губы, щеки, глаза. Он не стыдился своего лепета:

— Как же ты, девочка моя… жива… жива все-таки…

Она открыла глаза и глядела на него смущенно, беспомощно.

— Живы? — спросила она.

— Да, да, живы…

Он прижал ее голову к своей щеке и умолк.

— А там как? — слабым движением руки она указала в сторону наблюдательного пункта.

— Там живых нет.

Юлия Андреевна приподнялась, села. По лицу ее опять разлилась бледность. Она взяла Костромина за руку, спросила испуганно:

— Ты ранен? У тебя кровь на щеке.

Костромин провел ладонью по лицу.

— Нет. Это твоя кровь, когда нес.

Она опять опустилась на траву. Костромин сказал:

— Нам надо идти. Я понесу тебя.

— Нет, пойду сама. — Она отпила воды из фляги. — Я просто угорела от дыма, а на голове — царапина. Может, когда падала в ровик.

Костромин помог ей подняться, и они пошли. Шли медленно, обнявшись и пошатываясь, обходили воронки, спотыкались о рваные, острые куски металла, впившиеся, как клещи, в землю.

Когда остановились отдохнуть, она сказала:

— Там, за холмом, Громов. Ранен в грудь, я перевязала его.

— Я знаю. Он будет жив?

— По-моему, да. А телефонист ваш убит.

— Я видел.

Опять шли молча, экономя силы. Шли тем же путем, каким Юлия Андреевна пробиралась на НП с Крючковым. Вон и ряды сосен. От них длинные тени — солнце садилось.

Со стороны огневых позиций донесся орудийный выстрел, сразу же за ним — взрыв. Значит, стреляли по очень близкой цели.

— Что это? — спросила Юлия Андреевна.

Прокатился еще выстрел, сдвоенный разрывом снаряда. Еще и еще. Вот ударили почти одновременно несколько орудий. И все смолкло.

— Похоже — по танкам, — проговорил Костромин, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в ту сторону, где за холмами были батареи. — Но… откуда танки? Ничего не понимаю.

Заметив нерешительность на его лице, Юлия Андреевна сказала:

— Ты беги. На огневую. Я дойду одна.

— Наконец-то! — сказал он, увидев небольшую группу бойцов.

Костромин и Юлия Андреевна пошли им навстречу. Это были связисты и санитары. Телефонист подключил аппарат к линии и передал трубку капитану.

Через минуту отозвался Алексей Иванович.

— Ты!.. Живой… — Некоторое время в трубке слышно было только дыхание, потом тревожный вопрос: — А Юлия Андреевна?

— Со мной, рядом.

— Живая? — обрадовался — Так… так, так…

— Что там за стрельба у вас? — спросил капитан.

— Два танка подбили. Откуда они — ума не приложу, — смущенно проговорил Алексей Иванович.

Капитан подозвал санитара, указал глазами в ту сторону, где лежал Громов, попросил:

— Вы поосторожней с ним, не потревожьте повязки.

Потом они пошли дальше. Костромин поддерживал Юлию Андреевну, старался идти с ней в ногу. Она, закусив губу, держалась неестественно прямо. На бледном лбу — капельки пота. Ее мутило.

Чем ближе подходили к огневым позициям, тем яснее становилась картина недавнего боя. Воронки от снарядов местами сливались, образуя большие плешины, похожие на лесные делянки, где только что корчевали пни. Как от пожарища, от воронок еще тянуло запахом гари. По этим следам бушевавшего здесь огня капитан представлял себе силу артиллерийского обстрела.

Скоро начали попадаться подбитые танки. Здесь их били прямой наводкой, на постоянном прицеле. Некоторые машины еще дымились, и горьковатый дымок поднимался струйками в тихое вечернее небо. Почти у каждого танка лежали трупы немецких танкистов и автоматчиков.

Вон и Алексей Иванович — спешил навстречу, почти бежал. Костромина он обнял с ходу, по-мужски, Юлию Андреевну притянул к себе с отеческой нежностью.

— Хорошо, голубчики вы мои… — сказал он и, не отворачиваясь, полез в карман за платком. — Я, грешный, подумал, минометы и вас не пощадят. Но вы молодцы, не дались…

— Почему немцы замолкли? — спросил Костромин.

— Перегруппировка, видимо. Артполки наши их разворошили, расковыряли. Ну и мы старались не отставать.

— Командир дивизии обо мне спрашивал?

— Да. Когда я ему сообщил, что с твоим НП связь временно не работает, он переспросил не совсем ласково: «Вы думаете, временно?» И обещал к нам заехать…

Подошли к огневым позициям. Раньше здесь была трава, кусты. Орудия были затянуты зелеными маскировочными сетками. Теперь все было разворочено, изрыто, опалено. Орудие, выкаченное из ровика, было исковеркано: сорваны щит и все прицельное приспособление; пробитый тормоз слезился тяжелыми каплями. Впереди, метрах в ста пятидесяти, стоял приземистый танк со свороченной башней — последний снаряд сделал свое дело. Между развороченным танком и изуродованной пушкой зеленела лужайка. Небольшая, чудом уцелевшая. На ней — желтые цветы.

Боец — заряжающий — лежал сбоку от орудия на снарядном ящике, словно плыл на нем, широко разбросав руки в стороны.

Костромин снял с головы каску. Юлия Андреевна хотела нагнуться к бойцу, но Алексей Иванович удержал ее за плечо:

— Не надо. Я приказал не трогать убитых, это их места… С этих мест им подобает только в братскую могилу. А она не готова.

— Много? — спросил Костромин.

— Девять человек. А тринадцать раненых отправили в санбат. Разбиты два орудия, три повреждены.

Лицо Алексея Ивановича осунулось еще больше, под глазами резче обозначились тени.

— Откуда все-таки взялись эти танки? — опять спросил Костромин.

— До сих пор не пойму, — признался Алексей Иванович. — Надо пленных допросить. Вон они.

Капитан посмотрел в сторону, куда показал рукой заместитель. Там, возле штабной землянки, на траве сидели два немца в шлемах танкистов. Перед ними, с автоматом в руках, медленно прохаживался Тонкорунов.

Рысцой подбежал офицер, старший на огневых позициях, начал докладывать капитану о том, что тому уже было известно. Костромин остановил офицера, крепко пожал ему руку. Спросил:

— Как со снарядами?

— Недавно подбросили две машины…

Запыхавшись, подбежал санитар Баранов.

— Юлия Андреевна… В санчасти раненый, не могу остановить кровотечения.

Она взяла из рук Костромина свою санитарную сумку, пошла за Барановым. Неестественно прямая, Юлия Андреевна шагала нетвердо, и Баранов, заметив это, неумело взял ее под руку.

Костромин тоже чувствовал себя плохо. Ноги дрожали, голова кружилась. Стыдясь своей слабости, он сказал Шестакову:

— Погодите тут, Алексей Иванович… Я только умоюсь.

И, обходя воронки и пустые снарядные ящики, направился к своей землянке.

35

Третий день на участке дивизиона и соседних полков немцы молчали. Бой гремел далеко справа. Другие полки отвлекали внимание врага, принимали на себя его удары, в то время как фронт заканчивал последние приготовления к большому наступлению.

В дивизионе Костромина похоронили убитых. Живые продолжали заниматься своими делами, мелкими, но неотложными, как сама жизнь.

Во второй половине дня, вернувшись с наблюдательного пункта, Костромин вызывал к себе в землянку сержантов и офицеров и с их слов записывал на листе бумаги нужные сведения, чтобы потом вместе с Алексеем Ивановичем заполнить наградные листы. (На солдат они были заполнены накануне.)

В отворенную дверь тихо и как-то боком вошел Крючков. Правое плечо его дернулось, но он вовремя спохватился, что пилотка в кармане: на забинтованной голове она не держалась. Костромин встал, сказал просто:

— Здравствуй, Крючков. Садись. — Подвинул ему табуретку.

Крючков сел, попридержав на ремне шикарную, желтой кожи, полевую сумку.

— Трофейная? — кивнул Костромин.

— Так точно, богатеем. И еще часы — приятель из взвода управления подарил, — он приподнял руку, показал подарок. — Пока хорошо идут, а вообще — дрянь. Штамповка. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Все-таки компенсация за ухо.

— Болит?

— Беспокоит.

— В санчасти был?

— В тот же день. Беловодская велела на перевязку ходить. Утром пошел сегодня, а там один этот идол, Баранов. Пока из него пять слов вытянул, он, мудрец тибетский, пять трубок выкурил. Слово — трубка, и так далее. Снизошел-таки, сказал, что ожидает свою повелительницу после обеда. А наглость какая! «Давай, — говорит, — я тебе ухо сам перевяжу». А?

— Да, тяжелый человек, — улыбнулся Костромин, имея в виду убийственно медлительного санитара. — А в санчасть ты попозже еще сходи, у тебя вон и глаз покраснел.

Костромин закурил, положил открытый портсигар на стол.

— Хочешь, кури.

— Благодарю.

Пока Крючков пускал дым к потолку, Костромин задал несколько вопросов относительно его биографии. Крючков назвал несколько дат со скупыми комментариями к ним. Костромин записал.

— Однако, — сказал он, — слухи о том, что ты мастер расписывать свои подвиги, по-видимому, сильно преувеличены. Что же это ты одни цифры назвал?

Крючков поднял брови, усмехнулся:

— К цифрам уважения больше, товарищ капитан. И верно: жизнь из дат и фактов состоит. К тому же я человек скромный.

— Да?

— Конечно. Я вот даже не спрашиваю, к какой награде вы собираетесь меня представить.

— А какую бы ты хотел?

— Соответственную.

— То есть?

— Согласно поступкам. Всего я подбил два с половиной танка.

— Почему с половиной?

— Ну, в один танк мы с наводчиком второго орудия сразу два снаряда врезали.

— Так. Продолжай.

— Еще наладил связь…

— Еще?

— Все.

— Нет, не все, — возразил Костромин и заглянул Крючкову в глаза, — продолжай дальше… Можешь занести на свой счет, что ты спас жизнь командиру дивизиона.

Крючков не отвел глаз, сказал спокойно:

— Нет, этого я на свой счет не занесу.

— Почему же?

— Потому что Беловодская меня опередила. Я за ней шел, так сказать, во втором эшелоне. Все прочее вышло по ходу дела. Нет, чужого мне не надо. А за свое награда нужна, потому что награжденного наказывать все-таки труднее…

— Вон оно что! — удивился Костромин и, помолчав, спросил мягко: — Неужели, Крючков, ты думаешь, что без наказаний воевать нельзя?

— Можно бы, полагаю, но…

— Что?

— Скажите, товарищ капитан, среди начальников дураки бывают?.. Ну так вот. Встречусь с таким «правоверным», который прикрывает свое скудоумие цитатами и параграфами, так меня и подмывает ущемить его монополию на глупость. Выкину какую-нибудь штуку — тот только руками разводит: надо бы глупей, да некуда!

Костромин рассмеялся.

— Так-таки и разводит?

— Нет, конечно. Он проще поступает: трах меня по затылку параграфом — и точка!

— Так зачем же затылок подставлять?

— Видно, судьба такая, — вздохнул Крючков и потупился.

Через открытую настежь дверь донеслось откуда-то, наверно из оврага, далекое кукование кукушки. Милое, до дрожи в сердце родное «ку-ку». Раз, другой, третий… Когда Костромин взглянул на Крючкова, тот сидел, прислушиваясь здоровым ухом к неожиданным звукам; лицо — радостное, рот полуоткрыт по-ребячьи.

— Ах, сукина дочь! — тихо рассмеялся Крючков. — Чуть про судьбу помянул — она тут как тут! Прямо в заблуждение ввела: я уж подумал, что мне с хворости чудиться стало…

Костромин улыбнулся.

— Эх, Крючков, сумасбродный ты человек! Давно я собирался поговорить с тобой. По душам.

— По душам? — насторожился Крючков.

— А что, разве нельзя?

— Не знаю, товарищ капитан… Смотря о чем говорить.

— Ну, расскажи мне, например, как ты думаешь жить дальше.

Крючков резко вскинул голову и поморщился, видимо, потревожив раненое ухо.

— Это зачем же мне думать, товарищ капитан? Моя фамилия во всех штабах значится, пусть генералы и думают над ней, куда ее и как.

— Врешь, Крючков, — сказал Костромин серьезно.

— Разве?

— Да. Генералы тебе в Монголии служить приказали, а ты вот тут очутился.

— Ошибки юности, с кем не бывает! — попробовал отшутиться Крючков, но Костромин продолжал:

— Вместе с наградным листом я подаю документы на присвоение тебе звания «младшего лейтенанта». С командиром дивизии я уже говорил.

— Так ведь, товарищ капитан… — Крючков заморгал растерянно, — зачем же? Сперва орудием покомандовать бы. А сразу — звание-то у меня было пехотное, его мне и опять присвоят…

— Нет, я прошу присвоить тебе артиллерийское звание.

— Тогда… — Крючков встал, — тогда благодарю, товарищ капитан.

— Сиди, — Костромин положил ему руку на плечо. — Еще один вопрос. На базе нашего дивизиона будет сформирован артполк. Ты где бы хотел служить офицером, в моем дивизионе или в другом?

Крючков подумал, сказал тихо, но твердо:

— В другом.

— Отлично! — весело воскликнул Костромин, хотя ответ Крючкова неприятно удивил его. Он все же полюбопытствовал: — А почему?

— Видите ли, — начал Крючков, — раз у нас разговор по душам все равно состоялся, я скажу. Помните, на стрельбах, товарищ капитан, я нагрубил вам. Стрелял я тогда удачно, но все-таки взыскания ждал. А его не было. И я понял, что для вас дело дороже слов. В общем… лучше мне быть в другом дивизионе. Понимаете, из уважения к вам я привыкну делать все, не рассуждая… Жить за надежной спиной. А мне иногда возражать надо…

— Ну-ну, — улыбнулся капитан, — это дело тонкое. Служи где хочешь, если выбор представился.

Крючков еще раз поблагодарил. Костромин пожал ему руку, сказал:

— Не за что. Я делаю то, что уже должен сделать. А вот Алексей Иванович заботился о тебе гораздо раньше. И… мне тоже есть за что благодарить тебя, сержант Крючков. Всего хорошего. И узнай в штабе, не вернулась ли Беловодская. Тебе нужна перевязка.

— Да, ухо зверски болит, — признался Крючков.

36

Оставшись один, Костромин пробежал взглядом свои записи. Все нужные сведения были собраны. Только против фамилии Юлии Андреевны стоял знак вопроса. Не хватало именно тех данных, которые нужны для деловых бумаг: дат и номеров частей, где она служила. Костромин еще утром зашел в санчасть, но санитар сказал, что Юлия Андреевна ушла в санбат к раненым. Он велел передать ей, чтобы она зашла к нему, как только вернется. Но ее все не было. После боя он так и не видел ее.

Костромин встал, вышел из землянки. Он побывал в подразделениях, зашел в штаб, подписал строевую записку. Опять вернулся к себе. У входа в землянку присел покурить. Огляделся. Все вокруг было озарено мягким предвечерним светом: и кусты вдоль оврага, и березовый лесок на пригорке, и зеленые холмы впереди. Далеко на правом фланге, приглушенные, громыхнули артиллерийские разрывы, но от этого тишина казалась еще осязаемее. И не верилось, что там, вдали, еще шел бой, стреляли орудия; хотелось думать, что это безобидные отзвуки удаляющейся грозы, которая в самом деле была ночью. Благодатный весенний дождь смыл кровь и копоть недавнего боя. И природа, как суровая, но мудрая мать, молчаливо, с тысячелетним терпением снова внушала людям: «Смотрите, как древни, но всегда юны и прекрасны дары мои! Солнце и зелень вокруг, и чистый, омытый дождем воздух. Все в меру, но все есть для жизни. А чего нет, вы создадите сами, для этого я дала вам разум».

Совсем близко прокуковала кукушка. Наверно, все та же. Поперхнулась. Последнее «ку-ку» вышло булькающим — уже в полете.

Птица-печальница. И чего она тоскует среди весенней суеты и обновления жизни? Может, сейчас она подкинула свое яйцо какой-нибудь работяге пичуге, освободилась от забот, стала самой вольной птицей; но, видно, не радостна твоя воля, и где-то ты заночуешь?

Костромин бросил погасшую папиросу, оглянулся и увидел Юлию Андреевну.

Она шла, о чем-то задумавшись, глядя себе под ноги. И хотя Костромин долго ждал ее, он вздрогнул от неожиданности и, чтоб выгадать время, спустился в землянку.

Она постучала, вошла. Как всегда, собранная, подтянутая — хоть в строй. Правая рука ее нерешительно, но все же поднялась к берету, по-уставному. И это ее движение заставило Костромина вскочить с места. Он шагнул к ней, обнял за плечи, усадил на топчан.

Ее глаза улыбались.

Луч заходящего солнца скользнул по стеклу оконца, полыхнул огненными бликами по красным корешкам уставов на полке, сверкнул на карабинчиках планшетки, висевшей на стене, прорезал сгущавшийся сумрак в дальнем углу.

И лица ее коснулся луч. Что-то новое, неожиданное увидел Костромин в ее лице. Что — не мог понять. Вгляделся. Нет, недавний бой не смог уже сделать ничего больше — строгая красота не стала еще строже. Ну, а что? Ах да… На смуглых щеках — белый налет. Пудра. И берет надвинут на правую бровь, и тонкая прядь волос почти прикрывает глаз.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Спасибо.

Опять он поглядел на нее. Она как-то осторожно отвела прядь волос от правого глаза и поправила берет. Луч солнца все еще грел ее щеку. И Костромин разглядел. Над бровью, к виску — синеватая припухлость, ссадина, замаскированная кремом и пудрой. На синеватой припухлости трепетала синяя жилка.

Костромин почувствовал теплый прилив нежности. Он вспомнил все. И то, как он сперва увидел санитарную сумку на наблюдательном пункте, а потом Юлию в ровике; и то, как она открыла глаза после обморока, и бурый комок ваты, который он бросил, когда она открыла глаза. Вспомнил, как она пришла к нему перед боем, ночью, и как признался самому себе, что он ее любит. И открытую дверь землянки-пещеры, и яркую звезду над черной верхушкой ели — все вспомнил. А подумал мало: «Какое счастье — только припухлость, ссадина на виске. А если б осколок мины?..»

— Вы все смотрите и думаете, — сказала она, и глаза ее улыбались лучисто, мягко.

— Да, смотрю, Юля… — Костромин уже не глядел на нее, а смотрел на стекло оконца, где в углу скользил, уходя, солнечный луч. — Смотрю, а думать — зачем же? Разве, думая, постигнешь, что было бы, если б на виске у тебя была не ссадина, а…

— Ах, вот вы о чем! — Улыбка в ее глазах погасла, глаза стали серьезными. — Об этом не надо. Это прошло. Хорошо прошло. Для нас. Мы живы, мы встретились. Если бы все были такие счастливые…

— Да, да, — Костромин помолчал. — Из дивизиона нашего сделают полк. Опять кутерьма. Перестановка людей. Необученное пополнение…

— Скоро? Это уже точно?

— Да. Ночью после боя командир дивизии заезжал…

— Значит, меня могут перевести опять куда-нибудь в тыл?

Нескрываемая тревога была в ее вопросе.

— Но могут и оставить в новом полку, — поспешно проговорил Костромин. Он положил на стол чистый листок бумаги и карандаш. Встал со стула. Попросил Юлию Андреевну написать анкетные сведения о себе.

Она села к столу, стала быстро писать. Костромин стоял рядом. Написав все, что положено, она глубоко вздохнула. Пересела опять на топчан. Кивнув на листок, спросила:

— Уже? Сведения в связи с формированием полка?

— Нет, нет. Это для наградных листов, — проговорился Костромин.

— Мне? Награда?

— Да, и тебе.

Она откинулась назад, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза.

— А нельзя… Без награды мне нельзя? — спросила она.

— Не понимаю, — сказал Костромин.

— Хорошо. Я объясню. На наблюдательный пункт ведь я побежала потому, что там был ты…

— А иначе не побежала бы?

— Но иначе — не было. Было так, как было.

Она выпрямилась. Глядя в глаза Костромину, сказала:

— Мы вот встретились — это награда. Зачем же еще другая?

Костромин скорее почувствовал, чем понял всю сложность ее вопроса. Здесь скрещивались долг и чувства, а может, дополняли друг друга?.. Нет, так сразу этого не решить.

Костромин сел рядом с Юлией Андреевной. Взял ее за руки, проговорил, словно убеждая ее и себя:

— Нам решать не положено. Пусть это сделают другие, объективно. Хорошо?

Они долго сидели молча, неподвижно, словно прислушиваясь к непроницаемой тишине, вглядываясь в неясные сумерки вползавшего в землянку вечера. Из тишины и теней рождалось что-то новое, значительное для обоих.

— Да, объективно… — заговорила, наконец, Юлия Андреевна. — Но сама-то я знаю… Я совсем изменилась. До боя или в бою, но я другая… Когда я побежала на НП, кругом все грохотало, и мне стало страшно. Не смерти боялась, а снарядов. Понимаешь? И тогда я представила тебя… Одного, раненого, в окружении фашистов. И этого хватило, чтоб бежать вперед…

— Не надо, Юлия, — повторил Костромин. — Снарядов все боятся, и каждый перебарывает страх по-своему…

Луч солнца скользнул по противоположному краю оконца, тонкая золотая игла проколола сумерки, задрожала, сломалась и исчезла. В землянке стало темно.

Она сказала:

— Я почему-то боялась этой встречи. И еще я боялась, что встречи совсем не будет…

37

Давно отщелкали соловьи в зарослях овражков, откуковали кукушки в придорожных рощах. Трава на лугах поблекла, подернулась сизым восковым налетом. По росистым утрам текли еще нежные сочные запахи, но и они, едва поднималось мутное багровое солнце, растворялись в горячем зное. Сквозь тучи пыли на фронтовых дорогах пробивался лишь запах сена, хотя в то лето никто не косил и не убирал подсыхавшей на корню травы; и запах этот усиливал ощущение жары.

По проселочным и шоссейным дорогам двигались пушки, автомашины, танки. Обочинами шли бесконечные колонны пехоты — едва одна колонна скроется на повороте, на смену ей откуда-то из лощины подымается другая, погромыхивая котелками, оружием.

В мутном зное ни смеха, ни говора — только отрывистые команды да рев моторов. Поток машин и людей не останавливался ни днем, ни ночью. На запад. Вперед!

Капитан Костромин ехал в голове своего дивизиона, который входил теперь в состав вновь сформированного артполка. В кабине «студебеккера» нечем было дышать от зноя и пыли, от разогретого бензина и масла. На прицепах, ныряя на ухабах, катились орудия в брезентовых чехлах, таких же серых, как и лица артиллеристов, разместившихся в кузовах машин на снарядных ящиках.

За несколько недель, что прошли с того памятного для Костромина дня, когда он оказался в окружении на своем наблюдательном пункте, изменилось многое. Да и сам бой тот давно стал всего лишь эпизодом среди стремительных событий большого наступления. В глазах других, но не для Костромина. Для него тот бой оставался таким же памятным на всю жизнь, как, например, день рождения, который нельзя забыть уже потому, что он единственный.

Чем ближе к полудню, тем зной становился невыносимее. Небо было пепельно-серым, без единого облачка, и дождя не предвиделось.

Горячая, как зола, пыль клубами поднималась из-под сотен колес и ног, плотным слоем ложилась на людей и машины. В открытые окна кабины «студебеккера», где рядом с водителем сидел Костромин, тянуло духотой, как из натопленной печки. Водитель машинально покручивал «баранку», с трудом преодолевая дремоту, и уже не пытался вытереть пот, который грязными ручейками струился у него по лбу и щекам за расстегнутый ворот гимнастерки.

Костромина тоже клонило ко сну, и он по временам словно проваливался в бездонную яму, теряя ощущение времени. Мысли текли лениво, настоящее переплеталось с давно прошедшим и, казалось, навсегда забытым. Да и о чем думать? О прошлом не стоит, о будущем, пока идет война, — преждевременно, а настоящее — предельно ясно: колонна движется, команд пока никаких, значит, все в порядке.

Под рокот мотора Костромин на секунду провалился в пустоту, и из темноты выплыло лицо Юлии. Оно стало предельно четким, до мельчайшей черточки, и вдруг дрогнуло, расплылось, пропало — машину тряхнуло на ухабе, и Костромин открыл глаза.

Почти неделю он не виделся с Юлией. Ее хотя и оставили в том же полку, но войска двигались днем и ночью, и не было возможности отлучиться от своего подразделения. В последний раз он провел с нею полчаса. Ночью, на опушке леса, когда полк остановился на короткий отдых. При расставании не условились о будущей встрече: это от них не зависело. И вот почти неделя прошла, а встречи не было, и тоска Костромина росла. К тоске примешивалась тревога — не случилось ли чего?..

Колонна вдруг остановилась. Водитель, не выключая мотора, вылез из кабины, подошел к радиатору, пощупал его. Костромин тоже вышел. Впереди ничего не было видно: голова колонны утопала в облаках пыли.

Привал был не вовремя. Солдаты и офицеры прохаживались около своих машин, поглядывали вперед, ожидая известий о причинах задержки. Пехотинцы, радуясь остановке, как шли, строем, так и располагались на запорошенной пылью траве. Отдыхали, закуривали.

Подошли Алексей Иванович и командир первой батареи. Капитан поздоровался с ними за руку, спросил, как дела.

— Ничего, движемся, — сказал Алексей Иванович.

— Одна машина со снарядами с утра отстала, но сейчас догнала колонну, — доложил командир батареи.

Алексей Иванович достал из кармана чистый носовой платок, вытер лицо, платок стал грязным.

— Ну и пылища! Прямо не знаешь, радоваться ей или ругаться.

— Чему же тут радоваться? — сплюнул комбат. — Черт бы побрал это пекло!

— Это как сказать, — улыбнулся Шестаков, — пекло пеклом, а дороги дорогами. Представляешь, что будет, когда пойдут дожди?

— Н-да, дорожки тут не стратегические! — согласился комбат. — Одно утешение — немцам приходится довольствоваться тем же.

— Утешение не без оснований, — рассмеялся Алексей Иванович. — Вы мне напомнили слова одного солдата, который рассуждал примерно так: зачем это воевать танку против танка, пушке против пушки, когда силы-то их приблизительно равны, точно так же, как силы двух людей, вооруженных дубинами? Не проще ли «сократить дроби», как он выражался, и лупить друг друга дубинами?

Перекатываясь, подхватываемая десятками голосов, донеслась команда: «Командиры подразделений, в голову колон-ны!»

Капитан, захватив с собой двух бойцов-связных, вместе с комбатом побежал вперед.

Через полчаса артполк занял боевые позиции справа и слева от дороги, в лощине.

Пришел приказ занимать оборону.

Капитан Костромин, чтобы дать отдых измученным бойцам, организовал земляные работы посменно. Солдаты, выполняя приказ, неохотно брались за лопаты, некоторые ворчали:

— Уперлись, значит. Опять в землю, как кроты, полезли.

— А фриц тем временем очухается и огоньку поддаст, чтоб мы, значит, веселей рыли.

— Это уж как пить дать…

Хрипловатым, спокойным басом старшина первой батареи вразумлял рьяных приверженцев исключительно наступательной тактики:

— Хватит нюни распускать, пустомели. Да и на крота нечего поклеп возводить. Крот — он животный умный, хитрый, да и за себя постоять умеет. Много ли кто из вас крота живьем ловил?

Не дожидавшись ответа от сбитых с толку солдат, старшина продолжал:

— И не мешало б нашим некоторым автожеребчикам, то бишь водителям, у крота поучиться. А то задними скатами — брык, хвост трубой — и пошел чертоломить. Овраг не овраг, трясина не трясина, как раз к черту на рога! А как захряснет где-либо, так и начнет этак жалобно ржать — подавать сигналы: спасайте, пропадаю!

В темноте послышались смешки, запорхали шутки-прибаутки. И скоро уже никто из солдат не смог бы припомнить, где именно, в какой точке произошел поворот от сумрачного настроения, навеянного физической усталостью, желанием спать и заминкой в наступлении, к тому обычному расположению духа, где больше всего на свете ценится острое словцо, как пуля, не щадящее ни возраста, ни рангов.

— Тут все в порядке, Алексей Иванович, — сказал Костромин (они стояли в стороне и слышали солдатский разговор). — Старшина обскакал тебя на своем глупом жеребчике и уже восстановил моральный дух войска. Так что иди спать.

В темноте не видно было улыбки Шестакова, но в голосе его слышались хитрые нотки:

— А что ж, неплохо, Сергей Александрович, если в положенное время и начальство будет отдыхать. Я, грешный, люблю, когда все само собой налаживается.

На третий день, когда личный состав «обжился» на новом месте, Костромин и Алексей Иванович (они жили теперь в одной землянке) решили после обеда отоспаться.

Землянка — квадратная яма глубиной в полтора метра, с крышей из натянутых плащ-палаток — была сооружением временным. При нужде ее можно легко превратить в блиндаж, заменив плащ-палатки накатами бревен. Но пока этого в артполку не делали. Отчасти потому, что лес был далековато, а главное, в ожидании точных указаний свыше все еще надеялись, что заминка в наступлении случайная и о длительной обороне думать преждевременно.

Костромин лежал на земляном топчане и ворочался с боку на бок. Ему удалось заснуть всего лишь на какой-нибудь час, да и то сон был тревожным, тяжелым. Любовь и всегда-то беспокойная вещь, а на войне — говорить нечего!

Костромин встал. Тихо, чтоб не разбудить похрапывающего Алексея Ивановича, взял ведро с водой и вышел наружу умыться. Когда он вернулся, Алексей Иванович сидел на своем топчане, спустив босые ноги в проход — ровик, и блаженно потягивался. Прищурившись, он весело взглянул на Костромина, спросил:

— Куда собираешься?

— Хочу сходить в санчасть.

Костромин с шумом поставил ведро в угол и искоса взглянул на Алексея Ивановича. Тот широко улыбнулся, хлопнул себя ладонью по коленке, воскликнул:

— А я, брат, сон сейчас какой видел! Ты присядь, покури… Да. Жена снилась. Понимаешь, последнее время она мне часто стала сниться.

Алексей Иванович усмехнулся, заглянул в глаза Костромину, который достал из кармана портсигар, присел на топчан и продолжал:

— Вот ты, поди, думаешь: «Старый черт!» Ну что ж, думай. А я тебе все-таки признаюсь: не люблю я вас, молодых.

— Это за что же? — подозрительно спросил Костромин.

— За то, что монополисты вы. Все прекрасное — любовь, красоту, нежные чувства — себе присваиваете. И боже упаси, если кто из нас, пожилых, на вашу собственность посягнет, — тотчас же вы его в водевиль или комедию вставите. Нате, мол, тут вам с супругой самое место! А старички-то еще как любить умеют — и красота и нежные чувства им доступны. Они только не кричат об этом и плохих стихов не пишут. Хотя, может, и писали бы, да вы их запугали. Нет, голубчик, некоторым молодым у старичков и спросить бы не грех: как это, мол, вы сумели свою любовь через всю жизнь пронести? Глядишь, кто из пенсионеров и поэму бы написал вам в поучение.

Костромин рассмеялся, поперхнулся папиросным дымом, закашлялся. Когда он взглянул на Алексея Ивановича, тот не улыбался.

— Увидишь Юлию Андреевну, — сказал он, — передай ей мой сердечный привет. Да, еще вот что… Я давно хотел спросить тебя, Сергей Александрович, но, признаюсь, не решался. Ждал, что ты сам заговоришь. Хоть сердись, хоть нет, а теперь спрошу. Я имею право. Хотя бы потому, что я старше и ты и Юлия Андреевна мне дороги… Скажи, ты очень ее любишь?

— Да.

— А невесту?

Костромин давно ждал этого разговора и все же почувствовал себя застигнутым врасплох. Помедлив, он ответил:

— Невесту — не знаю. Но Юлию — знаю точно, так никогда никого не любил.

Костромин скомкал недокуренную папиросу, швырнул ее в угол. Продолжал волнуясь:

— Я не стал бы ни с кем говорить об этом. Но тебе, Алексей Иванович, скажу… У невесты своя жизнь. Война ее не коснулась. Точнее, у Веры дела идут лучше, чем до войны… Мы стали разные люди, а может, и были. Тогда я мало знал свою невесту. Ну, институтский вечер, танцы. Трогательная родинка на щеке, способность заливаться румянцем от шутки. Потом садовые скамейки, сирень, луна, соловьи… Несколько месяцев — и кажется, знаешь друг друга уже долгие годы. Скажи честно, Алексей Иванович, это была любовь?

— Я не могу сказать этого. Со своей будущей женой я познакомился в гражданскую войну. На заплеванном перроне разбитого разъезда. Где-то под Курском. И соловьи и луна у нас были гораздо позже, когда мы уже несколько лет были женаты. Но… Я не помню, чтоб нам казалось, что мы знаем друг друга долгие годы…

Оба помолчали. Костромин взял новую папиросу, долго чиркал зажигалкой.

— Я думаю, — оказал он, — чем легче дается любовь, тем больше вероятность ошибиться в ней.

— Пожалуй, — согласился Алексей Иванович, но, словно спохватившись, добавил: — Опять вы обобщаете, Сергей Александрович. И теория вероятности… Нет, тут она ни при чем. Тут можно говорить только о себе. И счастье и горькие ошибки — они только наши. У других они свои.

— А как же старички, у которых молодым не грех спросить?

— Ну, это так, — грустно улыбнулся Алексей Иванович, — это было вступление к разговору, чтоб себя подбодрить и тебя подготовить. Да и разговор-то я завел не ради любопытства… Война не только уносит тысячи жизней. Другие тысячи она калечит. Одно и то же бедствие на разных людей обрушивается по-разному. Юлия Андреевна из тех, кто не скоро забудет войну. Ей и после победы первое время будет трудно. И если еще это… ну, ты сам знаешь, как это иногда бывает на фронте…

— Она будет моей женой, — сказал Костромин.

— Тогда все, Сергей Александрович. Со своим уставом в чужой монастырь лезть не буду. Мог бы сказать еще, что я очень хочу счастья и тебе, и Вере, и Юлии Андреевне. Но это тебе и так известно. Да и поздно об этом.

— Да, поздно, — эхом отозвался Костромин. И взглянул на Алексея Ивановича, который сидел на топчане, откинувшись к земляной стене, наклонив голову.

Пожилой штатский человек, в случайно надетой гимнастерке с погонами, с расстегнутым воротом, без ремня. Думал ли он о своей жене, о своей молодости или о тех, у кого молодость пропала в войну? Всякое могло быть. Но Костромин видел ясно: перед ним Человек. Открытый, бескорыстный, доброжелательный. Ему можно сказать все, как самому себе. Но он знает больше, чем ты сам.

— Тяжело мне, Алексей Иванович, — признался Костромин. — И оттого, что Шестаков ни о чем не спросил, только смотрел, понимая, участливо, слова пошли не так трудно: — Ведь это я сам сказал: она будет моей женой. А Юля… Она сказала иначе: только в День Победы. Тогда. А пока не надо определять словами — кто мы есть друг для друга… Вот что она сказала.

— Это ничего, — задумчиво проговорил Алексей Иванович. — Дело не в словах. — И улыбнулся: — Ступай, голубчик, пока возможность есть…

38

Солнце только что зашло, и дневная жара сменилась душным вечером, когда Костромин вошел в полусожженное село. Он спросил незнакомого солдата, где санчасть, и тот указал ему на один из уцелевших домов в конце улицы.

Перед пятистенным домом густо разрослись сирень и акация. Забора не было, его, очевидно, пожгли немцы, но калитка уцелела. Она была полуоткрыта, и Костромин тихо вошел в нее. Отведя в сторону ветку сирени, он остановился в нерешительности.

На просторном крыльце стояла белокурая девушка, полная, с высокой грудью; две медали, прикрепленные к ее выцветшей гимнастерке, лежали совсем горизонтально. Рядом с ней стоял сержант в лихо заломленной пилотке, с расстегнутым воротом, откуда сверкал белизной свежий подворотничок. Не замечая Костромина, сержант обнял девушку и запечатлел на ее губах долгий поцелуй. Девушка стукнула сержанта по спине свободной рукой, но тот не обратил на это ни малейшего внимания.

Костромин отступил за кусты, терпеливо дождался, пока сержант прервал на время свою любовь, громко кашлянул два раза и неторопливо направился к крыльцу.

Сержант лениво приложил руку к пилотке, а девушка сказала: «Здравствуйте, товарищ капитан», — и опустила глаза. Лицо ее горело, как и закат, просвечивающий сквозь сирень и акацию.

— Могу я видеть Юлию Андреевну?

Девушка подняла глаза.

— Она спит после дежурства. Я узнаю.

Она скрылась в дверях.

Костромин ждал. Сержант уходить не собирался. Прислонясь к столбику крыльца, он со скучающим видом уставился на облачко в небе и, видимо, мысленно проклинал непрошеного гостя.

— Заходите, — сдавала из сеней девушка, — только осторожнее, тут у нас можно ногу сломать.

Костромин, шагнув к двери, успел перехватить насмешливый взгляд сержанта и его улыбочку: «Э, да ты, кажется, за тем же пожаловал, любезный!»

Девушка, в которой Костромин угадал новую санитарку, распахнула дверь настежь, чтоб падал свет снаружи, командовала:

— Левей, левей, держитесь стены.

Костромин, следуя за ней, с удивлением разглядывал наваленную грудой мебель и предметы домашнего обихода. Тут были мягкие резные кресла, кушетка, пуфики, яркой расцветки ковры с оленями и средневековыми замками, эмалированный умывальник, матрацы, никелированные кровати; прислоненное к стене, мерцало огромное дорогое трюмо. Чем дальше продвигался по коридору Костромин, тем резче становился запах дезинфекции.

— Сюда, — сказала девушка, приоткрыв дверь в комнату, но сама не вошла, вернулась на крыльцо.

Просторная комната казалась пустой: ни стульев, ни стола, ни занавесок на окна. Деревянный пол чисто вымыт, и, несмотря на то, что все окна были открыты, запах дезинфекции здесь был еще сильнее. У стены слева стояла железная койка, какие обычно бывают в госпиталях и сельских больницах, перед ней тумбочка, накрытая газетой небольшого формата. Точно такая же койка стояла и справа, тоже у стены. На ней, до груди прикрытая серым шерстяным одеялом, лежала Юлия Андреевна.

— Ты? Пришел все-таки! — Она приподнялась, села на койке, свесив на пол босые ноги. Заговорила быстро, смущенно, оправдываясь: — Ох, эта Катя! Окликнула с порога: «Спите?» — и опять на улицу, хоть бы предупредила, что ты идешь… А я ждала тебя сегодня и вчера. Каждый день.

В ее глазах уже светилась радость, но в голосе еще были тревога и усталость от долгого ожидания.

Он поцеловал ее.

— Не было никакой возможности отлучиться.

— Я знаю. Сядь ко мне, поближе. Вот так.

Она взяла его руку, не отпускала.

— И когда шел бой и потом я думала о тебе… А ночью раненый был, трудный. Дежурила. В обед только из санбата вернулась.

Костромин вгляделся в ее лицо.

— Ты похудела, и тени под глазами. Не больна?

— Чуть-чуть. Была. В жару простудиться ухитрилась.

Она улыбнулась, и только теперь Костромин заметил, что на Юлии Андреевне была шелковая розовая кофточка.

— Никогда не видел тебя в кофточке. Она идет тебе. Но надо привыкнуть — в ней ты кажешься маленькой, хрупкой.

Улыбка ее стала грустной.

— Еще из дома. Эта кофточка была на мне в то утро, когда война началась. Берегу, надеваю по праздникам. Вот, как сегодня: ты пришел, мы в настоящем доме, а не в землянке, и еще…

— Что же еще?

Вместо ответа она, прислушиваясь к приглушенному смеху и голосам на крыльце, пояснила:

— Это Катя, санинструктор, со своим возлюбленным.

— Имел неосторожность видеть, когда шел, — сказал Костромин с простодушной усмешкой.

Юлия Андреевна глядела в окно, не мигая. Шепнула:

— Не надо так, Сережа… Они любят друг друга. И только они сами могут относиться шутливо к своей любви.

— Ах, ты об этом… Пусть любят на здоровье.

И спросил:

— Как ты жила это время? Что нового?

— Как жила? Работала и тосковала по тебе.

Он обнял ее. Обвел взглядом голые стены с обозначившимися светлыми местами, где прежде висели ковры и картины, койку напротив, покрытую серым одеялом, тумбочку и вдруг осязаемо, почти на ощупь, почувствовал ту самую тоску, о которой упомянула Юлия Андреевна.

— В санчасти я теперь не одна. Начальник у нас — старый хирург.

— Он живет тоже в этом доме?

— Нет, он в другом. Сегодня он в медсанбате делает операции. Там заночует.

— А что за стеной?

— Там санчасть. Но всех раненых уже эвакуировали.

Костромин опять взглянул на голые стены, на висевшие на гвозде гимнастерку и портупею с кобурой, откуда виднелась рукоятка пистолета, поспешно перевел взгляд на розовую кофточку и нежный, без загара, просвет на груди Юлии Андреевны.

— Как тут у тебя пустынно, дорогая! Хуже, чем в землянке. И запах этот…

— Что делать… Ты посмотрел бы на эту комнату три дня назад — настоящий ломбард был: ковры, картины, бархатные занавеси, старинные канделябры. Тут немцы-офицеры жили.

— И что же? — спросил Костромин, начиная догадываться о происхождении той кучи в сенцах, куда было свалено все убранство немецкой квартиры.

— Я велела все выбросить вон и сделала дезинфекцию, как после чумы или оспы. Лучше, конечно, все бы сжечь… Тут стоял запах сигар и тонких французских духов. Такой муторно сладковатый запах… Чуть закроешь глаза, и сразу видятся трупы… Лучше запах карболки!

Костромин вздохнул:

— А как же будет, когда мы войдем в Берлин? В таком городе не скоро сделаешь дезинфекцию, и окон там много — сразу все не откроешь.

— Не знаю, — сказала она задумчиво. — Пока я знала только ненависть. А какие чувства у победителей к побежденным — мне неизвестно.

Под окнами послышался тихий смех и знакомый голос сержанта: «Катя!» И опять все затихло. В сумерках предметы в комнате становились расплывчатыми.

— Какая тишина, — сказал Костромин. — Помню, до войны так тихо бывало на рыбалке, Горит костер, неподвижная река в сумраке и… тишина. И все опять будет. Только мы будем немного другими.

— А может, нас и не будет, — тихо сказала Юлия Андреевна.

— Нет, мы будем с тобой жить долго-долго.

Она погладила его руку своими шершавыми от частого мытья, горячими пальцами. Сказала с внезапно прорвавшейся, откровенной грустью:

— Мне кажется, в войну мы встретились, в войну и расстанемся. Я не суеверна, но счастливы мы уже давно… На войне это долго. А после длительной ясной погоды надо ждать ненастья.

Они помолчали. Костромин почувствовал, как его захлестывают тоска, острая нежность и смутное беспокойство. И злость вспыхнула вдруг:

— К дьяволу! Не хочу сейчас размышлять о войне. Все одно, будет наша победа, останется жизнь. И я собираюсь положенный век жить — до ста лет. Положенный не войной, а природой!

Она поняла и оценила его злость. Она была ему благодарна.

— Извини, Сережа. Просто я устала за последние дни. И тебя ждала долго.

— И ты будешь жить до ста лет, день в день, — сказал Костромин полушутя, полусерьезно.

— О, еще три четверти века! — Она, будто что-то припомнив, спросила: — Ты долго еще побудешь со мной?

— Через час-два мне надо идти.

— Тогда… Проводи меня, пожалуйста, по коридору.

— Что ты придумала?

— Маленькая тайна.

Она встала, надела на босу ногу сапоги, одернула юбку и застегнула пуговицу на вороте кофточки. Костромин освещал коридор карманным фонариком. Вошли в другую половину дома, где стояли пустые койки, заправленные тоже серыми одеялами.

Она подошла к шкафу, и Костромин, став спиной к окнам, чтоб свет не падал наружу, светил ей. Юлия Андреевна достала из шкафа большую бутылку, отлила из нее прозрачной жидкости в склянку, взяла с полки какую-то банку. Костромин молча наблюдал за таинственными манипуляциями.

— Готово, — сказала Юлия Андреевна, взбалтывая пузатую бутылочку.

Вернувшись в жилую половину дома, она пошарила в тумбочке, достала оттуда банку консервов, копченую колбасу, два стаканчика, в каких подают больным лекарства. Ножом Костромин открыл банку с консервами, помог нарезать твердую, как камень, колбасу. Юлия Андреевна выложила на тарелку из котелка припасенный Катей ужин, налила в стаканчики темную жидкость. За все время этих приготовлений не было сказано ни слова.

— Прошу гостя к столу! — сказала Юлия Андреевна тоном хозяйки. — Ликер «Экспромт»: винный спирт, глюкоза и клюквенный экстракт.

Костромин взял с тумбочки стаканчик, поднял его, спросил в тон хозяйке:

— С чем имею честь поздравить?

— Мне исполнилось сегодня двадцать пять лет, четверть века!

Костромин взял стаканчик в левую руку, правой обнял Юлию Андреевну, поцеловал в губы:

— Поздравляю! Желаю, чтоб мы праздновали этот день всегда вместе!

— Спасибо, Сережа.

Они чокнулись, выпили.

Напиток был крепким и приятным на вкус.

Пустоту и неуютность комнаты скрыли сгустившиеся сумерки, за окном пискнула какая-то птичка, легкая волна ветерка прошелестела листвой сирени. И опять тихо. Ни одного звука войны. Истерзанная земля отдыхала.

— Опять мы замолчали, — сказала Юлия Андреевна, прижимаясь к Костромину упругим горячим плечом. — Как все-таки хорошо, что ты пришел сегодня!

— Жаль только, я не знал, что сегодня у нас такой большой день: я приготовил бы тебе подарок.

Еще с полчаса разговаривали они, наслаждаясь близостью друг друга, отдыхая от войны, от разлуки. Полупустая, случайная комната вдруг стала прибежищем любви и покоя. И только чуть-чуть напоминала о себе грусть предстоящего расставания.

— Ты могла бы сейчас представить себе освещенный зал, веселые лица, шум, музыку?

— Не знаю, Сережа. Кажется, нет.

— А мне вот пришло в голову, что мы с тобой только что протанцевали вальс, нам немного жарко, и мы на минуту зашли в пустую темную комнату отдохнуть… И стоит лишь открыть дверь, как нас опять встретит яркий свет люстр, смеющиеся лица друзей и знакомых… И ты среди всех самая красивая, в вечернем бархатном платье. Вот ты слушаешь комплимент какого-то юноши.

— Зачем же юноши? Это ты мне сказал комплимент.

— Видишь, значит, есть где-то на нашей земле такие ярко освещенные залы и веселые лица и музыка, раз ты поверила…

Юлия Андреевна спросила, который час. Костромин взглянул на светящийся циферблат наручных часов:

— Без четверти одиннадцать. Не так уж поздно.

— Да, да, конечно. Но все-таки… Мало ли что там может случиться…

— Ничего не случится. Я сказал Алексею Ивановичу, где я.

— Он догадывается о наших отношениях?

— Да. Когда я уходил, он просил передать тебе привет.

— Спасибо.

И все-таки минуты прощания приближались. Как всегда немного тягостные, потому что каждое слово и каждый жест в такие минуты отмечены трепетным непостоянством: вот-вот они отойдут в прошлое.

— Завтра или послезавтра мы увидимся, — сказал Костромин.

— Неужели опять оборона? — В голосе ее вместе с тревогой была затаенная радость.

— Да, в ближайшие дни наступления не предвидится.

Юлия Андреевна встала.

— Что ж, не годится оставлять вино недопитым.

Она, подняв поочередно стаканчики на уровень окна, разлила в них остатки жидкости, которая казалась теперь черной.

— За будущую встречу! — сказал Костромин.

Они чокнулись, но выпить не успели.

— Где капитан Скуратов? — крикнул за окном мужской голос.

— Это нашего хирурга, — шепнула Юлия Андреевна и, осторожно поставив стаканчик на тумбочку, подошла к окну.

— Капитан Скуратов в санбате, а что надо? — спросила в палисаднике Катя.

Тот же мужской голос:

— Раненый там, во втором дивизионе.

Юлия Андреевна высунулась в окно.

— Катя, скажи, чтоб обождал, я сейчас…

Она надела гимнастерку прямо на кофточку, сняла с гвоздя портупею, надела берет. Доставая из-под койки санитарную сумку, сказала:

— Обожди, Сережа. Если задержусь, дам знать.

Костромин остался один. Он слышал топот на крыльце. Катя сказала кому-то: «Захвати носилки!» — потом все стихло.

Костромин придвинул табуретку к окну, сел. Перед окном неподвижны черные купы сирени и акации. Позади пустая темная комната, и в этой темноте словно притаился кто-то и шепчет ехидно: «Ну как, справили день рождения?» В окно тянул запах карболки, до тошноты напоминая о чем-то казенном, о длинных коридорах, вокзалах, теплушках; в мозгу засела фраза Кати: «Захвати носилки!»

«Зачем я здесь? — подумал Костромин. — На сегодня все кончено».

Так в ненастный день выглянет на минуту солнце, окрасит все в яркие теплые тона, но вот уже опять накрыла туча, и все вокруг серо, и опять моросит холодный дождь.

Костромин встал, подошел к койке Юлии Андреевны, на ощупь нашел свою фуражку. На тумбочке мерцало стекло стаканчиков — невыпитое вино.

Костромин поставил стаканчики и тарелку в тумбочку, пошел к двери.

39

На крыльце послышались быстрые шаги, и, распахнув дверь, в сенцы вбежала Катя.

— Вы здесь? — спросила она из темноты.

— Здесь, Катя, — откликнулся Костромин.

— Юлия Андреевна просила вас обождать немного, второй дивизион недалеко. Боец в полевом карауле на мину наскочил. Бедный, хоть бы в бою случилось, а то в тылу, в двух километрах отсюда. Наверно, кровью истек, пока несли.

— Вы давно на фронте, Катя? — спросил Костромин.

— Я? Почти с начала войны, а что?

— И всех раненых вы так жалеете?

— Всех. Я ужасно жалостливая. Ну, разве уж в бою — некогда, а так всех жалею. Да что же мы тут стоим? Пойдемте, я провожу вас в беседку. Тут у нас есть такое место, беседкой называем.

Она взяла Костромина за руку, провела по заваленному вещами коридору. Когда вышли в садик, Катя заговорила опять:

— Юлия Андреевна туда придет, как освободится, а сюда, наверно, раненого принесут.

За калиткой Костромин споткнулся о кирпич, и Катя взяла его под руку.

— А я вас давно знаю, Сергей Александрович. Когда Юлия Андреевна уходит в подразделения, она мне наказывает, чтоб я нашла ее, если вы придете. Ох, и любит она вас, так любит, ужасно! Я и сказать не могу, как любит.

— Откуда же это вам известно? — спросил Костромин, останавливаясь и еще не решив, сердиться ли ему на непрошеную посредницу в его любви или принимать все в шутку.

— Ну, откуда, — протянула Катя, — я все знаю. Юлия Андреевна хоть и ученая и скрытная, а все-таки в первый раз любит. А я уже пожилая. Вы не смотрите, что лицо у меня молодое. Я и замужем была, и вдовой ходила, и вот опять в сержанта этого влюбилась. И все на войне.

— Скоро у вас получается, — сказал Костромин.

— Не так скоро, Сергей Александрович. Любовь у войны красть — нелегкое дело. Начальник нам в санбате говорил, чтоб о любви и думать не смели. Ни-ни! Очень строго говорил.

— И все-таки вы замуж вышли?

— Вышла. Сперва так, тайно, а потом по закону. Муж у меня из-под Вологды был, шофер колхозный. Он на «о» ужасно нажимал, неуклюжий и старше меня на шесть лет. Сама не знаю, как у нас с ним все получилось. Он санитарную машину водил, а я в кузове крытом ездила. Теперь я санинструктор, а тогда санитаркой была. Так всегда вместе и ездили. Раз в отбитом селе и говорит мне: «Пошли, Катя!» — «Куда?» — говорю. А он: «Тут, недалеко, секретаршу сельсовета нашел, у ней и печать цела. Хватит, — говорит, — не хочу я, чтоб ты моей полюбовницей была, хочу в тебе законную супругу видеть». Так и зарегистрировались. Правда, на красноармейской книжке, но печать настоящая. Хозяйственный человек был. Следил, чтоб я непременно три раза в день горячую пищу ела, сапоги мне по ноге раздобыл, научил портянки наматывать. А один раз где-то двух кур в корзинке достал. «Припрячь, — говорит, — Катя, мало ли что, пригодятся».

В общем своим домом жили, хоть и на колесах. Чудной был. Ревновал ужасно, но не бил. Потом мы под бомбежку попали. На руках у меня умер. Перед смертью сказал: «Прости, Катя, коли что. А нашего брата, мужиков, опасайся».

Катя всхлипнула, отерла глаза рукавом гимнастерки и, сразу же успокоившись, продолжала:

— Когда он жив был, я на красивых солдат заглядывалась и ругала себя, зачем за неуклюжего вышла, а как погиб он — никого не надо. Сама своей дикости удивлялась. Больше года. А теперь, дура, вот опять полюбила.

— Что ж, может, все хорошо будет, — сказал Костромин.

— Нет, не будет. Сержант меня бросит. Такие красавцы после войны на нас и глядеть не будут. Для них там молоденькие подрастают. Он и теперь уж письма получает, сам хвалился.

В голосе Кати, в ее интонациях и манере говорить, в том, как она чисто по-бабьи всхлипнула, не прерывая рассказа, Костромину почудилось что-то далекое, давно забытое… Мать. С деревенскими бабами полоскает на речке белье, а он, мальчишка, удит за кустом пескарей и с разинутым ртом слушает бесконечные бабьи речи, как они выкладывают всю подноготную о себе и о своих соседках.

В темноте лица Кати не разглядеть, но Костромин представил себе это лицо, молодое, пышущее здоровьем, и рядом свою мать и усмехнулся нелепости сравнения. Катя услышала и поняла его усмешку по-своему и сказала, ничуть не обидевшись:

— Конечно, дура, бесхарактерная… Мужчина, даже самый последний прохвост, в женщине строгость уважает… Куда же это мы зашли? — спохватилась она, — левей надо.

Из темноты выступили большие деревья.

— Липы, — сказала Катя, — а тут доска, скамейка.

Между стволами двух старых лип была втиснута широкая доска. Костромин попробовал прочность «скамейки», сел. Катя села рядом. Темнота под липами была еще гуще, а впереди что-то маячило несуразное, белесое.

— Что это? — спросил Костромин.

— Это? Печка. Дом сгорел, а печка с трубой торчит. Ох, и красиво тут! Только днем надо к печке спиной садиться, а то она весь вид портит.

— Да, да, портит, — проговорил Костромин рассеянно.

— Тут очень красиво, — повторила Катя. — Вот там овраг, а за оврагом, на пригорке, роща березовая. Овраг весь черемухой зарос и малинником. Малины немного, а черемухи — ужас сколько! Вчера наелась — язык одеревенел! Вы ели когда-нибудь черемуху?

— А как же! Мальчишкой когда был. От нее язык коркой покрывается. Эту корку, бывало, ножиком соскребали.

— Ага, — засмеялась Катя.

Костромин взял девушку за руку, сказал не то шутливо, не то всерьез:

— Зря вы, Катя, себя пожилой считаете.

— Да?

— Конечно. Я вот за всю войну, может, только несколько раз о своем детстве вспомнил, а с вами за несколько минут — два раза!

— Это ведь мне самой только кажется. А другие все меня молодой считают. И Юлия Андреевна тоже. Она даже со мной никогда на серьезные темы не разговаривает.

— Что же это за темы? — весело спросил Костромин.

— Так, женские, — неопределенно сказала Катя и, помолчав, пояснила: — Всякие… Уж на что эти дни Юлии Андреевне трудно было, а и то спросишь ее: «Что с вами?», а она только ресницами хлоп-хлоп и: «Не надо, Катя, не спрашивай меня ни о чем, девочка». А я ведь только затем спрашивала, чтоб разговорить ее, от разных мыслей отвлечь. Вижу — страдания. Мне-то и так все ясно. Любовь.

Она усмехнулась искушенно-целомудренным смешком, воскликнула с неискренним сожалением:

— И кто только эту проклятую любовь выдумал! Вам-то, мужчинам, что, а мы страдаем. Как пьяницы, вино пьем — сладко, а утром голова болит.

Ветерок прошелестел в кронах лип, и сильно потянуло запахом пожарища. Костромин расстегнул ворот гимнастерки, снял фуражку. Глядел туда, где на пепелище маячило уродливое сооружение. В темноте, рядом, белело лицо Кати, словно издалека долетал ее голос:

— Говорят, мужчинам о наших чувствах знать не положено. А я думаю: пусть знают! Нам, может, на войну бы ходить не положено, да без нас не справляются. И еще это… Можно сказать, двойной крест несем. И хоть бы уважение всегда. А то такие, как мой сержант… Перевязываешь их в бою, они и «сестричка» и «родная», а выздоровели — и смотрят на тебя совсем по-другому. Сейчас мы вместе, а побьем немца, домой вернемся, бывшие же солдаты нам в вину ставить будут, что мы солдатскими подругами были. И поженятся на девочках. И детишки у них будут. А разве вот я, к примеру, не хотела бы ребеночка? Мой муж все о мальчишке мечтал, а я ему: «Эгоист ты, эгоист, ты себя только любишь, потому ты и мальчишку хочешь, себе подобного. А если б меня любил, то девочку пожелал бы, чтоб на меня похожа была и чтоб ты в дочери меня постоянно видел…»

Из темноты донеслось шуршание высокой некошеной травы, и тотчас же послышался приглушенный голос Юлии Андреевны:

— Катя, вы здесь?

Катя откликнулась. Когда Юлия Андреевна подошла, Катя поспешно поднялась со скамьи:

— Ну, я домой побегу. До свиданья, Сергей Александрович!

Уже из темноты она спросила:

— Раненого в санчасть принесли?

— Нет, — сказала Юлия Андреевна и устало опустилась на скамью рядом с Костроминым.

По настороженной тишине можно было понять, что Катя стоит и о чем-то думает; но она так и не спросила, почему не принесли раненого, и вскоре послышались ее быстро удалявшиеся шаги.

— Извини, Сережа, — заговорила Юлия Андреевна, — что я задержала тебя. Я знаю, тебе некогда. Но когда ты остался один в пустой комнате, мне показалось, что это нехорошо — так проститься. Мы посидим пять минут, и все. Ты пойдешь, и я буду спокойна.

Костромин положил на скамейку фуражку, которую он все еще держал в руке, обнял Юлию Андреевну за плечи, притянул к себе. Он заглянул ей в лицо. Ее глаз не было видно, но он почувствовал их взгляд.

— Да, да, — сказал он, — мы оба будем спокойно делать каждый свое дело. Другого спокойствия сейчас нет.

— Ах, если бы я могла!.. Хотя бы казаться спокойной, как я только что пыталась, когда умирал этот раненый парнишка… Нет, все-таки легче быть снайпером! Там все понятно. Один на один: или фашист тебя, или ты его… А тут… Молодой паренек, чернобровый, обе ноги оторвало. Но за минуту до смерти в сознание пришел… Ну, разве можно, можно к этому привыкнуть?

Она глубоко вздохнула, проговорила чуть слышно:

— А вот отец мой был убежден, что нормальный человек не склонен к убийству… И в это надо верить, да? Люди научились побеждать холеру, чуму, бешенство. Они найдут способы искоренить войну. Надо верить. Наша война справедливая. Но славной она будет вдвойне, если окажется последней…

— Так и будет. Ты взволнована, успокойся! — Костромин помолчал. — Не надо так. Душевные силы нужно беречь.

Не сговариваясь, они встали одновременно, с минуту постояли, прислушиваясь к тихому шелесту лип, потом медленно пошли к селу.

Костромин долго молчал. В темном небе безответно мерцали звезды. Безмолвная мгла плотно прижималась к земле. Полыхнувшая на краю неба зарница лишь сгустила мглу до черноты.

А стоящих слов все не было, и мысли роем толклись на одном месте. Что сказать ей? О том, что все впереди и что все будет хорошо? Но — все-таки война… Что будут еще ночи, и весенние и летние? Но — эта ночь не вернется, а война не кончена.

Неизбывное чувство любви и жалости сжало Костромину сердце. Он замедлил шаг, почти остановился. Когда заговорил, то удивился нежности своего голоса:

— Юля… Прошу тебя, верь: что бы ни было, я буду любить тебя. Пока жив. Вот и все…

— Спасибо, Сережа.

Они дошли до калитки. Юлия Андреевна открыла ее, пропустила Костромина. С минуту они постояли под кустом сирени. Приподнявшись на носки, она обняла его за шею, поцеловала.

— Буду ждать каждый вечер.

Он достал фонарик, на секунду осветил ее лицо.

Большие глаза, полуоткрытые губы, между блестящими верхними зубами небольшая прогалинка…

— До скорой встречи, родная!

Легкие шаги замерли, послышались на крыльце.

Костромин осторожно придержал калитку, чтобы она не хлопнула, вышел на улицу.

40

Он миновал село, редкие, кое-где уцелевшие дома.

За околицей его окликнули из темноты:

— Стой! Пропуск!

Костромин шепнул слово, его пропустили. Он шел тихо, обходя ровики и окопы, стараясь следовать тем же путем, каким шел сюда.

По-прежнему было тихо. По всему горизонту неподвижно висели плотные, словно вырезанные из черной бумаги, облака; широкую рваную полосу снизу подсвечивали зарницы, и от их дрожащих вспышек ночь казалась еще темнее.

На душе у Костромина было неспокойно. Вечер, проведенный с Юлией Андреевной, вновь и вновь проходил перед его внутренним взором во всех мельчайших подробностях. Припоминались слова наивной Кати. Не такие уж наивные слова. Костромину хотелось сейчас же отделить главное от случайного. Но этому мешало то, что он был все еще не один. Мысли его все еще были с Юлией Андреевной. Теперь она лежит одна в темноте, с открытыми глазами… О чем она думает?

Костромин вздохнул, пошел быстрее. Впереди его ждали дела, и их надо делать при любых обстоятельствах. Выкроить часть ночи на отдых, а с рассветом — на наблюдательный пункт. Да, это и есть главное…

В темноте послышались чьи-то шаги.

Костромин остановился, прислушался. Шаги стали отчетливее. Пригнувшись, Костромин различил две фигуры. Нет, это не патрули: фигуры двигались неуверенно и слишком близко друг к другу.

Костромин лег на землю, достал пистолет.

— Стой! Кто идет?

Никто не отозвался. Странные силуэты — один широкий и горбатый, другой тонкий — шли прямо на него.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул Костромин громче.

— Не стреляй, дяденька, — послышался из темноты тоненький девчоночий голос.

Костромин вздрогнул от неожиданности. Подпустив идущих вплотную, он поднялся, направил луч фонарика на неизвестных.

Пожилая женщина с мешком за плечами несла на руках мальчика лет трех. Мальчик проснулся от света, открыл глаза, но, ослепленный, тотчас закрыл их снова. Рядом с женщиной стояла девочка лет двенадцати.

Костромин, жалея и негодуя, спросил:

— Вы что, оглохли? Почему не отвечаете, когда окликают?

— А чего отвечать-то, — сказала женщина. — Кому надо, тот сам подойдет.

— Вот дура! — вырвалось у Костромина. — Убьют ведь!

— Немцы не убили — свои не убьют. А коли и так — беда не велика, оно и лучше.

В голосе ее не было ни раздражения, ни злости, и от этих спокойных слов у Костромина по спине пробежали мурашки. Он опять на секунду включил фонарик.

Широкоскулое, еще не совсем старое, но изборожденное морщинами лицо, растрепанные волосы под грязным платком, неопределенного цвета и совершенно безучастные ко всему глаза. У девочки точно такие же потухшие глаза, тонкое, худое личико, руки, бессильно опущенные по бокам.

— Куда идете-то? — спросил Костромин.

— Туда, — неопределенно кивнула головой женщина. — Побираемся мы. Село тут должно быть, говорят, наши там. Может, дадут чего.

Костромин взял с рук женщины мальчика. Он был так неестественно легок, что Костромин испугался и вернул его обратно.

— Сколько ему лет?

— Должно, шестой пошел, — не сразу ответила женщина.

— Болеет?

— Должно, помирает. Хворь с голодухи пристала. Поначалу животом маялся, а теперь и совсем не ест.

В словах женщины нельзя было уловить ни жалости к собственному сыну, ни горя, и Костромину стало жутко.

А женщина нехотя продолжала:

— Двоих-то я уж схоронила, зимой еще. А эти вот мучаются. Мужик-то мой с первого дня на войну пошел, пропал давно.

— Он в артиллерии был, — сказала девочка тоже спокойно.

То ли от того, что девочка упомянула близкий Костромину род войск, то ли от спокойствия ее матери, с которым она говорила о смерти, Костромин вдруг почувствовал, как словно шнурком ему затянули горло. Что это они?.. Умирают заранее. До того, как пришла смерть.

— На вот, посвети мне, — сказал Костромин, вкладывая девочке в руку включенный фонарик. Стал на колено, достал из планшетки листок бумаги и карандаш.

«Юлия Андреевна!

Прими женщину с детьми. Сделай для них все возможное. Мальчик умирает».

Тонкая протянутая рука девочки дрожала, зайчик света прыгал по бумаге. Костромин торопливо написал свою фамилию. Ставя точку, сломал карандаш.

— Вот, — сказал Костромин, подавая записку девочке, — это отдашь врачу, Юлии Андреевне. Запомнишь?

— Запомню.

— Идемте, я провожу вас до села.

Когда их остановил патруль, Костромин подошел к солдату и объяснил ему свою просьбу.

— Что ж, — сказал солдат, — проводить можно, все равно я хожу в этом направлении.

Костромин глянул на часы и быстро зашагал знакомым путем в сторону огневых позиций.

Наблюдательный пункт расположился на крутом берегу реки. На той стороне все было спокойно, ничего подозрительного. Дождь ночью так и не собрался. Тихо колыхались от утреннего ветерка сухие былинки травы, тускло блестела река на повороте.

Костромин вел наблюдения, разглядывая в бинокль каждую складку местности, где проходили вражеские укрепления.

К десяти часам, когда солнце уже палило вовсю, ударила немецкая артиллерия. Снаряды прошелестели высоко над головой и разорвались далеко в нашем тылу.

Легкая дымка знойного марева по мере удаления от НП сгущалась, мешала установить, откуда били немецкие орудия.

Запищал телефон. Командир полка приказал быть наготове, но не открывать огня без его команды.

Немцы продолжали вести огонь по нашим тылам, но их снаряды, как сообщили по телефону, пока не причиняли вреда.

Костромина, привыкшего по звуку определять направление и примерную дальность полета снарядов, мало беспокоил вражеский обстрел, и он продолжал работать. Для уточнения углов он поднялся и, чуть пригнувшись, пошел по траншее к стереотрубе, которая была в пяти шагах от него. Нарастающий вой снаряда заставил его пригнуться. Грохнуло позади НП, в нескольких десятках метров.

— Не высовываться! Опустить стереотрубу ниже! — крикнул Костромин разведчику.

В ту же секунду вздыбилась земля на бруствере, сбоку, и тугая волна швырнула Костромина на дно окопа. Он хотел вскочить, но в глазах заплясали разноцветные огни — желтые, красные, зеленые…

Потом все погасло. Черная тишина сомкнулась, поглотила все.

Очнулся Костромин в полумраке. Тихонько пошарил рукой возле себя, хотел повернуться, чтобы узнать, где он. Резкая боль в голове оглушила его, и он, даже не застонав, опять потерял сознание.

Когда он открыл глаза во второй раз, было очень светло. Прямо перед ним стояла железная койка, на ней лежал мальчик, укрытый серым шерстяным одеялом.

«Где-то я видел и мальчика и это одеяло, — подумал Костромин. — Ах да… это, наверно, тот. Я писал Юлии… А я, значит, ранен… в голову…»

Он уже не делал никаких попыток повернуться или хотя бы пошевелиться, с ужасом припоминая ту боль, которая теперь подстерегала малейшее его движение. Лучше лежать так, расслабленно, закрыв глаза.

Потом он услышал над собой голос Юлии Андреевны. В поле его зрения сначала оказался карман на ее белом халате, карман пополз вниз, и Костромин увидел ее шею, совсем смуглую на фоне белоснежного полотна, залитого солнцем…

«Она стала на колени».

Он увидел ее глаза.

— Сережа, ты узнаешь меня?

— Да, — прошептал Костромин чуть слышно, хотя ему показалось, что он выкрикнул это короткое слово.

Глаза Юлии Андреевны отошли в сторону (она чуть наклонила голову вправо), и Костромин увидел лицо мальчика напротив. Тот смотрел не мигая.

— Мальчик… бу… жить?

Юлия Андреевна скорее угадала этот вопрос по движению его губ, чем услышала.

— Будет, Сережа. Обязательно. И ты… тоже, родной мой.

На ее ресницах заблестели две тяжелые капли.

Юлия Андреевна хотела сказать еще что-то, но не сказала. Костромин неподвижно и пристально смотрел сквозь ее лицо куда-то вдаль, словно видел там нечто понятное лишь ему одному. Черты лица стали чужими. Они как будто предупреждали о чем-то неизвестном, что надвигалось на Костромина, касалось только его и никого другого.

— Как же это? — испугалась Юлия Андреевна. — Ведь никого у меня не осталось… Всех забрала война.

Усилием всей воли к жизни он приоткрыл глаза, взглянул на нее и впал в забытье.

Она медленно встала с колен, осторожно поправила подушку Костромину, подошла к мальчику. Взяла его тонкую, почти прозрачную руку, пощупала пульс. Мальчик шевельнулся, но не поднял глаз на Юлию Андреевну. Когда она уже шла к двери, до нее донеслось:

— Ма-ма!

А может, это только послышалось…

Из сеней приоткрыла дверь Катя.

— Два офицера вас спрашивают, — шепнула она.

Не снимая халата, Юлия Андреевна вышла на крыльцо.

— Что? — спросили ее в один голос Алексей Иванович и Крючков.

— Сейчас к нему нельзя. Не надо… — проговорила Юлия Андреевна и провела по лицу рукавом халата. Прислонилась к стене у двери, застыла.

И хотя Юлию Андреевну об этом спросить не решались, она сказала сама:

— Контузия. Когда решат эвакуировать, я вам сообщу заранее.

— Пожалуйста. Третий дивизион, вторая батарея, — сказал Крючков.

— Я знаю. Катя в вашу батарею ходила.

Они простились. Алексей Иванович задержался на крыльце.

— Пожалуйста, голубушка, заходите к нам. Как только возможно — заходите!

— Спасибо…

Деревенскую улицу Алексей Иванович и Крючков прошли вместе. Остановились. Подав на прощание руку Крючкову, Алексей Иванович заметил на козырьке его фуражки едва различимые насечки. Спросил с надеждой:

— Это… эти зарубочки — чтоб углы измерять?

Крючков кивнул. Зашагал налево.

Алексей Иванович пошел прямо. На сердце у него было тяжело. Жаль, невыразимо жаль было Костромина. Как человека и как командира. Какой-то будет новый командир дивизиона?

Почему-то припомнилась Шестакову та мартовская ночь, когда он ехал к передовой на снарядных ящиках. Тогда тоже была неизвестность. Хотя нет, почему — тоже? Теперь Шестаков знал людей, к которым шел. И себя теперь он знал больше, чем в ту ночь.

1958–1964

г. Бабушкин